Наталия Червинская

Маргиналы и маргиналии

Из отзывов читателей

…давно не встречала новые для себя имена русскоязычных авторов, а тут попалась мне книжка Наталии Червинской, и я зачиталась. Потому что такой точности формулировок, такого чувства юмора и, одновременно, такого совпадения референтной базы и восприятия определенных типажей и реалий иммигрантской жизни давно не встречала…

…я наслаждалась отличным стилем, мастерским выстраиванием сюжета, очевидной внимательностью автора, которая оборачивается множеством точных деталей и завершенной самодостаточностью рассказов…

… умная, ироничная (местами до афористичности) проза, жесткая, но поразительно легкая…

…это злая, язвительная, в чем-то очень мужская – и очень талантливая – проза…

…от описаний «настоящей жизни» обычно жить-то не очень хочется, а тут – как раз наоборот. Даже несмотря на то что Червинская «чересчур умная», ироничная, язвительная и местами по-мужски жесткая. Или всему перечисленному благодаря…

…злая и колючая на первый взгляд, но вместе с тем наблюдательная и тонкая в деталях настолько, что это не может быть не от любви к описываемому…

Художественное электронное издание

Макет, оформление – Валерий Калныньш

В оформлении использован рисунок Наталии Червинской

© Наталия Червинская, 2020

© «Время», 2020

Маргиналы: Десять рассказов

Маргинал – человек, находящийся на границе различных социальных групп, систем и культур, испытывающий влияние их противоречащих друг другу норм и ценностей.

Трус

когда я тоже молод был и жив

я полагал что факты существуют

А. Цветков

Был у него в жизни такой момент, такой один момент, когда он принял решение. Мелкое и не важное, даже решением не назовешь. Просто поступил, как хотелось. Потом, конечно, он принимал решения, которые посторонним кажутся важнее, но в его собственной хронологии все волны идут из одной точки. Все, что было значительного и осмысленного, все оттуда. Остальное – так, шелуха быта.

В тот вечер ему было без двух недель девятнадцать лет, он был способный мальчик, немного уже ссутулившийся под тяжестью всех навешанных на него семейных надежд. Этакий паинька. Его приучили осознавать потенциально катастрофические последствия необдуманных поступков.

А всего-то он решился прогулять дополнительный семинар перед экзаменами и не сидеть еще четыре часа в аудитории, а пойти на день рождения к знаменитому Юрке. Именно прогул был из числа мелких, нудных преступлений, не выходивших за пределы воображения его семьи. Все его последующие преступления были для них так невообразимы, что они искренне сочли своего сына помешанным. О чем, когда потребовалось, и письменное свидетельство подписали.

Он тогда соскочил с трамвая, тут же поскользнулся в луже и чуть было не упал. Чуть было не соскользнул на рельсы и вспомнил, конечно, Аннушку и масло из недавно прочитанного романа. Но не судьба ему было в тот вечер закончить свою молодую жизнь. Наоборот, тут только она и началась.

Он пошел прямо через парк к Юркиному дому. Деревья были черные, мокрые, склизкие, кора блестела, как змеиная кожа, листья хлюпали под ногами. И фонари тусклые сквозь изморось… Но из глубины парка уже светился всеми своими окнами дощатый то ли барак, то ли сарай, короче – клоповник, где жил Юрка. В каждом окне горела лампочка, в каждом отсеке проживало по семье, и клоповник издали казался даже веселым. Накануне Юрка его сам пригласил, что казалось Андрею большой честью.

На самом деле и до сих пор кажется, а прошло уже почти сорок лет.

…У событий бывают грибницы. Вроде бы не связанные между собой, разобщенные временем и географией события имеют общие корни. И на эту научную конференцию, где я провел в некотором озлоблении два дня, меня не пригласили бы как почетного гостя и свидетеля. И не возвращался бы я сейчас в дождливых зимних сумерках, по гололеду, из университетского городка, о существовании которого тогда и не слыхал.

Всю жизнь меня с пристрастием расспрашивают серьезные люди, делающие солидную карьеру. Когда-то тамошние чекисты, а вот теперь здешние журналисты, аспиранты, профессора. И всегда об одном и том же.

Как будто всей остальной жизни у меня не было. И ведь ни охранку, ни профессуру, ни журналистов ни в чем не переубедишь. У них все статьи заранее подготовлены. Тут вот что интересно: тогдашним серьезным людям маловажность моей роли была заведомо ясна. Следователям я и такой годился, на свой срок тянул. А теперешние – если человек хочет написать о тебе курсовую или очерк, то, сколько ни отпирайся, ты у него будешь крупным деятелем. А уж если диплом или книгу, так ты прямо историческая личность мирового масштаба. И не порть человеку карьеру, стой на пьедестале и не рыпайся. О черт, какая дорога скользкая, аж заносит…

Ведет Андрей напряженно, вцепившись в руль. Плохая привычка, надо расслабиться, но руки сами сжимаются. Это потому, что водить ему приходится редко и выучился он поздно, уже в эмиграции. Машина арендованная. А тут еще темень и ледяной дождь. Из-за ледяного дождя он и вспомнил тот вечер и трамвай.

Человеку с акцентом постоянно объясняют очевидные вещи. На регистрации в мотеле, где он решил все же остановиться, даже сидящий за пуленепробиваемым стеклом индиец говорит с ним свысока. Свое собственное экзотическое произношение индиец, видимо, считает благородным и чисто британским. Постколониальные народы отождествляют себя с бывшей империей, у них собственная гордость, как у чеховского Фирса, горюющего об отмене крепостного права.

Индийский мотель стоит на боковой дороге, куда Андрей свернул по ошибке. Мотели такого типа отличаются убожеством, некоторой антисанитарией и дешевизной. Поэтому и пуленепробиваемое стекло – персонал защищается от подозрительных клиентов.

Поесть тут негде. Одна только бензоколонка рядом, где можно опустить мелочь в автомат, и из него что-то с грохотом обрушится. Но содержимое этих пакетов и банок так же питательно, как их пестрая упаковка, и состоит примерно из тех же химикалиев. И в каком веке эти химикалии были загружены в автомат? Люди теперь так часто меняют одежду и так долго держат запасы еды, что иногда одежда на человеке свежее того, что он жует.

В промозглой темноте номера он первым делом нащупывает и включает термостат. Отопление взвывает, и вместе со стремительно возрастающей температурой усиливается запах, тоскливый запах истлевшего ковра. Все в этой комнате говорит дорогому гостю: а ты чего ждал? Если ты тут находишься, то, понятное дело, жизнь не удалась. В такой комнате нельзя оказаться случайно. И не ищи выключатели, ложись в потемках. Не на что тебе тут смотреть.

Он и ложится. Голодный, сняв только куртку и ботинки.

…Ну, к суровым условиям мне не привыкать. То ли здесь совершено было мокрое дело, то ли малолетних растлевали, то ли брошенный женой неудачник глотал горстями снотворное, запивая джином… Пахнет так, будто один из покойных все еще припрятан под кроватью. И уж совершенно точно в таких номерах не должен останавливаться почетный гость, приглашенный известным колледжем для изучения его роли в истории древней высококультурной державы, давшей ему в свое время пинка под задницу. Как у них конференция называлась? «Стратегии политического активизма: подпольные диссидентские кружки второй половины XX века»…

Через минуту он начинает засыпать, но тут опять взвывает отопление, доводит комнату до удушливой жары и вони и резко умолкает. В блаженной тишине он лежит несколько минут, ожидая следующего взрыва.

Когда-то он мог уснуть и в худших условиях, но тогда он засыпал после дня тяжелого физического труда, который предстоял ему и на следующее утро. Теперь же, после нескольких дней вежливого, подавленного раздражения, ему предстоит всю ночь и, вполне возможно, весь завтрашний день лишь одно дурацкое занятие, давно доказавшее свою бессмысленность: подведение итогов.

Махание кулаками после драки.

Еще два-три года назад казалось, что можно будет под конец во всем и со всеми разобраться, договориться, расквитаться. Где надо – примириться, где надо – доказать свою правоту. Или признать свою неправоту. Главное, вспомнить и сохранить для будущего то, о чем помнит он один.

Но теперь Андрей знает, что все это невозможно. Память зависит не от очевидцев, не от любящих – они простые любители. Память зависит от профессионалов. Пусть даже их объективность конъюнктурна и следует моде текущего момента. Пусть их профессиональность ленива и нелюбопытна.

А те, с которыми он хотел прийти к общему пониманию, то есть договориться до какого-то общего, взаимно понятного прошлого, а не параллельно текущих и взаимоисключающих версий, – эти люди постепенно уходят. И нет, не то чтоб обязательно умирают или смертельно ссорятся. Просто уходят от общения, ставшего механическим и косным. Скупость, осторожность: энергия душевного тепла экономится. Главное, они совершенно перестали высекать друг из друга хоть какую-то искру. А ведь ради этой искры они и дружили и вели свои бесконечные разговоры.

Они уходят туда, где отсутствие боли – и душевной, и особенно физической – становится главным. С таким ощущением мира невозможно спорить, потому что оно совершенно и окончательно справедливо.

Собралось на конференцию человек тридцать пять – сорок, отведенная им небольшая аудитория осталась наполовину пустой. Но Андрей знал, что реальное событие, или, как следует теперь говорить, событие в реале, – не так и важно. Теперь не успевшее еще закончиться получает интерпретацию уже в процессе совершения, события обрастают тенденциозными смыслами прямо на месте. В интернете все будет выглядеть внушительно, останется в отчетах, в ссылках, в резюме участников.

Вот и журналист крутится с камерой, умело выбирая ракурс, при котором зал покажется переполненным. И студенты снимают телефонами самих себя, используя в виде фона и Андрея, и приехавших профессоров.

И входящего в зал абсолютно неожиданного Димку, Дмитрия Александровича В.

…Мне не сказали, что Димка тоже приглашен. Я к появлению уважаемого Дмитрия Александровича не подготовлен. Если здесь так старательно изучают наш исторический период, то могли бы проявить такт, предупредить деликатно о составе участников…

Дмитрий Александрович уже на входе громко говорит, продолжая один из своих монологов. После каждой фразы он умеет сделать маленькую паузу, как бы точку ставит, дает слушателям возможность оценить и запомнить.

С преимуществами Димы, которые когда-то так раздражали, Андрей уже давно примирился – жизненный опыт помогает оценить огромное значение поверхностного и внешнего. Красивый тенор Димы разносится по помещению, поэтому всегда кажется, что он в центре событий. Он обладает высоким ростом и внушительным носом. Раньше у Димки кличка была Ив Монтан. С возрастом его лицо начало приобретать аристократичность. Ведь у аристократов часто бывают глупые лица.

…И я ведь знаю, что с большинством упоминаемых им людей Дима лично знаком не был, при пересказываемых разговорах не присутствовал и шутку вот эту, которую он только что так остроумно ввернул, я сам же и придумал лет двадцать назад. Но все же какой-то частью мозга невозможно Димке не верить и им не восхищаться. Неважно, чья шутка, а важно, что на каждой свадьбе должен быть генерал. И Дмитрий наш Александрович всегда, в любой ситуации самоотверженно берет на себя роль генерала. Долгом своим считает. Неприятно только, что когда-то он попытался взять на себя роль вождя, которую ему никто не предлагал. У нас и ролей таких не было. У нас и в мыслях не было заводить идейных вождей и харизматических лидеров. Но то была наша компашка, антисоциальная группа из Юркиного клоповника, маргиналы и тунеядцы. А серьезным людям приятно с Дмитрием Александровичем В. соглашаться. Он складно говорит знакомыми словами, он высказывает то, что и его слушателям много раз приходило в голову. Он мягок, он скромен, он никому не мешает себя увековечивать. Исследователи его любят.

Когда-то его любили следователи, но об этом теперь помнят немногие, а сам Димка искренне забыл…

Два дня назад, когда Андрей ехал на конференцию – и, скорее всего, потому что солнце светило, даже припекать начало, и ничто не предвещало сегодняшнего ледяного нудного дождя, – два дня назад он почему-то надеялся на встречу с новыми людьми, воображал себе интересные разговоры и поздние посиделки, придумывал даже длинную речь, которую на этих посиделках произнесет. У Андрея до последнего времени все еще любопытство сохранялось, все еще азарт иногда возникал.

Посиделок, конечно, никаких не было. Был чинный академический фуршет, сугубо стоячий; все держали хлипкие бумажные тарелочки, прогибающиеся под ломтиком сыра и веточкой сельдерея, улыбались, как старые девы на танцплощадке. Узнавали о вакансиях. Разговаривая с ассистентом профессора или с таким, как Андрей, носителем языка и очевидцем эпохи, высматривали через его плечо какого-нибудь собеседника поважнее. Словом, работали люди, поливали и окучивали свои карьеры, ради чего, собственно, и весь сыр-бор затевался.

У него во время фуршета была только одна задача: держаться как можно дальше от соратника по борьбе Дмитрия Александровича В., глазами с ним не встречаться и в разговор не вступать. Молчи, молчи… Вылетит – не поймаешь… А ведь слово твое – не птичка, а черный ворон. Но при этом размышлял о том, что сказать Димке.

…И ведь сказал бы, трус, если б организаторы были пощедрее с алкоголем. Но они выставили две бутылки белого на весь состав конференции. Руководствовались то ли жестким бюджетом, то ли горьким опытом. Во избежание именно таких вот разборок между нами, историческими персонажами.

Неужели всю бессонную ночь я так и буду лежать и думать о том, что именно не сказал Димке? Это же была конференция. А конференция – не место для споров и выяснения истины. Тем более что у людей с нашим прошлым выяснение истины мало чем отличается от сведения счетов.

Победителей не судят. Победителей судить неприлично, это отдает завистью. А Дмитрий наш Александрович – безусловно, победитель. Двухтомник мемуаров выпустил в отличном переводе, в хорошем издательстве. На свете остается от силы десяток людей – следует думать, завистников, – которые называют Димкино сочинение сборником народных мифов и легенд. А так ведь все восхищаются…

Единственное, что мешает Андрею восхищаться, – память об Олечке, отсидевшей в ссылке лишний год из-за Диминых показаний. И ведь не показаний даже, а просто глупой трепотни. Любил человек баки забивать, даже и следователям.

Вот в последний год она и заболела.

В колледже Андрея встретила долговязая аспирантка Ева. Эта аспирантка писала по нему курсовую, а он ей мешал, усложняя концепцию несущественными деталями. Раньше люди просто недотягивали до момента превращения своего прошлого в историю. Несколько запоздало он понял, что, собственно, его жизнью Ева интересуется только в строгих рамках утвержденной темы и для проверки своих гипотез. И ему потом все мерещилось, что к ее вежливому сочувствию примешано легкое омерзение: так он смотрел когда-то на уроке биологии на распяленную лягушку.

Вчера Ева успела, однако, много порассказать о себе. Что у нее мама – полька, приехавшая сюда подростком. Что папа – успешный бизнесмен, но когда-то учился на историка, поэтому не возражает против ее академической карьеры. Что она вегетарианка. Что сегодня она не в лучшей форме, потому что у нее месячные и началась мигрень.

Неожиданное физиологическое откровение аспирантки его не шокирует, а скорее озадачивает. Озадачивает первозданная доверчивость, с которой она сообщает интимные детали своей жизни человеку, которым сама так откровенно не интересуется.

Многое в аспирантке загадочно. Тапочки на босу ногу, несмотря на холод и ледяной дождь. Манера сидеть развалившись, занимая как можно больше пространства, совсем не женская. Как будто живет она в райском саду до грехопадения, не осознав своего тела, не отделив еще тела от личности, и ничего в ней нет скрытого, тайного. Эта Ева не способна ни устыдиться, ни искуситься; и древом познания добра и зла совершенно не интересуется. Ей объяснили на лекциях по философии, что это устаревшая концепция. Что объективной разницы между добром и злом не существует. Она все сдала и усвоила.

Андрей часто встречает таких молодых людей, бойко отрицающих примитивные различия между добром и злом. Но дело в том, что ирония хороша, если основана на многих знаниях и многих печалях. Ирония же, свойственная этим молодым людям, основана именно на отсутствии и печали, и знаний. Она очень некрепкая, эта ирония, она расползается, как только жизнь по голове стукнет. И ему часто хочется подпустить какую-нибудь змею в их райский садик. Например, рассказать, что зло существует несомненно, что ему пришлось в этом убедиться эмпирическим путем, на собственной шкуре. И добро существует, хотя оно и более сложное, трудноузнаваемое. Иногда довольно скучное.

Он пытался убедить Еву, что и в далеком историческом прошлом люди тоже были не всегда старыми, а и молодыми, даже моложе ее. И действовали не по продуманному плану, не на основе теорий, а из отвращения, ненависти, стыда, сочувствия, страха. Да, страха, уж об этом-то он может порассказать. И любви. Даже не в высоком гражданственном или религиозном смысле, а просто влюбленности. И следует признать, из азарта, из хулиганского азарта. То есть в основном они не размышляли, а чувствовали. Нет, и размышляли, конечно, много. Теоретизировали, читали расплывчатую русскую философию начала века, говорили прорву всего умного…

Тут она оживилась, потребовала список авторов и спросила: существуют ли стенограммы обсуждений и где можно эти стенограммы найти? Он пошутил, что записи могли быть сделаны. Даже наверняка сделаны. Но хранятся там, куда простая аспирантка вряд ли получит допуск. Пришлось пояснять шутку.

«Ладно, в мозгах у нее, конечно, дует сквозняк, но, по крайней мере, там воздух не спертый, не закупорены все окна, как в нашем детстве было…»

Почему-то Андрей считает умственный возраст Евы эквивалентом своих десяти-двенадцати.

Но в глубине души он чувствует себя ее ровесником и даже податлив на Евины довольно относительные прелести. Интерес ко всем этим прелестям живет в нем, неистребимый, как Кощей Бессмертный. Он поймал себя на том, что начал было флиртовать, чего аспирантка, к счастью, не распознала.

В три часа ночи Андрей встает, отключает чертов термостат. Надевает куртку, обматывает голову шарфом и ложится опять, надеясь в наступившей тишине заснуть.

…Большинство докладов на конференции были мне вообще непонятны. Может быть, теперь не только квантовая механика существует и неевклидова геометрия, но и логика теперь квантовая и параллельные мысли не сходятся в бесконечности, а расходятся кто куда?.. Удивительно: как это другие люди помнят именно важное и значительное, вроде бы наперед знали, о ком и что именно надо запоминать? Мне кажется, что я был свидетелем замечательных событий, но совсем не тех, не таких, которые изучали на конференции. Было бы чудесно, если б в соответствующий момент поступал сигнал свыше: сейчас происходит историческое событие. Решается твоя судьба. Вот сейчас, именно сейчас, ты сделаешь то, что будет упомянуто в некрологах и высечено на твоем могильном камне. Хотя сомневаюсь, что такая роскошная вещь, как могильный камень, у меня будет.

Как трудно было тогда разобраться: какой шаг считать верным, а какой – провальной глупостью, можно ли свою осторожность назвать заботой о ближних или это просто трусость и нерешительность? Когда мы сочиняли письмо в защиту Юрки и спорили, следует ли прибавлять про психологические пытки, которым якобы Юрка подвергается, и некоторые говорили, что это недоказанный факт, а другие – что не в фактах дело, надо Юру спасать, – ведь мы не размышляли тогда о стратегических проблемах оппозиционного движения. Мы пытались понять: можно ли пользоваться чужим оружием, то есть пропагандой, демагогией, перегибанием палки, и забыть в таком крайнем случае про объективность и порядочность? Или поступаться порядочностью все-таки нельзя, потому что именно ее мы и спасали и возрождали. Честно говоря, никакого и разговора толкового не было. Всем было ужасно тяжело, страшно за Юрку, все мямлили и тянули резину. Перешучивались, чтобы разрядить атмосферу.

Все же интересно наблюдать за процессом объяснения и упорядочения твоего бесформенного прошлого. Вот участники конференции за два дня во всем разобрались, опуская ненужные детали. Вообще невнимание к деталям приводит к самой бесчеловечной жестокости. Идеологии построены на неуважении к деталям. Ну да, конечно, ведь об этом и сказано: бог любви, бог деталей. Прошлое состояло из противоречивых деталей, а теперь его превращают в монумент, отсекая все лишнее…

Вот это-то лишнее я и помню о своей жизни…

С отключенным отоплением холод в комнате такой же, как и снаружи. А тише не стало. К бензоколонке подъехали грузовики. Дальнобойщики за окном разговаривают, смеются, базарят. Музыку врубили.

…Как они были шокированы, когда я заговорил о каком-то своем личном страхе. «Простите, зачем так! Зачем излишнее самоуничижение! И вообще это не совсем по теме. Всем известно, что вы и ваши товарищи были храбрецами, героями, не то что нынешнее племя, богатыри – не мы… Люди совсем другого масштаба! Вы не трус, вы герой».

Как же надоели эти разговоры! Ведь всегда подразумевается: мы тоже порядочные и совестливые, но нам страшно, с нас и взятки гладки. Нет, я как раз был трус. Мне было страшно. Не всегда, но довольно часто. Это ничего не меняет и ничего не извиняет. Не храбрость тут нужна, а совесть. Храбрыми и самые бессовестные сволочи бывают. Более того: когда Юра попросил что-то кому-то отнести и я сразу же согласился, ведь это было из чистой трусости. Как всегда с подростками, боялся презрения друзей. Хотя не это ли именно и называлось в девятнадцатом веке чувством чести? В инфантильном девятнадцатом веке боялись потерять уважение друзей. И когда подписал письмо в первый раз – боялся, да. Боялся, что из университета выгонят. Боялся того, что с родителями будет. Но письмо-то было в защиту Юрки, выбора никакого, без вариантов.

И о какой политической деятельности они говорили? Ну не могли же мы не пойти к зданию суда, когда судили Юрку. Письма корреспондентам я должен был передавать не потому, что такой храбрый, а потому, что у меня одного было прилично с языком. Книжки я прятал не из надежды изменить мир, а потому, что приучили нас книжки уважать. К Оле в ссылку не поехать? Уж это точно была не политическая деятельность, это было свидание. Или я мог не думать головой? Нет, не мог. И, как всякий человек в юном возрасте, хотел своими мудрыми мыслями поделиться. Какая же все это политическая деятельность?..

Он пытался на конференции объяснять: хорошего выбора не было в те времена. В этом и состояло главное качество эпохи, это очень важно понять.

Тем и отличаются плохие времена, что нет хорошего выбора.

…Рисковать самим собой – это ведь мечта, роскошь. А вот что делать, когда общество состоит сплошь из заложников? Когда существует круговая порука, что ни выбери – кого-нибудь да предашь. Хочешь быть лучше других, хочешь чистеньким остаться? Не дадут, не получится. Выбирать приходилось не между коллаборационизмом и героическим сопротивлением, не между подлостью и гражданской доблестью, а между одним грехом и другим.

Да, ужасно я свое семейство тогда подвел. Правда, ни в малейшей степени не по тем причинам, которые дискутировались на конференции «Стратегии политического активизма: подпольные диссидентские кружки второй половины XX века». Такого греха на душу я все же не взял.

Но существовала моя семья. Настрадавшиеся люди, которым достались настоящие боль и голод, страх, кровь. Они добрались наконец до тихой заводи, до временно оттаявшей полыньи. Их-то, пуганых своих родственничков, я отдал на заклание. Отнял у них единственное сокровище – себя…

На него возлагались все их робкие надежды на успех. На возрождение даже в какой-то степени семейного имени. Потому что имя, старательно забытое, у них когда-то было, род их был когда-то достаточно процветающим и разветвленным. Ко времени его детства семейство состояло из намертво замолчавшего отца, испуганной матери и нескольких тетушек-вдов; и всем скопом они его воспитывали. Музыке учила одна тетушка, языкам другая. Против языков отец возражал: для чего? С кем мальчик будет по-английски разговаривать?

У них был участок в плодово-ягодном кооперативе, где отец построил домик, пугавший мать размерами – на полтора квадратных метра больше дозволенного уставом кооператива. Только теперь Андрей догадывается, о каких вишневых садах и наследственных потрескавшихся колоннах напоминал отцу тот сарайчик. А тогда он ненавидел домик и участок, который его заставляли вскапывать и удобрять. По собственной воле он приезжал туда только дважды: чтобы спрятать, а потом забрать особо важные Юрины бумаги.

И ведь отец оказался прав насчет языков. Излишняя образованность привела к преступному общению с иностранцами.

На конференции обсуждали вопрос: можно ли говорить о результатах диссидентской деятельности начала второй половины XX века в категориях победы и поражения? Возможно ли считать печальные общественные процессы нашего времени следствием изначальных недостатков программы и стратегии правозащитного движения? Важно ли наследие диссидентства в текущий момент?

Для него бесспорным результатом их деятельности осталось только одно: он почувствовал себя человеком. И никогда потом этого чувства у него отнять не могли, несмотря на внешние обстоятельства. Его могли сделать несчастным человеком, голодным человеком, человеком, потерявшим семью и дом, но все же человеком он оставался.

Важно ли это в текущий момент?

Димкин доклад Андрей пропустил мимо ушей и полагал, что большинство присутствующих тоже слушали его, как музыку в лифте. Так обычно и бывало с Диминой велеречивостью: все наслаждаются блестящими гирляндами красиво нанизанных слов, знакомыми цитатами из умных книг. Если же попытаться уцепить смысл хоть одной фразы и сравнить ее с предыдущей и последующей, то смысл тает и ускользает. Главное – слушая Димины речи, все довольны собой.

Что поделаешь, миф неотразимее факта. Факт можно оспорить другими фактами, факт обрастает деталями до бесконечности. В легенде же всегда есть лаконичный и понятный смысл, законченный сюжет. Легенда успокаивает подтверждением всех знакомых банальностей. В ней ни убавить, ни прибавить. Так это было на земле. Димин любимый жанр.

После доклада состоялась торжественная церемония передачи в библиотеку колледжа важных материалов из архива Дмитрия Александровича – тех самых Юркиных бумаг, прятавшихся когда-то в плодово-ягодном сарайчике.

…Ужасно и несправедливо, но я считаю этого дурака, этого трепача, этого позера дешевого, этого пошлого торговца развесистой клюквой, этого почетного профессора двунадесяти университетов виновным в Олиной смерти. Хотя умерла она не в ссылке, а много лет спустя, но если бы не тот год, когда она мучилась без всякой помощи в глухом сибирском поселке, если бы ее хоть как-то лечили, хотя бы диагноз поставили…

Раньше люди просто недотягивали до момента превращения своего прошлого в историю, но мне кажется, что в моей памяти тоже есть смысл и сюжет, только передать это сложно. Потому что передавать надо и вкус, и запах, и ощущение Олиной замерзшей, по-детски шершавой руки, засунутой для обогрева в мой карман; и почему именно из-за этой руки невозможно было повернуть и уйти куда глаза глядят, подальше от подъезда, в котором явно два топтуна околачивались… А необходимо было пройти между топтунами, даже слегка их растолкав, подняться на пятый этаж крупноблочного дома на темной окраине, куда тянула Олечка… Дома, где жили наши друзья, где, ясное дело, шел обыск, где всех приходящих задерживали. Мы поднимались с этажа на этаж – лифт там никогда не работал, – и было страшно, еще как страшно, и с каждым этажом становилось страшнее. Этот факт неприлично упоминать, он нелеп и не подходит для обсуждения на научной конференции, а ведь как он важен!..

Еще важнее Андрею то, что Оле не было страшно. Ей было всегда так жалко других, так ее жгло сочувствие, что на собственный личный страх просто эмоций не хватало.

Дело в том, что она, Олечка, и была их вождем и лидером. Она по большей части не принимала участия в дискуссиях, сидела в стороне. Как андерсеновская Эльза, молча вязавшая свои крапивные рубашки даже по дороге на костер, чтобы успеть всех спасти, так Оля вечно что-нибудь срочное переписывала или перепечатывала. Только когда обсуждения уж совсем заходили в тупик или дикие лебеди уж слишком воспаряли к облакам, она вставала, вздыхала тяжело: «Ну хватит, пошли, что ли!» – и шла туда, куда нужно, и делала то, что нужно.

В Оле было качество, казавшееся Андрею сказочным. То есть удивительно простым и детским, но не совсем поддающимся рациональному объяснению. Оля чувствовала разницу между добром и злом. Как канарейка в шахте, как раздвоенная ветка вербы, ищущая живую воду.

И у нее было такое аккуратное, непритязательное лицо, всегда казалось, что она только что умылась очень холодной, живой водой. Теперь он думает: вполне возможно, что этот ярко горевший румянец уже тогда был признаком болезни.

В своих влиятельных и основополагающих трудах – и в двухтомнике легенд, и в лекциях, и в статьях – Дмитрий Александрович В. никогда не упоминает об Оле. О важности Оли для них для всех. Вспомнил он об Оле и говорил о ней чересчур подробно только однажды. Как раз там, где мог бы и помолчать. В кабинете, куда его вызвали для беседы.

Потом он объяснял, почему должен был, абсолютно должен – в тактических целях – подкинуть следствию какой-то материал. Ольга, по его мнению, была наименее важной из них, и он, в мудрости своей, преднамеренно раздул ее роль и значение. От ее отсутствия Движение, – он всегда умел произносить слова как бы с заглавной буквы, – не пострадало так, как могло пострадать от отсутствия подлинного Лидера.

Психологические сложности Дмитрия Александровича дают исследователям широкое поле для занятных интерпретаций, позволяют продемонстрировать свое знакомство с творчеством Достоевского; наиболее бесстыжие приводят цитаты про душу, которую неплохо бы сузить.

Дальнобойщики расселись по своим кабинам, сначала их мастодонты долго пятились и сигналили, потом взревели и разъехались один за другим… И теперь ему мешает заснуть мертвая тишина, от которой он все время ожидает нового подвоха. Уже пять утра.

Материалы, собранные Андреем о суде над Олей, были опубликованы уже после его ареста. Потом запах судебного зала, запахи камеры, масляная краска в коридорах. Отсюда стекала по всей стране эта государственная вонь, зеленая болотная масляная краска: по всем школам, больницам, по всем казенным домам до последнего детского садика с запахом подгорелой манной каши в жестяной государственной миске…

Ужас на лице матери в зале суда в тот единственный день, когда она пришла. Отец не приходил ни разу. Садовый участок он продал, грядки больше не копал, огурчики не солил; для него недолгий Андреев срок обернулся пожизненным.

В бессонной темноте индийского мотеля Андрей представляет себе, как оценила бы его теперешние проблемы Оля. Крайне иронически. Она вообще не любила мелкие стычки между своими. Столько было бед кругом и дел поважнее.

Сказала бы: «А чего ты с нашим бедным Ивом Монтаном вдруг связался? Он же такой теперь старенький…» Андрей слышит, как она убедительно, по-детски растягивает это слово: ста-а-а-аренький… С сочувствием и легким отвращением. Ведь она сама никогда не была старой.

…Я все же подошел к Дмитрию Александровичу после торжественной передачи архива, во время несмолкаемых аплодисментов. Просто подошел очень близко и сказал: «Здрасте». Вблизи Димкино лицо выглядело каким-то шелудивым и потрепанным, хотя, конечно, аристократически шелудивым. При виде меня лицо у него аж задергалось и на нем очень явственно и однозначно выразился совершенно необоснованный страх схлопотать по физиономии. А я после «здрасте» тут же развернулся и ушел. Но получил удовлетворение. Сатисфакцию, так сказать.

– Ну напугал старика. Доволен теперь? Вот ты лучше о чем подумай: я прожила только два с половиной года в той тмутаракани. Нас туда в наказание посылали за наши государственные преступления. А другие люди там жили и живут без всякого суда и следствия всю жизнь. Просто рождаются, проживают всю жизнь и умирают. Это как? Это что же за страна такая, которая сама себя наказанием считает? Посмотри на карту, любой почти географический пункт – место ссылки. А в этом поселке и через двадцать лет лучше не будет…

…Этот давний наш разговор почему-то вспомнился. Теперь я точно знаю, что там лучше не стало ни через двадцать лет, ни через сорок: фотографии тех мест недавно видел в интернете…

Лютый мороз там стоял, когда Андрей приехал, привез ей собранную с миру по нитке одежду, рюкзак продуктов, лекарства, имевшие мало отношения к ее болезни, но зато импортные. Ничего почти Оля не ела, ему подсовывала. А он, оголодавший в дороге, не мог есть, зная, с каким трудом эти деликатесы добывались.

Но как прекрасен был тот первый вечер, может быть, самый прекрасный в его жизни, когда в ранних сумерках они пошли вместе на другой конец поселка за свежим хлебом и снег лежал свежевыпавший. Снег в те годы был еще чистый и сказочно белый, и хлеб был еще вкусный, потому что плохо печь не умели.

Что еще было хорошего? Да ничего. Но хлеб и снег – не поспоришь: натуральные.

Он Олечку немного подпоил в тот вечер. И с перерывами на ее ссылку, на его отсидку, на ее пребывания в больницах, на два года, когда его уже выпихнули в эмиграцию, а ее еще мурыжили и не выпускали, – за вычетом всей этой ерунды почти семь лет они прожили вместе. Жили бы и дальше, но она не послушала его уговоров и предостережений.

– Ты ведь сам признаёшь, что трус. Вот трус ты и есть!

И решила на все плюнуть и попробовать завести ребеночка.

Теперь он уже не уснет и вряд ли дотерпит в этой дыре до рассвета.

Тот вечер был тоже прекрасен, о котором он вспоминал по дороге… когда он выскочил из трамвая, идущего по ежедневному маршруту от дома до университета, выскочил из-за загородки своего вечного монотонного подчинения. Тот вечер с дождем и туманом, когда он впервые встретил их всех у Юрки, всю их компашку, шайку-лейку. И попал под влияние, пошел на поводу, как выражались потом серьезные люди, проводившие с ним беседы.

Когда они расходились много часов спустя, дождь кончился и в парке стоял туман. Впереди всех шла шумная, веселая, цыганистая Ася, первая встреченная им настоящая красавица, а он был немножко пьяный, тоже впервые. И он впервые влюбился – в Асю, конечно. Это уже потом оказалось что не в нее, а в тихую, незамеченную им в тот вечер Олечку.

В портфеле лежали спрятанные между конспектами по диамату и сопромату удивительные тоненькие книжечки: одна – написанная от руки и вручную сшитая, а другая – двадцать второго года издания, с хрупкими рассыпающимися страницами, с непонятным словом «Тристия» на обложке…

Главное, он уже со всеми перезнакомился и был принят как свой. Вот так его жизнь началась.

В начале шестого он окончательно встает и выходит. Он никогда больше не увидит этой комнаты, индийца, спящего в пуленепробиваемом аквариуме, огней бензоколонки, черного леса за ней, пустого шоссе. В машине он быстро отогревается.

Ему теперь кажется, что зря потратился на мотель. Можно было доехать домой еще с вечера. Хотя что там, дома, делать? Чем больше человеку предоставлено времени в собственное распоряжение, тем меньше успеваешь. Мог бы, например, убрать. Как Оля дразнила: интеллигенты, для них даже пыль в углу – не повод подмести, а повод покаяться в лени и неряшливости… Но в одиночку убирать неприятно. Мстительный мусор, труха существования, говорит: убирай, убирай, а я-то вернусь, вот тебя уже может не быть…

Он заставляет себя не думать о конференции и вообще о прошлом. Правда, из-за этого он начинает думать о будущем, чего тоже теперь старается не делать.

Вот какая вышла незадача: медицина достигла в цивилизованных странах такого уровня, что умереть практически невозможно. Во всяком случае – не с первого раза. При этом человека могут зачислить в неадекватные, поместить в условия, для него мучительные. Могут даже подвергать физическим пыткам из-за абсурдной жестокости бюрократизма и от отсутствия здравого смысла. И это еще если повезет и деньги есть на приличную богадельню. Русские кладут пятаки на глаза, древние римляне клали монету в рот, чтоб заплатить перевозчику. Не то чтоб при деньгах умирать приятно и небольно, но все же не так оскорбительно. Не так страшно и на тот свет отправиться, страшно попасть в промежуточный, переходный к нему мир, где у гробового входа взрывается хохотом подвешенный к потолку телевизор, где адский холод, чтобы перемерли и микробы, где над смертным одром яркий свет бьет в глаза двадцать четыре часа в сутки… Все это знают, все этого боятся, – а я-то, известное дело, трус, – но каждый надеется, что как-нибудь пронесет… Поэтому идея эвтаназии овладела массами, и даже быстрее, чем всеобщее сочувствие однополым бракам… Что б там ни говорили, гомосексуалистов на свете не так уж много, а умирают все…

К машине он приноровился, дождь перестал.

Эта страна, как и страна, в которой он родился, создана не для того, чтоб в ней жить оседло, а чтоб по ней ехать. Ехать и ехать, не с разумной целью, а куда глаза глядят. В поисках чего-то. Может быть, с надеждой. Или без надежды. Ехать и ехать, все быстрее и быстрее. А цивилизация не только там, где ее довольно мало, но и здесь, где ее, казалось бы, так много, – все время обрывается, проглатывается бесконечными окраинами, исчезает в огромности континента… За аванпостом цивилизации, за грубо расцвеченной бензоколонкой, за последним кабаком у заставы немедленно начинается полная темнота, глухая плоская стена леса… И темное шоссе уходит не к аккуратным поселкам с аккуратными домами и стрижеными газонами, и не к бесконечным торговым центрам, и не к дрожащим огням печальных деревень, и не к той сибирской глуши с теплым хлебом на морозе, и не к светящемуся на горизонте огромному городу, а просто к точке схода, к точке схода.

Ехать и ехать, все быстрее и быстрее.

Он врезается в столб милях в тридцати от дома, причем умирает так, как можно только пожелать каждому: мгновенно.

Кира и Маргарита

Ценность современного искусства определяется только одним – непререкаемым авторитетом специалистов.

Поэтому с утра Кира одевается во все черное, с ног до головы, и снаружи, и изнутри, начиная с очень дорогого белья, не имеющего ничего общего с формами обычного человеческого тела, и кончая сапогами на угрожающих каблуках. Иллюзию необходимо поддерживать, а иллюзия бывает иногда такой хрупкой, что поддерживать ее надо всеми возможными метафорами, включая страшноватые каблуки и корсеты.

Свой личный запас метафор из предыдущей жизни Кира не использует, хотя ее мать работала гинекологом в городской поликлинике, а у выжившего из ума дедушки именной маузер лежал в ящике кухонного стола. Дедушка был очень важным человеком на их режимном объекте, его китель был увешан орденами, а карьера покрыта тайной.

О запрете, унижении и авторитете Кира знает все досконально.

Но она знает также разницу между швом, разодранным с целью деконструкции дорогой авангардной одежды, и швом, расползшимся из-за реальной нищеты. Тот, который от нищеты, никого не интересует. В нем нет преднамеренности. Должно быть намерение. Жест. Современное искусство – искусство жеста.

В презрении существует миллион градаций, если презрением заниматься профессионально. Кира – блестящий профессионал. Окончила аспирантуру, до замужества – до Глашки – проходила стажировку в Европе. Диплом у нее написан по Дэмиену Хёрсту.

Продажа искусства строится на сложной и противоречивой иерархии презрения. Важнейшее в Кириной работе – устрашать потенциальных покупателей, подавляя их доморощенные претензии на собственные мнения и оценки. С другой стороны, современное искусство наводит несведущих на малооригинальную идею, что и они так могут. Многие на этой блестящей мысли не останавливаются, от убеждения, что и ты так можешь, до надежды выставить и продать – один шаг. Некоторая часть рабочего дня Киры уходит на устрашение желающих совершить этот шаг именно в ее галерее.

Утро бывает труднее всего, иногда даже труднее вечера. Надо проскользнуть в ванную, чтоб не разбудить Глашку, а если она не спит – чтоб не почувствовала.

Волосы у Киры обриты почти наголо. На грим уходит двадцать точно рассчитанных минут. Кира не рассматривает свое лицо и не размышляет о возрастных изменениях. Для объективной оценки этих изменений у нее есть авторитетный специалист, которого она посещает каждый месяц. Для мыслей о скоротечности времени – времени нет.

Если проснется Глашка, то произойдет сбой в самом начале дня, нарушение жесткости. Размягчение, вязкость. Брешь в броне. Иногда в таких случаях приходится заново переодеваться. Момент выхода из квартиры, сдачи Глашки с рук на руки Маргарите, – самый сложный элемент дня, столкновение двух реальностей не просто различных, а несовместимых. Иногда на это уходит примерно половина всей рассчитанной на день Кириной энергии.

К счастью, машину она водит так плохо, что, включив зажигание, сама полностью переключается, сосредотачиваясь только на том, чтоб не попасть в аварию. В аварию ей категорически нельзя. Хотя, конечно, и на этот случай у них с Маргаритой есть детально разработанный план. Но лучше этим планом не пользоваться.

Кира любит свою галерею или почти любит. Она не любит Терри, испитую и истовую, посеревшую от веганства Терри, с ее удивительными теоретическими проблемами, с ее неукротимой ненавистью к расизму, сексизму, глютену, пищевым добавкам, корпорациям, банкам, нефтяному бизнесу, полиции, институту брака в традиционном варианте, агробизнесу, домовладельцам, скотоводам и лесорубам. При этом за человечество в целом и его светлое будущее Терри очень беспокоится. Только непонятно, за кого ей так беспокоиться, если исключить всех, кого она осуждает.

Раньше Терри работала в галерее ассистенткой, но приработок ей больше не нужен. Она добилась известности своими художественными проектами. Все ее проекты посвящены довольно избитой теме гениталий; иногда мужских, чаще женских. Терри считает себя разрушительницей норм и традиций, а свою деятельность – революционной.

Послушала бы она разговоры Кириной мамы вечером после дежурства, особенно после напряженного трудового дня в абортарии. От маминых рассказов и шуточек революционерка Терри упала бы в обморок.

«В очередном проекте, – Кира печатает стремительно, не глядя на клавиатуру и не задумываясь, – новые для художника горизонты трансцендентного/трансгендерного… создающие в пространстве некоторых аспектов актуальной проблемы формирования личности в альтернативной системе однополой семьи… визуальный дискурс… и связанных с этим практик гендерной и классовой трансгрессии в свете анализа гегемонии маскулинности…»

Ее острые ногти покрыты черным лаком, тонкие пальцы безостановочно двигаются. Дома Кира надевает резиновые перчатки уже в прихожей. И старый свитер с длинными рукавами, предохраняющий от царапин и слабых Глашкиных укусов. Поэтому руки хорошо сохранились.

«…гегемонии маскулинности как базового проявления капиталистического…» На «капиталистическом» Кира вдруг спотыкается: какое к этому прилагательному можно присобачить существительное?

Слово это напоминает совсем другую жизнь: мороз по дороге в школу, стенгазету со статьей о Кирином дедушке: «Защитник Родины». Их городок, режимный объект № 435, где, как позднее Кира поняла, разрабатывали и пробовали нечто.

Нечто, пощадившее Киру, убившее ее отца, полностью отыгравшееся на Глашке, хотя она и родилась уже в другом мире и в другом тысячелетии.

Это нечто, подарок с далекой родины, и разрабатывалось для того мира, где родилась Глашка, – проклятого капиталистического, который так ненавидит Терри, куда так стремилась Кира.

– Мы с тобой, старик, одним делом занимаемся. Ты – пиф-паф! А я – чик-чик! Коллеги, – говорила мама.

Выпив после работы, она почти переставала бояться свекра, особенно с тех пор, как у него крыша поехала и он начал прикалывать орденские планки на пижаму.

Текст следует закончить за полчаса, чтобы успеть потом все заказать по списку, составленному Маргаритой. Пеленки, хирургические маски, кислородные баллоны. Нанять уборщицу, предыдущая опять отказалась.

Нельзя задумываться, надо быстро подобрать слово. Существительных на свете много, и неважно, какое выбрать: капиталистической эксплуатации, деградации, агрессии, амбивалентности…

С капитализмом сейчас и вправду проблемы, денег не хватает.

Дуализм. Обязательно вставить «дуализм». Упомянуть критическую теорию. И «цисгендерный». Это новое слово: цисгендерный. Только что вошло в моду. А деньги взять в кредит. О выплате кредитов Кира не беспокоится, до окончательного расчета можно и не дожить.

Проект Терри состоит из каких-то ниточек, растянутых между какими-то гвоздиками по всей галерее. Вчера Терри размечала карандашом места, куда надо вколачивать гвоздики, сегодня придет Луис и их вобьет. Терри, конечно, не может забить гвозди сама. В ее проекте это обосновано сложно и философски и в контракте оговорено. Но Кира думает: просто криворукая Терри и молотка в руках никогда не держала.

Какая, к черту, может быть однополая семья, какой феминизм, если не умеешь обращаться с инструментами?

А можно ли считать их с Маргаритой неким подвидом однополой семьи? Трудно себе представить семью, которая жила бы так целенаправленно и слаженно, как они, выполняя одну общую задачу: сохранить Глашкино существование как можно дольше.

Они работают в четыре руки, одна всегда на подхвате, обе на полном пределе сил, но каждая из них знает, где этот предел кончается, и даст другой передышку беспрекословно, без препирательств, что так редко бывает в семьях.

Отец Глашки выдержал два года. Первое время каждый день казался острым кризисом, который вот-вот разрешится, и завтра будет уже легче, нормальнее, как бывало раньше. Хотя бы вернется разделение суток на день и ночь. Но потом стало очевидно: происходящее – не цепь кризисов, а образ жизни. И самое лучшее, на что можно рассчитывать, – любыми усилиями продлевать этот образ жизни.

Глашкин отец, он порядочный и совестливый, он финансировал галерею, хотя алименты обошлись бы ему дешевле. Тогда она бы проводила с Глашкой день за днем и ночь за ночью, без всякой Маргариты. Глашкин отец понимал, что такого Кира долго не выдержит, он Киру любил. Они разошлись только потому, что спокойно все обсудили и вместе решили: нерационально губить обе их жизни ради одной Глашкиной.

Он Киру любил, очень любил, но все же не так любил, чтоб не согласиться с этой логикой. Глашкин отец, энергичный, предприимчивый, одаренный, главное – везучий, был единственным козырем, который Глашке выпал. И он должен был оставаться именно таким хозяином жизни, чтобы оплачивать все бесполезные операции и экспериментальные лечения, на которые Кира поначалу соглашалась. И для этого он должен был держаться от них подальше.

До рождения Глашки Кира тоже была победительной, зверски честолюбивой и прежде всего красавицей. Блистательно проходила все возможные конкурсы, блистательно училась, обожала авангардное искусство до экстаза и все умные слова произносила с радостной уверенностью идиотки.

Да, она была, как ей теперь кажется, идиоткой. Глупее даже, чем Терри. Ей ничего не было известно о чувстве вины. Когда виноват уже в том, что имеешь свои две ноги, две руки, здоровую спину, и зрение, и слух. Да еще и какие ноги, какое лицо! Замечательную внешность, которая сама по себе капитал, выигрыш в лотерее.

Из всего этого богатства Кира сумела передать своему ребенку только небольшую мутацию в генах. Дедушкин маузер выстрелил не в нее, промахнулся на поколение.

Кира пережила уход Глашкиного отца, но потеря Маргариты стала бы катастрофой. С Маргаритой можно быть уверенной, что Глашка не получает время от времени лошадиную дозу транквилизаторов. А это так иногда соблазнительно. Кира по себе знает.

Или для того, чтоб считаться альтернативной семьей, все же необходимо сексуальное влечение? Физической близости у них с Маргаритой хватает, столько всего приходилось вместе делать. И видали они друг друга во всех видах. Маргарита смуглая, коренастая, коротконогая, очень ловкая – никогда не причиняет Глашке лишней боли, потому что замечательно, профессионально умеет поднимать тяжести.

Маргарита никогда не улыбается, но рот у нее всегда, при всех обстоятельствах, ярко накрашен. Это Кира понимает: необходимо за что-то держаться, что-то, ну хоть губную помаду, иметь для себя и только для себя.

Нет, они обходятся без сексуального влечения.

Но и с Глашкиным отцом под конец никакого влечения не было, куда там. И те родители, которых Кира встречала в группах поддержки и в больницах, они мало похожи на Ромео и Джульетту.

Личной жизни у Маргариты вроде бы нет, хотя они на такие темы никогда не разговаривают. Они вообще ни о чем не разговаривают, кроме того, что происходит вот сейчас, в сию минуту, в данный момент. Но это ведь и во многих семьях так бывает.

Когда-то личная жизнь у Маргариты была: у нее есть сын. Здоровый. О котором они тоже не говорят. Не совсем понятно, как Маргарита устраивается со своей жизнью, потому что она всегда готова, если нужно, остаться на вечер, прийти на выходные. Если ночь предстоит особо трудная, а у Киры наутро что-нибудь важное, то Маргарита звонит куда-то по телефону. Вначале Кире казалось, что Маргарита говорит по-испански, потом только она поняла, что Маргарита филиппинка, а язык этот – таинственный тагалог. Впрочем, прислушиваться некогда.

В Кирином доме у Маргариты есть своя комната. Там на ночном столике всегда стоит толстая свеча в пестрой обертке с изображениями каких-то святых или Мадонны; такие свечи продаются в супермаркетах. И рядом, как ни странно, две фотографии детей: новорожденного младенца с черными густыми волосами и та первая и единственная фотография Глашки, сделанная через час после рождения. Иногда из Маргаритиной комнаты доносится легкий запах горящей свечи, тающего воска. Кира старается об этом не задумываться.

Существует договоренность, по которой Маргарита никогда не звонит в галерею в случаях ежедневных затруднений. Она точно знает, что делать, куда везти Глашку, как говорить с врачами, с социальными работниками, с полицией. У нее есть подписанная Кирой доверенность и диплом медсестры.

За все это Маргарите достается больше половины зарабатываемых Кирой денег: почасовая оплата, сверхурочные, премиальные. Таким образом, галерея содержит двоих детей и одному из них – Маргаритиному – даже оплатит образование.

И это доказывает небесполезность авангардного искусства.

Ох, как бы удивились коллеги, узнав о Кириных ретроградских, обывательских взглядах! Вероотступничество, пошлость! Однако в продажах Кира блистательно успешна. Другие не могут и сравниться. У других нет такой мотивации, как Глашка.

Натягивание ниточек оказалось муторным делом. Терри как-то не обдумала: в каком порядке их тянуть, каким образом впихнуть лестницу между уже натянутыми, куда поместить зрителей, если затянуто будет все?

Кира должна разработать подробный план и последовательность работы. Главное – убедить Терри отвести небольшой угол для посетителей. Терри устраивает скандал: почему она должна заботиться о каких-то буржуа, зачем вообще нужны посетители? В ассистентках она была такой тихой сладкой мышкой. Артистический темперамент у нее прорезался только теперь, когда ее стали фотографировать, цитировать и приглашать во всевозможные жюри.

Она уходит, ей нужно на митинг, спасать планету. Перед этим, однако, Терри подписывает каждый лист с планами. Это документация. Именно листы с ее подписью, а не сама инсталляция, будут потом продаваться. Реальным воплощением проекта она по контракту заниматься не должна.

Позже, в процессе натягивания бесчисленных пересекающихся, хаотических линий, Кира вдруг увлекается, Террины выверты начинают ей казаться осмысленными. Паутина, в которой бесконечно приходится решать: что сначала, что потом, что куда, в каком направлении… Выбрав одно, тем самым закрываешь себе путь ко всему другому. Тобою же добровольно выбирается невозможность дальнейшего выбора, невозможность свободного необдуманного движения. И вся эта путаница, повторяемость, несвобода и вправду ужасно напоминают семью. Хоть нетрадиционную, хоть традиционную, хоть двуполую, хоть однополую, хоть какую.

К концу дня они с Луисом устанавливают свет, и результат оказывается неожиданно красивым. Сама Терри, вернувшись с митинга, этого не замечает, она не планировала никакого эстетического эффекта. К эстетике она не только равнодушна, но и враждебна: красота – издержки буржуазного элитизма. Кроваво-красные нити среди серебрящейся паутины должны, по ее замыслу, с чем-то полемизировать и что-то символизировать. Ну и черт с ним, пусть себе символизируют.

Вот так всегда с искусством: не бывает окончательного мнения. Может, не зря Терри стала знаменита, желающих-то много. Может, и не так важно, что она дура.

«Не при ней будь сказано, – думает Кира, – красиво получилось…»

Эмоции, выхолощенные в нейтральном пространстве галереи, в равномерном освещении, в кондиционированном воздухе, кажутся обыденными и малозначительными. Вообще все эмоции. Ужасы здесь признаются только вычитанные в газетах; экзотические ужасы, не вызывающие никаких эмоций, кроме праведного возмущения. Социологические и политические ужасы, с которыми ты лично все равно ничего не можешь сделать, разве что подписать письмо, пожертвовать доллар на борьбу с тем или с этим. Ужасы, происходящие в дальних странах. Никогда не с одним человеком, а с тысячами, лучше – с миллионами.

Реальный запах крови, рвоты и экскрементов, почти неистребимый дома, несмотря на все усилия и Маргариты, и Киры, и постоянно сменяющихся уборщиц, – в галерее невообразим. Хотя именно эти элементы, в своей абстрагированной ипостаси, являются важной темой, а иногда и художественным материалом галерейных художников.

Посетители на вернисаже будут почтительными скучными голосами обсуждать крушение норм, кисло и вежливо дискутировать о сексуальных девиациях, нудить об иронии.

За это Кира и любит галерею. За антисептический, бесчеловечный, одуряющий эффект анестезии, за выморочные Террины проблемы. Иногда Кира ловит себя на том, что час, даже полтора часа подряд не думает ни о чем. Совершенно ни о чем.

Вечером Маргарита сдает ей Глашку, отчитывается о происшедшем и уходит в свой мир. И каждый вечер на очень короткий момент эмоции возвращаются к Кире все сразу и ее затопляют. Теории, которые так важны в мире авангардного искусства, не существуют в том мире, где есть Глашка. Нет на них времени. Коротким момент бывает потому, что эмоции тут же становятся невыносимыми и переходят в знакомую, унылую боль в животе. Это называется психосоматика. Для всякой хаотической реальности теперь есть умный термин – и для глубокомысленных Терриных ниточек, и для человеческой боли души и живота. Ведь Кира и сама принадлежит к избранному племени выпускников дорогостоящих университетов, которым платят за произнесение терминов. От терминов как-то легче и тем, кто платит, и тем, кому платят. Можно вскользь упомянуть, что коллекционируешь самый что ни на есть распоследний авангард, знаешь названия всех течений. Можно пересказать умный диагноз знакомым.

Одного лишь термина Кира так и не узнала, а ведь сколько лет Глашкин отец посылал запросы во все тамошние министерства и инстанции. Но ни разу оттуда не ответили. Кира не знает и не узнает никогда, что именно разрабатывали в ее родном городе, на режимном объекте № 435.

Хорошо, что существуют профессиональные лексиконы, магические заговоры экспертов, что их корни уходят в древние, благозвучные, давно умершие языки…

Хотя – ну и что, ну и что? Что с ними делать? Термин не грелка, живот от него болеть не перестанет.

Есть одна ситуация, в которой Маргарита позвонит, и тогда Кира бросит все. Маргарита скажет, куда Кире ехать, в каком госпитале они с Глашкой находятся и сколько времени осталось, если еще осталось.

Голос у нее будет спокойный, деловой, хотя и для Маргариты произойдет в тот день полный перелом жизни.

Но сегодня еще не тот день, и звонка от Маргариты не было.

Открывая дверь, Кира уже слышит знакомые домашние звуки: равномерные глухие удары Глашкиного шлема об стенку.

Стилист

…рассудив, что ощутительный доход от бритвы лучше суетной славы пера, я оставил Мадрид.

Бомарше. Севильский цирюльник

Почти у всякого человека есть какое-нибудь одно основное качество – характера, или внешности, или устройства ума, или поведения. Сам он о себе может этого и не знать, но это главное качество все замечают: оно, как музыкальный ключ, определяет репутацию и судьбу.

У Ларисы этим основополагающим качеством всегда было наличие прекрасной жилплощади. До эмиграции она жила в наследственной квартире, с двумя балконами, в академическом доме. Потом произошел резкий слом судьбы, все обстоятельства изменились. Но получилось так, что вскоре после переезда ей удалось снять огромную квартиру в Нью-Йорке.

Это надо же. Все жители этого города, независимо от материального уровня, спокон веку говорят об одном – о том, как им удалось раздобыть жилье, арендовать жилье, купить, унаследовать, подселиться; какими чудесными путями они на небольшом дорогостоящем острове это жилье разыскали, какими махинациями удается его оплачивать. Истории они рассказывают прямо-таки сказочные, с разводами, дружескими изменами, со смертями – просто Шекспир. Одна Ларина сослуживица донос на лучшую подругу написала, хотя была даже и нерусская. Но Лариса сняла квартиру самым простым путем, дав взятку управляющему домом, и произошло это только потому, что нормальные люди в те тяжелые годы в ее районе не селились. А она была еще совсем зеленая, не осознала меры риска.

Через недолгий срок, лет через десять, угроза для жизни уменьшилась, элемент трущобности исчез. Количество блондинов в районе стало превышать количество брюнетов, а по статистике доход и законопослушность блондинов всегда намного выше. Так что Лариса могла теперь по вечерам выходить из дома, могла ездить в гости и на концерты. Раньше она только в музеи ходила, потому что в дневное время.

Это получение Ларисой свободы передвижения и собраний как раз совпало с освобождением ее прежней родины и всей Восточной Европы, с падением стены и занавеса. Друзья ее юности обрели те же желанные свободы, к ней стали приезжать и останавливаться гости совершенно так же, как в первой квартире, в академическом доме, – часто в тех же пиджаках, а женщины в тех же платьях, которые она раздаривала на проводах, потому что был застой, и очень долго никто не переодевался.

И Лариса стала большим человеком, хорошо известным там, откуда гости ехали. Первое время ей даже казалось, что это ее личность так замечательно преобразилась, что она стала женщиной большого ума и огромного обаяния. Но вскоре вопрос о природе своей привлекательности начал ее как-то беспокоить.

Она вообще была человеком несколько мелочным, да еще и пожив при капитализме, приучилась отличать рубль в чужом кармане от копейки в своем собственном. Вот тут-то она и начала догадываться, что основным качеством ее личности всегда был и будет размер жилья. С другой стороны, ведь может же у человека быть роскошный размер чего-нибудь – например, бюста? Один ее приятель даже так выразился: «Как можно устоять перед женщиной, у которой такой потрясающий унитаз!» Они все так замечательно шутили. У нее и помимо квартиры была вполне приличная внешность, и приличное образование, и довольно приличный характер. Да, но все это было разве что приличное, а вот квартиры – исключительные. Что та, академическая, что эта, нью-йоркская: прекрасное сообщение с центром и район модный, одни хиппари кругом.

Она ревновала к своей жилплощади. Ей казалось, что именно из-за жилплощади ее всегда считали мещанкой, а тех, кто у нее останавливались, – идеалистами. Но она ведь тоже читала русскую литературу и тоже была идеалистка. Ей, например, стыдно было за академическую квартиру, то есть за действия своего семейства, в результате которых квартира появилась.

Ведь Академия та была общественных наук, при ЦК…

Этот ее стыд мало кто разделял. Вроде бы все знали, что в их стране при честной жизни добра не наживешь; но это знание как-то не распространялось на свое собственное добро и на преуспевание своего близкого круга.

Кроме квартиры Лара имела серьезное филологическое образование. Ей всегда хотелось заниматься чем-то творческим. Но устроиться удалось только в техническое издательство: редактировала брошюры, расставляла запятые, убирала вопиющую безграмотность. К худлиту ее близко не подпускали – вовсе не по идеологическим причинам, а потому что чувства стиля у Лары не было ни малейшего, несмотря на всю серьезность филологического образования. Она мучительно трудилась над словом, но слово ей не давалось.

На вопросы о теперешней своей эмигрантской профессии Лариса отвечала коротко и невнятно.

– Я – стилист, – говорила она. – Хотите еще пирога? И сыр хороший, испанский.

Ее нежелание распространяться на эту тему было так очевидно, что только самые бестактные люди продолжали лезть с вопросами и, разобравшись, грубо восклицали:

– А, так ты парикмахерша!

Самые бестактные даже хихикали. И почти все потом добавляли:

– Слушай, а ты меня не подстрижешь? Я что-то совсем заросла.

Лара безропотно стригла. И знакомых, и друзей, и живших у нее, и приходящих. Она утешала себя тем, что вкладывает посильную лепту в общее дело благотворительности и помощи беженцам.

А между тем ведь она стала не просто парикмахером, а именно стилистом, ведущим стилистом в одном из лучших салонов города. К ней записывались за два месяца вперед, ее награждали призами на парикмахерских конференциях, ее во Францию на конкурс посылали! И стриглась у Лары не просто обычная публика с деньгами, а, что гораздо почетнее, представители артистической богемы. Лариса много бы могла порассказать о том, какими усилиями создаются все эти неухоженные и вроде бы со сна космы и патлы, и с какой ювелирной точностью подстригается трехдневная щетина. И благородные седые пряди ведь не на почве творческих мук возникают, а в результате мастерства и опытности стилиста. Действие всех препаратов и химикалиев Лара запоминала с первого раза, причем помнила не то, что эти препараты должны делать согласно лживой рекламе, а как они работают на самом деле, взаимодействуя с растительностью на головах представителей разных рас и возрастных групп.

С волосами у Ларисы все получалось легко, само собой, не то что со словами. Она импровизировала и экспериментировала и никогда не спорила с клиентами, выполняя самые бредовые их пожелания, – но придумывала при этом какой-нибудь смелый ход, неожиданный трюк, с тем чтоб если и изуродовать заказчика, то лишь минимально.

Кроме того, у нее обнаружилось безупречное чувство пропорций.

При этом клиентов Лара ненавидела. Если бы можно было у них отвинтить голову и притом если бы эта голова помолчала… Но приходилось разговаривать целый день, разговаривать, стоя на ногах, отвечать на дурацкие вопросы, а главное – постоянно удерживаться от жестов, которыми всякий инородец пополняет свой скудный лексикон. Но нельзя же размахивать ножницами и кисточкой с капающей краской перед носом у клиента! А уж как она ненавидела чаевые – особенно потому, что все время о них думала, надеялась, что дадут побольше… Так унизительно для интеллигентного человека!

Когда у нее брали очередное интервью для «Стилиста», «Прически сегодня» или даже для «Современного волоса», она рассказывала об этом своим друзьям тоном горькой насмешки. Этот привычный тон все охотно подхватывали. Не объяснять же им, интеллигентным людям, что «Волос» – самый престижный профессиональный журнал в стране!

Иногда Лара оправдывалась: ведь не от хорошей жизни она выучилась на парикмахера. Да, если бы найти приличную, достойную работу – пусть не редактора, пусть корректора… Но не было такой работы. И не виновата же Лара, что у нее обнаружился необычайный талант к этому чертову парикмахерскому ремеслу, и ведь не понимают люди, что оно тут искусством считается, не подозревают, каких сумасшедших денег стоит стрижка у известного мастера. Вообще объяснить различия между своей прежней и нынешней жизнью она вскоре отчаялась: гостям было некогда. Подробностей, разрушавших заранее построенную картину заграничного мира, они не хотели.

До появления гостей она старательно двигалась в сторону ассимиляции. Но превращение ее жилья в караван-сарай, заселенный постоянно сменявшимися тенями прошлого, сильно повлияло на ее еще не полностью утвердившееся мировоззрение, в котором вскоре ожили забытые категории, вроде интеллигентности и неинтеллигентности всего на свете – от нижнего белья до внешней политики. Зараза русского трепа подействовала на нее, как оспа на индейцев, и Ларисино сознание опять разбилось на множество осколков. В каждом отражалась часть мира, вернее – миров, и они были совершенно несовместимы, нельзя было их склеить, оставались зияющие зазоры.

Теперь она хотела бы приостановить поток гостей, но никто ее особенно не спрашивал. Более того, многие пользующиеся ее жильем уже успели поездить по миру, и понимали, что у нее нет многих современных удобств, и давали ей это понять, иногда с нескрываемым раздражением.

А уж сама Лариса так стала раздражаться, что хоть религию принимай – как пилюли от язвы желудка.

В тот момент и возникла Манечка. Они не были раньше знакомы, Маню подкинули друзья друзей на два-три дня. Лариса в тот вечер как раз заболевала гриппом, и Маня появилась в ее жизни одновременно с температурой, немедленно став симптомом болезни, как ломота в суставах и головная боль. Благодаря насморку Лариса не сразу заметила изменившуюся атмосферу квартиры – пахло тут теперь Манечкой, ее французскими духами и лечебными травами. Тихим шелестящим голосом, чтоб не тревожить, Маня вела бесконечные разговоры о духовном и задушевном; но при этом невероятно много успевала за день сделать или, по Лариным понятиям, навредить.

В этом тесном городе пустота жилья ощущается роскошью, и Лара очень ценила эту чудом доставшуюся ей роскошь. Манечка же заполнила все пустоты недопитыми чашками, выжатыми лимонами, тарелками застывающего куриного супчика, пакетиками лекарств, привезенных с собой на всякий случай, а также вытащенными из чемодана сувенирами и кухонными досками с изображениями церквей и снеговиков.

И все это время только что приехавшая Маня, со своими лечебными травами, со своим самоуничижением и незнанием языка, рассказывала коренной, можно сказать, жительнице Ларисе об экзотических тайнах жизни русского Нью-Йорка. Она уже посетила ресторан, где Лара никогда не бывала, она знала удивительные сплетни о Лариных знакомых, за которыми никогда ничего такого не подозревалось. Все упущенное за годы вынужденного вечернего домоседства и ежедневной работы, все это представлялось в цветистых Манечкиных рассказах невероятно заманчивым.

Маня жила интенсивно. Уже и с каким-то гениальным поэтом она если не буквально переспала, то была к тому близка и готова. Она часами говорила с поэтом по телефону, прижимая трубку плечом и в особенно душещипательные моменты прикрываясь ладошкой. Манечкин старательно нарисованный глаз время от времени косил на хозяйку дома, шелестящий голос снижался до непристойного постельного придыхания… Было обидно до слез. Только температура нейтрализовала накал Лариной зависти. Не плакать же, когда и так из носу течет.

Иногда казалось, что Манечкино присутствие Ларе только мерещится. К вечеру жар усиливался, Маня становилась длинной, высокой, в чем-то серебристом и чешуйчатом, с голыми плечами и ногами и вроде бы в Ларисиных лучших выходных туфлях, скользила, таяла, исчезала… Глубокой ночью Лариса просыпалась, никакой Мани и следа не было. Однако наутро она опять материализовывалась на своем диванчике, тихо посапывающая, с невинным, слегка опухшим личиком.

А потом Маня тоже заболела. Температуры и насморка у нее не было, вообще никаких вульгарных симптомов, как у Ларисы. Но наступила полная потеря сил, апатия. Она лежала пластом: у нее был приступ астенического невроза. В других странах мира эта болезнь неизвестна, но на родине Манечку диагностировал ведущий специалист. Она страдала и была совершенно беспомощна. Друзья друзей категорически отказались взять больную обратно, и Маня переехала к Ларочке, к доброй, щедрой, удивительной Ларочке, на чьей территории и просрочила свою визу и осталась нелегально на неопределенный срок.

Маня не то чтоб думала, она инстинктивно знала, что бывают, и довольно часто, люди, которым просто необходимо, чтоб кто-то жил за их счет, пользовался их гостеприимством и отнимал время. Такие люди будут и пищать, и жаловаться, и поносить неблагодарного захребетника – но попробуй отними у них эту застрявшую поперек горла кость. Загрызут.

Ну и что бы Ларка делала без Мани? Куда бы девала свое свободное время? Кто бы еще так терпеливо выслушивал ее заумные разглагольствования?

Манечка была уверена, что Лара злится и жалеет о своем чрезмерном великодушии, ведет учет своей щедрости, но удержаться от любимого дела – поучений и благотворительности – просто не может. Поэтому все объяснения правил и законов здешней жизни, основ буржуазной морали и протестантской этики Маня выслушивала с умилением. Она хвалила Ларину эрудицию, хвалила буржуазную мораль, просила объяснить поподробнее насчет протестантской этики.

– Ой, – говорила она, широко и доверчиво открывая голубые глазки, так широко, что Лариса начинала сильно сомневаться в сказанном, – ой, как же это правильно! Умничка ты наша. Но вот что я тебе расскажу… – и рассказывала какую-нибудь историю из своего личного опыта, напрочь выходящую за пределы Лариного скромного воображения.

Лариса проповедовала западный оптимизм и бодрость и противопоставляла их славянской хандре. Некоторые оптимистические термины, которым на родном языке даже эквивалента не существует, она пыталась растолковать. Она пересказывала книжки из раздела самоусовершенствования и даже дошла до Айн Рэнд. Но на самом деле Лариса усвоила только внешние приемы оптимизма; начиная дело, она с трудом могла вообразить удачный исход. Она обдумывала каждый свой шаг, вечно себе и людям в чем-то отказывала и что-то доказывала. Ей все казалось, что любое вроде бы маловажное решение может повлиять на дальнейший ход жизни, что каждое событие – не иначе как повестка от судьбы. Но ведь не всякий отдаленный гром предвещает землетрясение или бомбежку? Может и просто сковородка упасть.

А Манечка строила свое сорочье гнездо из любого подножного сора. Любые хворостинки, веточки, тряпочки-бумажки, чужие перышки, чужие мнения, манеры, рецепты – все у нее шло в дело. Врала она так откровенно и были в ее вранье такой азарт и свежесть, что понятно становилось выражение: на голубом глазу. Манечкину мораль на первый взгляд даже трудно было отличить от обычной.

– Зачем людей судить? – объясняла Манечка. – Ведь никогда не знаешь – можешь и сама в такую же историю вляпаться. Надо всех любить, надо заботиться обо всех, потому что не подмажешь – не поедешь.

Хоть христианским милосердием это назови, хоть как, а в результате польза. Маня называла это христианским милосердием.

Ларкины поучения она слушала и игнорировала. Мало ли что здесь принято и что здесь не принято. Она знала, вернее, чувствовала: всякая цивилизация придумана, чтоб отвлекать внимание. Быстро переставляют наперстки, под которыми смысл-то спрятан. Маня наметанным глазом следила за спрятанным смыслом. Не за всякими фокусами, а за выигрышем.

Между тем роман ее с Поэтом продолжался, и Манечка привела его знакомиться. Она обнимала Ларочку, шептала и хихикала и вообще всячески показывала, что привела к старушке-матери жениха на одобрение. Это было отвратительно: Лара и была-то старше ее всего на два года, от силы на три.

Когда Лариса увидела Поэта, когда он переступил порог, она была потрясена. Она почувствовала себя Далилой, впервые положившей глаз на Самсона. Она почувствовала себя Микеланджело, жаждущим отсечь от глыбы мрамора все лишнее.

Протест против обывательского мира выражался у Поэта не в системе радикальных взглядов – он не мог произнести ни одной связной фразы – и не в оригинальности творчества – от его стихов Лариса совсем одурела, – а, как это часто бывает, в радикальности и оригинальности волосяного покрова, особенно бороды. Борода была громадная, дикая, натуральная, органическая, то есть реально нечесаная и немытая.

Лара не могла спокойно смотреть на эту доморощенную растительность. Она понимала в общих чертах, что Поэт хотел сказать бородой. В бороде всегда таятся или религиозные, или революционные, или философские идеи. Но выразить это можно было гораздо лаконичнее и грамотнее. Лара, не дожидаясь обычной просьбы, сама предложила свои профессиональные услуги. У нее просто руки тянулись к ножницам. Но Поэт, будучи поэтом, ворчливо отказался и к бороде ее не подпустил.

В том, что Поэт и вправду поэт, Лара не сомневалась. Когда он читал свои стихи весь вечер, было мучительно скучно, но ведь мнение обывателя ничего не доказывает.

– Это модернизм, – сказала Лара, – я понимаю…

– Это постмодернизм, – мрачно пояснил Поэт. – И ничего ты не понимаешь. Но готовишь прилично.

Ночью из Манечкиной спальни донеслись давно забытые Ларисой звуки: грохот-бульканье-свист, грохот-бульканье-свист… Мужской храп, храп Поэта, такой же необузданный, как его борода, был невероятно волнующим. Эротичным.

Всю ночь Лариса представляла себе разные варианты Маниного исчезновения. Например, Маня уезжает поглазеть на Ниагарский водопад. Нет, пусть не тонет – пусть пройдется по тому знаменитому мосту в Канаду. Туда пускают, а обратно документы предъявлять надо, которых у Мани как раз и нет… Тут ее депортируют и пишут на нее такую телегу, что и по туристической визе еще сто лет не впустят… И вот Лариса остается с Поэтом наедине, стрижет его, приводит в божеский вид, находит ему работу…

На следующий вечер, когда Лариса вернулась домой, Поэт все еще сидел за столом. Видимо, завтракал. Называл Маню Марией. Он никуда не ушел и уже больше не уходил. Манечка время от времени описывала в трагических красках те подворотни, мосты и скамейки в парках, куда они должны будут переселиться, если Ларе надоест, если Лара проявит свою скрытую жестокость и равнодушие, если она совсем не любит Манечку, которая перед ней благоговеет и преклоняется…

По вечерам к гостям приходили гости. Ложилась Лара теперь поздно и по ночам слушала эротический храп.

«Даже если его стихи бред сумасшедшего, – думала она, – и почти наверняка это бред сумасшедшего, но ведь в наше время и бред имеет право на существование… Ведь теперь постмодернизм и все такое».

Ее чувства к Поэту выражались в тайном желании приспособить его на какую-нибудь службу с получением зарплаты. Это, безусловно, доказывало ее ретроградство и ограниченность. Она мучилась мыслью, что, занимаясь своим неинтеллигентным ремеслом, совсем потеряла представление о настоящей интеллигентности.

Но ведь за пределами Лариной квартиры мир был полон ограниченных ретроградов. Духовность духовностью, но в этом городе полагалось иметь постоянную и прилично оплачиваемую работу. И это считалось удачей. А уж если свою работу, какую ни на есть, ты делал хорошо и имел к ней талант, то это вызывало глубокое уважение.

На недавнее интервью в «Современном волосе» было много откликов. Ларе чего только не предлагали – написать учебник, сделать видео, даже выпустить коллекцию шампуней «Лара». Если бы не откровенное презрение жильцов, если б не понимание, что ее профессия – позор, то она и себя бы возомнила творческой личностью.

Приходившие к гостям гости хозяйкой дома считали Манечку, но к Ларе относились вполне терпимо и дружелюбно, даже радушно. Когда она возвращалась с работы, гости кричали: «А вот и наша тупейная художница заявилась! Садись к столу, севильская цирюльница!»

Одна добрая дама услышала о том, что многообещающий Поэт вынужден делить квартиру с парикмахершей. Она всегда привечала Лару, говорила:

– Что ты все мечешься, Фигаро здесь – Фигаро там! Посиди с нами, не стесняйся! Потом все уберешь!

На работе Лара пыталась похвалиться сослуживцам тем, что у нее дома живет настоящий поэт. Но никто не понимал. Стилист Фред, который пытался за Ларисой ухаживать – ей казалось, чтоб только доказать, что не принадлежит, как многие парикмахеры, к сексуальным меньшинствам, – так вот, этот стилист Фред заявил, что и он поэт, что он рэп сочиняет. Приглашал на свои чтения.

Лариса культивировала в себе трагическую раздвоенность.

Между тем Маня, став Марией, почувствовала импульсы и позывы и тоже занялась поэтическим творчеством.

У Поэта в словосочетаниях не было никакого смысла, что подавляло и вызывало уважение. Вот может ведь человек с такой уверенностью городить полную чушь: «Плывет луна, и льстит волна, прельстит волна, в волне луна блестит, скользит…»

Но у Марии встречалось понятное по смыслу, и понятное было глупо: «Вот над волной блестит луна, а я одна, совсем одна».

Вскоре Мария опубликовала поэтический сборник. Лариса думала, что все делается как раньше: рукописи предлагают издательствам, там выбирают что получше и публикуют. Оказалось – нет, теперь можно иначе. Название издательства Мария с Поэтом придумали сами, деньги на типографию взяли у Ларисы. И корректуру она делала, по старой памяти.

Теперь тираж лежал в углу гостиной. Ларин кот полюбил спать на тираже и точить об него когти, оскорбляя чувства автора.

Манечке купили платьице в цветочек, делавшее ее похожей на маленькую девочку, на голову надели, по совету Лары, веночек из живых цветов. И устроили поэтический вечер.

Вечер проходил, естественно, в Лариной квартире, подавались испеченные ею пироги. Да, пироги – это и был предел доступного Ларе самовыражения. После первого отделения, в котором читала Мария, публика устремилась к пирогам. Лежавший рядом тираж не особенно раскупался, однако Поэт был настойчив. Ларе велели собирать деньги и отсчитывать сдачу.

Во втором отделении читал сам Поэт. Но только он завел про луну и волну, как сидевший рядом с Ларисой пожилой дядечка решительно встал, со скрежетом отодвинув стул, и ушел в глубь квартиры. Лариса, стараясь быть бесшумной и незаметной, побежала за ним на цыпочках. Ей все же не хотелось, чтоб совершенно незнакомые люди шастали по ее дому без спросу. Дядечка стоял в коридоре, ел кусок пирога и рассматривал фотографию актера N. с автографом.

– Вы поклонница его таланта?

– Это он поклонник моего таланта, – ответила озлобившаяся Лариса. – Я его стригу уже который год.

– Да ну? – удивился старичок. – Так вы стилист?

– И что в этом такого? Ну я не поэт. Не всем же быть поэтами.

– А кто тут поэт? – он даже не понизил голоса. – Эти двое жуликов? Кем эти графоманы вам приходятся?

Лара изумилась и вроде бы возмутилась, но неожиданно для себя захихикала.

– Никем не приходятся. У меня квартира большая, а им негде жить.

– И они провели уплотнение? А пироги, небось, тоже вы? Вот пироги – да, поэма, особенно с капустой. Слушайте, если у вас такой актер, как N., стрижется, так вы же большой человек. Можно посмотреть портфолио? Я – Миша.

Они со старичком Мишей потихоньку вышли, прихватив с собой черную папку с фотографиями Лариных работ.

Как часто бывает в Нью-Йорке, к вечеру стало теплее, чем днем, из разноцветной мигающей темноты долетал откуда-то прелестный дымный запах. Этот запах и этот замечательный вечер ей запомнились так, как запоминаешь в детстве или в полусне, не понимая, не думая и не оценивая. Какой-нибудь угол улицы, невнятный разговор запоминается, и потом долго кажется, что именно в тот момент в жизни произошло что-то, повернулось и изменилось.

Сначала они собирались зайти в кафе, но каким-то образом попали в бар. Веселый и не такой уж старый Миша оказался большим знатоком коктейлей, и когда они через два часа дегустации вышли из бара, то уже договорились о совместной работе и перешли на «ты». Он в прежней жизни был главрежем и худруком, теперь стал помрежем и ассистентом, работал по всей стране, иногда даже на Бродвее, чаще в маленьких театрах. Ларе он предложил работу непостоянную и малооплачиваемую, но зато интересную.

Главное – говорить с ним было легко. Они были ровесниками по эмиграции, приехали в один год. Ничего ему объяснять не надо было.

– А ты заметила, Ларочка, что кремнистый путь больше не блестит? С тех пор как город благоустроился и очистился, нет больше алмазного блеска под ногами, свет фонарей не отражается в россыпях битого стекла. А ведь в первые годы мы ходили по осколкам, и все блестело и сверкало. Вот скажи мне, что ли именно трудностью, почти невозможностью выживания этот город и дает чувство триумфа? Как бывает женщина, фам такая фаталь, не красотой берет, а именно стервозностью. Этот город ведь не место жительства, а вид спорта. И не архитектура делает его прекрасным, а постоянное ощущение: я выжил. Вот еще одна весна, еще одна осень, а я-то выжил. Я все еще здесь. Вот февраль свирепствует, вот потеплело, деревья расцветают, вот акациями пахнет и к июлю светлячки начинают мерцать в парках, вот уже листья шуршат под ногами, дети бегают по улицам ряженые задолго до Хеллоуина, тонкий холод утром, бруснику продают к Благодарению и опять уже предчувствие Рождества – а я все еще здесь. Вот ресторан закрылся, прогорел и магазинчик угловой к черту обанкротился – а я выжил, я цепляюсь за подножку уходящего поезда, еще не сорвался.

Тут он поцеловал Ларису в щечку.

– Но вот что я тебе хочу сказать, Ларочка, просто в виде предупреждения: бывают такие люди, у которых все с плохо скрытой антипатией занимают деньги. Они расхлебывают все неприятности, раздают лекарства, муку, билеты на последний поезд из военной зоны. Учти: они скучные, эти персонажи. Добродетель их малоромантична. Кстати, и нации такие бывают: посмотри на наших теперешних сограждан. Эти люди вечно стремятся всем помогать, и никто им за эту помощь особенно не благодарен.

Вот и ты, Ларочка, боюсь, из той же породы. А Поэт твой – он в молодости наверняка был шалопаем, потом стал балбесом, теперь явный олух, а скоро старость подойдет – станет маразматиком.

– Ну зачем уж ты так! Миша, вот ты очень интересно говоришь, удовольствие послушать – но зачем так зло? Ведь он Поэт. Я постоянно о деньгах беспокоюсь, о страховке, что будет, если заболею, – в моей профессии вечно неприятности со спиной и с ногами. А Поэт – он совершенно бескорыстен, как птица небесная. Он презирает деньги.

– Для совершенного бескорыстия, Ларочка, нужно одно: сесть кому-нибудь на шею. А презирать деньги глупо, потому что тем самым и плоды деятельности других людей презираешь, все искусства и ремесла. Лишаешь одаренных людей, вот как ты, возможности совершенствоваться. Презрение к приобретательству – это пренебрежение к сделанному другими, мания величия.

– Знаешь, они с Манькой хотят тут остаться, им понравилось. А язык учить не хотят. Бумаги собираются подделывать. Она говорит: «Мы не будем нарушать закон, мы его просто обойдем». Я им не могу ничего объяснить про законность, ничего!

– Всем нравится Нью-Йорк. Хоть чадру на этот город надевай, а лучше бурку до полу, чтоб не прельщал никого и не вводил в соблазн. А объяснять поэтам про законность не надо. Их надо гнать в шею. Квартира у тебя не такая уж большая, а тут два графомана подселились.

И вправду: когда Лариса вернулась домой, выяснилось, что для двух графоманов в квартире не хватило места. Между ними происходил очень громкий скандал, Манечка рыдала. Умение рыдать на людях не вызывало у Лары, как и у большинства женщин, никакого сочувствия, только зависть. Мужчины принимают женские слезы за чистую монету, а женщины видят плачущую насквозь, оценивают рыдания, как знатоки – шахматную партию. Тут главное, чтобы не краснел и не распухал нос. Вот Ларе всегда приходилось плакать одной.

Перегрызлись они на литературной почве: Манечке больше аплодировали. Ее строки «блестит луна, а я одна» тронули сердца аудитории. Из ее веночка выщипывали цветы на память. Ее называли чаровницей и волшебницей. А Поэт назвал Маню эпигонкой. Маня заподозрила в незнакомом слове неприличное значение и обиделась даже чрезмерно.

Лара не слушала их криков. Она сидела посреди своей разгромленной гостиной, пьяная, голодная – ей пирогов не досталось, все смели до крошки – и чувствовала себя счастливой. Ей предстояла карьера на Бродвее, ей явно предстоял роман с Мишей, творческим, хотя и пожилым, человеком. Она и сама, оказалось, творческий человек. Она только что услышала от Миши, что квартира у нее не такая уж и большая. Она интереснее своей квартиры.

Маня, в ощипанном веночке, позвонила какому-то Эрику, покидала шмотки в чемодан, включая и кой-какие Ларины, содрала со стен доски с церквями и ушла, толком не попрощавшись. Больше Лара ее не видела, только незнакомый Эрик приезжал забрать тираж.

Поэт через десять минут уже свистел, булькал и грохотал в своем опустевшем любовном гнездышке. А Лара долго сидела, хотя была поздняя ночь, и все яснее понимала, что Поэт остался ей в личное пользование, но утратил для нее всякий романтический интерес. Это было как-то связано с уходом Манечки – не хотелось брошенное поднимать. И, конечно, с появлением Миши. Но главное, всякий мужчина, живущий у тебя в доме, пользующийся твоей ванной, не моющий посуды, храпящий по ночам, как боров, не может же вечно оставаться объектом трагической неразделенной любви. И профессионального интереса к его злосчастной бороде она больше не испытывала.

Тем более что на другой день у Поэта начался совершенно неожиданный запой и все замки на входной двери пришлось менять.

И Лариса начала работать в искусстве. Ну, про Бродвей Миша немножко перегнул, звали ее обычно в маленькие труппы, и работать приходилось в походных условиях. Зато интересно. Ей даже и грим иногда поручали. Главное, она опять почувствовала себя интеллигентным человеком.

Миша, когда приезжал, всегда у нее подолгу останавливался. Потом он получил постоянное место где-то далеко, в университетском театре. Будучи опытным и видавшим виды человеком, Миша умудрился закончить их отношения мирно и полюбовно. А ведь с Ларисой такого не бывало: она своих бывших возлюбленных проклинала, донимала людей рассказами об их смертных грехах. Но Миша так хорошо объяснил, что он для нее стар, что он не имеет права связывать молодую еще женщину, что их отношения навсегда останутся ему дороги… Потом, правда, женился на своей бывшей студентке.

Но вот еще что произошло: коллега Фред все же затащил Лару на поэтический слэм. Рэп и весь этот хип-хоп показались ей малокультурными, вроде словесного мордобоя. Хуже постмодернизма. Тем не менее она убедилась в том, что Фред и вправду известен в этой области и, главное – что он вовсе не принадлежит к сексуальным меньшинствам. Так что они счастливо живут вместе уже третий год.

В Лариной большой квартире.

Вера, Надежда и покойная Люба

В романах девятнадцатого века наследство делят с трепетом: кто-то трепещет от алчности, кто-то – от горя, но все ожидают изменения своей судьбы в связи с переходом имущества и финансов из одних рук в другие.

Мы с Верой должны решить только один вопрос: о коте. Главное имущество, оставшееся после Любы, – кот. Вернее, единственное, чего нельзя просто выкинуть. Сдать кота в приют мы не можем, жалко. Стыдно даже оставлять зверя на ночь в квартире, он и так уже несколько дней тут один провел, пока Люба умирала в больнице, пока мы с Верой ехали из своих дальних штатов. Люба попросила дворника кормить кота, значит, она перед смертью о нем беспокоилась. Связывали ли их узы большой и чистой любви – не знаю; впрочем, Любку со всеми на белом свете связывали узы любви. В ней было это расплывчатое добродушие. Но нет, сдавать кота на усыпление нельзя.

Вера начала тягомотину с квартирной распродажей. Деньги ей нужны? Нет, уж кому-кому, а ей деньги абсолютно не нужны. Это она для порядка, потому что так всегда делается. Как она любит объяснять: «Так принято!»

Наклеили на всё ярлычки с ценами, открыли дверь, сидим ждем.

Ни я, ни Вера не смогли взять себе хоть что-нибудь на память. Все вещи в квартире – случайное барахло. Любка их не выбирала и не любила. Но все углы заставлены, ящики забиты: она всегда надеялась, что две сломанные кофеварки заменят ей одну работающую. Что жизнь когда-нибудь начнется, возможно – завтра. Выбранная, обдуманная жизнь, совершенно новая, в которой этот хлам вдруг засветится, преобразится и найдет себе счастливое применение.

Из нашего общего прошлого ничего у Любы не осталось: что-то потерялось при отъезде, что-то при разводе пропало. Раньше мы поделили бы книжки между собой, причем Вера бы притворялась, что они ей чрезвычайно нужны. Но теперь Вера у нас успешный предприниматель и притворяться перестала: мне, говорит, не до чтения. А я давно уже только с экрана читаю.

Чужие люди заходят и смотрят с любопытством на злосчастные ошметки Любиной жизни, выставленные на всеобщее обозрение, как тело в анатомическом театре. Соседям интересно взглянуть: что тут было рядом, за стенкой, чего за десять лет никто ни разу не видел. Особенно интересно соседям верхним и нижним, их квартиры совпадают по планировке, отличаясь только количеством света. Планировка, справедливо замечает Верка, идиотская. Но таких квартир в Нью-Йорке полно: прямо от входной двери идет узкий коридор, слева – глухая стена, справа – двери в комнаты. Как в спальном вагоне. В комнатах, конечно, есть окна, но ситуации это не улучшает: высунувшись, можно почти что потрогать кирпичную стену соседнего дома. В Нью-Йорке приличный вид из окна – свидетельство преуспевания.

Верхние жильцы смотрят с превосходством: у них видны небо и крыши. Зато наверняка солнце допекает. Нижние жильцы входили с Любой в контакт, даже несколько раз пытались к ней вломиться: на них сверху протекало. Потом выяснилось, что текло не от Любы, трубы починили, и соседи вполне мирно беседовали в лифте, обсуждали счета за электричество. У нижних-то и вовсе разорение, они свет никогда не выключают. Но с места так и не сдвинулись. Недотепы, значит, не лучше нашей Любки.

Все они тут живут в стесненных обстоятельствах. Но в каждой квартире наверняка все как у людей: в каждой гостиной диван, перед каждым диваном большой, или очень большой, или даже огромный телевизор – воплощение домашнего очага. У Любы маленький телевизор стоит боком на кухонном столе. Ее жилье должно казаться не просто ободранным, но и подозрительно чужестранным, с почти загадочным пренебрежением не только к уюту, даже к удобству.

И посмертная пыль уже на все легла, потому что, перед тем как умереть, люди обычно болеют, жилье их не убирается, жилье их заносит пылью – как будто потусторонняя пустыня уже подступила к дверям и дует оттуда нехорошим ветром отсутствия, забвения и распада. Вот минимальная мера успеха: не оставить за собой залежавшейся тоскливости.

Приеду домой, надо будет генеральную уборку, что ли, сделать, все лишнее повыкидывать.

Кота Любка тоже ведь не выбирала, кто-то ей подсунул. Не смогла отказаться. Но кот отличается тем, что существует не для Любиного гипотетического светлого будущего, а, как свойственно котам, в концентрированном, теплом и роскошном настоящем. Коты умеют остановить мгновение почище любого Фауста, и каждое мгновение для них прекрасно.

Была слабая надежда, что кто-нибудь из здешних ее знакомых захочет взять кота из сентиментальных соображений. Мы пробовали: нашли телефонную книжку, еще оттуда привезенную, с русским алфавитом. Старые имена, почти стершиеся, записанные карандашом. Те, которые еще можно разобрать – в основном имена наших общих знакомых; иных уж нет, а те далече. Из новых нескольким дозвонились, но сентиментальных соображений не обнаружили: «Ах, как ужасно! Бедная, бедная! Она нам так помогала, когда мы приехали! Такая бескорыстная!»

Ну и? Ну и ничего.

Часа через два Верка соглашается распродажу свернуть. Все связанное с Любой так или иначе неудачно. Мы сдираем в подъезде объявления, запираем незнакомые замки. Доходов не набралось даже на корм коту.

Я предусмотрительно принесла бутылку, чтоб помянуть. Позвонили в угловую китайскую лавочку, заказали еды.

Кухонное окно упирается в окно жильцов напротив. Сначала, когда Люба разошлась наконец-то с мужем и переехала в эту квартиру, окно напротив было завешено пестрым полосатым одеялом, серапе. Бедные мексиканцы там жили. То ли у них дела хорошо пошли и они переселились в более веселое место, то ли, наоборот, выгнали их за неуплату. Может, даже депортировали. Появились занавесочки с оборочками, каких в городе никто не вешает, – небось, приехали из какого-нибудь буколического штата молодые, только что поженившиеся. И вправду через некоторое время там начал плакать младенец.

И вот Любка мне признавалась в наших бесконечных телефонных разговорах, что слушает его плач по ночам с жадностью и сочувствием, придумывает спросонья, как пойдет и предложит свои услуги за бесплатно, будет нянчить чужого ребеночка, нюхать его… Такая была наша Люба.

Занавесочки соседские, конечно, быстро почернели от городской копоти. Потом соседи начали кричать, ссориться – и съехали. Теперь висят бамбуковые шторы, с некоторой претензией на современный стиль. Судя по гремящей музыке, живет там человек десять студентов.

А у Любы все эти годы провисели пластмассовые жалюзи, которые она постоянно собиралась сменить или, по крайней мере, вымыть.

Но менять ей надо было, конечно, жилье. И вообще жизнь.

– Какая жуткая, варварская музыка, – говорит Вера. – Я читала в одной статье, что это поколение оглохнет к сорока годам.

– То же самое говорили наши родители про нас.

– Что? Ты всегда под нос бормочешь. Нет, перейдем лучше в гостиную, я тут сама себя не слышу.

Ну перешли. Видно, что Верка подавляет в себе желание передвинуть мебель, отлепить со всего желтые бумажки с ценами. Торшер она все же переставила, чтоб стол был освещен. Уют, что ли, пытается создать? Клеенку вытерла. Есть можно прямо из картонных коробочек, но бокалы пришлось взять из шкафа. Вера их долго и подозрительно отмывает. Знаю, кипятком бы обдала, если б не мое присутствие.

Вот и Любка так, вечно тонула в мелочах. Как будто цель нашего существования – решить все мелкие бытовые проблемы. Всегда они говорили между собой о какой-то ерунде. Детали, мелочи… Верка все в подробностях знает про Любину болезнь – как будто болезнь важнее смерти.

Теперь по программе должен начаться задушевный разговор. Однако с годами потребность выговориться и особенно способность выслушивать у меня сильно поубавились. Тем более с Веркой. Раньше, если мы встречались по двое, то обычно пользовались случаем и перемывали косточки отсутствующей третьей. И эти перемытые косточки так долго варились на маленьком огне взаимного раздражения, мелких обид, тесных родственных склок… Крепкий получился навар.

Но что можно сказать о человеке, так окончательно отсутствующем? Не могу же я сказать Вере, что всякое общение с Любкой, даже после ее смерти, уводит назад, в убожество нашей юности. Что она была прекраснодушной растяпой, неизвестно зачем для всех выкладывалась. На свою жизнь у нее времени не хватало – и чем кончилось? Она первая не уследила, не справилась, допустила смерть в наш круг.

Дружба у нас началась лет сто назад. Весной, перед экзаменами, мы пошли в парк гулять втроем. И встретили цыганку. А потом ели мороженое в кафе.

– Вера, ты нашу цыганку помнишь?

– Прекрасно помню! У меня тогда пропало только два рубля, а заначка была припрятана, потому что я никогда не кладу все наличные в сумочку. У меня до сих пор эта привычка сохранилась, это очень разумная привычка. Иначе что бы мы тогда делали? А так даже хватило пригласить вас, девочки, в кафе-мороженое. Помнишь?

Не только помню, а вижу и вкус чувствую: кафе, павильончик с дачными белыми решетками. Ядовито-зеленый мятный сироп растекается по трем аккуратным шарикам сливочного мороженого в ледяной, запотевшей металлической вазочке. Попросили у официантки три ложечки, но она только рявкнула, и мы едим одной по очереди… Солнце светит прямо на наш стол, солнце еще нежаркое, а листва уже появилась, но еще слабо-зеленая. Не такая яркая, как сироп, который, конечно, чистая химия. Но зато как вкусно!

Мне вообще тогда казалось, что ничего лучшего в нашей жизни не предстоит. Не в том смысле, что кафе-мороженое было таким уж роскошным, а в том, что мы от жизни ничего особенного не ожидали. Такое было наше поколение, такие времена. Жизнь перед нами была разграфленной бумажкой, все заведомо известно, все предсказуемо…

А ведь все оказалось непредсказуемо. Например: вот Вера – хорошо сохранившаяся дама со следами былой красоты. Хотя сохранять ей было совершенно нечего, я-то знаю. Красота у Веры благоприобретенная. Новодел. В молодости она была брюнеткой и постоянно зубами маялась. А теперь – платиновая блондинка, зубы белоснежные. Такая в ней появилась дорогостоящая шелковистость. И осанка величественная, поддерживается йогой и услугами персонального тренера. И нос свой унылый она немножко подправила с предыдущей нашей встречи.

Это она для любимого старается. Для своего любимого бизнеса. Необходимо соответствовать положению и доходам.

– Вино, Наденька, – говорит Вера, – ты очень хорошее выбрала, большое тебе спасибо. Но ты все же не налегай, тебе машину вести. А вот китайская еда из их местной лавочки просто чудовищно несъедобна. Я очень проголодалась и вначале не заметила, а теперь сожалею, хотя я ела почти один рис. Уже много лет ничего такого в рот не беру. И тебе не советую. Если ты не возражаешь, я завяжу все остатки в пластик и выставлю за дверь, чтоб не пахло. Запах невыносимый. Потом, перед уходом, выкинем.

– Мое не убирай, – говорю я. – Мне нравится, я доем.

Это чтоб Верку шокировать. Уже несколько десятилетий я ее шокирую, и ведь всегда безотказно получается. Раньше я Любе объясняла, что Вероника наша – ее на самом деле Вероника зовут – жуткая мещанка. А теперь думаю: типичная буржуазия. Раньше я о буржуях как-то не задумывалась. Нас учили их ненавидеть, так что я даже склонялась к тому, чтобы испытывать к буржуазии симпатию. Я только уже здесь поняла, что нет у меня к буржуазии симпатии, ну ни малейшей.

Цыганка на нас тогда произвела большое впечатление.

«Красавицы! – сказала цыганка. – Вы мне по сердцу пришлись, я вас сразу полюбила. Позолотите ручку! И будет у вас любовь крепкая, как крепки деньги у советской власти!»

У нас это цыганкино высказывание стало потом поговоркой. Употреблялось в тяжелые минуты. Если минута была тяжелая по причине личной жизни, мы говорили: любовь наша – как деньги у советской власти. А если экономически тяжелая, то наоборот: деньги у советской власти – прямо как наша любовь.

– Я ведь экономист, – говорила Вера, – я изучала монетарные системы: это порча, проклятие, а не предсказание.

Когда советская власть кончилась совершенно непредсказуемо, то с деньгами стало лучше у одной Веры. А с любовью – ни у кого.

Настоящей красавицей была у нас как раз Любка. Но красота и доброта – странное сочетание, для женщины даже и опасное. Любка вышла замуж за первого попавшегося бабника, чтоб человека не обидеть. Бабник – он и после свадьбы бабником остался. Много говорил о любви. Особенно когда собирался подложить какую-нибудь крупную свинью, например сорваться в неожиданную командировку, после чего телефон у них звонил в неурочное время и в трубке дышали и даже всхлипывали. Любе неудобно было: она тут сидит, законная, растолстевшая, муж ей сильно надоел, – а кому-то он позарез нужен.

– Извините, – шептала Люба в трубку, – я должна бежать, у меня срочная работа и на плите выкипает.

Последствия одной командировки оказались до такой степени чреватыми, что в трубке не только дышали, но и рыдали… Люба встретилась с рыдавшей и потом помогала ей и ее ребенку деньгами. Она считала себя ответственной, что не уследила: по ее недосмотру муж наделал таких дел. Принес в подоле, можно сказать.

А разводиться ее Сереженька категорически отказался. Он сказал, что не переживет и что она будет в ответе. У другой женщины такого рода угроза вызвала бы отвращение. Хоть живи, хоть не живи, лишь бы не со мной.

– Он говорит, что я не имею права разрушать семью. Что я не отличаю анонимный секс от настоящего чувства.

– Как же анонимный, – остроумно шутила я, – если ребенка Сергеем назвали?

Вот так и жила она, как будто присела бочком, второпях, к общему столу. К пиру, так сказать, жизни, на ходу чего-нибудь перехватить: вот разделается со всеми делами и сядет как следует. Дел у нее всегда было полно, особенно чужих. И все сиюминутные, ежечасные, ежедневные… Работа, двое детей, муж Сереженька, мужнина пассия со своим младенцем.

Сизиф и Прометей ведь отчего мучились? Не оттого, что орел и камень, а оттого, что орел и камень каждый день, каждый день, и опять, и опять, и опять. Эти мифы, по моему мнению, как раз про семейную жизнь.

– Вера, не смотри ты на меня! Я прекрасно помню, что мне машину вести.

Она следит за мной, заметила, что я себе наливаю уже в третий раз.

– Давай вот что лучше вспомним. Про цыганку. Ведь все сбылось, можно сказать. Только в какой-то малоинтересной форме. Вот почему всегда так: мечтаешь о чем-то, а сбудется – и одно разочарование. Тебе богатство нагадала – сбылось, причем в особо крупных масштабах. Любе сказала, что пригреет на сердце змею. Пригрела целый змеюшник: двоих детей и мужа с его пассией. Но мне-то было обещано, что я встречу интересного мужчину. Где мой интересный мужчина?

– Она сказала, что ты, Наденька, – самая из нас умная. С этим ты, я знаю, совершенно согласна и наверняка не станешь спорить.

– Да, умная. Но где мой интересный мужчина? Может, мой супруг – интересный мужчина?

Вера тактично молчит. От Веркиного такта мухи дохнут.

Все знают, что мужчины часто женятся на сексапильных дурах, особенно блондинках. Но ведь и с женщинами бывает. Я тому печальный пример. С самого начала догадывалась, что он интересен исключительно в смысле внешности. Такой высокий, такой блондин, прямо нибелунг. Втрескалась. А он глуп феноменально и совершенно на самом себе зациклен.

– Лучше бы он пил, – говорила я потом. – Пьяный проспится, а дурак – никогда.

– Зато он по бабам не бегает. А посмотри на меня, – Люба всегда охотно предлагала посмотреть на нее для нелестных сравнений.

Мы так долго знали друг друга, что не надо было притворяться – ясное дело, посмотришь на подружкины несчастья – и на душе легче станет.

– Любка! Ему-то зачем по бабам, у него уже есть большая любовь: он сам себя обожает и отвечает себе взаимностью. И даже не догадывается, что вообще-то полагается это скрывать.

Для девочек мой нибелунг был литературным персонажем, вроде Онегина или Коробочки. Девочки о нем знали уж такую подноготную – им даже странно было с ним рядом находиться.

– Иногда он примет позу, которую ты нам много раз изображала, или произнесет какую-нибудь, как ты выражаешься, напыщенную сентенцию, так я не могу удержаться и просто давлюсь от смеха. Ужасно неудобно! А почему ты, Надя, с ним не разводишься? – спрашивала Люба. – Ведь ты у нас самая умная!

– Видимо, не самая! – вставляла Вера, надеясь, что мы наконец-то признаем, что самая – она, Вера.

Вера к нашим бабским жалобам не присоединялась, потому что замуж так никогда и не вышла. Я шутила, что если бы нас на картошку не посылали от университета, то она вообще бы девственницей осталась.

– Ну кончай заливать, ну не девственницей же! В наше время так не бывает, – возражала Люба.

– С такими, как Вера? Еще как бывает. Она все обдумывает, все вычисляет, а сама ни тпру ни ну. С ней не происходит ничего. Ни больших событий, ни даже мелких случаев. С живым человеком за полгода больше произойдет, чем с Вероникой за всю жизнь!..

У нее всегда была четкая картина мира: она себя считала точкой, от которой идет отсчет, вроде как от Гринвичского меридиана. Золотая середина. Чем дальше от нее, тем дальше все выходит за пределы разумного. С одной стороны снобизм, с другой – бескультурье. Верка очень уважает культуру. С одной стороны дурацкое самопожертвование, как у Любы, с другой – беспардонный эгоизм. С одной стороны алчность, например, у всех ее сослуживцев и конкурентов, с другой – убогое нищенство.

А Вера – эталон нормальности. Вера говорила: так я не делаю. Означало: делать так нехорошо или, хуже того, рискованно. Или: я этого не понимаю. Перевод: и понимать тут нечего, все это претензии и закидоны. На этом Вера с общими идеями покончила, абстрактных теорий в отличие от меня не разводила. Ее умственные усилия целиком были направлены на конкретное, особенно на сохранение здоровья и экономию. Ей не скучно было два часа потратить, чтобы десятку сэкономить, я тому свидетель.

Она эмигрировала позже нас, когда уже можно было и ездить туда-сюда, и квартиру выгодно продать, и сбережения как-то переправить. Это для меня эмиграция была реинкарнацией, а для нее – вроде как переездом в лучший, более престижный район. В эмиграции почти всякий человек много разглагольствует о разнице между социализмом и капитализмом. Вера сказала, что при социализме мы никогда и не жили:

– Я вас могу заверить как экономист: это было что-то совсем другое. Не знаю что.

А про капитализм она в теории не вдавалась, зато узнала кучу практически полезного, причем узнала гораздо лучше даже и тут родившихся. И дала наша дорогая подруга Вероника на новом месте такого шороху, что гадалке и не снилось.

Люба почти всерьез объясняла ее сказочные успехи цыганкиной ворожбой и колдовством. Я более реалистического объяснения предложить не могу. Да и вообще я в здравом смысле сильно разочаровалась. В молодости я свято верила в логику и в причинно-следственные связи – но нет, не существует в этом мире никаких причинно-следственных связей. Я теперь убедилась, что нет никакой связи между умом и практическим успехом. Большого ума у Веры нет, не было и не будет.

Вот статья мне попалась про эту теорию хаоса. Я потом объясняла Любе, что теория эта не про то, что кругом сплошной бардак, – это и без теории ясно, а про непредсказуемость будущего. Потому что от малейшей ерунды идут в будущее бесконечные реверберации: какая-нибудь бабочка взмахнет крыльями – и – здрасте! – падение Римской империи. И может быть, сам факт предсказания уже влияет на дальнейшую судьбу…

Теперь начнется деликатное обсуждение: кому брать кота. Ясное дело, что не Вере. Я приехала на машине, а ей лететь пять часов на другой конец страны. Ну и потом, она ведь большой начальник, крупный предприниматель, а я так себе, сбоку припека. Гуманитарий. По договорам работаю.

Как в сказке: жил мельник, жил он, жил и умер… Оставил своим трем сыновьям наследство… Младший был у них типа Иван-дурак, младшему достался кот, и был он этим сильно опечален…

Любкин кот прячется с самого нашего прихода. Надо его разыскать, надо найти большую сумку… запихать кота в сумку… Что еще? Миски, корм. Теперь вонючий песок придется убирать, а еще коты линяют и тошнит их в самых неподходящих местах…

В углу Любиного шкафа он лежит на куче одежды и белья. Видимо, стащил отовсюду. Даже пару туфель из прихожей туда припер. Смотрит на меня из темноты как свидетель обвинения. Как чертов грозный судия. И мне теперь с этим жить?

– Вера, как он на меня смотрит… Ведь он же единственный из нас, кто всерьез горюет. В чистом виде горюет, без самоанализа и всяких психологических переливов. Для него эта квартира была самым прекрасным местом в мире.

Тут я сажусь, к Вериному очевидному гигиеническому ужасу, прямо на незастеленную постель, на которой Любка болела, с которой ее санитары увозили. Сижу на смертном одре. На Любиных стареньких, застиранных простынях. По-моему, Верка ей и подарила на новоселье, когда она наконец-то развелась.

Предполагалось тогда, что мы обе разведемся. Я ей все втолковывала: дети выросли, позорно губить свою оставшуюся жизнь на моего самодовольного дурака или на твоего змея неблагодарного. Я тогда много читала про женское движение и Любке предсказывала: освободишься от своего семейства и расцветешь. Мы похудеем, станем опять молодыми, будем вместе путешествовать, в Италию поедем, во Францию – две свободные женщины… Ну убедила, она в конце концов развелась, и что? Прокуковала десять лет в темной квартире. О своем Сереженьке стареньком-несчастненьком беспокоилась. Себя же виноватой считала. Дети на нее окрысились.

Сама-то я откладывала, обдумывала, мусолила, чувства питала… так и не решилась оставить своего, уже и не красавца. Теперь поздно, теперь так и доживаем. А зачем мне нужно было, чтоб Любка непременно развелась? Неужели я на ней свои несбывшиеся мечты разыгрывала? Что же я наделала, что я наделала… И теперь мне в наказание кот. Сюсюкать я с ним не стану, буду ждать, когда помрет.

Вот а теперь я почему-то плачу.

– Наденька, Надюшенька, ну чего ты, не надо…

– Вера, не утешай ты меня, пожалуйста. Это мне не Любку жалко. Я устала. Вообще устала, понимаешь? Окончательно. Эмоции у меня все давно кончились. Любы на свете нет, я перед ней виновата, ну и что? Жил мельник, жил он, жил и умер… Младшему достался кот, и был он этим сильно опечален…

– Ты просто замучилась. И ты выпила слишком много – встань, пожалуйста, с этой постели, я застелю – ты никогда меня не слушаешь, я же тебя предупреждала. Я вот себе позволила только один бокал, потому что в нашем возрасте не следует…

– Вероника, дорогая, а что следует? Что в нашем возрасте следует? Помнишь, как жить хотелось? Нет, ты помнишь, как жить хотелось? Или тебе даже и не хотелось особенно ничего и никогда? Тебе-то что, ты молодости не теряла, у тебя ее вообще не было!

Это не вполне справедливо и не очень тактично – Веру аж передернуло – ну и что? Оставила мне Люба наследство: кота и нудную Веронику…

– Я думала – уеду отсюда и все, все это забуду! Почему ничего никогда не кончается? Не хочу я становиться старухой с котом! Это Любка будет на меня смотреть из своего вечного небытия! Почему у нее жизнь была такая нелепая и убогая? Цыганка нагадала? Бабочка крыльями намахала, как в теории хаоса?

– Надя, что ты мелешь! Какая цыганка, какая бабочка, какой хаос? Неприятно даже слушать, как можно дурно говорить об умершей! И зачем ты нас сравниваешь с животным, это нехорошо… Конечно же, мы скорбим о Любочке.

– Скорбим? Ты что, речь толкаешь на панихиде? С глубокой скорбью… Животное-то честно скорбит, а мы только и мечтаем, чтоб дверь запереть, сдать ключи и забыть! И, надеюсь, искренне надеюсь, больше не встречаться! Вот ты, Вероника, ты за всю свою жизнь что для Любки сделала? Водила ее в дорогие рестораны? Она там только мучилась, в какой руке нож держать, в какой вилку!

– Надежда! – говорит вдруг Вера таким ледяным тоном, как будто подчиненному сообщает об увольнении. – Прекрати истерику немедленно! Старухой с котом ты не хочешь быть? Что ты выпендриваешься, юную студентку из себя строишь? У меня есть для тебя новость: с котом или без кота, старухой ты будешь! А ты Любе помогла чем – заумными лекциями? Советами по телефону? Говоришь о ней без уважения, о муже собственном всю жизнь одни гадости, а уж обо мне! Я ведь знаю! Ты даже не понимаешь, что Люба покойная была исключительным человеком. Она в моей жизни была единственная, кто знал… ладно, не твое дело. Любочка тревожилась о тебе, о твоих вечных депрессиях, просила тебя не оставлять. А ты хоть подумала, что у нее медицинской страховки не было? Что ты так смотришь? Ах ты не знала! Это же мелочи быта, а ты у нас самая умная, не от мира сего! Больничные счета, как ты думаешь, кто в результате оплачивал? Со специалистами консультации? За квартиру кто платил? Я понимаю, у меня большие ресурсы, я не сравниваю. Но про кота жаловаться! Есть такая вещь, Надя: буржуазные ценности. Да-да, буржуазные! Помощь друзьям и родственникам, благотворительная деятельность. Правила поведения любого порядочного человека в буржуазном обществе. Да, я рада, очень рада, что у меня есть материальные средства! Можешь считать меня мещанкой. Ну вот, теперь и я вся в соплях… Напилась ты, Надежда, напилась, как всегда, наговорила такого, что у меня буквально в глазах потемнело, буквально ноги подкосились… А мне нельзя рисковать своим здоровьем, на мне бизнес, на мне сотни людей с семьями! И вообще – что ты знаешь о теории хаоса? Экзамен по высшей математике, может быть, ты сдавала, не я? А? А? Мусорный мешок я сама вынесу, ты все равно забудешь.

…Нет, вина не осталось… как тут страшно одной в квартире! Скорей кота в сумку и мотать, мотать отсюда! Но она втихую совершила благороднейший поступок, вот что поражает… проявить такую щедрость, ведь это же огромные деньги, – и не похвастаться! Я бы не выдержала. Нет, нет, нет, я бы точно не выдержала! Я бы хвасталась! Да черт с ней, что ей еще со своими деньгами делать, не солить же… Она, значит, осознает свою буржуазность… она всегда поступала банально, по своим мещанским правилам. Своей головой не думает… Не как я, я своим умишком раскидываю по любому поводу… Но, может, она пользуется мудростью поколений… традициями… Значит, я у них считалась такой дамочкой инфантильной… я трепло и начетчица, с которой о серьезных вещах не говорят… Или раньше было иначе, а теперь все разрушилось? В этой теории хаоса говорится, что для равновесия системы необходимы три измерения, обязательно три… а младшему достался кот…

Вера позвонила из подъезда минут через десять. Пока она поднималась на лифте, Надя ждала в дверях, увидев Верино заплаканное лицо, заревела уж совсем идиотским поминальным ревом; они обнимались, говорили друг другу какую-то чушь… Все это, стоя в дверях, пока сосед не высунулся, не поглядел на них – тогда зашли доплакивать в квартиру.

Конечно, не о Любе плакали, нет, нет, а просто от всех обид накопившихся, от стыда. Ну вот опять переругались, уж который раз, всю жизнь, всю жизнь так, Люба мирила… осталось их двое на белом свете…

Потом еще час вместе ловили кота, смеялись.

Ментор

Дорогой Александр!

Общие друзья рассказали мне о Ваших намерениях. Очень рад, что Вы решились. Решение это, по моему мнению, правильное. Готовьтесь к тому, что поначалу будет нелегко. Не действуйте очертя голову, хорошенько все обдумайте. Мне тут рассказывали, что Вы свободно читаете научную литературу по-английски, по-французски и по-немецки. Как нашим соотечественникам свойственно преувеличивать свои достижения! Наши приезжают и только смешат всех своим шапкозакидательством. Не советую следовать этому примеру. Если Вы человек способный, Вас и так заметят.

Лично мне многое пришлось преодолеть на первых порах, хотя приехал я с впечатляющим резюме, имел за плечами большой опыт и в моих способностях вроде бы никто не сомневается. Теперь все относительно наладилось. Совмещаю работу в двух колледжах ассистентом профессора по полставки и не теряю надежды вернуться к исследовательской работе. Несколько раз доводилось участвовать в конференциях, напечатался в престижном сборнике. С языком теперь намного лучше, хотя начинал практически с нуля.

Главный мой совет: с самого начала не заноситесь, трезво оценивайте свои возможности. Соглашайтесь на любую работу, хоть улицы подметать. Здесь огромная, огромная конкуренция, которую заранее невозможно себе представить.

Искренне Ваш В.

Дорогой Александр!

Отвечаю поспешно на Вашу запись в автоответчике. А откуда у Вас мой телефон? Да, машина у меня есть, но приехать за Вами в аэропорт не смогу. Уезжаю, пригласили друзья в свой дом на океане. Важные для меня люди, крупные ученые.

Приучайтесь: тут надо рассчитывать только на свои силы. Со временем Вы это поймете и еще благодарить меня будете за этот первый урок.

Ваш В.

Дорогой Александр!

Я постараюсь помочь советом и рекомендациями об устройстве жизни, о принятых здесь способах общения, расскажу о возможных ошибках, которых следует избегать.

Рекомендации на работу – особая статья. Это капитал, которым всякий, строящий карьеру в академическом мире, не может разбрасываться. И финансово, увы, помочь не смогу. Пока что мне самому необходимо придерживаться режима строгой экономии. Не обижайтесь, я понимаю, что Вы меня о материальной помощи и не просите, но хочу эти деликатные вещи обговорить с самого начала, откровенно, чтоб не было потом обид и недоразумений.

Если Вы умеете прислушиваться к разумным советам – а этой способностью, как я убедился, мало кто из наших обладает, – то можете на меня рассчитывать. Я уже прошел большую часть той тернистой стези, на которую Вам предстоит ступить.

Искренне Ваш В.

Дорогой Александр!

Вы говорите, что мы когда-то были на «ты». Вполне возможно. В университете я был чрезвычайно общителен и даже, как тут принято говорить, популярен. Теперь, в западном мире, все меньше и меньше времени остается на те бесконечные и, надо признаться, пустые разговоры, «интеллектуальные дискуссии» и «задушевные беседы», в которых проходила практически вся наша жизнь.

Мне тоже очень хотелось бы повидаться, но в ближайшее время вряд ли доведется. Вам – тебе – еще раз советую сосредоточиться на изучении языка и поисках заработка.

Удачи, Саша!

Искренне твой В.

Дорогой Саша!

Очень жаль, что с поляком-подрядчиком у тебя дело сорвалось. Ты прав, куда уж интеллигентам в маляры! Молодец, что не теряешь чувства юмора и берешься за любую работу. Ничего, все устроится! Успехов!

Твой В.

Дорогой Саша!

Замечательная новость: нашел для тебя работу! Мой друг Бен, известный журналист, едет на нашу общую родину. Хочет выучить элементарный разговорный язык в кратчайшие сроки. Просил найти преподавателя, и я сразу подумал о тебе! Деньги небольшие, и часть их будет уходить на проезд. Бен живет в полутора часах езды на электричке, но в роскошном пригороде. От станции до его дома пешком минут двадцать. Из моих уже устроенных знакомых никто не заинтересовался, но в твоем отчаянном положении вполне приемлемо: первая работа и полезное знакомство!

В свое время мне помогали, а теперь вот и я приобрел некоторые связи и возможности. Приятно, что могу сделать что-то хорошее для тебя.

Жаль, что все не удается встретиться.

Твой искренний друг В.

Дорогой Саша!

Признаться, ты меня удивил. Не ожидал, даже как-то не верится.

Да, это значительное событие. Честно говоря, вообще не понимаю, как это ты удостоился получить грант через полгода после приезда. Многие подают безуспешно год за годом. Ведь писать заявки на гранты – особое искусство, о котором я мог бы тебе много рассказать, если б ты спросил в свое время. Впрочем, ты и так справился. Я всегда говорю: способный и достаточно пробивной человек может тут преуспеть, даже не зная азов и не понимая общепринятых правил. Иногда такая наивность даже помогает. А ты, видимо, умеешь своего добиться. Это зачастую важнее всего, важнее даже, чем подлинная эрудиция и преданность науке (последнее не принимай на свой счет – я уверен, что ты написал прекрасную заявку).

Но позволь тебя немного пожурить.

Мне крайне обидно, что ты так неожиданно бросил предложенную мною работу, не продержавшись и двух месяцев. Ведь я тебя рекомендовал! Между нами: юная преподавательница, которой ты передал свой урок (не спросясь меня), очень понравилась Бену, но совсем не понравилась его жене Барбаре. Наделал ты делов!

Получение гранта явно вскружило тебе голову, и ты совершенно не подумал, в какое неудобное положение ставишь меня. В следующий раз дважды и трижды подумаю, перед тем как давать кому-либо рекомендации. Расторжение контрактных отношений – поступок, на который здесь очень и очень косо смотрят.

Твой В.

Дорогой Саша!

Что же ты мне не сообщил о назначении заведующим лабораторией? Искренне поздравляю! Жаль, что ты не спросил моего совета. Я бы постарался отговорить тебя от этого поспешного шага. Теперь административная работа будет отнимать горы времени, а на серьезное научное творчество у тебя сил не останется. Прости, если выливаю ушат холодной воды на твою горячую голову, но я принимаю судьбы своих коллег, их продвижение в академическом мире очень близко к сердцу.

Просмотрел с интересом твою последнюю статью в «Вестнике». Я вот пишу статьи годами, неоднократно проверяю каждый факт, правлю и перерабатываю текст, но напечатана пока только одна критическая заметка, хотя и в очень престижном сборнике. Как тебе удается публиковать столько работ, одну за другой?

Должен сказать честно, как друг: в твоих работах заметны неизбежные следы торопливости. Много стилистических огрехов – хотя с языком у нас у всех трудности. Хуже другое: столько сомнительных скачков логики! Иногда мне даже трудно бывает поспевать за твоей мыслью. Или, может быть, ты гений, а я так интеллектуально отстал, что не способен понять твои идеи? Это, конечно, шутка. Но если говорить всерьез, то жаль, что ты не даешь мне свои статьи на предварительное прочтение. Я был бы только рад, несмотря на занятость, привнести свою критическую лепту, как делал когда-то, когда ты был первокурсником. Ты, конечно, помнишь, что я был в те годы звездой: публикации в студенческом журнале, диплом с отличием. Иногда даже и сейчас перечитываю свою дипломную и удивляюсь – как много я тогда предвосхитил в общих чертах. Нельзя отрицать, что я помог формированию и становлению твоего научного «я».

Твой искренний друг В.

Дорогой Александр!

Совершенно не понимаю – что смешного в выражении «формирование и становление твоего научного “я”»?..

Неужели лучше писать письма несерьезным, ерническим стилем? Неужели достойнее твои панибратские шуточки, амикошонство, вульгаризмы, чуть ли не уличный жаргон? Ведь мы не последние люди в научном мире, следует вести себя и выражаться соответственно. Наша переписка может стать в будущем ценным источником для исследования истории науки.

Твой В.

Дорогой Саша!

Ты мне редко отвечаешь, а я вот постоянно интересуюсь твоей жизнью. До меня доходят слухи, из которых можно заключить, что ты много времени разбазариваешь на бесчисленные знакомства и романтические похождения. И зачем тебе понадобились эти популярные лекции по телевизору, кому нужен этот цирк?

Работай, работай! Не разменивайся на мелочи. Помни, что я всегда рад тебе помочь, как помогал неоднократно. Если хочешь – замолвлю за тебя словечко тому же Бену или моим друзьям, у которых дом на океане. Я и сам буду рад поводу возобновить знакомство с этими очаровательными людьми.

Не следует ли нам наконец встретиться? Выпьем, хоть и задним числом, на брудершафт.

Твой В.

Дорогой Саша!

Оказывается, ты побывал в наших местах. Жаль, что не нашел времени встретиться. Хотя, по доходившим до меня слухам, приезжал ты не один… Прости, если скажу несколько слов о сугубо личном, но ведь мы старые друзья. Неужели и вправду ты завел интимные отношения с сотрудницей своей лаборатории? Ведь ты должен знать, как здесь на это смотрят! Твоя научная карьера погибнет, если эта дама решит побежать в отдел кадров с жалобой на сексуальные домогательства. Неужели ты готов пожертвовать наукой ради прихоти или, хуже того, похоти, ради дешевой славы ловеласа?

Мне начинает казаться, что вообще слава, известность в любой форме, в любой области для тебя чрезмерно важны. Фотогеничная внешность, или, как тут любят говорить, харизма, хороша на экране телевизора или для завоевания дамских сердец, но какое отношение это имеет к серьезной исследовательской работе?

Твой В.

Уважаемый Александр!

Уже два года, как Вы перестали отвечать на мои письма.

Причины этого я не вполне понимаю, но догадываюсь, что соотечественники, с которыми Вас когда-то связывали тонкие душевные нити, Вам больше не дороги и неинтересны. Интеллектуальные дискуссии, задушевные беседы, в которых проходила практически вся наша жизнь, перестали быть Вам важны. И не хочется теперь, став «знаменитостью», «звездой», вспоминать тех, с кем вместе начинали, кому многим обязаны…

Ты приехал растерянный, без средств и связей. Я помогал тебе. Ты крайне нуждался, и я тебе обеспечил скромный заработок, познакомил с Беном. Я был искренним другом. Во многом – твоим ментором. Не в этом ли и состоит мой грех?

Рассказывают, что вы с Беном и его юной женой ездили в Швейцарию кататься на лыжах. А тебе не жалко несчастную Барбару? Ведь ты причастен к разрушению этой семьи. Зато теперь Бен пишет о тебе книгу!

Слышал, что и ты женился. Я искренне рад. А я вот как раз недавно развелся и чувствую большое облегчение. Могу целиком отдавать себя науке. Но в твоем случае, я понимаю, брак был необходим – по крайней мере, пронесло, не уволили за аморалку. До сих пор не могу понять, как ты мог рисковать научной карьерой, заводя романы в собственной лаборатории.

Твой В.

Дорогой Александр!

Узнал наконец адрес Вашей электронной почты и пишу после долгого перерыва. Боюсь, что и на это послание не будет ответа, несмотря на усовершенствованные средства коммуникации. Но я не люблю терять старых друзей, особенно таких, в чьей жизни принимал большое участие. А ведь их остается все меньше и меньше… Вы – единственный, с кем удалось сохранить контакт все эти годы.

На ответ мало рассчитываю, просто хочу все же сказать: я за Вас рад, искренне рад! Уж каким образом Вы стали директором института – для меня неважно, не хочу даже знать, как это произошло. Есть вещи, в которых я никогда не участвовал, есть стиль поведения, который мне непонятен. Многие в наше время считают беспредельные амбиции чуть ли не самым великим талантом.

А я, как и раньше, скромно тружусь. Есть такая старомодная вещь – служить просвещению. Кто-то должен растить следующее поколение ученых.

Кстати, о поколениях – поздравляю Вас, искренне поздравляю с рождением сына и дочери. Не поздновато ли, в нашем-то возрасте? Близнецы! – и тут судьба и природа не поскупились, наградив Вас с излишней даже щедростью… Или это не природа, а медицинская технология?

У меня вот одна только дочурка от бывшей жены, как это бывает у обычных людей. Живет далеко. Но знаю, что уже заканчивает школу, прекрасно учится, спортсменка.

Искренне желаю Вам и всему семейству здоровья, надеюсь, что у Вас все в порядке. До меня доходили какие-то печальные слухи, но даже верить не хочется.

Искренне Ваш В.

Валентин Александрович!

У Вас своей жизни нет? Я у Вас что-то отнял? Я Вам чего-то недодал? И какого только черта я Ваши жуткие послания читаю! Хочется, видимо, понять – как у Вас мозги устроены. Мне заботливые люди передают все, что Вы обо мне говорите в каждой подворотне. Отзынь ты, отстань от меня, исчезни! Ведь ты все знаешь, нечисть, липкий ты гад. И про болезнь жены прекрасно знаешь. Но ничего ты не понимаешь. Вылечим мы ее, выходим. Мы ее спасем. Ты свою бывшую любил? Ты свою спортсменку любишь? И какого черта я тебе отвечаю! Не спал двое суток, только поэтому. Зачем ты все притворяешься, выпендриваешься, чего тебе неймется?

Дорогой Саша!

Наконец-то, после многолетнего ожидания, получил я от тебя ответ. И какой ответ! Есть ли в нем хоть слово благодарности, хоть капля тепла? Есть ли в нем признание того, что связывало нас долгие годы – годы трудных, противоречивых, но искренних отношений?..

Нет, одни лишь истерические обвинения! Площадная ругань! За которую, между прочим, я вправе подать на тебя в суд, если не гражданский, то товарищеский. А суда общественного мнения тебе не избежать, как, надеюсь, и суда собственной совести! Если таковая у тебя еще осталась… Вполне возможно, что вместо совести у тебя теперь собрание премий, наград и почетных званий. Плюс солидный – в этом не приходится сомневаться! – банковский счет.

Не поразительно ли, что ты – ты! – оскорбляешь меня – меня! – который был твоим ментором, стоял у истоков твоей карьеры? Не потому ли, что многие из твоих «оригинальных» идей были тебе подсказаны… кем? Не мною ли, скромным преподавателем колледжа, так и оставшимся на всю жизнь в тени?

Если моя карьера не расцвела, то кого я должен за это благодарить? Не того ли, кто три с половиной года назад в кулуарах симпозиума (на который меня, как обычно, не пригласили) употребил в мой адрес такие выражения, как «зануда» и даже «бесплодная смоковница»?.. Твоя дутая репутация лопнет, как только все окончательно поймут, что она построена на бесчестной эксплуатации подлинных талантов, скромных тружеников науки – таких ученых, как я.

А за попытки разрушить мою репутацию ты еще ответишь! И уже судьба начинает призывать тебя к ответу. Неужели ты думаешь, что обрушившиеся на тебя семейные беды – смерть жены, горе осиротевших детей – никак не связаны с глубокой бесчестностью твоего поведения, в том числе и в отношении меня?

В.

P. S. И каким ужасным, полуграмотным стилем написано твое письмо!

Уважаемый Александр!

И вновь я, уже в который раз ‹нрзб›. Приходится писать от руки, но, несмотря на возраст и болезнь ‹нрзб›, не жди, что, удалившись на покой, ‹нрзб›, не прощу тебе ‹…›

И ‹…› Нобеля тебе ‹…› не видать, не видать, не видать!

В.

В маленьком городе N

В маленьком городе N, думает он, в маленьком европейском городе N они встретятся после многолетней разлуки…

Эти слова всю ночь вертелись у него в голове утомительно, все более теряя смысл. Бессонница прибавила к многолетней разлуке еще полвека.

Он опускает голову над чашкой кофе, чувствуя, как с черепа свисает его лицо, болтаются тяжелые носогубные складки. Плоть, раньше незатруднительная, в последние годы становится ношей, и любое движение теперь включает сознательное механическое усилие. Материя все более отчуждается от души.

Чашка в гостиничном буфете – настоящая, фарфоровая, и кофе настоящий. В той стране, откуда он много лет назад уехал, кофе выдавали в граненых стаканах, и он был похож по цвету на городскую слякоть. А там, где он теперь живет, кофе предлагается с добавлением сладких сиропов, с привкусом ванили, мяты, тыквенного пирога. Как будто варят его дети, играющие в дочки-матери. Но город, в котором они с бывшей женой и незнакомой дочерью должны встретиться после многолетней разлуки, – это город европейский, старинный и исторический. Маленький город N, цивилизованный до такой степени, что каждый фонарный столб здесь – экспонат, каждый житель – экскурсовод.

Снять для них номер в этом маленьком европейском городе неожиданно оказалось чрезвычайно трудным, почти невозможным делом. Еще два дня назад он начал замечать необычный шум и обилие молодежи в красной одежде. Теперь по узким улицам города, который в прошлые исторические эпохи время от времени заливали потоки крови, льются и переливаются потоки молодых людей, подростков, почти детей, разливаются лужами на площадях, втекают, бурля и толкаясь, в двери отелей и пансионов. В красных куртках, шапках, красных ботинках, свитерах, штанах, варежках. Дети, завернувшиеся в красные пледы, с лицами, раскрашенными красной помадой, кто во что горазд. Отвратительность несовместимых цветов чувствуется почти на вкус: малина с морковкой, вишня со свеклой. Будучи художником, он переводит названия цветов названиями красок: кадмий красный светлый, кадмий красный темный, кадмий оранжевый, краплак, кармин, киноварь, кобальт фиолетовый, тиоиндиго розовая, охра красная натуральная, охра жженая, капут-мортуум.

Дурачок любит кумачок.

Красные толпы не имеют никакого отношения к идеологии: на огромном, недавно построенном стадионе сегодня начинаются гастроли популярного европейского певца. Его довольно отталкивающая физиономия повторяется на тысячах афиш, расклеенных на старых стенах города. Гладкая рожа, прическа. На красном, конечно, фоне.

Могло быть хуже, думает он. Бесконечно повторяющаяся физиономия на красном фоне, сборища на стадионе – могло быть гораздо хуже.

Потомки когда-то резавших друг друга, когда-то совершенно раздельных и враждебных наций, приехавшие из всех смежных стран, прекрасно понимают друг друга. Разноплеменная молодежь говорит между собой в основном по-английски, и не на языке бывшей Британской империи, а на молодежном жаргоне Западного полушария, всеми ими презираемой страны, где он теперь живет. Толпы шумят, самоутверждаясь не патриотизмом, а общеевропейским обожанием певца.

Алексей преподавал многие годы и знает их, как ему кажется, наизусть. Они считают себя самыми хипповыми хиппарями, исповедуют агрессивный пацифизм и бескомпромиссное человеколюбие, едят вегетарианское, создают концептуальное, фильтруют воду и очень много и скучно говорят о сексе. Это его удивляет: он никогда не считал секс разговорным жанром. Студенты с каждым поколением становятся все громче и увереннее и саморекламу считают важнейшей формой самовыражения, так что теперь авторская подпись просто заменила все остальное, став отдельным жанром искусства.

Удивляет его также обывательская банальность их мечтаний и амбиций. Покурят умеренно марихуаны, поворуют немного в больших магазинах – это у них вроде молодежного спорта считается, оттанцуют свое, поездят по миру, ничего особенно не увидев и не запомнив.

И – дом на американском шоссе или квартирка в маленьком европейском городе. Дети, семья. Тихо. Впрочем, для молодых это можно считать и великим достоинством. В хунвейбины и талибы им, что ли, идти, в конницу Буденного?

Он ходит весь день по брусчатке старого города, и вот уже скоро начнет смеркаться, и он все больше сомневается в смысле и значении предстоящей абсурдно короткой встречи.

И ему неловко, неуместно ходить среди орд молодежи, шатающихся по городу в ожидании чего-то, в поисках событий. Он знает, что занимаются они совершенно бессознательно наиважнейшим делом: роятся, опыляются, готовятся к размножению и воспроизведению рода. А он оскорбителен своим видом, как ползающий по потолку Замза.

Может быть, это совсем не так. Может быть, он – экзотичен. Человек-паук на потолке тоже был экзотичен, но тогда в Австро-Венгрии они еще только начинали ценить гротеск. Теперь гротеск в моде. Хотя он должен быть легко опознаваем, укладываться в рамки оригинального и четкие границы необычного, в общепринятые стандарты бунта.

Когда-то ему говорили: надо принадлежать к стае.

В свое время он пить не любил и не умел. Потом научился, но было уже поздно. И теперь он иногда почти всерьез думает, что не попал в число авангардистов из-за неумения пить и излишней сдержанности. Никогда никого не называл «старик», например.

Беспорядка, пыли, грязи не любил: мерзость запустения, начало смерти. И, ругая себя за отсутствие должной богемности, все же не мог удержаться и в конце каждого рабочего дня отмывал инструменты, раскладывал их в определенном порядке, наиболее рациональном для работы. И мастерская его выглядела скучно.

От этого, что ли, он никогда так и не стал по-настоящему художником? Он всю жизнь преподавал, зарабатывал иллюстрациями. Эта оплаченная работа казалась ему просто убийством времени. Заказным убийством. Но за чистое искусство платили ему так редко и мало, что считать это можно было только дилетантством, несмотря на специальное образование. Если только не утешаться рассуждениями о нищем Ван Гоге, в которые он не верил.

Жена когда-то говорила: «Ты слабый человек, Лешка. Ты пассивный человек».

Где было в те времена различие между порядочностью и пассивностью, недостатком амбиций? Трудно сказать. Это как различие между храбростью и легкомыслием. Или в искусстве: где скромность, а где – трусость? Как посмотреть.

Спасительная лень слабого человека. Бесстрастие, нежелание. Слабому человеку и стараться не надо – он по лени остается порядочным. Остается вне истории.

Весь прошлый век люди толпились, стояли в очередях с номерами, строились в колонны с номерами, маршировали с транспарантами. И, даже протестуя, объединялись в авангардные группировки, примыкали к течениям с теоретическими манифестами. Боялись остаться в забвении, вне истории.

Он предпочитал сидеть в комнате, читать книжки и рисовать карандашом, хуже того – недолговечным углем или сепией. Гравюры маленькие резать. Сухая игла, ксилография – муторные полузабытые техники. Не примыкал, не торопился. Не толпился, когда надо было толпиться.

Оттуда он уехал. Ну а потом что? Остался верен себе – постоянно все откладывал в долгий ящик.

Так и пролежал всю жизнь в своем долгом ящике, думает он с раздражением. Как вампир в гробу.

В маленьком городе N они встретятся после многолетней разлуки.

Его бывшая жена, прекрасная Елена, тут со своей дочкой. То есть и его дочкой, но помнит он Катю только маленькой, ревущей, в пуховом платке поверх теплого комбинезона и в валенках с галошками.

На аэродроме в те годы целовали последним целованием, можно было видеть через стекло как бы предварительную панихиду: плачущих друзей, окаменевших от горя родителей.

Ляля всегда была такая безрукая, ей даже не пришло в голову размотать и расстегнуть перегретого, орущего, выгибающегося у нее на руках ребенка.

Руки у нее были неудачные. Единственный недостаток в ее поразительной, легендарной внешности. Хотя разве руки – внешность? Руки именно что зеркало души. Говорящие, видящие, сформированные разумом, опытом, профессией. Самая человеческая часть человека. Очень его огорчали тогда Ленкины руки.

Жену он с того дня ни разу не видел, дочку Катю – однажды, мельком и бестолково. И валенки ему с тех пор в жизни не встречались.

Все казалось ему не только знакомым, но уже и надоевшим в этом маленьком городе, где за один день десять раз увидишь под той же аркой ту же серую, сливающуюся с мрамором постамента раскормленную кошку и опять удивишься, что даже уличные кошки в этом благополучном городе раскормлены, и опять пройдешь под деревьями сквера, мимо конной статуи, к барочному импозантному фасаду… Наконец-то он снимает чуть ли не самый последний оставшийся номер. Самый дорогой номер в самом дорогом отеле маленького города N. Лене должно понравиться. Она всегда любила самое дорогое.

Встретятся они ближе к вечеру, потому что Лена, конечно, должна вначале обойти все музеи.

Большинство людей не видят красоту необработанного мира. Только уже переваренный, под маркой высокого искусства. Поэтому, приехав впервые в чужой город, направляются прямиком в музей: смотреть на те же улицы, уже кем-то увиденные и показанные.

Люди не видят красоту потеков на стене, только находящуюся рядом фреску. Написавший фреску восхитился бы потеками на стене.

Ему как художнику неудобно было в этом признаваться, но он никогда не любил музеев.

Дома-музеи ему больше нравились, частные коллекции с нетеоретической, личной подборкой и развеской; с тем, что во времена его молодости называлось в официальной критике загадочным, но осудительным словом «вкусовщина».

В огромных музеях, казалось ему, искусству тоскливо, его жалко. Монументальная скульптура стоит посреди зала, как слон в клетке. Картины не хотят висеть в ряд, оставаться на ночь в темноте запертыми, как приютские кошки. Они хотят, чтоб их индивидуально любили. Они опасаются, что искусствоведы могут их усыпить.

Еще была причина, по которой он мучился в музеях, – зависть. К современникам он зависти не чувствовал, хотя всегда допускал возможность зависти в своих оценках и поэтому ничего не осуждал и вообще мнений четких о современном искусстве не имел. Искусство в конце концов может существовать без всякой техники и умения. Была бы свобода.

Но в притушенном освещении, в щадящем сумраке графических отделов какая-нибудь полуобернувшаяся ренессансная голова, едва прорисованная пером и выцветшими коричневыми чернилами, едва заметно подкрашенная белилами на великолепно шершавом, местами испачканном листе, – вот тут он испытывал тоску по безнадежно упущенному времени, по недостижимому совершенству. Вот тут он понимал двойное и тройное значение слова «страсть». Такая страсть – такое влечение, увлечение. И: страсть-то какая! – страх и горе. И: страсти – страдания, муки.

Он сидит за столиком на площади и ждет, смотрит в сторону трамвайной остановки. В мягком осеннем тумане уже зажглись фонари и рельсы светятся на серой брусчатке.

Он сразу видит и еще издали узнает жену. Ленка легко соскакивает с подножки трамвая, идет быстро, нетерпеливо, знакомой длинноногой походкой… но задерживается, оглядывается почему-то на женщину с телефоном, осторожно, боком вылезающую из вагона, поворачивающуюся тяжелой спиной…

Тут в его голове что-то вроде бы переключается. Он понимает, что Ленка – вовсе не Ленка, а дочка ее, то есть и его дочка – Катя. А жена – поспешающая за ней неуклюжая дама.

Приближаясь, жена уже перестает казаться незнакомой неуклюжей дамой, он уже узнает тот самый поворот головы. Как на рисунке, провисевшем много лет на стенах всех его сменявшихся комнат.

Но Катя, взрослая уже дочка Катя, тоже в красном. Неужели и она приехала на концерт? Рыжий шарф, свитер совсем уж несовместимого фиолетово-розового цвета, цвета сметаны, расползающейся по багровому борщу. Ногти, светящиеся неоновым оранжевым лаком.

Он пытается подавить свое мелочное эстетство. В тумане между серыми барочными домами, на серой брусчатке, красное не так и ужасно, почти приемлемо. Был бы он Веласкес – увидел бы мерцающее розовое, перламутровую мглу…

Жена оглядывает столики, смотрит мимо него, вглядывается – но нет, не узнала – улыбается на всякий случай белоснежными фарфоровыми зубами, продолжает говорить в телефон, глядя на него:

– Лешка, мы уже здесь, а ты где?

– Слева, столик под деревом…

Он встает. Представляется. Представляется жене и собственной дочери.

Лена вскрикивает:

– Лешенька! Ни за что бы не узнала! А я сильно изменилась? Ну, ты молодцом, молодцом! Столько лет прошло! Не могу поверить! Я изменилась, да? Ты бы меня узнал? А номер снял? Мы пойдем обедать? Кофе, кофе, немедленно кофе – мы весь день на ногах!

– Здравствуйте, Алексей! – говорит Катя.

Видимо, это обращение было у нее заранее продумано и отрепетировано.

Катя садится немножко на отлете и боком от них. Как подросток, хотя она уже далеко не подросток. Но подростковое – это у них общее, семейное. В ее возрасте он еще надеялся, что со временем придет в согласие с миром или хотя бы с самим собой. Что со временем все будет до лампочки. Никто тебя не предупреждает, что чувство вины и стыда с возрастом только обостряется, что человеку жить становится страшнее. Казалось бы, должно быть наоборот: привыкнуть пора, научиться всему. Но нет, разучиваешься. Страх, хуже, чем детский, и растерянность.

Разве что меньше заботишься о том, что про тебя другие думают; не думают они о тебе ничего. Не представляешь ты особого интереса для окружающих.

В смысле разговора Ленка всегда была на полном самообслуживании. Он знает, что ему можно молчать, никаких неловких пауз не возникнет. И он молчит. Он много молчит по роду занятий и знает, что уединенно молчащим людям свойственно, раз открывши рот, продолжать внутренний монолог вслух и говорить лишнее. Отсутствие опыта общения, светской сноровки. Так что ему лучше молчать.

Голос у жены прежний, и говорит она по-прежнему безостановочно, но несколько раз в конце фразы давится, захлебывается, пришептывая и глотая слова. Ей не хватает теперь дыхания на бесконечную фразу.

Говорит Лена о каких-то знакомых – они только что натолкнулись на знакомых:

– …невозможно никуда спрятаться, всюду, всюду наши. Лебедевы, представляешь? Ты ведь помнишь Лебедевых.

Лена уверена, что он помнит Лебедевых. Должен, обязан помнить, особенно Лебедевых, как можно забыть Лебедевых! Она всю жизнь прожила в узком избранном кругу, среди одних и тех же людей. И она их осуждает. За лживость, ханжество, пристрастие к блату, за ограниченность, вульгарность – все это она осуждает подробно и многословно, как будто заклинает, открещивается; ведь если она способна это видеть со стороны, значит, ей самой это несвойственно, не внутри нее находится, а вовне.

Алексею лицо бывшей жены кажется не просто изменившимся, а изменившимся оскорбительно. Как будто она сама виновата в этих изменениях. Как будто она по жадности проглотила себя ту, прежнюю. И только иногда в движении, в повороте головы просвечивает та, пытающаяся пробиться, спрятанная в чужую, обнаглевшую, ухоженную, оскорбительно холеную плоть. Что-то в ней появилось восточное.

«Быт и нравы нефтяной страны с сералями», – думает Алексей.

Перед ним сидит женщина, живущая каждую минуту на полную катушку. С фарфоровыми зубами, с платиновыми лакированными локонами, из которых один, растрепанный осенним ветром, жестко торчит на макушке, с множеством почти незаметных морщин, с безостановочно шевелящимися губами.

О ее красоте говорили когда-то в избранном кругу тоном посвященных. Так говорили в те времена о гастрольном концерте или о закрытом просмотре антониониевского фильма.

А он даже и на закрытый просмотр протащить ее в тот день не сумел, не смог пробиться через толпу перед особняком на главной улице города, огромного европейского или скорее псевдоевропейского, скорее колониального северного города, где они жили. Архитектурно великолепная и довольно загаженная улица с захламленными домами, с вечно проваливающимся асфальтом, улица, о которой написали столько прекрасной прозы и еще более прекрасных стихов, но никогда ничего как следует не красили и не штукатурили, так что, казалось, и существовала эта улица в основном в мечтах ее недокормленных жителей отражением их снов и уязвленных амбиций…

Вот тогда-то Лена и кричала, что он слабый человек, что надо не кочевряжиться, а примыкать, вступать в союз, чтобы пропуск был, и что не такой уж он гений.

Потом ее одну все-таки протащили на просмотр. И неужели Ленка не испытала тогда от Антониони мучительной скуки? Или просто радовалась, что провели? И захватывающе интересно было видеть, как именно у актрисы завязан шелковый платок, как она пострижена, как натягивает перчатки.

– Платок такой достать, конечно, невозможно, – рассказывала Ленка потом, – но вполне можно подрубить кусок шелка, шелк продается. А Алексей распишет. Ты ведь распишешь, да? И челку подстричь.

Он ей тогда рисовал эскизы платьев, и расписывал ей иногда одежду, и вообще принимал в ее внешнем виде большое участие. Если серьезно, то ничем, кроме внешнего вида, он в ней не интересовался.

Он этот фильм не так давно впервые посмотрел.

Снято красиво, замечательные градации черного, серого, белого, безукоризненная композиция кадра.

За уши притянутое глубокомыслие.

Женщины все загадочны, порывисты, недоступны. Всем им чего-то неймется, все они мистически молчат и убегают, убегают куда-то, стуча каблучками.

Теперь это выглядит жеманным и старомодным. И – нет таких женщин. Не молчат они.

Он и тогда, как теперь, не слушал ее, а только видел. Не в ней самой было дело. Дело было в декорациях. Тот город, ночная набережная, по которой уходила она после антониониевского просмотра, после ссоры. Уходила одна, трагически стуча, стуча каблучками…

Река с безумными мостами, разведенными как будто в недоумении, как будто в молитве, в незаконченном опустевшем объятии.

Тогда еще никто не рисовал на разводных мостах никаких эпатирующих половых органов. Ленка осуждает эту недавнюю артистическую акцию. То есть она, как и все в ее кругу, поддерживает политическую направленность, но осуждает эстетически. Алексея же как раз восхищают полное соответствие формы и содержания и замечательная графическая точность.

Между ними происходит спор, похожий даже на реальный разговор. Он пытается объяснить свою точку зрения: концептуальное искусство сделать плохо легче, чем все другие виды, но настоящие шедевры в нем сделать труднее, потому что оригинальная и остроумная идея возникает так редко…

Но Ленка явно думает, что мир вокруг нее изменился только по недомыслию, что все новое – случайное поветрие и все должно вернуться к нормальному состоянию, то есть к тому, что она знала в молодости. Будущее кажется ей временным кризисом, а вкусы и кругозор ее молодости – единственно возможным пониманием мира. Она не догадывается об относительности своих определений.

А он никогда уже не сможет забыть, как при переезде весь его умственный и душевный скарб был вынесен и, перевезенный второпях, расставлен на тротуаре. Кое-что поломалось, и все – почти все – при свете дня поразительно и откровенно продемонстрировало свою убогость, ветхость, слежалость, пыль во всех углах, выпадающие ящики, покосившиеся полки. Потом он все как-то распихал на новом месте, выбрасывать было жалко. Добавил нового, случайного, часто из вторых и третьих рук. И до сих пор, вдруг наталкиваясь на что-либо давно забытое (да в темноте, да близорукими уже глазами), надо же, думает, выглядит вполне прилично, можно еще попользоваться. Если не вспоминать, как это выглядело при свете дня, в страшный момент метаморфозы. При вспышке концентрированного света.

Тогда было ему дано это откровение, не подходящее живым еще людям: все наши представления о мире гроша ломаного не стоят. Он навсегда потерял веру в неопровержимость. Все совсем не так. А как – так? Никак. Нет никакой объективности.

Вон в девятнадцатом веке фотография их поразила, фотография им казалась объективной. Черно-белое изображение мира сочли реалистическим.

Лене никогда не приходилось искать в чужом языке слова, равнозначного своему слову, и понимать, что не подходит ни одно, ни другое, ни третье, что абсолютный перевод невозможен, что дело тут не в соответствии слова, а в наивной его первозданности, в единственности изначального определения, которому нет ничего равнозначного, никакой замены, в этом и заключается ностальгия: хлеб, слово «хлеб» у тебя во рту, абсолютное, кисловатое, с коркой, с мякишем, которое сейчас жуешь, произносишь…

– Круассаны у них в Европе какие-то не такие. Ты заметил? У нас совсем другие круассаны.

– Не знаю, – говорит он, – я их там не ел. Их при мне еще не было…

– При тебе не было круассанов? – удивляется Лена. – Ты уверен? Ты что-то путаешь. Ты вообще ничего не помнишь. Я такая голодная – мы весь день провели в музеях!

Лена начинает рассказывать об экскурсионных впечатлениях и перечислять увиденное, и тут он вовсе отключается, как в старые времена.

Катя сидит полуотвернувшись, молча, только время от времени перегибается через стол, стреляет у матери сигарету. На него она не смотрит. А он всякий раз, взглянув на дочь, смущается. Как человек, случайно заметивший в витрине, в зеркале, среди толпы свое собственное отражение в неожиданном ракурсе, увидевший что-то странно чужое и инстинктивно знакомое.

Катя не похожа на мать, это издали померещилось, из-за походки. Он понимает, что и тут помешал, напортил. Все в ней соединилось не так, нелепо, как в их нелепом недолгом браке. На лице уже намечаются его тяжелые носогубные складки. В носу у нее серьга, серебряный шарик. Как памятник прыщу. Какая нелепая девочка.

И – оскорбленное выражение девушки, у которой мать красавица, а ей самой недодали, недосчитали. И фальшивая подростковая самоуверенность. Лучше бы и вправду самоуверенность. Никогда никому не мешала гордыня – это сильно преувеличенный смертный грех. Гордыня даже помогает терпеть других. Ненависть к себе ведет ко всем видам жестокости.

Лена ушла от него еще до рождения дочери, и он Катю, того оравшего в аэропорту ребенка, все эти годы почти не вспоминал. Сходство между ними поражает его, как божье наказание. Он вообще-то был всегда человек добросовестный, все ему порученное честно выполнял, даже бесконечные отчеты и анкеты у себя на работе, в колледже, заполнял каллиграфическим художническим почерком и сдавал вовремя. И вдруг оказалось, что всю жизнь, по крайней мере последние двадцать шесть лет, он не делал самого главного. Он считал, что не может нести ответственности за оставленное там, в мире ином, что он теперешний не имеет к себе прежнему никакого отношения, что он и есть пострадавшая сторона; он, помнивший все эти годы о своей романтической и трагической любви к прекрасной Елене.

В далеком огромном северном городе их молодости прекрасная Елена досталась ему в жены на очень короткий срок по какой-то шутке судьбы. Безусловно, когда-то она была для него реальной. Во всяком случае, боль он помнит, и боль была реальной. Долгие годы ее отсутствие было болезненно важно. Теперь, когда накопилось столько отсутствий, что все существование изрешечено потерями, странно думать, что именно с нее все потери и начались. Боль, которая всегда продолжалась, от которой в этом чужом городе он сможет – он надеется – окончательно избавиться.

И вот теперь – эта не очень уже юная, не очень привлекательная девушка. В молодости некрасивые вызывали у него раздражение, как будто они нарочно, назло сделали себя непривлекательными, подмешали дегтя к меду и испортили то, что ему было позарез нужно. Все женщины были обладательницами того, что ему было позарез нужно.

Мысль о том, что кто-то может смотреть на бедную Катю с тем же полувраждебным, полупрезрительным разочарованием, кажется ему теперь ужасной.

Катю он после отъезда видел один раз. Приезжала она, еще маленькой девочкой, со своим теперешним отчимом, мужем Ленки, искусствоведом Рудиком.

Искусствоведов Алексей не любил прежде всего потому, что они не понимают главного: искусство по большей части – физическая работа. С обольстительными запахами терпентина, клея, свежих красок, лаков. С разнообразием и богатством фактуры – на глаз, на ощупь. С детсадовским сладострастным восторгом от чистого листа бумаги, особенно если хорошей бумаги. Но даже и плохой бумаги. С погружением в часы изматывающего транса, с перетаскиванием тяжестей, с болью в мышцах. Они не знают, что не в результате, а в самом процессе – детская радость, которой даже и у полной бездари отнять нельзя. Они не имеют ни малейшего представления о том, как это делается, строится, составляется. Они верят, что их системы, течения и направления существуют не для классификации прошлого, не как аллеи на кладбище – а заранее, изначально. Что без них и зачать ничего нельзя в мусорных кладбищенских кустах, для собственного веселья и удовольствия, без особых надежд на успех своего безнадежного дела… Когда-то тост был в диссидентских компаниях: «За успех безнадежного дела!» Алексей всегда думал, что этот тост прежде всего к искусству относится.

И просто вкус у искусствоведов бывает удивительно плохой, поэтому они и отрицают вкус как категорию. Между тем вкус существует объективно: деревья, звери, погода даже – выдержаны в стиле и выстроены экономно и элегантно. За редкими исключениями вроде гиены или пальмы – но этих можно отнести к юмору, – мироздание сделано с большим вкусом и чувством гармонии и стиля. Уродство и даже некрасивость, даже нескладность – не поощряются. Как это ни грустно, как это ни печально…

– Главное, они провинциальны, вульгарны! – говорит Лена. – Лешка, ты не можешь себе представить, как бывает стыдно, когда тут наталкиваешься на наших!

– Мы тоже, если я правильно помню, были достаточно провинциальны.

– Ты, может, и был, но никак не я! – обижается Лена. – Я-то чем была провинциальна?

И вправду – как может быть провинциальна настоящая, подлинная красавица? Она, как андерсеновский мальчик, всегда на своем месте.

– Ты не представляешь, как Рудик от этой вульгарности страдает. Художественный бизнес у нас, – ты ведь ничего не знаешь, – они же глотку перережут! Я говорю в переносном смысле, конечно. А ведь Рудик интеллигент…

По просьбе Ленки он водил тогда Рудика по городу, переводил, заказывал для него в ресторане – и ненавидел ситуацию до такой степени, что маленькой плаксивой девочки почти не заметил.

Рудик в прежние времена был теоретиком, а потом открыл огромную галерею, торгующую большими сувенирными картинами. Он был авторитетен во многих областях. Говорил весомо и глупо. Даже и не всегда глупо, просто ожидалось что-то другое, когда по челу его прокатывались волны мыслей, и висячие усы, заведенные по моде восьмидесятых, вдумчиво шевелились, и Сезам его рта разверзался. «Хорошо бы сейчас покушать», – изрекал он. Глупые люди очень похожи между собой. Не надо знать много экземпляров, достаточно одного-двух.

Алексей от этого и бежал – от каменных этих авторитетов. Есть своя логика и справедливость в том, что слово «авторитет» теперь стало чисто воровским термином.

Катю этот Рудик называл отвратительным словом «доча».

А как Катя называет Рудика? Его вот назвала Алексеем. Думала ли Катя о нем когда-нибудь, думает ли сейчас? Ему мерещится, что он был долгие годы предметом непочтительных, вполне возможно что и скабрезных, шуточек между дочкой и ее друзьями. Папаша – он почему-то уверен, что именно так она его называет, – папаша был одним из мамочкиных обожателей…

Дочка, с которой не сказал он еще ни одного слова, сидит уже почти спиной к ним.

Одета она неотличимо от здешних европейских ребят или его студентов. Она выросла в уже незнакомой ему стране и пережила за свою недолгую жизнь столько всяческих поворотов, и переворотов, и исторических эпох. Его рядом не было, он знает о происходившем там только из бесконечных разговоров. Иногда ему кажется, что он и немногочисленные его друзья – не живые люди, а коллекция навеки оглянувшихся соляных столбов. Нельзя же оглядываться, сколько раз об этом говорилось! Когда они собираются, ему всегда кажется: они стоят в кружок, соляные столбы на закате, Стоунхендж, друидская часовня воспоминаний… Занимаются бессмысленной критикой покинутого ими ада, от которого не могут глаз отвести. И именно те, кто энергичнее всех ругает оставленные ими Содом и Гоморру, именно они ругают с такой доскональностью и детальностью, с таким знанием дела и цепкостью воспоминаний, что остается только удивляться – как же у них хватает времени на теперешнюю-то жизнь? И не собираются ли они перелезть через колючую проволоку зоны и колотить в дверь камеры, чтоб обратно впустили? От этих разговоров у него всегда оставалось некое подобие умственной изжоги, и поэтому он продолжал, как всегда и везде, сидеть в комнате, резать свои ненужные гравюры… Вполне простительно быть законченным эгоистом, если живешь на необитаемом острове. Вот как ты на острове очутился – другой вопрос. Отчего произошло кораблекрушение?

Катя вдруг смеется громко и заливисто. Заливисто, звонко и задиристо, то есть совершенно неестественно, так, что он даже смотрит – для кого она так смеется? Да, рядом сдвигают столы, скрежещут подтаскиваемые по асфальту стулья, рассаживается галдящая стая ребят в красном. Голландцы? Немцы? Только они совсем молодые, намного моложе Кати.

Катя подъезжает на стуле поближе к ним. Потом встает и подходит. По ее походке видно, что она хипповее всех хиппарей, что она новейшей марки, последней модели, только что сошла с конвейера… Она стоит некоторое время рядом, прислушивается к разговору. Смеется. Заговаривает с ними.

Алексею ужасно хочется ее остановить. Дочь старше их всех. Она – совершеннолетняя, но, видимо, не хочет еще этого признавать. Что-то она этим ребятам начинает говорить – Алексей пытается расслышать через Ленкин голос, – Катя рассказывает им, как ее провели на закрытую элитную вечеринку у одного очень важного в ее стране, невероятно богатого человека, с которым она прекрасно знакома. А этот самый певец, который сейчас будет на стадионе выступать, он туда приехал по частному ангажементу и пел для их узкой компании званых и избранных, а она сидела совсем рядом с певцом, ну вот не дальше, чем от вас сижу…

Зачем это она? Алексей с ужасом понимает, что они смотрят на дочку подозрительно, как смотрят дети на пристающих к ним старших. И не верят ни одному слову. И слышат только ее акцент, славянский акцент, который им кажется особо комичным.

Катя говорит почти так же быстро, как Ленка, и не сразу замечает ответное молчание, не сразу замолкает с разбега. Но замолкает, возвращается к своему стулу… За ее спиной переглядываются, строят дурацкие рожи, таращат глаза, и, делая вид, что удержаться невозможно, что произошло нечто нестерпимо и чрезмерно уморительное, все вместе оглушительно взрываются, хохочут, ржут, хватаются за животы. Мальчишка с козлиной бородкой, в красной мини-юбочке, падает на асфальт, крутится волчком на спине, перебирая в воздухе ногами…

Дочка сбивается с шага, как будто ее слегка толкнули в спину.

И совершенно неожиданно, как будто этот толчок прошел через нее и ударил прямо по нему, он чувствует резкую боль, безнадежную жалость. Обиду такую острую, на которую, казалось, уже давно не был способен. Неужели бедная девочка до сих пор считала, что молодость – ее личное качество и достижение и всегда будет на ее стороне? Неужели все происходит так быстро? Неужели и ее время начинает кончаться?

Катя вытаскивает из Ленкиной сумки пачку сигарет, кивает ему и уходит, исчезает в красной толпе. Это – всё? Ему кажется, что у нее глаза были на мокром месте, хочется проводить ее, поговорить, утешить, отвлечь. Но он ведь чужой человек, если бы они жили вместе – нет, если бы они жили вместе, он бы уже давно знал, что сделать ничего нельзя. Советы стоит давать, если ты сам весел и доволен жизнью. Неудачливый человек не компетентен давать советы.

Вполне возможно, что жена, которая ничего не заметила, ни в чем не виновата. Красиво состарившаяся, прекрасно сохранившаяся, жизнелюбивая женщина. До сих пор еще прелестно дебильная. Можно даже сказать: храбрый и энергичный человек эта бывшая жена. Ведь это своего рода храбрость – не задумываться о тщете всего земного, чувствовать аппетит ко всякой, назовем вещи своими именами, хреновой ерунде. Жизненная сила.

Не надо вдумываться ни в свои, ни в чужие недостатки. Не надо раздраженное недовольство собой, нарастающее, усиленное бессонницей, переносить на этих совершенно незнакомых, безнадежно любимых людей.

На запоздалый и рассеянный вопрос Ленки: «Ну а ты как? Ты-то зачем сюда приехал?» – он отвечает весело и коротко, как солдат на плацу: «Спасибо, хорошо! Приехал по делам!»

Цель вопроса – не углубить разговор, а закончить. Тем более что официант уже принес счет.

Он так и не успел рассказать им, из-за чего, собственно, оказался в этой стране. У него тут открылась выставка. Бывшая его ученица, дама с большими семейными деньгами, купила у него года два назад серию работ и с тех пор надеялась сделать имя – не столько ему, сколько себе самой как куратору. У них был даже роман, вполне бессмысленный, от которого он, по лени, не сразу отказался. Из всех искусств важнейшим для Анны было кураторство, хотя она не могла ему толком объяснить, где там кончалось искусствоведение и начиналась торговля.

В этой стране у нее давние связи, местный музей надеется на ее пожертвования. В результате стечения чужих амбиций и расчетов Алексей встретил жену и дочь в маленьком, случайном городе N.

Выставка выглядит позорно. Освещение ужасное. Его работы совершенно теряются и смотрятся как дырки на белом пространстве стен. То, что в хорошие моменты казалось благородной скромностью, то, что в редких случаях самодовольства он считал своим сознательным выбором, своей манерой говорить тихим, очень тихим голосом, – здесь, выставленное на всеобщее обозрение, выглядит вялостью, слабостью, дилетантством.

Дохлая выставка.

Свободы ему не хватает, душевного приволья. Искусство возможно без всякой техники и умения и даже без произведений искусства. Но без свободы существовать оно не может, без свободы его нет как нет, какие бы ни были техника и умение.

Во время развески он перестал даже притворяться вежливым, огрызался на Анну, на ее бестолковых помощников – и тут за его спиной раздался истошный вопль: «Креветки! Алекс, креветки!».

Он чуть не уронил застекленную рамку. Это Анна вспомнила о самом главном: она не договорилась о доставке креветок, которые должны были стать гвоздем вернисажа. А он, придавая, как всегда, чрезмерное значение качеству работ и развеске, забыл, что гвоздем программы было вовсе не его творчество, а необычная роскошь угощения: свежие креветки вместо всегдашнего унылого сыра, винограда и дешевого вина.

По дороге в гостиницу Ленка начинает торопливо жаловаться на дочь.

Хотя на протяжении многолетней разлуки она почти не отвечала на письма – вначале по политическим соображениям, чтоб не вызывать недовольства властей, позднее по личным, чтоб не раздражать Рудика, теперь она говорит о его отцовской безответственности. Ничего конкретного она не хочет: «Ах, да что ты можешь сделать, Лешка, если даже сам Рудик не может с ней справиться?» – но ей доставляет наслаждение говорить о своей полной невиновности и виноватости других, изливаться в зловредный треп, чесать языком, чесать, где чешется, толочь воду в ступе. И, поговорив о чем-нибудь, считать дело сделанным, реально ничего не предпринимая. Ни одну мысль никогда она не додумывала до конца, а, где-то на полдороге вильнув в сторону, уходила в самооправдание, в обвинения. Никогда не понимала, что неприлично ходить на людях в эмоциональной затрапезе: душа в шлепанцах, маразм навыпуск. Как она всегда любила мелодраму и катастрофы: чтоб режь последний огурец, чтоб наутро конец света и не мыть посуду.

Он праздникам не доверял. Праздники не имеют никакого отношения к работе.

– Катька – крест мой, вечный крест, – жалуется Лена. – Ни к чему не может себя приложить. То пела чего-то, теперь рисует какую-то совершенно непродажную ерунду. Выдумала стать художником, представь себе. Это она под влиянием моего Рудика.

– Каким же это образом можно под влиянием твоего Рудика стать художником?

– Алексей! Ты злой и, прости меня, неприятный человек, – обижается Лена.

Он совсем забыл за долгие годы, что под конец он жену ненавидел – невежество ее душевное, невоспитанность чувств.

В дверях ее номера, прощаясь, они делают было движение – обняться. Но чувствуют неуместность и гостиничную эротичность ситуации и на полпути неловко переходят на рукопожатие.

Уже совсем темно, и пахнет осенью, сухими листьями. Вдалеке стоит зарево, но не от пожара, а зарево концерта на арене гигантского стадиона. Время от времени доносится оттуда искаженный расстоянием рев толпы. Там сейчас Катя, похожая на него, одинокая, некрасивая, нелепая.

В кармане начинает верещать телефон. Верещит, звенит и радостно загорается, как игровой автомат в казино, и из него, как монеты, сыплются восклицательные знаки.

В темноте на светящемся экране быстро выскакивают одна за другой эсэмэски от Анны: «Приходил директор музея!!! Коллекционеры!!! Два критика!!! Выставка распродана!!!!! Будет рецензия!!!!!!»

Он знает по опыту, потому что такие моменты и в его жизни редко, но бывали, что это счастье – полное примирение с собой, прощение и отпущение всех грехов продлится очень недолго. На короткий момент он поверит, что всегдашняя его лень была не лень, а выбор, сдержанность, строгость, преднамеренное отстранение от суеты. Он представляет себе свои любимые, свои замечательные работы, представляет их одну за другой, пытаясь угадать, что именно в каждой из них так тонко поняли, так справедливо оценили…

Это хороший момент. Но: ты, к примеру, канатоходец. Ты только что прошел по проволоке между двумя небоскребами, сел на пол, ноги еще дрожат. Кругом стоят люди и говорят: «Ах, какой бесстрашный молодец! Теперь иди обратно». А обратно надо без шеста, с шестом уже было, надоело. Если свалишься, скажут: «А кто его просил, куда его понесло?» А если и не свалишься, то думаешь: «Да, но ведь некоторые прямо по воздуху, без проволоки ходят!»

И опять надо будет что-то делать в первый раз, делать то, чего не умеешь, без чего до сих пор все прекрасно обходились, потому что не знали, что так можно, и раньше такого не было. Надеяться на успех не надо, надо просто вкалывать.

Работать надо. Работа смиряет. Со студентами он о своей немодной и ненаучной вере в смирение даже и не заикался.

Он кладет телефон обратно и понимает, что оттягивает карман не обычный альбом с набросками, который он таскает с собой всегда, а выбранный для подарка старательно завернутый офорт. Для подарка прекрасной Елене, о дочке он вчера ночью еще не думал.

Для искусства его творчество особого значения не имеет, но для него-то имеет, огромное значение имеет. Ему кажется, что он мог бы этой картинкой к Кате пробиться, что в этом маленьком офорте зашифрован некий генетический код к сейфу, некий музыкальный ключ, отпирающий запертые комнаты. С Катей еще ничего не кончено и даже не начато, ничего не понятно. Они, не привыкшие говорить, пока что не сказали друг другу ни слова.

Он уже все равно возле гостиницы. Можно зайти в фойе. Кресло у входа: можно сесть. Можно дождаться Катю. Это, скорее всего, глупость. Он просто плохо соображает от усталости, бессонницы, непривычного профессионального успеха.

Долговязый, уже немного сгорбленный, пожилой, сильно усталый человек, он сидит, ждет, стараясь не закрывать глаза, чтоб не уснуть, не пропустить ее. Надеясь на успех очередного безнадежного дела.

Ляля звонит из Лас-Вегаса

Каждый год моя Лялька летает в Лас-Вегас. Причем зимой, в феврале. Будучи женщиной интеллигентной и мрачной, Ляля предпочитает расценивать свои ежегодные поездки не как божий дар – тепло, расходы оплачены, работа непыльная, – а как божье наказание.

Она звонит в мою промозглую Пенсильванию и проклинает Лас-Вегас.

– Понимаешь, это ад на земле! Каждый раз подлетаю, вижу этот светящийся полигон идиотизма и думаю: нет, даром им такое не пройдет! Все это должно сгореть и погибнуть. Почему? Как ты можешь спрашивать – почему? Все эти хохочущие, жрущие, играющие! В розовых шортах! Избиратели. Ведь это же наши избиратели! Теперь у всей страны одна эстетика – эстетика казино. Да ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

– Ты говоришь про нынешнюю администрацию, чего ж тут не понять, Лялечка? Я у тебя в идиоты назначен еще со времен нашего недолговечного брака, потому что тебе необходим оппонент. Ты лучше скажи – а что Раймонда?

Лялькин старший брат, вдовец, завел себе подругу жизни. Ляльку черт дернул разводить семейную близость, и она осчастливила Раймонду совместной поездкой в Лас-Вегас.

– Раймонда в первый же день выиграла пятьсот долларов. Вся ванная завалена ее косметикой, и у меня такой позорный жгучий интерес ко всем этим пудрам и румянам диковинных цветов. Губная помада у нее на лице практически светится!

– Почему твой интерес позорный? Действительно, занятно.

– Ах, ты не понимаешь, это вопиющий расизм!

– Знаешь, что расизм? Вот совершила бы ты такой подвиг, если б Раймонда была не из Тринидада, а, например, из Одессы? Нет, ты бы сказала: «Гришкина Раймонда, она же из Одессы!»

Или из Липецка, или из Саратова… – с периферии, одним словом.

Это у нас, людей столичного происхождения, дискриминацией никогда не считалось. И не пришлось бы Ляльке доказывать самой себе свою либеральность, да еще в таких неблагоприятных для человеколюбия условиях: в тесном гостиничном номере с маленькой ванной. Но Раймонда не из Саратова – ее родня, все эти дядья, тетки, прабабушки и кузены бесчисленные, они все таких удивительных мастей и оттенков: мед, янтарь, медь, кофе, красное дерево… И притом исповедуют целую кучу экзотических религий: индуизм, адвентизм, католицизм с оттенком язычества.

Вот что меня интересует: как они там разворачиваются? Ляля-то за собой следит, у нее обычно в холодильнике ничего не найдешь, кроме льда. А вот Раймонда – дама достаточно объемистая.

Лялю посылали по работе в Лас-Вегас, еще когда мы были женаты. В те времена из игровых автоматов лились со звоном и грохотом настоящие деньги. У игроков руки от монет становились черные. Теперь деньги виртуальные. Даже и сигареты электронные, хотя не все – окурки в пепельницах все же настоящие, вонючие. Лас-Вегас – последнее оставшееся на планете место, где еще можно курить.

За все эти годы Лялька не рискнула ни разу. Ни одной игры не попробовала и никакие зазывания крупье: «Делайте ваши ставки! Делайте ваши ставки!» – на нее не подействовали. А ведь жутковатые декорации Лас-Вегаса выстроены с серьезным научным расчетом: чтобы отвлечь от мысли о горе-злосчастье, невезучести и злом роке, чтобы напомнить о возможности ослепительной удачи за следующим поворотом, о сказочном везении… А ведь грубое, вульгарное, лотерейное везение и вправду существует. Но не для Ляльки. Нет, не для Ляльки. Она считает себя невезучей. Это чуть ли не самая ужасная идея, которую может себе внушить человек. Ситуация от такой самооценки только ухудшается: решения принимаешь соответственные, ведешь себя с оглядкой, реальности вокруг не доверяешь. Нехорошо это.

Тем более что живем мы в стране, где везение так ценится, все его ждут и ловят. Местные вообще предвидят только хорошее и притом постоянно улучшающееся. Неудачу они считают чуть ли не исключением из правил. Вот Раймонда – она не местная, она, как мы, из иммигрантов. Знает, что плохое может произойти. Разница вот в чем: Раймонда уверена, что плохое произойдет не с ней. С кем угодно, но не с ней. С ней все будет прекрасно. Она везучая.

Она спускается в игорный зал, рассказывает Лялька, в золоченом лифте и всякий раз быстренько молится, крестится и целует большой палец. И в результате этих действий ей должно повезти больше, чем всем другим игрокам. Почему? Ведь другие игроки тоже вроде бы дети божьи. Хоть и в розовых шортах.

– Но смотри же, Лялечка, вот она выиграла пятьсот.

– Да, и за триста немедленно купила в сувенирном ларьке индейское ожерелье из огромных кусков бирюзы в серебряной оправе – выглядит как пластмасса. И на оставшиеся двести хотела купить мне серьги, едва удалось отбояриться.

– Вот ты какая, Лялька! Готова отдать людям последнюю рубашку и разделить их жизненные беды, но не можешь разделить искреннюю человеческую радость по поводу бирюзы и сувенирных маек со стеклярусом и неприличными надписями. Нестерпимо тебе, видите ли, унизительно, душа не принимает…

– Вместо серег она повезла меня обедать. В нашем казино ни один из ресторанов ей не подошел: ни китайский, ни японский, ни перуанский, ни итальянский, ни мясной, ни рыбный. Нет, поехали туда, где рестораны не лучше, зато намного дороже. На лимузине. Она радуется: «Гуляем! Ляля дорогая, как мы хорошо гуляем!»

В том дорогом казино и я когда-то с Лялькой обедал, когда мы временно женаты были. Там каждые полчаса день сменяется ночью. В потолочном небе медленно загораются звезды, сгущаются сумерки, наступает мгла и в окнах нарисованных домов зажигаются огни, но вскоре небо бледнеет, возникает предчувствие рассвета, солнце начинает подниматься там, где предполагается восток, и вот уже полдень, и солнце сияет, и опять сгущаются сумерки, наступает темнота, солнце скоро начнет подниматься…

Ляльке, небось, хотелось сказать что-нибудь философическое, знаю я ее: вот, мол, не так ли и дни нашей жизни, особенно с возрастом… Но Раймонде о таких глупостях, как время и возраст, напоминать нельзя. Элегических размышлений она не одобряет.

– Она хочет позитивного. Она твердо знает, что, придя в ресторан, надо есть. И говорить о еде. И есть, и есть, и есть. И даже позволить себе десерт. Или два. Уж если ты в Лас-Вегасе, где подают огромные порции, то следует наесться от пуза. О том, что происходит в Лас-Вегасе, никто не узнает. Здесь надо шалить и резвиться. Сидит и пританцовывает, сидит и пританцовывает, и все глазами по сторонам стреляет, плечами дергает, бирюзой своей трясет. И бирюза на ней выглядит очень эффектно. Лежит на ее необъятном декольте: голубое на бронзовом. И ее приглашают незнакомые мужики. Она ведь ужасно любит танцевать и пыталась научить нашего неуклюжего Гришку.

Я представляю себе, как Раймонда после танцев возвращается к недоеденному омару, утирает лоб салфеткой, макает клешню в растопленное масло и вгрызается.

– Грегори должен научиться! – говорит Раймонда. – Иначе я себе другого партнера найду! И не только для танцев! А еще для кой-чего!.. Это шутка, – объясняет она.

Раймонда гордится своим умением шутить. Она так поражается собственному остроумию, что заходится от смеха.

Но это и вправду шутка. Григория она искренне любит, бросать его не собирается и даже никаких корыстных видов на него пока что не имеет.

Гришка не похож на сестру. Похож он на огромный шматок глины, в которую никакой божественной искры не вдохнули и уже не вдохнут. Живут они с Раймондой мирно и счастливо, особенно потому, что не понимают друг-дружкиного языка. Это ведь помогает в браке – если не чересчур друг друга понимаешь. И не знаешь слишком близко, как мы с Лялькой.

Перед сном Раймонда молится при включенном телевизоре. Тяжело опускается на колени, обтянутые шелковой ночной рубашкой, бормочет, целует четки. Телевизор время от времени взрывается приглушенным хохотом вместо «аминь».

Раймондины религиозные обряды и ее телеса в черном шелку приводят Ляльку в замешательство. Некоторые стороны жизни брата Григория ей хочется прикрыть паранджой советского целомудрия. А Раймонда искренне любит Лялю и, к Лялиному ужасу, заключает ее в жаркие объятия, целует и тискает:

– Как ты похожа на моего Грегори!

Она опрыскала всю комнату каким-то пахучим дезодорантом. Раймонда жалуется на обострение аллергии, хотя они живут на этаже для некурящих. Она любит поговорить про свои аллергии и неврозы, считая такого рода немощи изысканными и утонченными. Тем не менее все дни она проводит у игральных автоматов, а там повсюду стоят пепельницы, переполненные окурками, и выглядит это такой мрачной древностью, как если бы стояли кругом виселицы и плахи.

– Ляля! – говорит Раймонда, закончив общение с Богом. – Что будем смотреть? Я нашла новый сериал – обхохочешься.

Это она из деликатности. На самом деле ей хочется смотреть футбол. Она спросила Лялю при первом знакомстве:

– Ты за какой спорт болеешь?

Сама Раймонда болеет в основном за футбол, ну и за баскетбол и бейсбол, конечно. Теннис тоже смотрит. Но про американский футбол Раймонда знает все. Как моя Лялечка про русскую поэзию Серебряного века.

А Лялька надеялась перед сном почитать «Обмен» Трифонова, начала еще в самолете. Но из телевизора гремит музыка, хохот. Раймонда, шурша целлофаном и хрупая, ест в постели какие-то хлопья, орешки и вафли.

Тогда Лялька выходит с книжкой на улицу, якобы подышать.

– Лялька, ты с улицы звонишь? Небось, сидишь там без куртки? А у нас снег, я ботинки промочил насквозь, наверняка простужусь. Что у тебя за шум?

Фонтаны кругом шумят, объясняет она. С подсветкой. Красное, синее, белое, красное, синее, белое, для патриотизма. И флаги в небе полощутся, бьются и хлопают. Не от ветра, а, как все тут, от электричества. У оснований флагштоков гудят направленные в небо вентиляторы. Небо в пустыне должно быть со звездами, но над Лас-Вегасом небо красноватое, воспаленное. Этим Лялька тоже всегда возмущается: окружающую среду отравили аж до звезд.

Зато звезды прилетают туда на гастроли. Морщинистые, накрашенные, давно забытые звезды, свет которых в остальном мире угас; только в Лас-Вегас доходят волны их затухшей славы. Некоторые, вроде бы окончательно умершие, продолжают петь и танцевать в виде голограмм.

– Элвис жил, Элвис жив, Элвис будет жить, – говорю я.

– Что это у тебя в последнее время шутки какие-то дурацкие? Слушай, Раймонда после омара еще и креветок слопала целую гору. Она с этими членистоногими очень ловко управляется, я так не умею.

– Мы росли в детском саду на продленке, а у ее семьи была… как это – латифундия? Или гасиенда?

– Раймонда выросла в Бруклине, а ни на какой не на гасиенде. Я уверена, что они бедствовали.

– Почему бедствовали? Ее дедушка был гангстер. Она мне сама хвалилась: один из крупнейших на Тринидаде. А потом, уже в Бруклине, они скупали дома, которые шли на снос, и аварийное жилье сдавали своим же тринидадцам.

– Тебе не стыдно? Тринидад – значит, обязательно гангстеры? Какой примитивный расизм! И когда ты наконец избавишься от своих тупых стереотипов… Но как Гришка мог, как он мог! После покойной Ларочки…

Ну, предположим, мог. Ларочка была женщина величественная и томная. Ляльку шпыняла, Григория зашпыняла совсем. Он заслужил напоследок свою жизнерадостную Раймонду.

– Нет, я Гришку вполне могу понять. У Раймонды есть свои достоинства… большие достоинства… У нее такие выдающиеся достоинства…

– Не говори пошлостей! – вскрикивает Лялька. – Это у тебя что-то уже старческое, честное слово. Ты бы следил за собой, превращаешься в сластолюбивого старпера.

Ляля старательно сочувствует Раймонде, исторически угнетенному меньшинству. На мне запас ее терпимости обычно кончается. Со мной она щеголяет своей бестактностью.

– Но эти ее азартные игры… Ей все одно, у нее все доход: честно заработать, выиграть, отсудить, пособие по бедности отжулить у государства, обманом выцыганить… Ох, – пугается Лялька, – что я сейчас сказала! «Выцыганить»! Как нас ужасно воспитали! Как это все в нас сидит!

– Расслабься, Лялька. У вас днем жарко было?

– Откуда я знаю? Впервые за день на улицу вышла. Внутри всегда одна погода.

Там под городом гигантская сеть туннелей с охлаждающим оборудованием. Воздух втягивается из одного казино, охлаждается, несется, ледяной, в другое. Игрок, тяжело вздохнувший после проигрыша в рулетку, втягивает в себя воздух, выдохнутый за несколько миль от него везучим картежником.

– Я чего звоню: ты давно не перечитывал Трифонова? Помнишь, как мы все его стилем восхищались? Ну стиль. Только зачем же он постоянно объясняет – кто положительный, кто отрицательный? Зачем он суфлирует громким шепотом? А я вот с его мнением не согласна!

– Ну не согласна, и хорошо. Ты все не можешь простить покойным родителям, что тебя отдали в инженеры. А поступила бы на филологический – что б ты теперь делала?

– Нет, ты послушай! Ты мне никогда не даешь договорить. Главный бред: у женщины онкологическое заболевание и от нее скрывают диагноз. Такая дикость! Человек имеет право знать, что с ним происходит, и закончить свои земные дела. Или: ее дети хотят обменять жилье. Они живут в жутких, унизительных условиях. Какой же в этом цинизм? Хорошая мать должна бы сама первым делом об этом подумать.

– Лялечка, я правильно помню, что у Трифонова в этом «Обмене» есть женщина, из положительных персонажей, которая часами читает стихи наизусть очень-очень тихим шепотом? В связи с покойной Ларочкой вспомнилось, хотя она как раз громко читала. Ну вот Ларочка с самого начала знала свой диагноз. Это лучше? Не теоретически, не потому, что так прогрессивнее и умнее, а на самом деле – лучше?

Ляля с самого приезда была уверена, что все здесь прогрессивнее и умнее, чем у нас было. Ну, кроме обычая пить теплую водку мелкими глотками.

– Почему из всех мест на белом свете мне каждый год достается этот проклятый Лас-Вегас? Понимаешь, казино – это как такой желудок, кишечник, в котором деньги перевариваются. Я однажды, лет пять назад, была здесь и открыла по ошибке не ту дверь. Попала на черную лестницу, в задний проход. Там сплошь разбитое стекло, бутылки, обломки, мусор, рваная бумага. Изнанка действительности. Нет, это и есть действительность, это реальность без иллюзий… И ведь чем я тут занимаюсь? Я, инженер? Продавщицей работаю.

Эмигранты любят рассказывать, как получили свою первую должность. Такой рассказ – вид эмигрантского фольклора, с каноническим сюжетом и постоянными эпитетами. Описывают свою невежественность, наивность, нелепую одежду, незнание языка. Только много лет спустя рассказчик понимает, как он выглядел со стороны и чем начальство руководствовалось, нанимая такое чудо-юдо.

На Ляльке начальство выполнило программу принудительного равноправия сразу по нескольким пунктам. Наняли вроде бы нацменьшинство, да притом еще и женского пола, а среди местных инженеров женщины тогда практически не встречались.

– Завтра опять: стоять у стенда, чирикать с потенциальными клиентами, раздавать брошюры фирмы, угощать их шампанским… Чувствуешь себя проституткой.

Ляля вот уже и Трифонова переоценила, и бизнес почти что перестала считать грабежом на большой дороге, но на торговой выставке все еще мучается. Лялька у них как бы лицо фирмы – равноправие равноправием, но очаровательное-то лицо помогает.

– Ну и чего ты беспокоишься? В Неваде же проституция легальная.

– Перестань говорить пошлости.

– Слушай, если тебе завтра весь день проституцией заниматься, так ведь у вас уже часов десять, да? – У меня час ночи, но об этом я Ляльке не напоминаю. – Иди-ка ты к себе в номер, ложись спать. Обсуди своего Трифонова с Раймондой. Про свекровей и невесток она наверняка понимает. А уж про недвижимость – так лучше нас с тобой.

– Нет, – говорит Ляля, – она там наверняка уже на футбол переключилась и будет досматривать. И страшно даже представить, сколько реалий и деталей объяснять придется. Хотя вот Раймонда о Пушкине слыхала, они все Пушкиным интересуются, потому что он африканец. Ах, ну вот, ну вот! Я опять сказала «они все»… Нельзя же клеить людям ярлыки.

– Лялька, расслабься.

В нашем детстве – а мы знакомы чуть ли не с детского сада, через нескольких жен и мужей так и продолжали дружить, с коротким перерывом на законный брак – в нашем детстве в футбол играли прогульщики, хулиганы, двоечники. Интеллигентного ребенка водили на фигурное катание или художественную гимнастику. Игравшие в футбол назывались у наших родителей дворовыми, как какие-нибудь крепостные у Тургенева. Дворовые гоняли на самодельных деревянных самокатах с колесами из ворованных подшипников, они при помощи краденой лупы и солнечных лучей выжигали на скамейке нехорошее слово из трех букв. Кровельное железо гремело под их ногами, и в небо взмывали сверкающие на солнце голубиные стаи. Двоечникам принадлежало солнце, и небо, и крыши, и голуби – весь мир и особенно двор, по которому мы с Лялькой могли только прошмыгнуть бочком, чтоб не заметили. Хорошим детям объясняли, что мир опасен и враждебен, что жизнь их накажет, если они не будут следовать правилам. Удовлетворять следовало не свои эгоистические потребности, а распоряжения и требования. Все, чего на самом деле хотелось, было вредно.

Мне, как тогда, так и потом, больше всего хотелось жениться на Ляльке. Ну и ничего хорошего из этого не вышло.

Ляля звонит из Лас-Вегаса в растрепанных чувствах, рассказать, как они с Раймондой обсуждали «Обмен» Трифонова.

Раймонда выслушала краткий пересказ сюжета с огромным интересом. Можно сказать, затаив дыхание.

– Какая хорошая, жизненная история, – сказала она. – Свекрови все сволочи. – Хотя больной старушке посочувствовала: – Бедненькая, так ее жалко! – Но гораздо больше посочувствовала Раймонда ее невестке, жене главного героя, которая решила воспользоваться болезнью свекрови для улучшения жилищных условий своей семьи: – Недвижимость – главное! Она деловая женщина с твердым характером. И мужа умеет поставить на место, уважаю!

Главному герою она посочувствовала больше всех: как же его все эти бабы достали!

Посочувствовала и любовнице героя, той, которая читает стихи шепотом. Только зачем она завела роман с интересным мужчиной и тут же законному мужу доложилась? Вот дура-то!

И уж совершенно категорически Раймонда не поняла у Трифонова ту часть, где описывается история с выгребной ямой в поселке Красный Партизан. Яма переполнилась и разлилась, жители нюхают и терпят, думая о духовном. Находится человек, сумевший организовать ремонт. Он осуждается автором как делец и вульгарный прагматик, умеющий жить.

Уметь жить – нехорошо, некрасиво. Не уметь жить – хорошо, интеллигентно. Тут, впрочем, уже и сама Лялька не вполне понимает: это скрытая авторская ирония?

Короче, Раймонда полностью согласилась с Лялиной теперешней просвещенной и рациональной точкой зрения, но как-то уж чересчур согласилась. Например: узнав, что автор истории сочувствует главным образом именно больной свекрови, совершенно бесполезной старухе, она назвала Трифонова недоумком.

– Талантливый человек, мог бы даже для телевизора сочинять. Но недоумок.

И рассказала поучительное из собственной жизни.

– Одиннадцатого сентября… ах, какой это был ужасный день! Когда я увидела этот кошмар по телевизору, я так плакала, так плакала!

Но первым делом она побежала в банк.

К Раймонде накануне вселились новые жильцы, молодые ребята. Дали ей чеки за два месяца квартплаты плюс залог, за электричество вперед и еще что там полагается. Большие деньги. И одиннадцатого числа у них был как раз первый день на первой в их жизни работе в большой финансовой компании.

Даже не дожидаясь узнать, погибли ее молодые жильцы или нет, Раймонда полетела класть чеки в банк. Знала, что в случае смерти счета будут надолго заморожены. Поди потом разбирайся. Еще придется с семьей этих ребят судиться, с осиротевшими родителями. Мальчики-то заплатили вперед, а пожить у нее не успели.

Да и вообще пожить не успели. Они погибли, конечно.

– Как же я была довольна, что сообразила вовремя! Сама о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится. Я так себя потом хвалила! Могли быть серьезные убытки.

– Серьезные убытки… – говорю я, – ну это просто «Мертвые души»… Не устаю удивляться актуальности великой поэмы.

– А вот ты догадайся, догадайся: за кого Раймонда на этих выборах голосовала?

– Да ну?

– Вот именно! Говорит: «Я домовладелец, и он домовладелец. Ну и что, если я черная, ну и что, если я женщина. Он нас, домовладельцев, в обиду не даст, и вообще он мне нравится как мужчина!» Она говорит, что в нем есть что-то от нашего Гришки…

– Лялечка, не расстраивайся. Не похож Гришка, не похож. Разве что рыжий. И плешивый. И толстый. И немножко глупый. Но совершенно непохож.

Ляля за последний год перессорилась со старыми друзьями, заподозрив их в недостаточной ненависти к нынешней администрации. Знакомых у нее стало меньше, и она мне чаще звонит.

Ну я что. Я этому только рад.

В ее доме кусты огромных тяжелых роз у входа, бассейн на заднем дворе, гараж на три машины, стереосистема на оба этажа, ковры, привезенные из Марокко, керамика из Мексики и Италии.

– Ради чего, ради чего все это? – вопрошает Ляля.

Эмигранты, особенно из технической интеллигенции, гордятся своим преуспеванием и самостоятельностью. Осуждают беженцев из жарких, бывших колониальных стран, с образованием в пределах церковно-приходской школы. Их принято считать носителями заразы ненавистного социализма. Считается, что все они живут на государственные пособия, льготы и квоты, все у них на дармовщинку, за счет налогоплательщиков.

При этом наши как-то никогда не задумываются о социалистическом происхождении своего собственного – совершенно бесплатного – профессионального образования. Это инженерное образование обернулось в западном мире путевкой в жизнь, да еще в какую прекрасную жизнь, во всяком случае, по части карьеры и материальных благ прекрасную.

Но Лялька моя, мятущаяся душа, следует исторической традиции русской интеллигенции: бороться против своих собственных интересов и всячески препятствовать своему выживанию. Всегда голосует соответственно. Или вот пригласила Раймонду. Это ей, видимо, напоминает хождение в народ.

Любить чужих, чуждых – похвально, конечно. Но нас к этому не приучали, запас любви экономили: дефицит. Такую дамбу, загородочку строили по очень маленькому периметру. Ляля борется со своим воспитанием. На уровне мыслей и высказываний она уже себя почти переборола, но на уровне эмоций перестроиться гораздо труднее. Всякий раз себя останавливать и вместо привычной своей, инстинктивной реакции подставлять насильно сконструированную, чисто умственную – тяжко.

Я пытался призывать Лялю к естественности. Но что для нас, эмигрантов, естественно? С чужими неуютно, как ни старайся. Лялька утверждает, что если человека узнать поближе, то увидишь, что он такой же, как и ты, с теми же заботами, с теми же интересами.

Лялька, она либерал. Готова принимать все различия между людьми, но только почему-то эти различия должны сводиться к полному сходству.

Сколько бы мы ни стремились к взаимной терпимости, но тут поглубже, в подсознание, уходят корни, в коллективное бессознательное. Вековой давности ужас перед покорением чужеродному, ужас перед миссионером, требующим уничтожить твое любимое идолище поганое. Ужас перед инквизитором, запихивающим тебе в глотку трефную поросятину. За любезными улыбками политкорректности скрывается темный ужас, и все равно вдруг вырывается совершенно инстинктивное, не удержавшееся «фу!» – и лицо кривится от отвращения. Просто инстинкт, физиологическое отвращение, с которым наилучшие намерения не помогают справиться.

И это я не о цвете кожи говорю. Что делать такому человеку, как Лялька, для которого умный спор – приятнейшая форма общения, которому именно спор кажется подтверждением близости душ; что такому человеку делать среди людей, для которых спор – дурные манеры, неприличие и проявление агрессии? Ведь в споре необходимо думать, думать прямо сейчас, во время разговора, в выходной день; а думать во время разговора люди тут не любят. Это дурные манеры, умничанье, преднамеренное усложнение жизни, праздничного пищеварения. Как будто идут они на Ляльку с мушкетами, требуют отказа от всех обычаев племени. Окрестить хотят. Многовековой ужас.

Нет, это в моей бедной Лялечке не просто советский интеллигентный снобизм по поводу тех, кто книжки не читал.

Жалко Ляльку. Ей так хотелось стать тут своей, самой что ни на есть передовой и либеральной своей. Что это – желание подстроиться, как ее всегда учили? Или любопытство, интерес к новому? Это в Ляльке тоже есть, интерес к новому: когда мы приехали и в первый год еще жили вместе, у нас в гостях всегда можно было рассчитывать на что-нибудь экзотическое, хотя и не всегда съедобное или для съедения удобное. Она и сейчас подает китайскую еду собственного неумелого приготовления и вилки на стол не кладет, чтобы ели исключительно палочками. Но ее китайская лапша все равно отдает макаронами по-флотски. И эти ее насильственные палочки, и вера в моральное превосходство Демократической партии и в абсолютную добродетель всех этнических и сексуальных меньшинств отдают чем-то несгибаемо-комсомольским.

А мне иногда кажется, что расизм – врожденное качество, физиологическое. Так за что же осуждать бедолагу-расиста? Во-первых, это несправедливо: расист своего расизма не выбирал, у него это от природы. Во-вторых – ханжество. Какая-то толика расизма почти в каждом есть, как и доля гомосексуализма почти во всяком человеке присутствует. Любовь к подобному, похожему на себя, отвращение от на себя непохожего, чужого.

Ну и что? Вот мне, например, никогда не нравились блондинки. Мне нравятся черненькие, маленького роста. Чтоб на нее, на Ляльку, были похожи.

Лялька звонит в три часа ночи.

– Ты что – плачешь?

– Они считают, что наш Гришка для их коровы Раймонды – мезальянс! Эти полуграмотные Шариковы до нас снизошли!

– Ляля, Ляля, какие Шариковы? Кто до кого снизошел? Этот Шариков, любимый термин нашей интеллигенции, вот это и есть расизм…

– Никакой не расизм! А расизм, так и пусть, и пусть! Им можно, а мне нельзя?

Оказывается, Раймонда завела напоследок задушевный женский разговор. Возможно, Трифонов вдохновил. Насколько я понимаю, задушевные женские разговоры состоят из жалоб на жестокость мужчин и на подлость родственников. Раймонда жаловалась, что ее родня отсталая, у них у всех страшные предубеждения. Родичи перемывают ей косточки и постоянно ее осуждают.

– За что? Ну, Ляля, понятное же дело: за то, что живу с белым мужчиной. Тем более с русским. А ведь русские, они все… – тут она понижает голос и выдыхает почти беззвучно: – евреи.

– Все русские – евреи?

Действительно, за Лялькой и Григорием водится такой грешок: они из тех русских, которые евреи.

– Ну да! Ты только Грегори не передавай, не надо его расстраивать. Неприятно же, когда про тебя такое говорят. Я своим втолковываю: что ли, я его без штанов не видала? Уж мне ли не знать, еврей он или не еврей! Так они мне не верят, что Грегори необрезанный. А хоть бы и еврей? Вот троюродная моя живет с пуэрториканцем. Это еще хуже. А у меня вообще нет предрассудков. Может быть, это и нехорошо, но я, наоборот, евреев уважаю. Они такие ушлые в бизнесе! Кого угодно обжулят, а копейки не упустят. Главное, друг за друга держатся и только своим помогают. Где один еврей пролезет, всех за собой тащит. Вот мы, тринидадцы, мы так не умеем.

Сколько раз я Ляльке говорил: не всякую жертву исторической несправедливости надо заведомо считать положительным героем. Если человека кирпичом по голове ударили, то ударивший, конечно же, подонок. Но это еще не значит, что ударенный – ангел чистой красоты.

– Лялька, не расстраивайся. Это Гришкина личная жизнь, рано или поздно он сам разберется. Твое дело не встревать.

– Уж если говорить о тех, кто встревает! Вечно ты пристаешь со своими снисходительными советами. Мне твоя мудрая мужская опека не нужна!

В восемь лет Ляльке моя опека была нужна. Через двор должен был ее переводить я. Вот так же потом она замуж за меня вышла, потому что боялась одна уезжать.

Я свою битую, многократно битую морду хорошо помню. А они – гонятели голубей, выжигатели фаллических символов на скамейках – они Ляльку отличали не по расовому признаку, а по ее ухоженной домашности и витаминной румяной свежести, отглаженности лент в косичках и сияющей чистоте кружевных воротничков и манжет на школьной форме. У дворовых эти кружавчики вызывали непримиримую классовую вражду. Лялечкина мама стремилась оберегать ребенка от всех опасностей, но тем не менее наряжала ее каждое утро, как жертвенного ягненка на заклание.

Для меня Лялька так и осталась интеллигентным ребенком, зареванным, в ленточках и кружавчиках.

У многих людей, особенно у теперешних людей, любовь – это такой временный эгоизм на двоих, недолгое помрачение. Раймонда, судя по всему, включила в круг своего эгоизма нашего Гришку. Вот он ей насолит чем-нибудь, тут с нее вся дурь и соскочит, тут она ему и припомнит, что он русский и потому, значит, почти наверняка еврей.

А я вот почему-то всю жизнь включаю в круг своего эгоизма Ляльку, а почему? Чужая душа – потемки, а своя – тем более.

– Не кричи ты на меня, Лялька. Учитывая, как ты мне голову морочишь, могли бы с тем же успехом все еще быть женаты. Ты потом замуж всю жизнь выходила черт знает за кого. Лучше ведь не найдешь. Смирись, a?

Эта тема у нас время от времени возникает. Шуточки-прибауточки… И я всегда говорю одно и то же: предлагаю себя как вариант на худой конец.

Но все это «стерпится – слюбится» чистое вранье. Окружающим просто легче отмахнуться и сказать: вот видите? Стерпелось, слюбилось. На самом же деле это отчаяние. Смирение безнадежности. Этого мне от Ляльки, конечно, не надо.

Лялька обычно тоже шутит:

– А чего? Ты-то уж себе точно лучше не найдешь… Ох страшно даже подумать, прямо инцест.

– Ха-ха. Очень смешно.

Семейство О.

Популярная психология учит нас, что если постоянно улыбаться, то поднимается настроение. Обратный эффект производит насморк: иногда то, что начинается как простуда, переходит в полное отчаяние. Когда из носа все равно текут сопли, а из глаз слезы, то уж, чтоб зря не пропадало, даешь волю эмоциям и впадаешь в тоску.

Семья О. производила на неподготовленного человека эффект насморка.

Отношение их к миру могло быть вполне оправданно: место и время не вызывали ликования. Но все же. Зачем так усугублять?

Они постоянно ссорились из-за ерунды. Ссоры их были какие-то ленивые, выматывающие душу. Мусорные склоки, сор в мозгах. Хвалились болезнями: у меня голова болит, я смертельно устал, чего вам от меня надо, мне хватает неприятностей, вы все моей смерти хотите!

Болезнями они друг от друга защищались. Пытались добиться уважения если не к себе, то к своим немощам, чтоб хоть в больничку спрятаться в этом семейном лагере.

Отец семейства, папа О., был постоянно хмур на идейной почве. Производил подавляющее впечатление своей забитостью, кичился обделенностью. Такой национальный тип мстительной жертвы.

Приходя в гости – чаще к родственникам, личных друзей у них было мало, – он уже в дверях, разматывая шарф, говорил угрожающе:

– Ну что ж, спасибо. Это же надо, не забыли и меня позвать.

Люди переставали улыбаться. Думали: ну хорошо, у него была тяжелая жизнь. Так что нам теперь всем – повеситься?

Ел он в гостях много и быстро, но неодобрительно, как будто злился на еду, и хотел ей отомстить, и поскорее ее, беззащитную, уничтожить.

Если к нему обращались с вопросами, отвечал: нет, ничего не происходит. День за днем уходит жизнь, непонятно зачем, – и прочие малоприятные вещи. Трудно тут было поспорить. Но на самом деле о полной, вроде бы и ежу понятной тщете своего существования он не догадывался. Папа О. считал себя подлинным интеллигентом. Простую ежедневную жизнь он презирал и гордился своей эрудицией по части чужих впечатлений и чужих толкований. Любимыми писателями папы были Диккенс и Достоевский, он мог даже уронить слезу, читая про страдания бедных малюток и крошек, хотя в реальной жизни детский рев его сильно раздражал.

Судьбы были у героев романов, а у него самого, его жены и детей могли быть только неприятности и неурядицы.

И мама О. тоже была интеллигентка, конечно. Она все время жаловалась. Так было интеллигентнее, и, кроме того, она боялась сглаза. Но в глубине души маме казалось, что она многого добилась – муж, квартира, дети. Какая-нибудь простодушная родственница могла с ней согласиться по глупости: да, ушла твоя молодость псу под хвост, а теперешняя жизнь, сама вот говоришь… – на такое непрошеное согласие мама О. смертельно обижалась и уж так в ответ родственницу жалела, такое глубокое, всеми фибрами души, сочувствие ей высказывала, что человек пугался: «Неужели я так плохо выгляжу? Или слухи какие-то обо мне ходят?»

Она никогда никого не осуждала, но умела предоставить материал и, скромно потупившись, выслушать чужое осуждение: «Ну этого я не говорила, это ты говоришь…» Если в ее поле зрения попадали слоны, она скромненько так, тактичненько переводила разговор на мух и считала своим долгом поставить все из ряда вон выходящее обратно в ряд, привести мир в порядок. Все скукоживалось от скуки, превращалось в шелуху. И мама О. удовлетворенно вздыхала. Так текли ее разговоры, как вешние воды. Как городские вешние воды, когда снег тает и мутные потоки несут прошлогодние окурки и мусор, и струятся, и пузырятся.

Была у них дача. С балконами деревянными, с верандой, сосны кругом. Через корни этих сосен прыгали их дети босиком или в сандаликах. Чеховский кислый крыжовник, деревянный сруб, керосинка, гамак, молочница с бидоном по утрам, витамины, воздух, сыроежки. Запах дыма. Единственная великая радость их жизни сосредотачивалось в этой даче.

Одному из детей они придумали (заподозрили) какую-то сердечную болезнь. Называлось «слабое сердечко» – и продержали все лето на раскладушке под соснами. Вставать запрещали, даже сандалики надевать, даже особенно шевелиться запрещали, читать слишком много запрещали, чтоб глазки не испортить. Иногда перекладывали в гамак. Утром выносили из дома на участок, вечером вносили обратно. Ребенок был девочка, младшая дочка семейства О.

Папе О. пришлось взять длительный отпуск на все лето. Обычно он оставался в городе и приезжал только по выходным. Но тут мама настояла: она не могла справиться одна.

Девочка все смотрела наверх, в небо, на уходящие в далекую вышину розовые стволы сосен. Из дома доносились крики и пререкания родителей, предвечерний звон обеденной посуды, обиженное хлопанье дверей.

Папа О. слушал радио, исключительно симфоническую музыку. Он был обременен семьей. Иногда подходил к дочкиному гамаку и раздраженно спрашивал: «Ну что? Лучше тебе?» Девочка не знала, что отвечать. Папа был хмур. Он бы рассердился, если сказать, что вначале было неплохо, но со временем стало намного хуже.

Высоко в небо поднимались над ее головой стволы сосен, она знала, в какое время они начнут краснеть от закатного солнца, а потом синеть, темнеть, знала все ветки, все сучки наизусть, знала, когда приходит белка и когда появляется дачная кошка белку гипнотизировать.

Потом лето закончилось, и она встала с раскладушки уже сама не своя и на всю жизнь осталась склонна к печальным размышлениям. О слабом сердечке, в котором был еще и шумок, все как-то забыли при возвращении в город, как иногда забывают дачную кошку.

И вот много лет спустя дошла и до нее мода на психоанализ. Для более глубокого понимания своих любовных неудач дочке О. было велено вспоминать про взаимоотношения с родителями. Тут-то она и сопоставила события своего детства с сообщенными ей гораздо позже семейными тайнами. Тут-то она и поняла, что лежание в постели, слабое сердечко и шумок совпали по времени с несостоявшимся уходом папы из семьи к сослуживице. Мама О. под шумок добилась сохранения брака, основательно испугав папу возможной смертью – не своей, своей-то что! – а ребенка со слабым сердечком.

Что заслуживает восхищения, проделала она это совершенно бессознательно, так что впоследствии муками совести не терзалась.

Само по себе решение пойти к психотерапевту было эпохальным. Дочка О. как бы признала – впервые в жизни – свою значительность и даже многозначительность. Правда, называть это ее решением было бы не совсем правильно. Она пошла только потому, что двоюродная сестра ей просто плешь проела. Дочка О. не умела противостоять чужим советам. Если бы ей кто посоветовал прыгнуть с моста, так она бы и прыгнула, просто чтоб не обижать человека. Кроме того, она считала, что со стороны виднее.

Она натерпелась в личной жизни, включая ситуацию с сослуживицей и женихом, похожую на мамину. Первый год дорогостоящих бесед с психоаналитиком – вернее, психоаналитичкой, был посвящен тому, чтобы простить родителям то лето на раскладушке. Хотя она и не обижалась, это терапевт Марина предложила тему. Обижалась она на то, что мама никогда не делилась с ней жизненной мудростью и совершенно не подготовила ее к отношениям с мужским полом. Дочкин-то жених и вправду ушел к сослуживице.

Да и вообще к взаимоотношениям с родом человеческим подготовили ее очень хреново – так она говорила своей психоаналитичке Марине. Они были ровесницы, обе современные женщины, говорили на одном языке. Хотелось показать Марине, что она тоже раскованна и остра на язык.

Марина была просто замечательный человек, многосторонне одаренный. Она совмещала психоанализ с астрологией и гипнозом и была поклонницей Юнга и Ванги. На стенах у нее висели портреты Фрейда, Гурджиева, госпожи Блаватской, Рудольфа Штейнера и Вольфа Мессинга. Даже диплом какой-то висел.

И дочка О. просто влюбилась в Марину. Она хотела бы в будущем с ней лично бесплатно дружить, но Марина объяснила, что бесплатных отношений с пациентами ей не позволяет этика. Она даже еще лучше сказала: профессиональный этос.

Дочке О. стало, конечно, немедленно стыдно, что полезла к Марине со своей дружбой. Бестактно получилось.

Она с детства знала, что сама во всем виновата. Даже когда сердечко диагностировали, ей сказали: слишком много бегала, переутомлялась, ни минуты не могла спокойно посидеть, мучила маму – и вот.

Марина же объясняла, что чувство вины – вредное, непродуктивное и даже, можно сказать, старомодное. Прежде всего надо научиться любить себя. Любить себя необходимо из чисто альтруистических соображений – без этого не получается любить других как следует. Приводились наглядные примеры успешной любви к себе. Дочка О. всякий раз поражалась: да, хорошо, надо любить себя – но не до такой же степени? Она встречала иногда людей, которые себя любили, и ей казалось, что на этом этапе дело обычно и кончается, без дальнейшего альтруизма.

Дочка О. просто ненавидела себя за то, что не умеет себя любить. И ведь такие деньги уходят.

– Куда уходят деньги? – кричал папа О. – Я на вас на всех ишачу, а тебе никогда не хватает!

– Я бьюсь с утра до вечера, при моем здоровье! – кричала мама. – Ты бы попробовал вести хозяйство на даче! На эти мизерные средства! Нечем платить молочнице! Керосин кончился!

– Все как-то живут, только ты за деньгами не следишь, только у тебя они вечно уходят неизвестно куда!

– Это ты вечно уходишь неизвестно куда! Твои бесконечные поездки в город! Чего ты в городе не видел? А за керосином в поселок тебе некогда. Ты моей смерти хочешь, ты ее смерти хочешь!

Ее – это значило девочки, дочки О. Она лежала тихо на раскладушке, было сыро, наступали сумерки, уже включился уличный фонарь. Ее забыли занести в дом. В свете фонаря кружились тучи комаров, но она не хотела, чтоб ее забирали. Она надеялась, что папа не подкрадывается к ней в темноте. Что он не хочет ее смерти, только маминой.

Психоаналитической кушетки у Марины не было, она принимала пациентов за обеденным столом, покрытым вязаной скатеркой, под оранжевым абажуром. Это у Марины был специально создан такой интерьер, все иронически стилизовано под совок. Хельга с хрусталем, ковер, собрания сочинений. Только вместо прежнего совкового Хемингуэя в свитере висел над книжными полками Фрейд. Интерьер намекал на то, куда уходят корнями все комплексы пациентов, что у них там сидит в подсознанке.

Дочка О. вначале наивно надеялась, что Марина послушает-послушает и все как есть ей объяснит. И тогда станет легко на душе и весело жить – она видела в фильмах, особенно заграничных, что людям бывает весело жить. Ей хотелось попробовать. Но теперь она знала, что Марина все объясняет только теоретически, в научных терминах, а пациенты должны проделывать над собой работу и Маринины объяснения к себе прилагать.

Это у нее плохо получалось.

Марина могла в любой момент уехать в отпуск или отменить прием по какой-нибудь причине, и тогда весь анализ с дочки О. сходил как с гуся вода. Все проанализированное возвращалось обратно. В глубине ее души голос мамы опять говорил: «Ты зверь, зверь безжалостный, неблагодарная дрянь, дрянь, дрянь, враг в семье». А папа смотрел из-за плеча в зеркало и бурчал с раздражением: «Неужели нельзя за собой следить? Почему у других людей нормальные дочери, а у меня – ты?»

Дочка О. слишком хорошо знала, что весь этот Фрейд – неправда. Правду ей говорили родители. Они ее резали, эту правду. Для того и семья. Потому что если твой кровный тебе не скажет, то кто скажет? Да, слышать правду неприятно. А каково ее резать прямо в глаза? Ведь это родные, кровные говорят, которые любят тебя больше жизни.

Хотя – ну и что, если больше жизни? Жизнь в семействе О. никто особенно не любил.

И у дочки О. начиналась еще хуже депрессия.

Любовь ее к Марине при этом только усиливалась, приводя к дальнейшим расходам. Она приобрела несколько томов Фрейда, недавно впервые опубликованного и роскошно изданного: «Толкование сновидений», «Психоанализ детских страхов» и даже «Очерки по психологии сексуальности». Читать эти книжки дочка О. стеснялась. Мама в свое время не простила бы ей покупку неприличных книг.

Также она пошла к Марининой парикмахерше и выкрасилась в рыжеватую блондинку. Теперь они с Мариной были друг на друга похожи, обе рыжеватые блондинки. С двенадцати лет дочке О. казалось, что если превратиться в блондинку, то наступит счастье, и что блондинки никогда не чувствуют себя ни в чем виноватыми. Теперь она была блондинка, но прежние мышиного цвета волосы постоянно отрастали и напоминали о бренности всего земного.

Если посмотреть со стороны, то вот сидят две блондинки, женщины средних лет. Непонятно даже, кто кого анализирует. Разве что у дочки О. вид немного заискивающий и виноватый. Марина сидела, закинув ногу на ногу, вдумчиво покачивая туфлей, – ноги у нее были очень красивые и туфли элегантные – постукивала карандашиком по блокнотику… Всё как у западных психоаналитиков – они традиционно выражают на лице глубокое внимание и заинтересованность.

Вот тогда-то дочка О. в нее и влюбилась. В первый раз в жизни ее так внимательно слушали. Она часто совершенно забывала, что это за деньги.

Позднее Марина сидела с отсутствующим видом. Иногда дочке О. казалось, что мысли Марины витают среди чего-то возвышенного и даже потустороннего, а иногда – что надоела она ей хуже горькой редьки.

До Марины она только одного человека по-настоящему любила, свою старшую сестру. В семействе О. было две дочери. Старшую родители выгнали из дому, когда у нее начался роман с женатым человеком, и отказывались видеть, даже когда она родила, даже когда женатый человек развелся и женился на ней, даже когда родился второй ребенок. Они говорили: «Развратница! Аморальная личность. Она нам не дочь». Муж сестры сделался мелким олигархом. Что это могло вызывать у интеллигентных людей, кроме глубочайшего отвращения? И дорогими подарками, которые присылала старшая дочь, они пользовались с отвращением. Критиковали за низкое качество, за непродуманность, мещанство. Особо безвкусные продавали.

Младшая дочка О. продолжала жить с родителями и как могла старалась облегчить их страдания. Но старшая не могла простить младшей, что та благополучно живет дома, такая паинька, ханжа и подлиза. Чтобы загладить вину перед сестрой, дочка О. потихоньку от родителей бегала к ней стирать, готовить, сидела с племянниками, стояла в очередях за дефицитными игрушками.

Поэтому и с личной жизнью получилась херня какая-то.

Жених говорил, что ни к кому он не уходил, что сослуживица у него была и до, и после. И женихом его называть нечего. Да, заявление подавали, с экономической точки зрения это был в свое время разумный шаг: получили книжечку талонов в салон «Весна», дочке О. взяли итальянские босоножки, ему отрез на костюм, золотые запонки, галстук, обеденный сервиз. Вон с сослуживицей они даже дважды подавали, в разных Дворцах бракосочетания. А что он с дочкой О. спал, так это по-дружески, и одно к другому не имеет никакого отношения.

Вот такое рассказывала дочка О. Марине, перебирая бахрому иронической вязаной скатерки.

Марину эта клиентка раздражала, как зубная боль. Очень хотелось ей сказать, чтоб хоть скатерть-то в покое оставила. Про себя Марина давно решила, что баба просто дура и сама во всем виновата.

Она, когда открывала практику, думала, что ей будут рассказывать интересное по части секса, про извращения всякие, фишки и приколы; будет даже чему научиться. Марина французскую книжку однажды читала, которая называется «История О.». Длинная такая порнуха про садомазохизм. Вот это да!

Но к ней приходили все больше одного типа бабы, зануды с комплексами, синдромами, снами, символами и фибрами души.

Лично у Марины никогда не было проблем с любовью к себе. И вообще с любовью, при ее-то внешности.

Дочка О. боялась проговориться, что бывший жених все еще к ней захаживает. Иногда денег занять. А иногда так, неизвестно зачем. Переспит и уйдет.

Она вообще многое скрывала, потому что ей очень хотелось Марине нравиться. А ей Марина уж так нравилась, что она даже стеснялась на нее взглянуть. Бормотала, глядя в стол, теребила бахрому. Врала что-то. Не могла же она сказать, чего ей на самом деле хотелось.

А хотелось ей вот чего: обнять Марину, прижаться к ней, уткнуться ей в плечо и реветь, реветь, реветь. И чтоб Марина по голове гладила и объясняла ей, почему она, дочка О., ни в чем, ну ни в чем не виновата. Чтоб Марина это своими словами объяснила, подробно. Потому что самой придумывать не получалось.

Однажды дочка О. спросила свою двоюродную:

– А как ты думаешь, у наших родителей было подсознание?

Кузина тут так задумалась, что даже не сразу ответила. Это с ней редко случалось.

– Я не знаю про твоих, а мои родители пили сильно. У отца каждые два месяца бывал запой – все подсознание наружу. Вообще подумай сама: какой может быть эдипов комплекс в коммунальной квартире? Для эдипова комплекса нужны условия, нужно чтоб у родителей, по крайней мере, отдельная спальня была. Психология, мне кажется, у широких народных масс вообще появилась после всяких хиппи, и то на Западе, конечно. У нас в прежние времена за это подсознание и посадить могли. Мне так кажется.

А дочкин жених, который ушел к сослуживице, он вообще считал, что и эмоций нет, что эмоции – бабьи бредни вроде привидений. Бабы все истерички, а у настоящего мужика психики не должно быть. Если у мужика психика, то ему в дурдом пора.

Двоюродная сестра вначале рекомендовала Марину, но потом разочаровалась и говорила, что Марина – фиговый психоаналитик и гипнотизер тоже так себе. Особенно ее злило, что Марина специализируется по посттравматическому стрессу.

Кузина считала, что никакого посттравматического стресса в этой стране быть не может, потому что одна травма сменить другую спешит, дав на передышку полчаса. На посттравматическое и времени не остается.

– Пост, пост, какой пост? У нас все в обратном порядке: у нас травма на почве поста. В смысле от голодухи. Если взять наших родителей, у них бывал и настоящий голод. А у нас плохое снабжение, авитаминоз, недокорм. Дефицит с фруктами, временные перебои с яйцами. Теперь вот до диет дожили, большой прогресс. А у меня как раз наоборот, у меня от поста осталась травма: жрать все время хочу. И выпить. Кстати, Марина гипнотизирует от веса.

Дочка О. считала эту кузину злоязычным, несправедливым и малоинтеллигентным человеком и очень хотела загипнотизироваться у Марины от веса и от нелюбви к себе, но на это просто денег не хватало.

Она даже постеснялась рассказать Марине, что прожила с родителями до тридцати семи лет.

И все эти годы время жужжало как комар. Время было как непрекращающийся звон в ухе. И привкус горечи во всем; не возвышенной горести, а желчи, от которой мир кажется не сумрачным, а пожелтевшим, не трагическим, а отталкивающим, покрытым пылью и копотью.

О смерти они не думали никогда. Смерть казалась чересчур серьезным для них событием. Другое дело болезни: поиски блата для устройства в больницу, хлопоты, дрязги, покупка подкладного судна – это был понятный масштаб. Но смерть? Смерть, она вечная, без мелочей и суеты. И для семейства О. такая же вечная, как для начальников, знаменитостей, как для Чингисхана какого-нибудь. Или Льва Толстого, например.

Когда умер папа, мама тотчас же кинулась превращать вечность в мелкие дрязги и хлопоты: закупка кладбищенской территории, договоры с каменотесами, злобные дискуссии о сравнительных достоинствах гранита и мрамора.

Старшей дочери мама запретила показываться на похоронах, а младшей велела передать сестре: «Это ты папу убила, сократила ему жизнь. Можешь заплатить за мраморное надгробие, но не надейся этим откупиться от чувства вины».

Когда и мама умерла, надо было дополнительную надпись высекать, но к тому времени олигарх уже смотался не то в Лондон, не то на Канары и бросил сестру с детьми без средств к существованию. И она травилась снотворным, едва откачали. На дочку О. свалилась вся ответственность за племянников. В том же году она, уже немолодая, сделала аборт от бывшего жениха. В роддоме аборты были на третьем этаже, а роды на втором; и все мамаши со второго этажа презирали шлюх с третьего, хотя и сами там могли оказаться через несколько месяцев.

Сослуживица была на втором, лежала на сохранении. Когда дочку О. выписывали, бывший жених как раз шел с передачей и цветами.

А она ему навстречу такая вся… страшная… ноги едва передвигает, ненакрашенная… А он говорит… ты убила моего ребенка…

Тут происходит в их психоанализе прорыв, переломный момент. Или, наоборот, регресс. Дочка О. бросается наконец-то Марине на шею и начинает рыдать и говорить, как она Марину любит. Ее аж трясет всю.

Она еще продолжает бормотать и рыдать, а Марина уже выпросталась из ее объятий и стремительно уходит из комнаты своей походкой деловой женщины, четко цокая каблуками.

– Простите, ваш сеанс закончился, работайте над собой! Валерьяночка на столе! – кричит она, не оглядываясь.

Надо как можно скорее запереться в ванной и проверить, не обсопливила ли ей дочка О. черный костюм.

Ее удивило, конечно, что травилась не сама пациентка, а сестра. Значит, психоанализ все же помогает. Но как от нее избавиться? Надо ей соврать, что расценки повысились вдвое. Еще лучше – что психоанализ теперь только в составе спецпакета, куда входит еженедельный гипноз, гороскоп раз в месяц и лечение травами по Марининым рецептам. И веганское питание, и йога, и иглоукалывание, и в Индию к гуру каждый год. Тогда дочка О. отвалит. Может быть. Вообще хватит, надоело. Следует подумать об изменении профиля работы.

Год спустя Марина завязала с психоаналитическим бизнесом. Она в психологию верила не больше, чем дочкин бывший жених.

Она открыла зубоврачебный кабинет со стильной итальянской мебелью, мягким освещением, музыкой Вивальди и списанным, но почти исправным импортным оборудованием, которое удалось достать по дешевке. Работают там три дантиста и сама Марина – сервис включает также заговаривание зубов и лечение заговоренными травами. Дела идут очень хорошо.

Раззявив рот, пациенты демонстрируют свои унаследованные от совка проблемы, страшные, уродливые тайны, следы прячущихся в глубине давних травм – но сказать они ничего не могут. Только иногда мычат и постанывают.

Девочка с зажигалкой. Святочный рассказ

От Дня Благодарения до Рождества всем жителям нашего города дано разрешение, более того, повеление, более того, прямая директива от Господа Бога: «Покупайте! Настал момент покупать! Занимайтесь, все и каждый, любимым делом: покупайте, приобретайте кто сколько может! Завертывайте в блистающие обертки, перевязывайте лентами, тащите в больших разноцветных пакетах. И деньги на это у вас есть, скоплены. Если у кого нет, берите в долг».

И купят много, много. Много всего купят. Иисус, оказывается, благословляет приобретение ширпотреба. Поэтому в городе праздник, все освещено, все искрится, все мерцает, все блестит. И кажется, что все магазины – игрушечные, что во всех витринах сверкают вожделенные игрушки.

Идешь по улице, протискиваешься между спеленутыми мумиями елок, мимо дощатых будочек, где продавцы елочного базара сидят, протянув руки к электрообогревателю, но всегда готовые вскочить, потрясти елкой, показать, какая она густая, свежая и симметричная. А витрины мерцают огнями и за толстым стеклом на искусственных сугробах лежат – нет, не игрушки вовсе, а настоящие сокровища.

И пахнет в темноте шоколадом, корицей, мускатным орехом и жареными каштанами. Но главное, конечно, хвоей. Проходишь через елочный базар и тонешь в этом запахе, как будто все твое счастье – и что было, и что будет, и чем сердце успокоится – все в этом смоляном холодном благоухании колючих лап, липких стволов и сказочной чащи.

Особенно хорошо на Рождество в том районе, где живут семейства со старыми, большими деньгами. Там и дома старые, с лепниной по фронтону и полированными перилами мраморных лесенок, ведущих к парадным дверям с медной ручкой и большим еловым венком. И деревья старые, увитые от корней до кроны белыми огоньками. И магазины еще остались старые в узких улочках, небольшие магазины с благородной историей, с третьим поколением хозяев, с привезенным из Европы товаром, преднамеренно старомодным и безукоризненно качественным. Кто-то может это все купить, кто-то и купит. Христос велел.

Но она ничего не купит. Нет, не она, не глупая девочка с зажигалкой. Зажигалка есть – она их у мамы тырит, – а сигарета осталась одна, на другую пачку денег нет и теперь уже не будет. Потому что девочку только что с работы поперли. Как раз из одного такого маленького магазина.

Сколько раз хозяева ей говорили: курить запрещено. Сколько раз говорили: никаких зажигалок ни в коем случае нельзя. Даже на заднем дворе, у помойных баков – все равно нельзя.

Пришла сегодня дама, наследственная покупательница, вернула кашемировый свитер. Уродливый, но очень ноский, высококачественный. Только в маленьких старинных магазинах можно еще найти такое качество и такое безнадежное уродство бежевого классического цвета.

Она накануне долго выбирала. Потребовала, чтоб доставили на дом. Развернула шелковистую бумагу с вензелями магазина, а свитер пахнет! Не корицей, не хвоей – никотином! От этого страшного канцерогенного запаха ей сразу же стало плохо.

Дама выразила недоумение, она была разочарована: это ее любимый магазин, ее всегда тут великолепно обслуживали. И мать ее покойную, еще при администрации Трумэна, великолепно обслуживали. У нее дома в гардеробной комнате, в одном из встроенных стеллажей лежат тщательно упакованные от моли шесть бежевых свитеров, еще маминых, и двенадцать ее собственных, из которых один даже сиреневый – она когда-то, в шестидесятые веселые годы, пустилась на короткое время во все тяжкие.

У девочки с зажигалкой тоже мама. Теперь придется ей объяснять ситуацию.

И котенка придется объяснять. Девочка этого еще не знает, но она по дороге домой вот-вот котенка встретит и усыновит. Этого котенка, серенького, шести недель, судьба уже подложила на ее жизненном пути. И он уже мяукает.

Девочку зовут Злата. Она полька, из Вроцлава. Она тут нелегально. Мама ее, тоже нелегальная, работает в польской пекарне в Бруклине, а девочку вот взяли в дорогой магазин. Полячки тут считаются почти француженками, а Злата очень миловидная. Но ее держат за версту от покупателей, в подсобке, на складе. Там она отпарывает, подшивает, отглаживает, развешивает на плечики, пакует – и шансов на продвижение у нее никаких, нет у нее надежды выйти в люди, выбраться в торговый зал.

Злата пахнет, воняет она. Куревом. Дешевыми сигаретами, которые индейцы в резервациях производят.

Ах, даже и это все следует говорить в прошедшем времени! Поперли ее. Злата идет и плачет. По круглому личику текут слезы, нос покраснел, глаза начинают опухать, губы обветрились.

А ведь ей надо бы выглядеть получше, потому что вот сейчас – возможно, что еще до котенка, – она встретит канадца из Квебека, продавца елок. И это ее шанс съехать от мамы, родить ребеночка, выйти замуж за отца ребеночка и жить, можно сказать, припеваючи.

Хотя никто не живет в наши времена припеваючи – всем кажется, что у других гораздо больше поводов припевать, а вот их лично судьба обидела. Вот именно: идет наша Злата, девочка с зажигалкой, и кажется ей, что судьба ее лично обидела.

Поэтому она вытаскивает из кармана пачку своих вонючих с профилем Сенеки на этикетке – не философа-стоика, а индейца в перьях, впрочем, тоже стоического, – достает последнюю сигарету и, шмыгая носом, начинает зажигалкой щелкать, остановившись возле елочного развала.

– Да что же ты делаешь, дура ты малахольная, товар мне поджечь хочешь? – кричит продавец.

Неужели это тот самый француз из Квебека, от которого она должна родить ребеночка? Правда, не девочку, как ей всегда хотелось, а мальчика.

– Ты что, не видишь, где ты? Другого места найти не могла? Вали отсюда, отваливай.

Тут, предположим, наша девочка начинает так судорожно рыдать, что, предположим, канадец раскаивается и предлагает ей выпить глинтвейна, который он сварил на обогревателе. И предположим, предлагает помочь ему в торговле елками и, естественно, тут же и заделывает ей этого ребеночка.

Да, но котенок? Котенка-то кто спасет?

Злата прячет нераскуренную сигарету и уходит от греха подальше. Тем более что это был вовсе не ее канадец, а какой-то другой, грубый мужик. Полагающийся ей канадец торгует елками за много кварталов отсюда, недалеко от того подвала, где родился шесть недель назад Януш – тот самый котенок, которого она подберет, назовет Янушем и будет любить.

Теперь надо объяснить, почему Злата идет пешком, хотя уже начался мокрый снег, а у нее сапоги протекают. Все свои наличные она потратила с утра на невкусного шоколадного Санта-Клауса. Почему? Потому что ей восемнадцать лет.

Злата могла бы попробовать без билета, но лицо зареванное, в автобусе все увидят. Кроме того, если она поедет автобусом, то елочного канадца не встретит, а встретит одного смазливого мальчика, который начнет ее утешать, назовется музыкантом и пригласит на вечеринку. И если бы она с отчаяния поехала на вечеринку, то, понятное дело, напилась бы и все такое. Не забеременела бы и ничего бы не подцепила; но все-таки противно.

И потом – а Януш?

Человек несет огромную елку наперевес, торопится и ничего перед собой не видит. Задел Злату, даже не заметил. Он ее так приложил, что Злата поскользнулась и шлепнулась с размаху, очень больно ударилась. Это уж вовсе конец света, ужасная несправедливость. Пальто теперь сзади все мокрое, позор.

Она плачет, а между тем не упади она – ее бы сбила машина. Тормоза уже скрежещут, прохожие орут! Какой-то богатый папаша, исполняя всеобщий христианский потребительский долг, купил своему недорослю спортивную машину, красную, сверкающую. Разгоняется она за две секунды до ста километров. Недоросль водить не умеет, вот сейчас на тротуар наехал, а к вечеру и вовсе разобьется на своей «феррари».

А у Златы ноги-руки остались целы и внутренние органы не повреждены, вполне сможет родить своего ребеночка – мальчика или даже девочку. Потому что канадец будет не тот, а другой. Другой канадец, другой расклад. Если бы она знала все обстоятельства, то и не захотела бы богатого папу. У нее, правда, и бедного папы никогда не было.

Пальто мокрое. Снег все хуже, еще и с ветром. Идти далеко, тридцать кварталов, а квартал кварталу рознь, пейзаж постепенно начинает меняться. Магазины тут побольше, товар в них подешевле и помоднее, низкого качества и пестрый. И гирлянды лампочек уже не белые, а разноцветные и мигают. И прохожие не белые, а разноцветные. Музыка ревет. В богатых кварталах снег уже давно убран, а здесь месиво, у переходов непролазные лужи. Но еще светло и шумно. А вот дальше, там, где живут Злата с мамой Боженой, – там и вовсе пустынно и темно. Дома там огромные, построенные муниципалитетом для неимущих. Прохожие темнокожие, елочных базаров мало.

Последний по пути елочный базар будет именно тот, где Златин суженый сидит, очень молодой и промерзший. Он красавец, между прочим. Он француз из Монреаля; у них такая молодежная традиция – каждый год приезжать в наш город, проводить целый месяц на улице, в маленьких деревянных или пластиковых шалашах и финансировать свой богемный образ жизни круглосуточной продажей елок. Остальное время он, извините за выражение, стихи пишет. Любимый поэт у него Франсуа Вийон.

А Злата? Вот мы упоминали, что Злата миловидна, но это не вполне описывает ситуацию. У нее круглое личико, крошечный кукольный ротик, голубые славянские глаза. Невинное личико, что не вполне соответствует действительности. И она в совершенно беспомощном положении.

То есть Злата неотразима. Результат обеспечен. Канадцу каких-нибудь полчаса осталось наслаждаться своим гордым одиночеством и мужской независимостью.

Но тут Злата задумывается: а что ее ждет дома? Мама, с которой они не близки ни в чем, кроме возраста. Маме Божене тридцать шесть лет, на вид тридцать, приезд взрослой дочки совершенно смешал ей все карты. Она жениха из-за этого потеряла. Теперь Злата должна ее называть сестрой, ни в коем случае не мамой. Великовозрастная дочка такой маме и с работой не нужна, а безработная и подавно.

А ведь девочка наша не в продавщицы попасть мечтала, когда сюда ехала. У нее был детально продуманный план: сначала добиться блистательного успеха на Бродвее, а уж потом покорять Голливуд. Потому что сразу в Голливуд, думала она, пробиться трудно. Она довольно быстро столкнулась с реальностью и решила сначала поступить в театральное училище. И опять столкнулась с реальностью. Это со стороны реальности исключительно подло – сталкиваться с людьми восемнадцати лет.

Злата считает, что жизнь ее погибла, надо закончить с нею счеты. Каким именно образом это сделать? Но мы же на острове: с востока река, с запада река. И мосты.

И Злата поворачивает на восток, на темную боковую улицу, где прохожих почти нет и ветер с ног сбивает.

Пока она размышляет о самоубийстве, нужно упомянуть, что хотя торгующий елками франкофонный канадец тоже постоянной работы не имеет, но зато в Канаде существует бесплатное медицинское обслуживание. Иначе как они рожать-то будут? А вы не можете себе представить, какой красивый у них получится ребенок! Который будет девочкой. И вот эта девочка как раз поступит в театральное училище.

Но Злата идет к реке. До реки несколько длинных, продуваемых ветром кварталов – канадцу, заметьте, лишние полчаса одиночества и независимости прибавилось. Чем ближе она к набережной, тем сильнее ветер, а по заснеженному шоссе со страшной скоростью несутся машины. Злате страшно перебегать дорогу. Ведь ее наверняка раздавят, в то время как она решила топиться. Всю жизнь все выходило наперекосяк, все не по ее желанию, но уж это зачем?

А до перехода еще топать и топать по лужам, а там стоять и ждать зеленого света – глупо ждать зеленого света, если человек решил покончить с собой.

Она ясно представляет себе адский ледяной ветер на мосту. Топиться намного приятнее летом, думает она. Да я ведь католичка, думает она. Не повернуть ли мне обратно?

И это слава богу, что ей такая мысль в голову пришла. Все равно бы ничего не получилось. Над перилами мостов установлены дополнительные решетки именно на такой случай. Хуже того, ее ангел-хранитель – она ведь католичка – очень бы расстроился и мановением крыльев разбудил бы полицейского, они в это время года на всех мостах дежурят, ловят террористов и самоубийц. Постовой, заподозрив неладное, вызвал бы скорую помощь из психиатрической, и попала бы наша Злата на Рождество в городской дурдом, где ни выпить, ни закусить.

А выпить и закусить ей этой ночью еще предстоит, и не только ей, но и пока еще безымянному котенку, будущему Янушу. И покурить ей предстоит, хотя не совсем того, что она до сих пор курила.

Котенок не ел уже сутки, его безответственная распутная мать сбежала, и он от отчаяния выполз из относительно теплого подвала, теперь сидит весь мокрый на асфальте и мяучит. И его мяуканье уже начинает доноситься до Златы. Она хорошая девочка, Злата, хотя мать ее Божена во многом похожа на мать Януша. Скоро Злата его услышит, скоро она осознает, что какая-то живая душа в еще более отчаянном положении, чем она сама, – и побежит в сторону Януша, тем самым приближаясь и к франкофонному елочному канадцу.

Предположим, что у Януша тоже есть свой ангел-хранитель, небольшой такой и с крылышками. Или с хвостиком. Ангелов-хранителей в рождественские ночи не меньше, чем чертей, и только человеческая и кошачья неблагодарность заставляет нас замечать исключительно чертей. Иначе чем объяснить, что Януша не услышала местная сумасшедшая? Которая бы его подобрала и унесла жить в свое логово с остальными семнадцатью кошками и плохим питанием, где Януш заболел бы лишаем, глистами и блохами. Сумасшедшая его писка не услышала, а Злата – вон она, приближается, она уже в конце квартала, заглядывает под каждый кустик и под каждую машину.

– Ах ты мой маленький, ах ты мой бедненький, – говорит Злата. – Ах ты мой коханый, слодкий, слодкий малый котек! – и что еще там полагается говорить по-польски в случаях любви с первого взгляда. Она вскоре будет это повторять слово в слово своему квебекскому французу.

Злата представляет, что сделает Божена, увидев котенка: выгонит их обоих жить на улице. Ну, теперь уж все равно, надо выкурить последнюю отсыревшую сигарету. Она наклоняется, укрывая огонек зажигалки от ветра, а Януш, спрятанный за пазуху, выворачивается и тощей лапкой вышибает сигарету у нее изо рта. Сигарета падает в лужу и немедленно размокает. Сигарета была последняя.

Причем вообще последняя в ее жизни, потому что человек, который привозил контрабандные сигареты из индейских резерваций, только что был арестован, магазинные сигареты с нового года опять подорожают, да и вообще – без работы какие уж там сигареты.

Кроме того, француз уже в трех кварталах, и он совсем не это курит.

Другая бы возненавидела глупого кота за такой подвиг. Ведь Злата не понимает, что в этот момент изменилось к лучшему ее будущее, что Януш предотвратил предстоявшие ей хронические бронхиты и астму. Злата этого не знает, но все равно прощает любимому существу даже и такую обиду.

Это хорошо, что она практикуется на котенке, потому что ей придется много раз прощать обиды квебекскому французу, который тоже не подарочек. Хотя его красиво зовут: Жан-Кристоф.

Жан-Кристоф тем временем уже отнес две елки покупателям – они с напарником Клодом работают с бесплатной доставкой, получая за это хорошие чаевые, – и возвращается домой, то есть в свой клеенчатый шалашик в уличной еловой чаще, где они живут уже две недели прямо на тротуаре. Место у них не из лучших, поближе к богатым районам можно и цены заламывать соответственные. Но Жан-Кристоф новичок в этом деле, для хорошего места нужен стаж и знакомства. Зато люди кругом живут приятные и дружелюбные. Вчера ему удалось принять душ в квартире добродушного пенсионера в обмен на небольшую елочку. Только что он поужинал в мексиканском ресторане, где их с Клодом в обмен на две большие елки – одну для семьи, другую для ресторана – кормят весь месяц за полцены. Погода в этом году не особенно холодная. Через десять дней босс должен с ними расплатиться и если не обжулит, то заработков хватит на несколько месяцев.

И сейчас, вернувшись в свою будочку, Жан-Кристоф выкурит косяк. Жизнь прекрасна. Вот только зажигалку он утром потерял.

Мимо бредет девочка с золотыми волосами и всхлипывает.

– Мадемуазель! – нежно говорит Жан-Кристоф. – Могу ли я вам помочь?

В ответ раздается жалобное мяуканье.

– Что с вами, мон петит?

Злата видит перед собой молодого Санту. В красной куртке, в красных штанах, но без шапки и без бороды. Санта-Клаус – брюнет и совсем не толстый. Наоборот, он очень красивый, у него нос с горбинкой и говорит он с легким, но сногсшибательным французским акцентом.

Во второй раз за полчаса Злата влюбляется с первого взгляда. Жизнь прекрасна.

– Я немного расстроена, – объясняет она, – потому что хотела покончить с собой и не удалось. А котек просто голодный.

– О, мон петит! – отвечает месье Санта-Клаус, влюбившийся с первого взгляда. – Как я тебя понимаю! Я часто размышляю о самоубийстве, даже написал одну поэму… могу прочесть, она недлинная… и у меня как раз есть молоко. А у тебя, случайно, нет зажигалки?

– Есть.

Напарника Клода Жан-Кристоф немедленно сплавляет обедать, отдав ему все свои чаевые, советует не торопиться, советует как следует погреться у мексиканцев и купить пива…

За время его отсутствия они много успели.

Они напоили котенка молоком, а сами выпили рому с имбирем и кайенским перцем – это традиционный горячительный напиток елочных торговцев.

Они рассказали друг другу все самое важное, что случилось с ними за их недолгую жизнь до этой ночи. Злата рассказывала о Божене. У них так мало общего: Божена крашеная блондинка, а Злата настоящая. Злата серьезно относится к чувствам, а у Божены все по расчету.

Жан-Кристоф читал стихи – свои и Франсуа Вийона. Вийон оказался лучше:

Куда бы ни пошел, везде мой дом,

Чужбина мне – страна моя родная…

Злата спела старинные колядки, которые пелись в Польше еще в те средневековые вийоновские времена:

Три волхва приехали с большими дарами,

Ладан, мирру, золото Ему даровали…

Спи, Иисусе, жемчужинка моя…

Совместными усилиями они продали три маленькие елки по тридцать пять долларов штука и одну большую за девяносто.

Они выкурили огромный косяк, артистически свернутый Жан-Кристофом, после чего съели все съедобное, что нашлось в украшенном разноцветными огнями шалашике. На Злату напал смехунчик, и она смеялась безудержно, безостановочно, до упаду над ужасно смешным словом «квебекуа». Так называют жителей Квебека: квебекуа!

Потом они оба засыпают…

Злата, во всяком случае, засыпает. Ей тепло и хорошо. Во сне она чувствует, как пригревшийся у нее на груди котенок Януш нежно трется и ласкается…

Ах нет! Никакой это не котенок! Януш вот он, на ящике у обогревателя спит. Это юный Санта-Клаус воспользовался, это его рука!

– Как ты смеешь! – кричит Злата. – Ты воспользовался!

Ну и что такого, скажите пожалуйста? А Франсуа Вийон бы не воспользовался? Чего она вскочила? Ведь мы уже вроде бы довели дело до благополучного завершения. Так нет – вот она уже шерстяные теплые носки стянула и кинула Жан-Кристофу, полупросохшие сапоги обратно напялила, котика своего подхватила и убегает. Наверное, Злата не хочет быть похожей на маму Божену. Это похвально, но чем теперь дело кончится?

– Злата! – кричит Жан-Кристоф. Он бы побежал за Златой, но напарник Клод все еще тактично пьет пиво, нельзя оставить товар.

Представляете, каково Жан-Кристофу? Он ведь понятия не имеет, что это вовсе не последняя из их ссор и даже далеко не самая худшая. Им еще предстоит лаяться между собой много лет.

Жан-Кристоф в отчаянии, и он в этот момент совершенно не помнит, что номер своего мобильника наша девочка ему все-таки предусмотрительно оставила. Вместо хрустальной туфельки.

– Злата! Злата! Злата! – вопит он. Люди оглядываются, поздно ведь, уже пробило полночь на колокольне угловой церкви.

– Ну не вопи. Ему злата, видите ли, захотелось. В этом городе всем злата хочется, – бормочет под нос кто-то, проходя мимо.

Кто ж это забавляется пошлыми и неуместными каламбурами при виде искреннего человеческого горя? А это циничный автор уходит в темноту, бросив своих героев разбираться дальше как хотят.

Презумпция невиновности. Святочный рассказ

В тот год мне не до елки было, и ребенок мой, шести месяцев, елками еще не интересовался. Но на темном пустыре неподалеку от продуктового появился елочный развал. Не рынок, не базар – именно что беспорядочный развал. Это был все же повод выйти лишний раз из дома, причем одной, без ребенка, что случалось редко. Попросила подружку посидеть с младенцем и пошла стоять в очереди.

Елку удалось купить. Кривоватую, но все же. Она даже пахла. И вот дотащила я ее, и уже почти у подъезда двое гадов елку у меня отбирают. Нет, не бандиты, а члены народной дружины, организации, следившей за моралью и нравственностью населения.

Дружинники были страшнее милиционеров, потому что даже не притворялись стражами порядка и не были ограничены никакими законами, а действовали по велению сердца. Изъяли у меня елку вследствие отсутствия наличия требуемого документа: талона, квитанции, чека, свидетельства о рождении – доказательства, что елка неворованная. Документы нужны были не только людям. Имущество тоже постоянно находилось под угрозой ареста. Дружинники меня обвинили в том, что елка куплена нелегально, что она незаконнорожденная.

Почему я не ушла подобру-поздорову, а потащилась за дружинниками в их штаб, находившийся в нескольких кварталах от моего дома, в подвале? Хотела ли я оставить шестимесячного ребенка сиротой? Хотела ли я, чтоб меня избили? Нет. Но тем не менее я спустилась за ними в подвал, увешанный лозунгами, призывами и плакатами. Я чувствовала себя лучше, чем они, просвещеннее и честнее.

За столом сидела предводительница дружинников. Очень страхолюдная девушка, такое дитя подземелья.

Нет, это несправедливо. Конечно, она была страшновата, но не настолько уж хуже меня. Просто кормилась всю жизнь картошкой и макаронами, а лицо и волосы мыла хозяйственным мылом. У меня, принадлежавшей к элите, занимавшейся прилично оплачиваемой творческой деятельностью, была возможность простоять часа четыре в очереди за шампунем в магазине «Балатон», или польскую тушь для ресниц купить в женском туалете возле Пассажа, или даже раздобыть и вовсе заграничный, западный свитер из-под прилавка в комиссионке. Мне и самой не так часто с рук доставалось, а с рождением ребенка эта лафа должна была вообще навеки закончиться.

Но вместо понимания и женского сочувствия я сказала:

– Какие у вас доказательства, что елка незаконная? Знаете ли вы, что такое презумпция невиновности?

Чего?

Нет, это не дружинница спросила «Чего?». Она просто зашлась, подавилась и онемела. Это я теперь спрашиваю: чего? Какая презумпция в то время и в том подвале? И с тем историческим прошлым? Зачем я произносила сложные иностранные слова с явно антисоветским подтекстом в этом логове патриотизма? Ну взяли бы у меня паспорт, увидели бы пятый пункт… Хуже того, я еще вдруг въедливо добавила:

– Чем елочки у людей отбирать, девушка, подумала бы о своей личной жизни… с друзьями бы к праздникам готовилась, на свидания бы ходила… Чем сидеть-то в подвале, молодость губить.

Это была с моей стороны уж и вовсе подлянка. И не только потому, что жила я во всех отношениях лучше этой несчастной хунвейбиновки. Но ведь я подсознательно чувствовала, что моя безграничная наглость и несвойственная мне начальственность тона ее испугают.

И действительно. Ей померещилась, видимо, какая-то сила, блат какой-то могучий… То есть она заорала:

– Я вам не девушка! – прошу заметить, на «вы». – Никакая я вам не девушка!

Но в милицию меня не сдали. Велели чек принести. Квитанцию. Документы на елку. И надеялись они больше меня не видеть.

Ничего подобного. Из подвала я побежала на елочный развал, горя пламенным гражданским негодованием и следуя велению сердца, потому что воспитывалась на тех же примерах и художественных произведениях, что и дружинники, и была во многом на них похожа.

По дороге я звонила из телефонов-автоматов, сообщала подружке, сторожившей моего шестимесячного, сводки с места событий. Подружка меня не останавливала, наоборот – всячески благословляла на бой. Она тоже слышала что-то краем уха о всяких презумпциях и правах человека.

Прибежав на елочный развал, разыскала я елочную начальницу и объяснила ей про несправедливость, права, презумпцию, отсутствующий талончик-квитанцию, дружинников…

Вот на слове «дружинники» заведующая-то и спала с лица, заметалась и начала предлагать мне любую елочку взамен. Хоть до потолка! Свежайшую, из сегодняшнего подвоза!

– Ваша-то, она двух дней не простоит, она старая. И никаких денег не надо, что вы!

Не по ошибке, значит, мне квитанцию не дали. Весь елочный развал на пустыре был левый, нелегальный, государству выручка шла с пятой елочки через десятую. Это был зарождавшийся в те годы частный бизнес. Поэтому даже лампочки веселенькие там не горели, всего-то света было от желтого уличного фонаря. Но мне нужна была квитанция, даже не ради моей изначальной елки, кривобокой и незаконнорожденной. Мне нужно было дружинникам нос утереть, доказать свою правоту и заставить всех чтить и соблюдать!

Заведующая, она же хозяйка елочного развала, дала мне какую-то бумажку с каракульками, и я понеслась обратно в подвал.

– Ах! – сказали дружинники, совершенно не ожидавшие такого поворота и угнетенные моей настырностью. – Ах, девушка… Да нет уже вашей елочки. Она куда-то… Мы ее сдали. Мы ее на склад… А вот мы вам другую дадим! Выбирайте любую, вот эти только что принесли…

Это, значит, и у них в подвале зарождался частный бизнес. Мою елку уже утилизировали, а мне предложили в их малине из свеженаграбленного выбирать.

Тут бы хотелось сказать, что я отвергла их гнусное предложение и продолжала бороться за правду. Но нет: ноги уж очень промокли. Я взяла одну из комсомольских елок и потащила ее домой, размышляя о дальнейшей судьбе своего шестимесячного: стоит ли ему дать еще немного подрасти там, где он родился? Или следует подавать на выезд немедленно? Потому что сколько можно рисковать его безопасностью?

Ведь избиение младенцев происходило в той стране и в дореволюционные религиозные времена, и в последовавший период атеизма. Да вот и теперь, когда все снова-здорово уверовали.

И никто никогда не поклонялся беспомощному младенцу в темном хлеву, поклоняются служителям культа, грозным и внушительным, поклоняются золоченым дворцам, где за взятки все грехи отпускают.

Никто не задумывается над всей этой историей с младенцем. На рожениц в родовых муках принято рычать:

– Не ори! С мужиком тебе, такая ты разэтакая, нравилось? А рожать ты, такая-разэтакая, не хочешь? Ничего, потерпишь!

Как будто и не слышали никогда, что все дети от Бога. За девять-то месяцев всякое зачатие становится совершенно непорочным.

– Какая хорошая елочка! – удивлялись прохожие. – Где брали?

– В штабе народной дружины! Подарок от комсомольцев! – бойко отвечала я, вызывая у прохожих ненависть.

Оставалось всего несколько дней до конца семьдесят шестого года. Следующий год, семьдесят седьмой, мы с младенцем провели в сборах и в дороге.

А семьдесят восьмой встречали уже в Нью-Йорке.

Я принесла с улицы елочку. Их у нас после Рождества безжалостно выкидывают. За всю свою эмигрантскую жизнь я новогодней елки так ни разу и не купила, но всегда находила себе свежайшую на тротуаре, иногда с чужой канителью. А елочные игрушки прибыли малой скоростью вместе с книгами. И те, которые мы клеили когда-то своими руками, вырезая из альманаха «Круглый год», и сверкающие серебряными бусинками люстрочка и велосипедик, привезенные моим дядей из оккупированной Германии, куда он ездил реквизировать химическую промышленность, и уродливые игрушки из штампованной пластмассы, купленные мне в утешение во время кори.

В пустой квартире стояло несколько старых, ободранных стульев, пожертвования соседей, беженцев из Германии и Австрии. Детская кроватка, подаренная еще тамошними, московскими соседями. И матрас лежал на полу, купленный на деньги еврейской организации.

А посредине я поставила елку.

К полному ужасу и праведному возмущению соседки, миссис Гольдберг! Она пришла к нам с доброхотным подаянием – мешком черствого хлеба – и замерла в ужасе. На елку она смотрела так, будто на верхушке ее красовалась свастика, а Дедушка Мороз нарядился в мундир оберштурмбаннфюрера.

А ведь именно миссис Гольдберг не бежала, как другие наши соседи, из Европы. Она родилась и мирно прожила всю жизнь в Нью-Йорке. Как бывает довольно часто, страдания у нее были заимствованные, но распространялась она на эту тему гораздо больше, чем те, с кем что-то действительно произошло. Она очень гордилась своим еврейством – других отличительных качеств у нее не было. Работала в кошерной булочной и занималась благотворительностью: мешки с трехдневным хлебом в помойные баки не выкидывала, а приносила мне. Выкидывала их потихоньку уже я, чтоб не разводить тараканов. Таким количеством черствого хлеба можно было и не таракана откормить, а поросенка, что совсем бы уж не понравилось миссис Гольдберг.

Она напомнила мне, что лично вложила огромные усилия в дело освобождения советских евреев, оказавшихся неблагодарными, лишенными дорогих ее сердцу традиций, не знающими законов кашрута и поклоняющимися – чему? – елочке, которая, как все знают, один из главных символов христианства.

Есть два способа быть евреем. Один – слиться со своим народом, а другой – бежать от него со всех ног куда глаза глядят. Второй не менее традиционный, чем первый. Тоже освящен опытом тысячелетий. Но это не означает, что я бегу сливаться с чем-нибудь другим. Нет уж, будь добр: убежал – разбирайся с мирозданием один на один. Как еврей, 1 шт. Поэтому осуждение моей елочки как религиозного символа меня сильно разозлило. К тому времени я уже набралась дополнительных сведений о презумпции невиновности, Хартии вольностей, Декларации прав человека и отделении церкви от государства. Поэтому соседку я холодно и сдержанно отшила.

– В вашей квартире, миссис Гольдберг, я елочек не ставлю, а в своей могу делать что хочу, мой дом – моя крепость, вот вам Бог, а вот – порог, у нас разные представления об иудаизме. Видали мы евреев и покошернее вас, миссис Гольдберг.

Рядом действительно жили евреи куда более серьезные, чем она. Даже дезодорант и пудра у них были кошерные, из специального магазина. Они и на лифте по субботам не ездили. Так что миссис Гольдберг была для них такой же супостат, как и я со своей елочкой.

Но они никогда меня не поучали, а из нее вышла бы истовая дружинница. Она даже в полицию настучала однажды на соседа-эмигранта, безработного инженера.

Инженер был человек мрачный, брошенный женой. Миссис Гольдберг, тоже дама одинокая, была уже в возрасте, но гордилась своей яркой внешностью: с ранней весны и до невыносимого нью-йоркского августа она проводила долгие часы на крыше нашего дома. Про солнечную радиацию тогда еще не знали, но люди боялись, что на раскаленной крыше ее хватит удар. То есть не боялись – предвкушали. К сентябрю ее кожа достигала черноты и сухости кровельного рубероида. Миссис Гольдберг считала себя женщиной спортивной и эффектной.

Она стала наведываться к инженеру со своими мешками сухарей. На первый мешок он реагировал невнятным мычанием, второй принял молча, но в третий раз наорал на нее так громко и страшно, что хотя содержания его речи никто не мог понять – он был родом из Югославии, – но силу его эмоций легко было угадать по интонации, громкости и указующему персту, направленному во тьму нашего грязного коридора, в сторону лестницы.

Отвергнутая миссис Гольдберг, как активистка и общественница, позвонила в полицию. Она сказала, что опасается за свою жизнь. Пришел полицейский, встретился с обиженной дамой и, – вот тут-то вступает в силу презумпция невиновности, – объяснил ей, что сделать по закону ничего не может. Нужна реальная агрессия.

– Мы должны подождать, пока он вас не излупит, – объяснил полицейский с некоторым удовольствием, – или, по крайней мере, врежет. Или хоть пальцем к вам прикоснется, – тут он брезгливо потрогал ее загорелое морщинистое плечо. – А так, за намерения, у нас не арестовывают.

Это правда. Тем более что инженер был хотя и безработный иммигрант, и даже слегка тронутый, но все же белый человек. А презумпция невиновности распространялась в те годы на белых людей в гораздо большей степени, чем на каких-нибудь, как выражалась миссис Гольдберг, шварцев.

Маргиналии: Записки читателя

Маргиналии – записи на полях книг, рукописей и писем, содержащие комментарии, мнения и мысли, вызванные этими текстами.

В Нью-Йорке стали появляться на улицах полочки, на которых жители оставляют осиротевшие книжки. Во время дождя их заботливо прикрывают клеенкой. Возьми книжку, принеси книжку. Самодеятельные общественные библиотечки, бесплатно. Даже в нашем доме, в подвальной прачечной, есть библиотека томов на двести. Пока полотенца крутятся в сушилке, можно немного почитать. И я стала притаскивать в мешках и коробках ненужные книжки и ставить на окрестные полочки. Бери – не хочу.

Вот именно, что не хочу. Ненужные книжки. Раньше бы и в голову не пришло, что есть такая вещь: ненужная книжка.

Теперь вижу – от них пыль, они занимают место, шрифт слепой, страницы серые. И тяжелые они, эти книжки, в поездку с собой не возьмешь. А главное: страницы не светятся. В темноте читать совершенно невозможно.

Уж не говоря о том, что книга, она как порционное блюдо в столовке. Вот тебе котлета, рядом пюре, ложку подливки поверх плеснули и все. А на экране – гуляешь по буфету. Можно с чужой тарелки подцепить, можно приснившегося киселя похлебать. Страниц и границ нету, а без границ нету и формы. Роль и контроль автора исчезают. Вот читатель заметил какое-нибудь заимствование и уже проверяет – откуда, где, что. Автор надеялся на скрытую цитату, которая в подсознании читателя слабо прозвенит павловским звоночком, вызывая желательную эмоцию. Но читатель уже резво бежит в сторону, и какие там эмоции – он все даты и обстоятельства узнал, а про сюжет и все усилия автора уже и забыл. Это еще повезет, если он вернется, не останется там, в первоисточнике цитаты. Контекст теперь влезает в текст, перебивает.

А книжки – как они строго и авторитарно держали нас в границах своих картонных, дерматиновых переплетов, разрешая отвлечься разве что на иллюстрации. А книги девятнадцатого и восемнадцатого веков, которые в настоящих кожаных переплетах с золотым тиснением – те и выпороть могли. А уж те, которые отшельниками в темной келье вручную переписывались и иллюстрировались, в которых страницы расцвечены, – не зря это иллюминацией называется, страницы вспыхивают как салют – те книги открывали, помолившись и перекрестившись.

А машинописные листочки нашей молодости? Без переплетов, без даты, часто без авторства, они строго держали нас не только в пределах текста, но и в пределах времени и места: «За ночь прочтешь, завтра утром отдашь и никуда не выноси!»

Мы с друзьями теперь жалеем все старое, потрепанное и употребленное. Идентифицируемся. Рука не поднимается ни кошку старую усыпить, ни старые книжки выкинуть. Мы рассеяны по всему свету, и книжки на нашем языке никому не нужны; ни соседям, ни наследникам.

Но ведь по некоторой инертности характера и вследствие особенностей воспитания почти все в моей жизни связано с книгами. Много лет пыталась себя убедить, что можно писать в книжках, подчеркивать и комментировать, но так никогда и не решилась. В детстве это было строго запрещено. Называлось: варварское обращение с книгами.

И вовсе это не варварское обращение, даже наоборот. Правильно это называть красивым словом: маргиналии.

Попробую теперь написать эти запоздалые маргиналии, вспомнить свою жизнь на полях прочитанных книг.

Никакой документальной достоверности мои записи не имеют. Все факты не проверены, могут быть перевраны. Мнения все только мои. Если совпадают с общепринятыми, то это по чистой случайности я изобретаю велосипед.

Все цитаты привожу в том виде, пусть и в искаженном, в котором помнила их всю жизнь.

Вот она лежит передо мной, бедолага – как странно ее видеть здесь, в Нью-Йорке, в двадцать первом веке! «Радуга-дуга», Детгиз, 1947 год, составитель И. Карнаухова, рисунки А. Якобсон. Когда-то патриотически красная, выцветшая до бледной морковности. На обложке девица-краса в кокошнике.

У меня нет никакого другого имущества, оставшегося с тех лет. Что еще сохранилось с сорок седьмого года, кроме книги «Радуга-дуга»?

Это моя самая первая книга. Мне ее подарил Владимир Захарович Масс, соавтор отца. Смутно помню, что он учился с Шагалом в Витебске, потом работал с Маяковским. Потом с Эрдманом они написали сценарий фильма «Веселые ребята».

Сталин сказал: «Хорошее кино! Посмотрел – как будто в отпуске побывал!» – и услал Эрдмана в тот самый Енисейск, где и сам сиживал, а Масса – в Тобольск. Дело в том, что от избытка талантов они в свободное время сочиняли песни и басенки. Вот за эти басенки их и арестовали.

После ссылки Масс начал работать с моим отцом. Отец провел часть войны в агитационной бригаде, а часть – в штрафном батальоне. Но выжил. Ему повезло: его почти смертельно ранили и демобилизовали. Поэтому я родилась. Мне, значит, тоже повезло.

По собственному желанию и для души Масс больше ничего не писал. Зато он рисовал гуашью. Он был художник-любитель, подражал Матиссу. И подарил мне мою первую книжку.

Тогда подаренную книжку обычно надписывали в углу титульного листа, наискосок. «Дорогой Наташе от дяди Володи», например. Но на этой книжке дарственной надписи нет. Что удивительно, нет никаких каляк-маляк, пятен и клякс. Ни одной, упаси боже, загнутой или порванной страницы. Отец работал в молодости наборщиком в одесской типографии. Нам запрещалось класть книгу лицом, то есть открытыми страницами, вниз – от этого портится переплет, корешок ломается. Загнуть уголок страницы было немыслимо, все равно что в приличном обществе в два пальца высморкаться. Эти священные заповеди интеллигентности я потом преднамеренно нарушала, но всякий раз, нарушив, осознавала святотатство.

«Радуга-дуга» написана витиеватым языком, с резьбой и филигранью, языком державно-патриотическим. Все прилагательные следуют за существительными, как будто шлейф торжественно несут: яблочки наливные висят на веточках золотых с листочками серебряными. Коровки-буренушки деточкам малым молочка дают, баранчик в садике травушку жует. Сплошь засахаренные архаизмы: амбаришко, колечушки, толоконце, веретёшко. Подавай голосок на колхозный на дворок.

Какие там слова! У кота на морозе усы позакуржавели.

Сказки страшные, особенно страшен некий Верлиока. Так и не знаю до сих пор, кто он такой – леший, колдун? Имени достаточно. Один из персонажей, сопутствующих этому Верлиоке, – веревочка. Просто веревочка. Вьется рядом с Верлиокой на манер ужа или гадюки.

Страницы с длинными сказками подозрительно свежие, нетронутые. Страницы с частушками, поговорками, скороговорками и загадками – более ветхие. По этой книжке я училась читать и не всё осилила. Наизусть я помню картинки, маленькие, кружевные. И раскиданные по тексту двухцветные литографии, черные с красным. Еще там были большие цветные литографии на всю страницу. Тогда, в четыре года, картинки эти не удовлетворяли. Детям ведь на самом-то деле хочется предельного реализма, чтобы все было прорисовано, чтоб много раз рассматривать, разглядывать, жевать. Помню ощущение несытости изображением, какой-то его обманности, как у сахарной ваты.

Тем не менее эти картинки у меня в подсознании. Кривая улыбка Емели узнаваема, как улыбка Моны Лизы. И щука неискренне улыбается ему в ответ.

Ульки в люльке. Медведь с украденной Машей в корзинке:

Не садись на пенек,

Не ешь пирожок!

Это тот самый медведь, который позже с Татьяной:

Она бежит, он всё вослед,

И сил уже бежать ей нет.

В детстве, отрочестве, даже в ранней юности происходит не столько чтение, сколько перечитывание. Почему люди так любят повторение, припев, ритм, сериалы со знакомыми персонажами? Почему Шерлок Холмс особенно хорош не с первого раза, а на двадцатый? И в песне ждешь именно припева?

Может быть, это все возвращает к внутриутробному уюту, когда мы слышали изнутри равномерное биение сердца, к качанию колыбели, к убаюкиванию?

Художница Александра Якобсон была ученицей Петрова-Водкина и Филонова. А страшные сказки – не просто так сказки, а в пересказе ученого-этнографа Ирины Валериановны Карнауховой.

Евгений Шварц, который всегда говорит о женщинах с сочувствием и состраданием и часто с восхищением, вот что говорит про Карнаухову: белое и огромное лицо Карнауховой, с недобрыми черными глазами… кубастая ее фигура… «Если бы у Карнауховой был хозяин, – пишет он, – то на вопрос “Не кусается ли ваша Ирина Валериановна” он честно должен был бы предупредить: “Да, да, осторожнее, не надо ее гладить”».

Шварц пишет, что она была общественница. И выступала на собраниях сливочным голосом: подавай голосок на колхозный на дворок.

Шварц хвалит ее за то, что вроде бы вела себя порядочно с ленинградскими блокадными детьми, когда эвакуировались они с детдомом Литфонда в Пермскую область.

Это происходило лет за пять до моей «Радуги-дуги».

Рисунок на последней странице – нечто туманное, смазанное, кружевное, вроде привидения: Дрема.

Ходит Сон у окон,

Бродит Дрема возле дома…

Многие дети не любят ложиться спать, боятся. Мне всё подземелья мерещились. Потом эти подземелья заселились: черная курица, городок в табакерке, гномы, дети подземелья… И почему, скажите, могло быть ребенку в те времена не страшно, а радостно и беззаботно?

Об этом – о страхе ребенка, отосланного в постель, оставшегося наедине с ночью, – замечательно написано в той книге, которую я читаю сейчас. Она в бестелесном, электронном виде, да еще и в переводе с французского на английский, лишенная не только картинок, но и почти лишенная этим переводом первоначальных красот стиля. А также лишена она фабулы, завязки и развязки, конфликта и сюжета и даже внятного изложения последовательности событий. Вполне вероятно, что это последняя в моей жизни книга, которую я прочту с изумлением. Вряд ли мне еще удастся поразиться.

И ведь не в первый раз я читаю «В поисках утраченного времени». Пробовала, скучно было, претенциозно казалось. Видимо, недостаточно было у меня раньше утраченного времени, чтобы оценить.

Время у Пруста обтекает персонажи и события, как у Вермеера – свет. Как Вермеер пишет не лицо, не платье, не кувшин, а свет, мерцающий на этом лице, отражающийся в кувшине, тонущий в складках ковра, – так у Пруста время обтекает все описываемое, замирает надолго на цветке боярышника и пролетает, не упоминая, целые эпохи – и вдруг любовь, только что приносившая герою такие мучения, уже превратилась в полуистлевшее воспоминание, только и дорогое тем, что шелковая подкладка рукавчика Одетты была того же цвета, что и боярышник много лет и сотни страниц назад.

Хотя и страниц-то теперь нет, текст возникает, светится некоторое время и тает.

Мы с Прустом в детстве боялись наступления ночи. Но в сорок девятом году и взрослые боялись темноты. Сидели под своим оранжевым абажуром, на тахте с паласом, дустом пахло, канализацией, котлетами – и в любой момент весь этот временно мирный интерьер мог закончиться. Это был год нехороших тоскливых вечеров.

Несколько лет назад я прочла в исторической статье цитату из письма некой патриотки Сталину с просьбой защитить русскую культуру от писателей-космополитов. Вторым или третьим было имя моего отца, а дальше – имена людей, приходивших к нам в гости.

Отца не арестовали. Из приходивших в наш дом исчез только некий Хаим, который писал на идиш. У него было прозвище Хам, потому что он приходил в гости и не уходил, валялся на тахте, привалившись квадратной спиной к паласу, дурацкие шутки шутил. Родители его недолюбливали. Родившиеся в местечках, они хотели забыть все местечковое. Знакомое чувство: эмигранты тоже стараются держаться подальше от соотечественников. Меня Хам ужасно смущал своими шуточками, он говорил, что хочет на мне жениться. Я была очень рада, когда он исчез и перестал к нам приходить.

Хорошо, что Пруст умер так рано. Если бы Пруст дожил лет до семидесяти, то и он умер бы в концлагере.

И Чехов. Проживи он до шестидесяти, как раз угодил бы в девятнадцатый-двадцатый год и умирал бы, как Блок, от отвращения и истощения.

Печально также думать о героинях чеховских пьес. Они всё стенали: «Трудиться хочу! Трудиться! Проклятая праздность!» Не надо было им стенать. Накликали. Три сестры вполне могли успеть поработать на лесоповале. В лучшем случае – официантками где-нибудь в Берлине или Белграде.

Отец зарабатывал много, а в те времена деньги тратить было особенно не на что. Он тратил на книги и разносолы: почти каждый день приносил что-нибудь из Книжной лавки писателей или из Елисеевского. Стопки книг складывались на круглый стол, отражались в полировке, а рядом выкладывались редкостные сыры в керамических баночках с притертыми крышками, икра, которую тогда можно было купить каждый день, зеленый горошек в банках, который продавался редко, коробки конфет с репродукциями шедевров живописи на крышке и серебряными щипчиками, которыми вынимались шоколадки из кружевных бумажных гнездышек.

Икра была простой ежедневной едой. За солеными огурцами и мукой мы с тетушкой стояли в очередях, с чернильными номерами на руках.

А круглый стол, как я потом поняла, был соотечественником и ровесником Джейн Остин. В Англии конца восемнадцатого века замечательно умели делать мебель для коммунальных квартир: изящный столик грациозных пропорций, с медной фурнитурой, складывался при помощи хитрого механизма, превращался в экран и совершенно не занимал места.

В нашей комнате была двухстворчатая дверь красного дерева, сплошь покрытая резьбой. Чудеса и красоты, производимые рабами: ручная резьба, вологодские кружева, подкованные блохи… И высотные дома, и станции метро, и вся роскошная орнаментальность архитектуры периода украшательства… Все это было неким воплощением живой национальной традиции рабства. Изысканное прикладное искусство требует таких затрат времени, что возможно только, если труд никак не оплачивается или оплачивается пайкой. Поэтому в монастырях можно было производить иллюминированные книги.

И поэтому в Америке никогда не было настоящего прикладного искусства. Рабы тут были заняты приведением нового материка в жилой вид. Американская секта трясунов создала удивительный стиль мебели и текстиля – минималистский, с необычным для народного искусства отсутствием орнаментов и украшений. В отличие от нашей двери работы крепостных мастеров, которая вся из украшений и состояла.

К бронзовой ручке этой двери привязывали ниточкой мой шатающийся молочный зуб. Надо было сидеть на стуле и ждать, когда кто-нибудь войдет, дернет на себя дверь – и зуб мой выскочит. Ожидание было неприятно, но вполне выносимо. Хуже, если в зубе была дырка. Тогда мы ехали в особняк Ростовых. Тот самый, где – как мне рассказывали – танцевала на балах Наташа, в честь которой меня и назвали. И не там ли граф Ростов кормил гостей ананасами из безуховских теплиц, и не там ли советские писатели ели сказочную еду, любовно и завистливо описанную Булгаковым: порционные судачки а натюрель и шампиньоновое пюре в чашечках.

Во времена моего детства там находилась писательская поликлиника с зубоврачебным кабинетом, где зубы детям сверлили – это я точно помню – без всякого обезболивания. Хорошие дети не кричали, не вырывались и не мешали врачам работать. Плохие дети все это проделывали, им должно было быть стыдно.

В нашу большую комнату с резной дверью приходили гости. Они были двух сортов: или родственники матери, или друзья отца. Родственники матери, люди чиновного сословия, онемели бы в присутствии друзей отца: актеров, писателей, профессиональных шутников, популярных композиторов. Наша мать называла их эстрадниками – сама она предпочитала серьезное искусство. Разговор в те годы был у них быстрый и веселый, все умели рассказывать истории. Многие из них были из Одессы и прочих южных мест, они умудрялись есть и шутить даже во времена голода и молчания. И все друг другу, как справедливо написала в своем письме доносчица, помогали.

А родственники жаловались на болезни. Они наводили друг на друга минометы своих непревзойденных несчастий. Сделавший первый выстрел получал тактическое преимущество: я тебе рассказал про мою чудовищную мигрень, а ты вместо сочувствия лезешь со своим ерундовым артритом в коленке. Конечно, другой думал: мой личный артрит в коленке мне дороже, чем мигрень в твоей глупой голове, – но надо было притворяться, что любишь родственника больше самого себя. Они были специалисты по своим болезням, знатоки, гурманы, архивариусы этого дела – ничего другого на свете они не знали так досконально.

Смешно – хотя смешно ли это? – что на самом деле в их жизни бывали несчастья и пострашнее повышенной кислотности и артрита. Но они говорили об изжоге, это было роскошью: у нас теперь нормальные жалобы, всё как у людей.

Иногда они начинали говорить на идише.

Мне часто кажется, что серьезные гуманитарии – литературоведы, искусствоведы – пишут на своем жаргоне с той же целью, с которой мои родственники говорили на идише: чтобы их не поняли. Было бы хорошо, если бы это вызывало ту же реакцию, которую вызывал у меня в детстве идиш, то есть жгучий интерес и желание узнать: о чем они говорят? Но у гуманитариев расшифруешь жаргон, отшелушишь терминологию – а там по большей части ничего удивительного: и скорлупки не золотые, и ядра не чистый изумруд. А мои родственники говорили на идише о вещах действительно интересных: о сексе, политике, еврейском вопросе.

Хотя – о каком сексе? Секс был, конечно, не секс, а семейные проблемы: роды, беременности, измены, аборты.

И еврейский вопрос был не про иудаизм или, боже упаси, сионизм, а про антисемитизм.

И о какой тем более политике?

Но мужчинам во все времена необходимо для самоуважения говорить о воображаемой политике, произносить таинственные фразы и пророчествовать, намекать на что-то никому, кроме них, не известное. Если бы эти разговоры кто-нибудь записал! То есть наверняка кто-нибудь и записывал – во всяком случае, говорившие ни на секунду не забывали о такой возможности.

К сожалению, ничего из этих разговоров я не помню. Помню только глубокое уважение к мудрости старших и резь в животе: обед состоял из пяти или шести блюд и заканчивался не одним, а двумя-тремя пирогами. Потому что о политике разговаривали, конечно, родственники-мужчины, а родственницы-женщины занимались обычной женской ерундой: едой и детьми.

Хотелось бы мне сказать, что от женских занятий всегда больше пользы. Но именно эти занятия оказались самыми вредными, потому что имели прямые и реальные последствия. О воспитании детей лучше не упоминать. Но хуже того: я уверена, что пироги передаются по наследству, то есть генетически. И мои потомки, даже если они будут жить в штате Массачусетс, и станут высокими и голубоглазыми, и будут пить по вечерам мартини, – даже эти белокурые бестии сохранят в себе генетические дефекты, заложенные теми пирогами, которыми отъедалась наша семья в тысяча девятьсот сорок девятом году.

Последним подавался пирог из сваренных в меду орехов и сухариков, которые назывались хрусты. Теперь я знаю, что это новогодний пирог, он продается осенью во всех еврейских пекарнях Нью-Йорка. Но тогда я думала, что целью пирога было склеить челюсти гостям, чтоб они не могли больше разговаривать и ушли.

Дядя Зиновий, старый большевик, участвовал в той единственной, Гражданской. Он служил в велосипедных войсках, а потом в кавалерии. Девятнадцати лет вернулся домой «на белой лошади и весь во вшах». Он мне объяснял: «В девятнадцать лет я вдруг понял, что меня могут убить!» А до этого, значит, не понимал.

После окончания семейных обедов мой любимый дядя пел городскую песенку двадцатых годов про Серёньку-пролетария:

И был он член завкома,

И был он член парткома…

Но:

У этого Серёньки

Жена была с уклоном:

Накрашенные губки,

Коленки ниже юбки.

А это, безусловно,

Весьма позорный факт.

Песенка про Серёньку была до такой степени народная, что даже в нашей семье никогда не упоминалось авторство Владимира Захаровича. А ведь именно Масс, соавтор моего отца, эту песенку сочинил.

Впрочем, прошлое вообще не упоминалось. Так было безопаснее. Например: что делал мой тихий подкаблучный дядюшка до девятнадцати лет в Конармии, когда он и о своей смерти не задумывался, а уж тем более – о чужой?

Из всех интерьеров, в которых я жила или которые посещала, лучше всего помню комнату в коммунальной квартире на Сретенке, где жили бабушка и две ее незамужние дочери.

В комнате сохранился в чистейшем виде буржуазный интерьер начала века: смесь ар-нуво, бидермейера и просто беспородного. Это стало мне относительно понятно намного позже, когда пришлось изучать стили мебели.

Красного дерева шкаф у входа. На нем ярко расписанный китайский болванчик с качающейся, как полагается, головой. Сколько раз я потом этих фарфоровых болванчиков встречала и в литературе, и в кино, и в магазинных и музейных витринах. Ширма трехстворчатая с присобранной зеленой тканью, саржей. За ширмой узкая кровать незамужней тетушки. Стулья орехового дерева с изящными резными бантиками на спинках. Фарфоровый поднос с серебряной изгородочкой.

У окна большой письменный стол и маленький дамский рабочий столик маркетри с бронзовыми нашлепками. Рабочий столик после смерти всех жителей комнаты на недолгое время достался мне, и перед отъездом я продала его какой-то советской киноактрисе.

Еще был книжный шкаф со стеклянными дверцами, до краев набитый Брокгаузом и Эфроном. Ряды томов блестели золотистым отливом, как шпроты в банке, открытой для праздничного обеда, – такие же роскошные, аппетитные и нетронутые.

Обои на стенах – ар-нуво, болотного цвета, с водорослями и лилиями. И мне кажется, что обои эти были с фабрики Вильяма Морриса. Так как дом был изначально роскошный, а ремонта никогда там не делали, то, возможно, и вправду это был подлинный Вильям Моррис, основатель утопического коммунизма. По семейной легенде, именно в этой комнате находился кабинет Крупской, когда в доме размещался Наркомпрос. Такая интересная встреча двух коммунистов.

Но вот что лучше всего помню: рядом со шкафом висела на этих обоях репродукция в рамочке. Возможно, то, что называлось олеографией. Привезла ее незамужняя тетушка из Парижа; она обучалась химии в Сорбонне.

На олеографии была изображена дама в неглиже, которую обнимала прильнувшая к ней девочка. На лице дамы было выражение Святого Материнства, она находилась просто на грани обморока от материнской жертвенности, а девочка обвивала пухлыми ручонками ее шею в пароксизме Дочерней Любви.

Эта картинка вызывала у меня, причем в самом раннем, почти младенческом, возрасте, ощущение физической тошноты. Этого нельзя объяснить художественными качествами, потому что картина, когда десятки лет спустя я ее снова увидела, оказалась вполне приемлемой.

Во время одного из визитов к бабушке моя мать, восхитившись в очередной раз этим апофеозом семейного счастья, решила, что хорошо бы нам сфотографироваться в той же позе, в ночных рубашках. Я бы льнула и обвивала ручонками. Мы бы обе взирали вдаль.

Этого не произошло, но я ждала этого с ужасом, как и момента, когда придется есть китайские яйца. Мать в целях улучшения здоровья детей узнавала какие-то страшные, но модные в те времена рецепты и способы. Например, одно время нас поили по вечерам напитком, состоявшим из какао, сока столетника и топленого масла или сала. А на подоконнике долго стояла литровая банка, в которой томились в каком-то зловещем растворе крутые яйца. Нам предстояло их съесть, когда доспеют. Но тут пронесло: редкий случай, когда возобладало сочувствие. Или яйца стали уж слишком вонять.

Недавно узнала наконец, что это была за олеография: «Автопортрет с дочерью Жюли», написанный в восемнадцатом веке придворной портретисткой Марии-Антуанетты мадам Виже-Лебрен.

Она пела с Марией-Антуанеттой дуэты, содержала светские салоны в Париже и потом в Санкт-Петербурге, куда бежала от Французской революции. С мужчинами, которые ей покровительствовали, она имела чисто платонические отношения. Во всяком случае, так написано в ее мемуарах. Мемуарам верят и платонические дружбы продолжают считать платоническими теперь уже не ради морали и нравственности, а во славу несгибаемого феминизма.

Была она, конечно, большой талант. Но невозможно написать столько картин – причем ни Ватто, ни Буше не выписывали так досконально атлас и кружева плюс несметно локонов, румяных ланит, свежих цветов, спелых фруктов, белоснежных облаков на лазурном небе и возведенных к этому небу очей – и притом еще рожать, путешествовать, содержать салоны и петь с королевами дуэты. Наверняка работала на нее целая фабрика подмастерьев.

Дожила она до восьмидесяти семи лет. На мой взгляд, у мадам Виже-Лебрен все признаки страшной стервы.

Дочь ее, вот эта маленькая Жюли с пухлыми ручонками, сбежала из дому, стала проституткой и умерла молодой от сифилиса. Как рассказывается в мемуарах – в объятиях разыскавшей ее напоследок матери.

Отчего у меня были этот ужас и отвращение? От умильной лживости?

Или вот отчего: «На стене висели два портрета, писанные в Париже m-me Lebrun».

Виже-Лебрен написала, по ее свидетельству, 660 портретов – почему уж не 666 для ровного счета? Среди них, видимо, и тот, висевший в спальне старой графини, Пиковой дамы.

Тайное недоброжелательство…

Этот сладкий автопортрет с дочерью Жюли, написанный монархисткой, на обоях социалиста-утописта Вильяма Морриса, в бывшем кабинете большевички Н. К. Крупской, в комнате моей бабушки, практиковавшей со своими дочерьми абсолютизм и тиранию, – это похоже на портрет Дориана Грея…

Еще один человек грозился на мне жениться: старик-столяр. Он сделал родителям на заказ книжный шкафчик и тумбочку, выкрашенные морилкой. В шкафчике хранилось несколько подозрительных – не то чтоб запрещенных, но сомнительных – книжек: Тэффи, Аверченко, Зощенко. Мать просила их уничтожить, отец не согласился. Такие маленькие бумажные тетрадочки. Они до сих пор у меня.

Столяр сделал мне в подарок детский стульчик и пел популярную песенку, сочиненную моим отцом:

Закурю-ка, что ли, папиросу я,

Никогда я прежде не курил.

Полюбил я девочку курносую…

Столяр подмигивал, а я ужасно стеснялась. Я не привыкла, чтоб мне объяснялись в любви. В нашей семье детям указывали в директивном порядке: чему ты должен радоваться, о чем тебе следует плакать, когда полагается чувствовать себя счастливым. Наказание начиналось, как у Оруэлла, не на уровне проступков, а на уровне чувств, мотивировок и эмоций, которые маленький ребенок не умеет вначале скрывать. Но скоро, очень скоро научается!

Вот поэты – если они и вправду поэты, а не просто пишут короткими строчками с рифмой на конце – остаются маленькими детьми, эмоции скрывать так до конца и не умеют. Поэтому у поэтов всегда бывали серьезные неприятности, даже хуже, чем у прозаиков; они и плакали не о том, и радовались не когда надо.

Но не все поэты. Не Вера Инбер, например.

Мать пела мне колыбельную, всегда одну и ту же. У всех наций есть такие колыбельные-страшилки, но эта была еще и обвинительная.

Ночь идет на мягких лапах,

Дышит, как медведь…

(Она бежит, медведь вослед!)

Мальчик создан, чтобы плакать,

Мама, чтобы петь…

В конце жертвенная мама умирает:

Мальчик будет горько плакать,

Мама будет спать.

Позднейшее творчество Веры Инбер объясняют паническим страхом, в котором она прожила свою жизнь. Но эту жуткую колыбельную она написала еще в двадцатые годы, когда была кум королю, вернее – кузина наркому Троцкому.

Как жаль, что моя мать не выбрала что-нибудь другое из раннего творчества своей любимой поэтессы. Например:

Уходит капитан в далекий путь,

Оставив девушку из Нагасаки…

Кораллов нити красные, как кровь,

И шелковые блузки цвета хаки…

Это тебе не усы позакуржавели. Я бы выросла другим человеком. У меня бы жизнь совершенно иначе сложилась.

Тем более что у меня даже и шелковая блузка цвета хаки была. Вернее, не блузка, а маленькое детское кимоно, с оранжевыми хризантемами. Не из Нагасаки, города, от которого вскоре после моего рождения осталась только радиоактивная пыль. Скорее всего – из Токио. Я запомнила на всю жизнь это кимоно и еще платье сизого, голубиного цвета, из японского тисненого ситца с крошечными незабудками. Никогда больше у меня такой одежды не было и не будет. Подарил мне эти сокровища не капитан какой-нибудь, уходивший в далекий путь, а друг моего отца Зиновий Гердт, каким-то чудом побывавший в Японии. Еще, по рассказам, были пеленки, нарезанные из подаренного кем-то парашютного шелка – материи, на редкость неподходящей для пеленок.

«Волшебные сказки» Шарля Перро, Детгиз, 1948 год. Обложка синяя, и на ней уже не кокошник, а рококо с завитушками.

Иллюстрации – гравюры Доре – страшные. Вот подземелье, в нем копошится множество карликов, они варят в больших котлах угощение на свадьбу Рике-Хохолка.

Только эту сказку я и помню из всей книжки. Там про двух принцесс, из которых одна очень красивая, но глупая, да еще и неловкая: она не могла расставить четыре фарфоровые фигурки на камине, не разбив одной из них. Другая сестра некрасивая, но так умна и остроумна, что на балах все толпятся вокруг нее. Появляется принц, зовут его Рике-Хохолок. Он совсем урод, но умный.

То есть идеальная, казалось бы, пара для умной сестры.

Он влюбляется в красивую глупую, отдает ей половину своего ума, а она ему – половину своей красоты, на этом среднестатистическом уровне они женятся. И все счастливы.

То есть как – все? А вот так: о судьбе некрасивой умной сестры не говорится больше в этой сказке ни слова. Никакого разрешения конфликта, никто ее даже не утешает, не говорит: будь одна из вас ткачиха, или повариха, или завбиблиотекой. Она просто исчезает из сюжета – и все.

Читать я научилась с четырех лет. И не то чтоб меня за это хвалили – детей не хвалили никогда, во избежание зазнайства и самоуверенности, той именно уверенности в себе, которую в теперешних детях так старательно воспитывают, – но по реакции окружающих я догадывалась, что у меня ума палата. И что это в лучшем случае несколько комично, но вообще-то не к добру, потому что я девочка.

Я очень даже заметила полное выпадение умной сестры из сюжета и знала, что ей предстоит. Как нашей незамужней тетушке: стирать, гладить, мыть полы и спать на раскладушке во дворце своей сестры.

Однако пожалела я тогда вовсе не умную принцессу. Никакой солидарности со своим полом, или, как теперь говорят, гендером, я не проявила, а влюбилась в Рике-Хохолка. И описан-то он у Шарля Перро в десяти словах, но много ли ребенку надо?

Автор и читатель всегда встречаются на полдороге и на этот свой пикник духа приносят каждый свое. А ребенок – два-три слова сложи, и ребенок так их в воображении разукрасит, столько всего напредставляет, оно и останется на всю жизнь.

Эта сказка мешает мне до конца поверить в феминистские байки о симметричности отношений между мужским и женским полом и о взаимозаменяемости ролей. Многих дам знаю, которые отличались в молодости глупостью и красотой. С возрастом они не только следы былой красоты сохранили – а главное, соответствующую манеру поведения, которая у красавиц остается навсегда, – но и приобрели репутацию умнейших женщин. Они пишут о своих Рике-Хохолках мемуары.

Что же до умных мордоворотов, то им и равноправие не помогло. Раньше, по крайней мере, им профессиональная деятельность оставалась в утешение: ткачиха, повариха. Но теперь карьера вполне совместима с привлекательностью, теперь и красавицы, не стесняясь, делают карьеру. Они далеко не дуры, это им раньше приходилось притворяться.

Дочка соседей по коммунальной квартире, студентка юрфака Лиля, боялась держать у себя в доме сомнительные книги и отдала мне сборник рассказов о Ленине, написанный Зощенко.

Там Ленин в тюрьме, у него чернильница, сделанная из хлеба, в которую налито молоко: если написанное молоком подержать над свечкой, то буквы становятся видны. Я была из тех читателей, у которых описание еды всегда вызывает аппетит. Я очень хотела попробовать чернильницу с молоком, но мне не разрешили слепить из хлеба это интересное блюдо. Хотя хлеб был уже не по карточкам. А молоко, творог и сметану приносила по утрам молочница в ватнике. Бидоны, связанные веревкой, висели у нее через плечо, а творог и сметана были в кошелках.

Еще там у Зощенко есть рассказ про козлика. Брат малолетнего Ильича всегда плакал, когда слышал песенку о козлике: бабушка козлика очень любила, напали на козлика серые волки, остались от козлика рожки да ножки. Маленький Ильич, как настоящий Большой Брат, его отучил плакать. Он его заставлял слушать эту песенку много раз подряд. И брат отучился. Последняя строчка: только одна слезинка текла у него по щечке…

«Волшебное кольцо», Детгиз, 1950 год.

Книжка маленькая, серенькая с розовеньким, в картонной обложке, с кошечкой. То есть сидит у окошка некий вроде бы Емеля или Иван-дурак, а перед ним серая кошечка.

А на окошке – решетка. А на ногах у Ивана или Емели – колодки. Как же я в детстве не заметила: темница изображена на обложке моего «Волшебного кольца»!

Рисунки И. Кузнецова. Под общей редакцией Мих. Шолохова. Шолохов-то при чем и что ему было тут редактировать на ста страницах крупным шрифтом? Объяснение – вот оно, мелкими буквами: «Пересказал А. Платонов». Шолохов Платонову работу подкидывал, это Шолохову зачтется на том свете.

Язык простой, даже менее сказочный, чем обычно у Платонова. Долготерпением и фанатичностью герои сказок мало отличаются от героев платоновских рассказов. Ну, Марьюшка в поисках Финиста – Ясна Сокола износила три пары башмаков железных, стерла три посоха чугунных, изглодала три хлеба каменных. Так ведь и в рассказах Платонова люди обычно одеваются и питаются не лучше.

В пятьдесят первом году я болела корью и читала про Финиста – Ясна Сокола, обливаясь слезами. А Платонов в это время умирал от туберкулеза. Конечно, я не знала, кто такой Платонов, да и родители вряд ли знали.

Финист летает по ночам к Марьюшке в окно, а завистливые сестры втыкают в раму острые обломки стекла – и вот утром окно залито кровью, Финист исчез. Я так плакала, что книжку отобрали. Сказали: он умер, и всё. Нашла и дочитала уже через несколько лет.

«Сказки страны Черногории».

Это тоже из стопки книг, подаренных боязливой соседкой Лилей. Черногория, то есть Югославия, была страна неустойчивая: то дружественная, то нет. В тот момент как раз враждебная. Карикатуры появлялись в журнале «Крокодил»: бешеная собака Тито и его свита.

На обложке книги всклокоченный старец с саблей, в сказках все друг друга убивают – из патриотизма, да еще и белым стихом. Все ж таки бывают книжки до такой степени скучные, что даже я, имевшая пятерки по поведению и прилежанию, не смогла прочесть.

Мне кажется, что ненависть русской публики к современному мультикультурализму порождена этой скукой фальшивого имперского фольклора, которым нас пичкали, – все эти сказки Севера, белорусские сказки, украинские, узбекские – и всюду классовая борьба и народные чаяния.

Я зачем-то привезла с собой множество этих сборников со сказками дружественных народов. Их у меня одолжили для религиозного детского лагеря под Нью-Йорком. Но, видимо, детей там учили не только религии и фольклору, но и правильным способам обращения с чужой собственностью: больше я этих книжек не видела.

Раньше не было формы в школах, но я пошла в школу уже в форменном платье с плиссированной юбочкой и со стоячим воротничком, как в Смольном институте: в те годы восстанавливались имперские обычаи.

Девочкам попроще форму покупали в магазине, она была из штапеля, а у самых бедных – из какого-то сатина. Пионерские галстуки тоже делились на сатиновые, перекручивавшиеся жгутами, и благообразные шелковые. Мне форму шили в ателье Литфонда из дорогой ткани кашемира, а шелковый галстук ежедневно гладила тетушка. Но все равно носить это надо было с сентября по июнь, каждый день; одежда не сменялась и не стиралась. К концу учебного года ребенок вырастал, юбочка уже не вполне прикрывала позорные розовые или голубые резинки с застежками, к которым пристегивались нитяные, в резиночку, коричневые чулки.

Я удивилась, прочитав «1984» Оруэлла: откуда он все знал про бытовой ужас тоталитаризма? Про запах канализации, про физическое унижение? Он это все знал по английской закрытой школе. Они жили в таких же гигиенических лишениях, с тем же чувством постоянного долга перед империей, так же лишенные уважения к ценности внутренней жизни, к человеческому, к слабому.

А между тем родилось уже то, что со временем должно было разрушить книжное засилье и сделать детей совершенно нетерпимыми к занудству и скуке – появился первый телевизор.

КВН-49 появился именно в том самом сорок девятом году, когда с космополитизмом боролись. И так получилось, что связано было и то и другое – и телевизор, и обличение космополитов – с одним и тем же человеком, другом нашей семьи Василием Ивановичем, Васей Ардаматским. Именно он был обладателем первого увиденного нами телевизора еще до того, как телевизоры поступили в открытую продажу. Васе Ардаматскому за особые заслуги выдали телевизор в какой-то очень важной организации. Ума не приложу – в какой?

Он сочинил фельетон «Пиня из Жмеринки», опубликованный в «Крокодиле». Фельетон до такой степени антисемитский, что даже в те времена люди выражали свое к Васе отвращение. Но и после написания фельетона он остался другом семьи. В какой-то момент, уже подростком, я занялась тем, что называлось критиканством, и стала допытываться: как можно было дружить с Васей? Мне было сказано – и справедливо: «Ты ничего не понимаешь».

Не помню никаких почти телепередач, кроме сетки настройки. Таинственное изображение, некий орнамент в стиле не земной, а инопланетной цивилизации. Подходящим фоновым звуком для этого изображения был бы шум глушилок, но глушилки появились в нашей жизни значительно позже: шум эфира, который мы слушали по ночам. Ночной зефир струит эфир. Ловили обрывки музыки или, еще ужаснее и прекраснее, – слов.

Но что-то все же показывали. Чаще всего спектакли МХАТа, в основном пьесы Островского, которого я невзлюбила и оценила только намного позже. Крошечная серая Уланова плясала на мерцающем сером фоне. Помню фильм, назывался «У них есть Родина», про советских детей, которые остались после войны в Европе. Они рвутся домой из мира капитализма. Интересно было, потому что про заграничную жизнь.

А вот вечер, родители ушли на встречу Нового года в ЦДРИ. Моя мать начиталась литературы девятнадцатого века и любила общество. Не в советском смысле, общественницей она не была, а в смысле дореволюционном: принят в обществе, ездит в общество. Общество было – ЦДРИ, Дом актера, Дом кино, Дом литераторов.

Мы с тетушкой сидим под елкой. Елка до потолка, а потолок высоченный, с лепными бордюрами и плафонами работы крепостных мастеров. И у нас уже есть свой собственный КВН-49 с линзой, в которую налита дистиллированная вода.

Показывают кино «Светлый путь». Фильм состоит на три четверти из радостного финала. Белокурая, светящаяся Любовь Орлова идет, и идет, и идет из глубины кадра, между бесконечными рядами тарахтящих ткацких станков…

Конечно же, Александров видел чаплинские «Новые времена». У Чаплина так темно, а у Александрова так светло: два мира, два конвейера, у них человек человеку волк, а у нас – наоборот. Все стучит и грохочет, клапаны двигаются, на часах стрелки прыгают! Только у Чаплина движение в кадре справа налево, а у Александрова прямо на нас, в лобовой перспективе: типичная композиция конструктивизма, футуризма, Родченко и Маринетти. Поезда-самолеты, трубы сияющие, колонны марширующие. Победные фаллические атрибуты коммунизма и фашизма.

Идет и идет Любовь Орлова, по сторонам станки, станки, станки, она идет и поет, и ниточки связывает: труд наш есть дело чести, в своих дерзаниях всегда мы правы.

Занятие это в ткацкой промышленности называлось «подсучалка на ходу».

Наутро на нашем полированном английском столе лежат принесенные родителями подарки, сувениры встречи 1953 года в ЦДРИ: миниатюрное серебряное ведерко, наполненное кусочками виноградного сахара, а на этом игрушечном льду – бутылочка игрушечного шампанского. Вечернее платье матери, из изумрудной тафты с малиновым отливом, блестящее и шуршащее, сшитое частной портнихой, висит на плечиках.

Игрушечным шампанским и тафтой я еще восторгалась, но восторги мои кончились довольно быстро. Владимир Набоков вспоминает свое детство с умилением, ничуть не замутненным сознанием какого-либо социального неравенства и разночинскими муками совести. В этом мы с Набоковым не похожи. Я-то начиталась про Павлика Морозова и к материальному благополучию относилась с подозрительностью и осуждением, особенно к родительскому.

Вот еще одна книжка с картинками: «Горе от ума», исключительно роскошное издание – мне давали только рассматривать, и то под надзором. Книжка принадлежала матери. Она когда-то училась в театральной школе и играла Лизу.

Грибоедов был классик, но у него не было собрания сочинений. Только «Горе от ума», очки и хохолок, как у героя сказки Перро. Я его за это жалела.

Книжка издана в 1923 году, к столетию написания пьесы. Обложка цвета яичного желтка – цвет русского ампира, фамусовского особняка, замоскворецких переулков, по которым я потом так много ходила, прогуливая уроки. Множество заставок, виньеток; изящные черные силуэты – как узорчатые чугунные изгороди и ворота. Фотографии актеров в ролях. Несмотря на мхатовский реализм, все они в вычурных позах, с размалеванными лицами. И вклеенные цветные картинки – эскизы декораций, эскизы костюмов. Я смотрела с благоговением, думая, что они настоящие, нарисованные. Боялась пальцем потрогать, чтоб краска не сошла.

Перечислены все авторы иллюстраций:

– обложка, заглавная буква «Н», виньетка к статье Вл. Ив. Немировича-Данченко и эскиз декорации IV акта работы художника М. В. Добужинского;

– виньетки и заглавные буквы к статьям: от автора и Н. Эфроса работы худож. С. В. Чехонина;

– все заставки, концовки, эскиз декорации 1-го акта…

И так далее, и так далее… «От автора», между прочим, вовсе не про Грибоедова, а про Немировича-Данченко.

Вот эта отдельно упомянутая «заглавная буква “Н”» и то, что Добужинский – «художник», а Чехонин – просто «худож.», но Добужинский всего лишь «М. В.», а Немирович-Данченко – более почтительно «Вл. Ив.», вся эта загадочная иерархия с суеверным почтением к роли каждого – даже к заглавной букве «Н» – все это доказывает правдивость «Театрального романа». Действие у Булгакова как раз и начинается в двадцать третьем году.

Немирович-Данченко извиняется в своем предисловии за излишний реализм МХАТа.

«Кажется, – говорит Вл. Ив., – что со времени прошлой постановки “Горя от ума” на театре прошло не пятнадцать, а сто лет».

Двадцать третий год, Мейерхольд в начальниках.

– Не грустите, – хочется ему ответить, – за следующие пятнадцать пройдет двести. И не только на театре.

А в начале двадцать первого века, стоя на канале Грибоедова, я стала было объяснять англоязычной аудитории:

– Грибоедов – автор одной-единственной пьесы, которую знают все в этой стране. Главный герой, живший за границей, возвращается в Россию, полный надежд и воспоминаний, но двуличие… коррупция… грубая лесть…

Тут англоязычная аудитория заскучала и начала рассматривать памятники архитектуры, и я поняла, что уже говорила все это – от своего лица.

Ведь пьеса-то про нас! Чацкий – совершенно понятный нам, эмигрантам, человек. Наши неуместные, бестактные пламенные монологи начались с момента поднятия железного занавеса и продолжаются до сих пор. Трудно было нам с Чацким удержаться от лекций, сравнений и советов, от праведного возмущения и порицания. Попав с корабля на бал, да еще и со сменой временных поясов, – сорок пять часов, глаз мигом не прищуря – сколько же я говорила! И все лишнее. Мои знакомые, с которыми мы когда-то читали вольнодумный самиздат – в темном уголке, вздрогнём, как скрипнет дверь, – теперь они представляли друг друга к крестишку и к местечку.

Мои нелепые проповеди, попытки кидаться к окну и открывать форточку в задымленном сладким и приятным дымом помещении – все это вызывало сначала тихое, а потом и явное раздражение людей, живущих в цивилизации, где боятся сквозняков.

Я вопила:

– Блат! Коррупция! Непотизм вопиющий!

– Но как не порадеть родному человечку? – удивлялись мои знакомые.

Все тогда говорили об окружающей тьме невежества. И каждый считал себя лучом света.

Как раз в дни моего приезда праздновался очередной славный юбилей, и крестишки были вполне реальные, почти каждому представителю интеллигенции начальство выдало на той неделе по ордену. Милая, очень интеллигентная, журналистка с гордостью рассказывала о снятом ею для телевидения сюжете: торжественное открытие нового храма.

И в воздух чепчики бросали.

– Храм же уродливый! – возмущалась я. – Бюджет разворовали! В стране дети беспризорные, проституток экспортируете, амуры и зефиры все распроданы поодиночке! Детские приюты надо строить, а не храмы!

Ясно помню ощущение, что за спиной у меня переглядываются и пересмеиваются. Наивняк Чацкий, такой наивняк…

Мой раж был неуместным и бестактным, и я начала чувствовать себя даже и не мечтателем опасным, а этаким придурочным Кандидом.

Что-то объединяло их, мне уже недоступное. Понимание, что рассчитывать можно только друг на друга, а для этого помогать друг другу всеми возможными способами, и детям друг-дружкиным помогать, и держаться вместе, старых связей не нарушать, и для этого не морализировать.

Выросли люди, повзрослели. Не порядочность их теперь объединяла, а взаимопомощь.

Все это было много лет назад. Вообще-то говоря, вся эта взаимопомощь сильно ухудшила ситуацию. Теперь храм стал для интеллигентов печальным символом. Моя правота как бы подтвердилась – но была ли это правота? Правильные мысли, высказанные в неправильном месте и в неправильное время, – глупость. Историческая несправедливость заключается еще и в том, что ничтожество, оказавшееся в нужном месте в подходящий момент, – уже и не ничтожество.

Что еще можно сказать про мое замечательное издание «Горя от ума»?

Художник Добужинский эмигрировал уже в следующем, двадцать четвертом, году. А худож. Чехонин – через пять лет.

Карету мне, карету!.. Чтобы нам уехать на вокзал, где бы нас никто не отыскал…

Переход от детской литературы к классике совпал для меня с переездом из коммунальной квартиры в писательский дом, кооператив на Аэропорте.

После двадцатого съезда произошли изменения не только в области культуры и политики, но и в экономике.

Город много лет не достраивался, не ремонтировался, только разбомбленное было расчищено. Городской пейзаж выражал лучше всего одно чувство: тоску. Не гляди ты с тоской на дорогу.

Снег, снег, всюду снег, месиво, крошево – и с чем, кроме тоски, можно на него глядеть? Снег желтый. И окна желты. Потому что еще шелковые абажуры с бахромой остались, еще не всюду повесили люстры с тремя рожками.

И вот мир начал просыпаться после шока. В обманчивом тумане оттепели оттаивал мусор, и между мусором – сокровища и забытые, неглубоко захороненные скелеты.

А в нашей семье в пятьдесят пятом году началось приобретение недвижимости. Родители полностью ушли в строительные работы и нас стали меньше воспитывать, что было хорошо. Книжек тоже стали покупать меньше, но собрания сочинений выкупались по подписке журнала «Огонёк» и складывались на верх большого славянского шкафа, из тех, у которых внутри зеркало, нафталин и дуст. Там они лежали, ожидая переезда.

В последующие годы деревенские домишки, окружавшие писательский кооператив, постепенно исчезали и вместо них вырастали дома разных творческих союзов, известные позднее под кличкой «Розовое гетто». В них жили писатели, киношники, даже цирковые лилипуты.

В кооперативной квартире для книжек были построены полки. Был куплен замечательный шкаф, с красивыми слюдяными окошками. Шкаф запирался на ключ. В нем хранились наиболее ценные и редкие издания, а также книжки, неподходящие для детей.

А на полках стояла классика, до которой я теперь могла легко дотянуться. И я начала читать собрания сочинений, один том за другим. Читала я не столько ради собственного удовольствия, сколько для того, чтобы меня считали очень, очень умной, развитой, начитанной, интеллигентной девочкой.

Поэтому классику я начала читать рано и прочла почти что в подлиннике.

Увидела недавно справедливое замечание: классику в подлиннике, то есть без предварительных объяснений и предвзятого пиетета, никогда не читают. У меня это почти получилось, и даже дважды. В первый раз в раннем детстве, когда я пропахала собрания сочинений задолго до школьной скуки. И во второй раз уже из чужой цивилизации, живя в другом языке, когда я начала снова читать по-русски после долгого перерыва. К тому времени я уже знала, что Солнце не движется вокруг плоской Земли и что русская литература не находится в центре мироздания.

Все собрания сочинений переехали со мной в Новый Свет. Ну не все: не Мамин-Сибиряк, не Сергеев-Ценский и Новиков-Прибой.

Было совершенно ясно, что классики так и задались с ранней юности задачей: написать собрание сочинений. В этом была их классичность, упорядоченность. У каждого свой взвод, полк. Последними, замыкая колонну, как маркитантки, брели тома дневников и писем.

В мундирах разных казенных цветов: молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели. Вагоны стучат мимо по насыпи, под ними Анна Каренина со своим маленьким красным мешочком, из вагона, где плакали и пели, выходят князь Мышкин с Рогожиным – в конце ноября, в оттепель, часов в шесть утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу, было так сыро и темно… Это я наизусть выучивала: магические тексты, мантры, заговоры из другого мира. Читала, почти ничего не понимая, – было мне лет одиннадцать-двенадцать.

Первым собранием сочинений был, естественно, Пушкин.

Это собрание сочинений непохоже на все остальные. Маленькие серо-зеленые томики помещаются на ладони – и не только сейчас, но и тогда, на детской ладони. Юбилейное издание тридцать седьмого года, издательство Academia, с гравюрами Фаворского. Чуть ли не единственная семейная легенда, которую мне рассказывали: это собрание принадлежало моей матери, но одного томика не хватало. Отец, познакомившись с нею, подарил ей этот томик.

И вот всю жизнь я читаю Пушкина только в виде этих маленьких книжечек. В начале эмиграции, когда всякое общение было прервано, как казалось, навсегда, – это был чуть ли не единственный мой контакт с русским языком. Можно было, конечно, и других авторов почитать. Но если пить хочется, пьешь все-таки не компот какой-нибудь и даже не вино, а предпочтительно свежую воду.

«Евгения Онегина» не перечитывала: в двенадцать лет я его выучила наизусть, включая черновики, отрывки и дополнительные главы. Не от большой любви к Пушкину, а, как у подростков бывает, для воспитания силы воли. Это мне потом в жизни пригодилось: если нечего было читать, можно было всегда почитать самой себе «Евгения Онегина».

В Нью-Йорке корешки с маленьких томиков тридцать седьмого года начали отваливаться под влиянием буйного климата и парового отопления. Оказалось, книжки сшиты вручную аккуратнейшими длинными продольными стежками, корешок проклеен полосками газетной бумаги. Кое-где прочитываются тексты: прокурор Вышинс… туманом сомнений… буржуаз… нашей роди… Мой Пушкин обклеен стенограммами показательного суда. Возможно – суда над Львом Каменевым, бывшим директором издательства Academia.

Комментариев в издании тридцать седьмого года почти нет. Сталин не велел. Зато отточий полно, скрывающих фривольность. На полстраницы одни многозначительные многоточия. Как будто стихи были расстреляны и остались только следы от пуль на пустой странице. Но ведь рифма-то намекает, подмигивает! До сих пор многоточия кажутся мне двусмысленными, а рифма – намеком на сокровенные тайны. Мы с Пушкиным с раннего возраста интересовались сокровенными тайнами.

Большинство русских классиков сидят как классная дама в Смольном институте и надзирают над благонравным поведением своих персонажей. Раздают строгие выговоры и сдержанные поощрения. Но не Пушкин: больше ничего не выжмешь из рассказа моего – кто еще из классиков мог себе позволить такое?

Кроме того – однажды Пушкин написал все романы Толстого. И вообще всю русскую литературу.

«Казаки» Толстого – это «Цыгане» Пушкина. Тот же любовный треугольник и циничный мудрый старик. То же противопоставление цивилизованного хлюпика и первобытных идеализированных дикарей. И как будто та же дикая женщина кричит этому хлюпику: «Режь меня, жги меня! Уйди, постылый!» «На углу маленькой площади» – это, как все знают, «Анна Каренина». А Герман, самый достоевский из пушкинских героев? Человек уязвленного самолюбия, человек из подполья – ведь Герман не так деньги хочет выиграть, как другим игрокам отомстить, аристократам, которые существуют естественно и непринужденно. А он не может естественно, у него доходу мало, как у Ганечки Иволгина. Он и Штольц, и Чичиков, и уж точно Раскольников. А «Дама с собачкой»? Скучающий столичный гость, провинциальная невзрачная девушка, ее наивная и ненужная ему серьезность: никто меня не понимает, рассудок мой изнемогает… Пошлость кругом и вроде бы уже все забыто, и вдруг, между жарким, и бланманже, и осетриной с душком: но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я…

Приехав в Нью-Йорк, я все думала: вот кому бы тут понравилось – Пушкину!

Если бы в девятнадцатом веке в Петербурге были китайские харчевни, как в Нью-Йорке, в которых так хорошо поесть чего-нибудь острого, горячего, дымящегося в сырую и промозглую погоду, столь характерную для этих двух городов – Нью-Йорка и Петербурга, двух отпрысков Амстердама… Пушкин бы знал все экзотические китайские блюда, все лучшие места. И как бы он ловко ел палочками…

Толстой у меня голубенький, военного, мундирного оттенка. В четырнадцати томах, 1951 года издания. Вернее, в тринадцати – один том пропал по дороге из Москвы в Нью-Йорк.

Перечитываю я Толстого раз в три-четыре года. Некоторые ощущения даже не изменились. Когда-то я рассказывала школьной подруге, Толстого еще не читавшей: «Во всех других книгах люди плоские, их видно только с одной стороны. А у Толстого можно обойти вокруг, видно с разных сторон, можно дотронуться».

Да, с этим согласна и теперь. Например, сцена поезда и метели в «Анне Карениной». Ведь это почти виртуальная реальность. Стереоскопический эффект. Голограммы. Ты ходишь вокруг них, слушаешь их разговоры, а они тебя не замечают. Трудно поверить, что это все у Толстого сделано из слов, из языка.

И нет рецепта, по которому можно было бы повторить трюк. Хотя стараются! К сожалению, после Чехова очень даже возможно написать рассказ Чехова, после Толстого – роман Толстого. Например, если очень много персонажей и война, то считается – толстовский роман. Но нет, это довольно жуткие муляжи, таксидермия, франкенштейны.

При первом прочтении у Достоевского я замечала свое, подростковое: скандалы с рыданиями, кризисы, выяснение отношений. Ведь любой герой Достоевского способен на истерику. Всеми руководит уязвленное самолюбие. Даже убивают не ради денег, а для самоутверждения. Их практическая деятельность, включая и убийство, – как игра понарошку, потому что они – дети переходного возраста. То есть нет автора понятней и родней для подростка.

Только гораздо позже поняла, что у Достоевского смешного не меньше, чем у Гоголя. У господина Лужина бакенбарды в виде двух котлет. В «Бесах» московские либералы тщеславны все, более того, вменяют себе тщеславие в обязанность.

Вот это «вменяют тщеславие в обязанность» замечательно описывает наше интернетное время с личными брендами и позиционированием имиджей.

Достоевский все ходит вокруг да около, говорит намеками: «Ой, что я вам сейчас скажу! Я вам сейчас такое скажу! Хотите – скажу? Нет, не могу…» А потом говорит. И, по нашим теперешним меркам, ничего страшного не говорит и ничего особенного. Все теперь всё говорят, информация общедоступна. Позорные дела очень легко выставить на всеобщее обозрение, на всё можно позырить – а в результате понятие позора исчезло.

Если бы в комнате старухи-процентщицы находилась видеокамера и все действия Раскольникова были зафиксированы, то в наше время все равно бы доказали, что в преступлении виновата Настасья.

Гоголя я читала в первый раз во время особо свирепой ангины. Присутствовал в этой ангине какой-то рыже-коричневый цвет – одеяло верблюжье, что ли? И от жара и боли в горле я на долгие годы Гоголя возненавидела.

Но какой же Гоголь коричневый? Он именно что разноцветный. Вот что говорил Гоголь о живописи (это из мемуаров Анненкова):

Если бы я был художник, я бы изобрел особенного рода пейзаж. Какие деревья и ландшафты теперь пишут – все ясно, разобрано, прочтено мастером, а зритель по складам за ним идет. Я бы сцепил дерево с деревом, перепутал ветви, выбросил свет, где никто не ожидает его, вот какие пейзажи надо писать!

Ведь это он академизм описывает: все ясно и разобрано по складам. И изобретает импрессионизм за двадцать лет до его появления.

Читаю я беспорядочно. Однажды перечитывала «Невский проспект» Гоголя. Потом взяла – для смены языка, стиля и темы – любимую мою книжку Е. Б. Уайта «Это Нью-Йорк». К моему изумлению, ни ритм, ни стиль не изменились. Только язык, определения чиновничьих должностей и названия улиц. Но тот же возвышенно-поэтический стиль, перемежающийся мельчайшими смешными деталями, так же описан громадный город, улицы которого ежедневно в одно и то же время заполняются и пустеют. Петербургские пешеходы перемешались с нью-йоркскими.

…Коммивояжер мылит щеку и пьет кофий… он успевает по дороге в контору купить газету и отдать сапоги в починку, а по дороге домой – купить букет вербы… гувернантками служат бледные миссы и розовые славянки… итальянец мечтает открыть собственную лавочку в трущобном районе… мальчишки ловят пескариков на берегу реки… мальчишки бегут молниями с починенными сапогами в руках…

Это, представьте себе, петербургские мальчишки в девятнадцатом веке сапоги тащат, а нью-йоркские в двадцатом беззаботно ловят пескариков. Но сапоги не те ли самые, которые сдавал утром в починку нью-йоркский любитель вербы?

…они большею частью сидят дома, или потому, что это народ женатый, или потому, что им очень хорошо готовят кушанье живущие у них в домах кухарки-немки… чиновник, живущий в предместьях, не знает о городе ничего, кроме расписания поездов и автобусов и как дойти до ближайшей закусочной; привязанный к своему столу, он никогда не бродил в сумерках бесцельно… титулярные и надворные советники идут скоро, потупивши голову: им не до того, чтобы заниматься рассматриванием прохожих…

И это, конечно, неслучайно. Именно это называется «влиянием русской литературы на всемирную». Особенно на авторов журнала «Нью-Йоркер», одним из которых был Е. Б. Уайт.

В детстве я была влюблена в платоновского Финиста – Ясна Сокола, а годам к двенадцати, погрузившись в собрания сочинений, уже в князей Мышкина и Болконского. И все за то же – за муки полюбила.

Кроме того, я была влюблена в чудовищную, как мне теперь кажется, прозу Александра Грина, в стихи Блока и в мальчика-художника Колю Дмитриева из книжки Льва Кассиля «Ранний восход».

А также в художника Илью Глазунова.

Мне было одиннадцать лет, когда в ЦДРИ устроили первую выставку Глазунова, причем это было событие очень либеральное, почти подпольное. Вокруг выставки возник нездоровый ажиотаж – так в газетах называли несанкционированную популярность, незапланированный интерес. Глазунов считался бунтовщиком, преследуемым властями. Ужасно мне его искусство тогда понравилось. На всех портретах были огромные, обведенные черным глаза: что у Джины Лоллобриджиды, что у Сонечки Мармеладовой. И сам он был такой красавец: волос темный, глаз голубой… Я лет до тринадцати все мечтала его хоть разок еще увидеть. А потом увидела на каком-то культурном вечере. Он сидел, закинув ногу на ногу, в коротких брюках, как тогда было модно. И носки у него были фиолетовые. Сиреневые. Вот на сиреневых носках моя любовь и закончилась.

Потом мне и князь Мышкин перестал нравиться, а теперь и вовсе нравится Рогожин. Он единственный человек в романе, который знает, чего хочет, и действительно этого хочет. И сделал полезное дело, зарезав эту невыносимую Настасью Филипповну.

Книжка Льва Кассиля «Ранний восход» про маленького художника Колю Дмитриева оказалась для меня чуть ли не важнее всех прочих. Из этой книжки я узнала про МСХШ, знаменитую художественную школу в Лаврушинском. Я рассматривала репродукции акварелей Коли Дмитриева и пыталась им подражать.

И вот Виктор Ардов увидел мои рисунки и сказал родителям, что мне надо поступать в эту самую школу. Его двоюродный брат там преподавал и написал книгу «Рисунок в средней художественной школе».

Если меня примут, думала я, то я попаду в настоящий мир, мир внутри книжки. Не бесформенный ежедневный мир, а навечно существующий, описанный. Потому что только в книгах все настоящее, а скучный мир, в котором я живу, – так, недоразумение. Идея, очень популярная среди детей и подростков.

Все следующее лето я готовилась к поступлению в художественную школу и к самоубийству. Мне было тогда одиннадцать лет, расцвет любви к Глазунову. Я решила: если не примут учиться на художника – повешусь в Красной Пахре. Меня несколько беспокоила тщедушность тамошних молоденьких березок и осин.

Одновременно с кооперативом на Аэропорте родители строили дачу в Красной Пахре, в поселке Советский Писатель.

Архитектор сделал проекты дач. Писателям предложили сначала купить тяжелые альбомы с рисунками и планами трех видов: сверхроскошный вариант, просто роскошный и солидный, но поскромнее. Все было очень красиво нарисовано и начерчено, наклеено на картон. Потом дело как-то приостановилось. Возможно, на альбомы ушли все деньги, полагавшиеся на нулевой цикл. Кто-то проворовался, кого-то уволили со скандалом. Проектам следовать не стали, очень уж дорого получалось. В отличие от Переделкина эти дачи были не государственные, писатели вкладывали в них свои кровные гонорары.

Кооператив нанял рабочих. Сначала они построили для себя бараки, довольно далеко от будущего дачного поселка, рядом с текстильной фабрикой, Троицкой мануфактурой. Там было огромное колесо, плотина какая-то, кубовая краска, то бурая, то синяя, пузырилась грязной пеной и сливалась прямо в речку Десну. По мрачности напоминало гравюры Доре. Бараки внутри были разгорожены простынями, в них жили рабочие с семьями.

Писатели поселились на отведенных им участках в небольших дачках-времянках и ругали рабочих за пьянство и нерадивость.

Почему-то принято было считать, что рабочий класс и вправду гегемон и что именно этот гегемон притесняет их, прослойку, творческую интеллигенцию.

Из Москвы до военного городка доезжали на автобусе, а дальше до поселка – на телеге или на санях. Иногда я думаю: как изменился мир, когда из него полностью исчезли лошади. Ведь еще в начале XX века лошадей было множество, весь город был заполнен лошадьми. Всегда они были рядом. Куда бы человек ни ехал, посреди пейзажа всегда перед ним был лошадиный хвост.

Во времянках были русские печки, для освещения – керосиновые лампы и свечи. Воду брали из колодца. Белье тетушка наша гладила чугунным угольным утюгом.

Эту часть моего детства я вспоминаю с умилением, особенно дачный огород, который всю жизнь тщетно надеялась где-нибудь как-нибудь воспроизвести: огурчики колючие, испачканные землей, крошечная молодая картошка, клубника с усами…

Дачи предполагались каменные, двухэтажные, с верандами, балконами и каминами, и строились они очень медленно. На стене нашей кто-то написал мелом: «Не обмыта, может рассохнуться». Вскоре она загорелась. Случилось это во время ночной грозы, вроде бы молния в нее ударила.

Мы с тетушкой проснулись во времянке от света пожара, и я первым делом кинулась собирать свои акварели и рисунки. На погибающий дом мне было плевать – внутренний Павлик Морозов не дремал.

На другое утро народ начал приходить. Шли из окрестных глухих деревушек смотреть на обгорелые стропила и тлеющие угли. Вид пожарища наводил деревенских на философские размышления. Говорили с удовлетворением:

– Видать, на роду вам было написано… Грешили, значит…

Дачу опять отстроили. Отец нанял от себя, не от кооператива, целую бригаду рабочих-шабашников и поселил во времянке. Они построили все заново, довольно быстро.

«Тысяча и одна ночь», издание 1956 года, переводы М. Салье.

Желтенький томик, засаленный и замурзанный. Среди книжек, остававшихся во времянке, она одна так сильно поистаскалась. Работяги читали «Шехерезаду» всей бригадой.

Умилительно думать: персидские сказки, чуть ли не в десятом веке сочиненные, были для взрослых мужиков соблазнительным чтивом. Порнографии-то при советской власти не было.

На бригаду готовила повариха, молоденькая девушка Валя с фабрики. Такие там были классовые определения: с фабрики, из военного городка, барачные, из деревни… Валя была очень хорошенькая и железного, видимо, характера. Умела себя поставить не только среди рабочих, распаленных Шехерезадой, но и среди писателей. Один детский писатель влюбился в Валю. Вроде был он хороший человек, герой войны, инвалид безрукий – но большой бабник. Он сделал Вале предложение, и Валя ему отказала. Писательские жены ее хвалили: не соблазнилась на деньги, не опустилась до брака с увечным. Писательские жены предпочитали, чтобы обслуживающий персонал был высокоморальным; они побаивались конкуренции.

Венера Милосская, Венера Медицейская, Аполлон Бельведерский – имена и фамилии сотоварищей по школе. В школьных коридорах МСХШ они стояли по углам, голые мраморные люди. На самом деле не мраморные, конечно, а из серого гипса, в стратегических местах захватанного похотливыми лапами юных художников.

Девочки в коричневой форме, мальчики в корявых серых френчах из какого-то ватного войлока, не сменявшихся весь год. А мы еще и красками мазались: вонючим терпентином, маслом льняным, белилами свинцовыми, стронцием желтым и стронцием оранжевым, кадмием оранжевым, хромом зеленым и зеленым волконскоитом, который так нравился Пикассо, что ему из СССР привозили. Хуже всего была свекольная краска краплак. Краплак красный, краплак фиолетовый, расползающийся и во все пролезающий. Ужас моего отрочества, вездесущий багровый краплак.

Поступали в МСХШ с одиннадцати лет. Дети из дальних городов и республик жили в интернате. К выпуску, к восемнадцати, интернатские вырастали заметно мельче домашних московских одноклассников. От недокорму, наверное: после обеденного перерыва от интернатских несло жутковатым запахом свекольного краплакового борща.

Общеобразовательные предметы игнорировались, юные художники хотели целиком отдавать себя искусству. Полное отсутствие других интересов считалось признаком целеустремленности.

Была библиотека, и в ней свой спецхран: издания Скира, монографии Матисса и Пикассо. Легендарный огромный том, подаренный школе президентом Сукарно во время его визита. Все это было под замком. Но после уроков тайно будущие концептуалисты эти книжки изучали.

В натюрмортном фонде хранились муляжи всяких фруктов-овощей, драпировки, кувшины и корзинки. Для младшеклассников – гипсовые геометрические формы: конус, шар, куб, которые рисовали твердым карандашом на занятиях академическим рисунком. Учили штриховке и светотени по Чистякову – был такой отец-основатель русского академического рисунка Чистяков. Градации до сих пор помню: блик, свет, полутень, тень, рефлекс.

Какие могут быть представления о свободе у художников, которых никогда не заставляли часами штриховать конус по системе Чистякова? Да никакого у них понятия о свободе нет. Наша школа, МСХШ, породила поколение абстракционистов и концептуалистов, подобных чемпионам мира по фигурному катанию Белоусовой и Протопопову. Те тренировались в тяжелых цепях, а потом снимали цепи и прямо-таки летели по льду! А потом еще и сбежали из СССР! Вот они понимали разницу между свободой и несвободой.

Отрисовав шары и конусы, переходили на кувшины, потом на головы Сократа и Венеры, а к тринадцати-четырнадцати приступали к изучению человеческой фигуры и переходили с акварели на масло.

Натурщики были старики и старухи по большей части. Не из соображений морали, а потому что в старике мышцы и скелет заметнее. В МСХШ обучали пластической анатомии. Еще до стариков мы рисовали экорше – модель человека с ободранной кожей. Надо было знать, где мышцы к кости крепятся и как они при движении сокращаются, куда и откуда идут сухожилия. Натурщики были профессионалы, работа эта трудная: сидеть на подиуме, не шевелясь. Зимой ставили электрический рефлектор для обогрева. Молодые натурщицы тоже попадались, и тут можно только удивляться тому, что класс, наполненный подростками обоего пола, был до такой степени предан искусству, что почти все внимание отдавалось изучению пропорций, светотени, воздушной перспективы и того, что в МСХШ называлось «лепить по форме».

– Разбирайте по цвету! Лепите по форме! – огрызались наши преподаватели по специальности.

Их-то не игнорировали, от них все зависело. А мы были дети амбициозные, делившиеся на способных и неспособных, имевших чувство цвета и его лишенных.

В балетной школе полагалось иметь выворотность, в музыкальной – слух, а у нас – чувство цвета.

Теперь, по прошествии многих лет, выяснилось, что умение лепить по форме вышло из моды в девятнадцатом веке, от нас это скрывали. Что чувство цвета не так уж и важно.

Оказалось, что вообще умение рисовать – дело десятое.

Но нам не разрешали знать ничего позднее Серова. Даже на выставку Врубеля запрещено было ходить, потому что он хоть и здорово лепил по форме, но искажал по цвету.

Искажать нельзя было.

– Ты что, видишь не так, как все другие?

Это ужасное обвинение могло привести к тройке по специальности.

Или – еще хуже:

– Ты что, самовыражением занимаешься?

Как я теперь понимаю, одно было хорошо: никто никогда не произносил слово «талант». Оно считалось неприличным, непрофессиональным. Меня до сих пор от него корчит. Что такое талант? – нечто неопределенное, не от тебя зависящее.

В МСХШ говорили: способности. Способности – это целый букет качеств, ящик с необходимыми инструментами, которые постоянно таскаешь с собой. Учишься ими пользоваться, некоторые теряешь, некоторые преднамеренно выкидываешь. Да, иногда нужно это самое чувство цвета, нужна способность постоянно видеть структуру общего, а не горы деталей. Но и трудоспособность, и зацикленность на своем деле в ущерб всему прочему. И амбиции, и наглая – может быть, от всех скрытая, но втайне наглая – самоуверенность. Жадность к работе, к жизни, к успеху. Очень нужны способность к риску, некоторая врожденная разбойность и авантюрность натуры. Чтобы нарушать несправедливые законы, требуется некоторое недоверие к законам вообще.

В художники вышли те, кто упорно курил в уборной, несмотря на выговоры и угрозу отчисления, кто играл в коридоре возле Венеры Милосской в расшибалочку, кто привозил в интернат из родных среднеазиатских республик анашу. Те, кто грубил учителям, а лепить по форме так никогда и не научился. В художники вышли наши школьные хулиганы. Отличники исчезли.

В этой бурсе был свой язык. Например, учеников младших классов называли личинками. Слабую, невыразительную живопись – австрийским импрессионизмом. Остающаяся на палитре после работы серо-буро-малиновая смесь разных масляных красок называлась «фуза». Это, конечно, происходит от fusion (слияние) – слово, которое чаще всего употребляют в связи с ядерной реакцией.

Какие-то всё военные аналогии. И потом, конечно, названия красок: хром, стронций, кобальт, свинец…

Занятия по гражданской обороне. В спортивном зале, он же актовый, показывают фильм про атомную войну. Тихое, спокойное черно-белое кино с закадровым текстом, без музыки: в организованном порядке граждане, накрывшись белыми простынями, ползут по серому асфальту. Это не из анекдота: помню кадр. Когда кино кончалось, школьники, ошалевшие от скуки, неорганизованно кидались к выходу, давя друг друга в дверях.

Вообще мы не верили в атомную войну, потому что мы ничему не верили. Здесь, где я теперь живу, детей учили под парту нырять от атомной бомбы, они песенку разучивали: «Спрячься и укройся, спрячься и укройся!» Теперь они – мои ровесники – рассказывают обо всем этом серьезно, как об одной из трагедий своего детства. Здесь до сих пор на домах знаки остались с символом радиации: входы в бомбоубежища.

В девяностые годы охранник стоял в дверях МСХШ и на мой вопрос: «А что тут теперь?» – ответил сварливо: «Бардак тут! Бардак!»

Он имел в виду – в переносном смысле, хотя могло быть и в буквальном. Он показал мне актовый зал, там не было пола, а была темнота и адский подвальный холод, как будто бомба упала.

А у входа стояли витрины с матрешками на продажу. Вообще вся страна была тогда битком набита матрешками, как будто все население занималось производством пестрой дряни двадцать четыре часа в сутки. Человеку, которого травили и дразнили в детстве за отсутствие чувства цвета, который всю последующую жизнь это самое чувство цвета в себе всячески растил и развивал, оставалось только изумляться контрасту между аскетической сдержанной скудостью прошлого, между скорбной эстетикой нашего детства, эстетикой дефицита, благородной обветшалости, штриховки конусов твердым карандашом: тень, свет, блик, рефлекс – и заменившей все это матрешечной мерзостью.

Охранник утверждал, что наша бывшая МСХШ теперь принадлежит лично Церетели. Приехав из Нью-Йорка, я не знала, кто такой Церетели. Это вызвало глубокое презрение и возмущение охранника: как можно не знать всех наших бед-несчастий, какое невежество не быть в курсе того, что мы тут напортачили и что сами над собой учинили!

Каждое лето, год за годом, проходило на даче, это считалось полезным для здоровья. Рядом находился Курчатовский институт с термоядерными исследованиями и фабрика с красителями, но воздух действительно был свежий. Грибов было полно, так как не все участки еще застроились и заселились писателями. Из леса часто приходили лоси, ходили по просекам. Еще я с удовольствием вспоминаю глину: из нее можно было лепить, глина была замечательная, настоящая гончарная. После дождя ноги в теплой глине тонули по щиколотку. Были целые месторождения лисичек, земляничные поляны.

И поразительная, мучительная скука. В этой Пахре я вроде бы на всю жизнь заразилась скукой – бывают такие вирусы, которые сидят в тебе и время от времени от них заболеваешь. Некоторые люди отказываются выдерживать медленность, однообразие, будничную вязкость жизни, но у них достаточно силы характера, или сумасшествия, или таланта, чтоб тягомотину эту взорвать, чтобы реальность вокруг себя преобразовать любой ценой. С другой стороны, бывают люди, которые вполне довольны размеренностью своей жизни, вполне согласны, чтоб каждый день был похож на другой. Хуже всего тем, кто и не там, и не сям; вот к ним я и отношусь. Лезешь на стенку, но тихо и терпеливо. А тебе говорят: такова жизнь.

Насколько лучше кино или литература! Там монтаж есть. Монтаж нейтрализует главную проблему человеческого существования: необходимость проживать каждую секунду жизни, одну за другой. Монтаж оставляет только ключевые, символические моменты. Ведь не все тени на стене пещеры имеют значение, вот кино и показывает тени на стене выборочно.

В отрочестве бывает голод по впечатлениям, с ума сходишь от обыденности, ежедневности, предсказуемости. В таких ситуациях детям внушают, что мир за пределами их тюрьмы опасен и враждебен. Говорят: у нас в семье принято, у нас в семье не принято. Был такой ГОСТ, государственный стандарт. Полагалось соответствовать стандарту.

Все мои воспоминания о детском счастье связаны с прогуливанием уроков – общеобразовательных, конечно, специальность мы не прогуливали, – о ветре с фабрики «Ударница» за рекой, пахнувшем теплым шоколадом; об архитектуре старых переулков, превратившихся уже в органическую, почти очеловеченную природу, облупленных особнячках, вылезавших из асфальта, как старорежимные шампиньоны; о мечтательном обалдении от бесцельного и бесконечного хождения.

Возможность свободы без побега, без нарушения правил даже не приходила в голову: свобода означала анархию. Особенно прекрасно это было весной.

А летом меня увозили на дачу… Про Красную Пахру написаны лирические мемуары, и в них кто-то из писательских детей назвал свою дачу «наследственным поместьем». Кто-то написал: святое для меня слово – Пахра!

Между тем на решении о постройке Красной Пахры стояла резолюция самого Сталина. Эта священная реликвия хранилась в правлении поселка. Надо все-таки принимать во внимание такие исторические детали.

Писатели сидели на верандах летними вечерами, окруженные комарами и женами. Жены жужжали про свое, комары про свое, а писатели в те годы – всё больше про Фурцеву. В Пахре было еще много соловьев, соловьи свистели и заливались в сырой темноте. Казалось, воздух так свеж, потому что соловьи его прочищают, просвистывают. На стол ставили самовар, его топили шишками, пахло дымом.

Нет, тут надо сказать «дымком»… Так лиричнее. Сами советские писатели сказали бы – «дымком»…

Писательские жены пекли пироги со свежими ягодами, выращенными на участках. Еще даже не провели туда электричества, горели керосиновые лампы.

Ну просто Чехов в постановке МХАТа.

После вечернего чая отягощенные пирогами писатели совершали неторопливый моцион в душистой, свежей дачной темноте, гуляли по просекам, которые потом стали называться аллеями: Восточная аллея, Центральная аллея… Провожали друг друга по аллеям до калиток друг-дружкиных дач. Ходили писатели особой вальяжной дачной походкой: заложив руки за спину, вдумчиво переступая с ноги на ногу. Говорили, если я правильно помню, о муках творчества. И талантливые были люди…

Хотя кто знает. Конкуренцию-то всю сгнобили.

От постамента до эшафота – один шаг. И те, кого ставят на постамент, справедливо беспокоятся, что им петлю на шею накинут. Или голубь на голову накакает, это уж обязательно. У людей чересчур успешных и известных бывает такой ужас в глазах при приближении незнакомой личности: не покусится ли?

Поэтому их надо щадить. Писать обличительные мемуары о знаменитостях некрасиво, ведь успех твоей сплетни основан главным образом на достижениях тех, кого ты этой сплетней унижаешь. Никто не станет читать о тайнах людей обычных, никому не известных и ничего не достигших.

Поэтому говорю я тут не о конкретных людях, а об ощущениях, которые были у меня в детстве. Мое почти религиозное почтение к литературе не распространялось на писателей, среди которых я росла. Тут произошло недоразумение: еще в младенческом возрасте мне запретили «выносить из дому», то есть повторять имена людей, приходивших к нам в гости. Имелось в виду, безусловно, воспитание скромности. Но никто со мной в объяснения не вдавался, и я неправильно поняла этот запрет. Я решила, что советские писатели делают что-то нехорошее и постыдное. Вот так дети часто подходят очень близко к истине, хотя бы и по неведению.

Большинство детских представлений у меня исчезло, но – хотя вполне осознаю чистоплюйство такой позиции – так никогда и не удалось полностью поменять мнение по этому вопросу.

Конечно, теперь я понимаю, что ради куска хлеба человек имеет право торговать чем угодно. Но идеями обычно торгуют ради куска хлеба со свежим маслом. А деятели искусств, по сложности своего душевного склада, хрупкости психики и ранимости творческой натуры, часто нуждаются в куске хлеба со свежим маслом и зернистой икрой.

Можно сказать: все бы хотели с маслом и с икрой, у них просто не вышло по отсутствию таланта. Это правда, что не вышло, но не обязательно по бездарности. Видимо, старались не так. Дорога туда – в творческие клубы, рестораны и поликлиники, туда, где показывали фильмы Феллини и, самое главное, турецкий кофе варили на углях! – она ведь была узкая, эта дорога. Тоненькая такая жердочка над пропастью. Надо было уметь сохранять равновесие, не вздрагивать от воплей сорвавшихся, не оглядываться, если кто-нибудь из близких превращался в соляной столб.

Жившие на Пахре люди были – не все, конечно, не все, но в большинстве своем – скорее не деятелями искусств, а работниками рекламы, агитации и массовой пропаганды.

Цензура стала важнейшим атрибутом искусства, обход цензуры – особой художественной формой, сложным ритуальным танцем. Нельзя было считаться профессионалом без знания этих танцев. Это усложняло творческий процесс до такой выморочной тонкости, что часто изначальный смысл исчезал полностью, как в сказке про кашу из топора. И результат получался совсем уж дохлый, бессвязный и по смыслу загадочный.

Но, говорили почтительно, у него вначале было очень смело. Очень откровенно. Все выкинули, цензура искорежила.

Разрешенный художественный метод назывался реализмом, но реальность была государственной тайной и вся человеческая жизнь – режимным объектом. В результате тот мир остался не описанным, не документированным ни в литературе, ни в изобразительном искусстве, ни даже в фотографиях. О советских интерьерах и одежде теперь наивно судят по фотографиям из журнала «Огонёк», которые историческими документами отнюдь не являются. Да что там фотографии – географические карты и планы городов были заведомо искажены.

Все, где реальность проскальзывала хотя бы в оговорках, немедленно становилось сенсацией, соблазнительной и заманчивой. Люди перешептывались: «Смело! очень смело!..» Возникал так называемый нездоровый ажиотаж. Даже совершенно невинное и достаточно бездарное произведение искусства – какая-нибудь песенка «Ландыши, ландыши», какой-нибудь Глазунов – могло стать объектом суровой партийной критики именно вследствие своей дикорастущей популярности. А уж небездарное было подозрительно вдвойне.

У жителей Пахры и Аэропорта не прошедшее цензуру сочинительство считалось графоманством.

И ведь есть в этом смысл. Работавшие без цензуры были лишены профессиональных условий, а это отзывается на качестве. У неофициальных художников, например, не было доступа к материалам – холст, кисти, краски продавались только членам союза. Пишущим приходилось думать не только о стилистике, но и о том, как понадежнее припрятать рукопись. Кроме того, полное отсутствие личной выгоды вредно действует на психику: можно совсем забыть об адресате.

Небольшое шулерство заключалось в том, что профессионалы тоже не особенно задумывались о конечном адресате своего продукта. Они думали о главке, худсовете, комитете и так далее.

В те оттепельные времена врали уже не как раньше, не от смертного страха или полного помутнения мозгов, не вследствие стокгольмского синдрома. Есть разница между страхом и соблазном. В той среде, где я росла, мысль об отказе от соблазна, от добровольной лжи вроде бы не приходила никому в голову.

Профессиональные советские писатели искренне обижались на всяческих нарушителей конвенции, на тех, кто перся напролом, сочинял что-то, нарушая утонченную традицию невнятных намеков. Они искренне считали, что это как-то малохудожественно. Говорили, что бездарные дилетанты ищут дешевой популярности.

– Твоего Окуджаву забудут через полгода, – объясняли мне старшие.

– Солженицыну просто… – задумчиво вздыхала начинающая советская писательница из второго уже поколения жителей Пахры. У нее была такая замедленная речь, с несколько ноющей, жалобной интонацией. – Он просто правду пишет… – канючила она. – А мы должны думать о форме…

Она считала, бедненькая, что без умолчаний, иносказаний и загадочных намеков получается примитивно и нехудожественно. Что писать правду – просто. Можно простить ее ошибку, она никогда не пробовала.

Многие старались врать интереснее, увлекательнее. Некоторые пытались сказать полуправду. Но в искусстве от полуправды пользы никакой. Пользы от нее не больше, чем от моста, достроенного до середины реки.

Все эти получестные фильмы и книги с полуправдивыми мыслями, стремившиеся заменить тьму невежества серостью, вся эта слякоть оттепельная, создали у людей привычку доводить мысль до середины, а далее увиливать.

Для меня, подростка, люди делились на трусов и героев. Такое было незамысловатое мышление. Да и историческая эпоха была намного проще, чем теперь, можно сказать – повезло. А для старших все делились на дураков и серьезных людей. Серьезные люди охотно признавали свою пассивность, но с выражением ироническим: зато мы не дураки, мы заняты серьезным делом. Мы профессионалы, а они дилетанты.

Потом я долгие годы думала, что их целью было просто материальное благополучие, но у Чеслава Милоша есть гораздо более сочувственное объяснение: люди в такие эпохи боятся стать маргиналами. Они хотят принадлежать своему времени и истории, идти общим путем. Даже если в данный исторический момент этот путь ведет во все более ужасающем направлении.

Мы заняты делом, говорят они. А эти дураки-маргиналы лезут на рожон.

Так всегда бывает. Люди солидные высчитывают все возможные варианты, понимают, что в девяти случаях из десяти ничего не получится и не может получиться, только останешься в дураках. Маргиналы лезут на рожон, и в девяти случаях из десяти действительно ничего у них не получается. Они становятся посмешищем, или хуже – происходит катастрофа.

В одном случае из десяти у них получается такое, что серьезным людям и не снилось.

Теперь мне кажется, что от того времени останутся в истории литературы и искусства только имена маргиналов.

Первым прочитанным мною в машинописи текстом была пьеса Галича «Матросская тишина». Мне было лет тринадцать, и это еще не считалось самиздатом – просто в доме на Аэропортовской все носили друг другу рукописи. Еще ничего не запрещалось, но вскоре все встало на свои места.

Пьеса Галича была про евреев и произвела на меня сильнейшее впечатление. Раньше про евреев я читала только у Шолом-Алейхема. С тех пор все напечатанное на машинке, переданное на короткий срок, вызывало у меня заведомое доверие и повышенный интерес.

Теперь я знаю, что реакция читающего очень сильно зависит от готовности обращать внимание, что всякое художественное произведение происходит на полдороге – там, где встречаются автор с читателем. Всякий читающий – соавтор пишущего.

Читатель самиздата мог вполне реально оказаться не только соавтором, но и подельником, он встречался с автором на тайной явке. Поэтому у самиздатского текста изначальная ценность всегда была; уж очень дорого он мог обойтись. Не только автор, но и читатели рисковали.

Самиздат был близок к теперешнему электронному чтению беспредметностью, эфемерностью, отсутствием полиграфии, вещности, эстетики, часто даже и имени автора. Чистая идея, только слово, только текст. Прочитаешь, отдаешь, исчезает. И, как теперешние писания в эфире, самиздат смыкался с фольклором. Торопливо написанная, торопливо прочтенная, безымянная многоголосица. Ворованный воздух.

Теперь грустно перечитывать философские и политические тексты, да и вообще почти все тексты, написанные в те затхлые и тухлые времена. Написанное в стол, положенное на полку, прочитанное от силы несколькими десятками людей – нельзя даже сказать, что эти несгоревшие рукописи дождались своего часа. Потому что их свой час уже прошел. Пришел автор на свидание, и никто его не встретил. Тех читателей, которые могли бы понять все оттенки и особенности речи, и намеки на лету подхватить, и пришли бы на эту встречу со своим граненым стаканом, и пошел бы пир горой, – их уже нет. Все, что автор сказал тогда первым, что было его открытием, уже стало общим местом благодаря просто течению времени. Упало дерево в лесу, и никто не услышал.

И поэтому особенно поразительно, если при последующем перечитывании, уже в безопасных буржуазных обстоятельствах, не за одну ночь второпях, не слепым, а вполне типографским шрифтом, некоторые – очень немногие – тексты не только сохранили свою ценность, но даже оказались намного ценнее, чем при первом прочтении.

Намного ценнее оказалась поэма «Москва – Петушки», которую я в первый раз прочла в слепой машинописной копии, вскоре после написания. Никаких сведений ни о книжке, ни об авторе, кроме того, что были у нас с автором общие друзья. Фразу одну запомнила и долго повторяла: «Гёте сам не пил, но других подначивал».

Спустя много лет сопровождала Наташу Горбаневскую в книжный магазин в Бруклине, и она ущучила среди золоченой новорусской полиграфии замечательное издание Ерофеева, похожее на детские книжки сталинских времен. Большая книга, вся сплошь иллюстрированная.

И вот я прочла эту книгу заново, не зная, что гениальность Венички Ерофеева была уже к тому времени признана и общеизвестна: для меня это стало моим собственным открытием. А слов про Гёте там нет, это меня память долгие годы обманывала.

Написанное Амальриком полвека назад совершенно современно не только содержанием, но и тоном, духом и языком, уж не говоря о феноменальной точности некоторых его исторических предсказаний.

Амальрик говорил о себе, что он производил на кремленологов и славистов впечатление, которое произвела бы на ихтиолога заговорившая рыба. Как все изменилось! Теперь, в связи с мультикультурализмом, феминизмом и прочим, все рыбы говорят сами за себя. Рыбы кричат наперебой, на их мнениях и построена теперь ихтиология. Не имея жабр, лучше и не соваться.

А об Амальрике хорошо бы не только научные исследования, но и романы сочинять. О нем можно сделать замечательное кино с приключениями: любовь, героизм, богемная жизнь, искусство, изгнание, внезапная трагическая смерть. Противостоял он не только тому, чему и все его сотоварищи противостояли, но и всяческой общности и групповой идее. Характер, говорят, у человека был тяжелый. А индивидуализм не поощрялся даже и в диссидентских кругах.

Люди предпочитают, чтобы даже инакомыслие было инаким по общепринятым стандартам.

Летом после окончания школы я осталась в городе одна, сдавала экзамены в институт. Сдала, поступила. В очень жаркий день, в августе, встретила в аэропортовском дворе Ангелину Николаевну, жену Галича, – она меня поздравила и позвала к ним отпраздновать. Они и до того меня опекали: давали Агату Кристи читать, от Галичей я получила первый в моей жизни заказ: портрет их собаки Чапы. В китайском стиле, потому что Чапа была пекинес. В тот день Галич, одетый исключительно в сатиновые семейные трусы, – шортов в Москве тогда еще не носили, – с гитарой на шее сочинял песню. По-моему, про товарища Парамонову. Я еще тогда не знала, что он песни сочиняет. Да и никто почти не знал.

Я была невероятно польщена и благодарна, потому что взрослые люди за меня радовались и хвалили меня. Я только по их похвалам поняла, что поступить во ВГИК – не фунт изюма. Они даже налили мне маленькую рюмку коньяку, первую в моей жизни.

Незадолго до поступления в институт я прочла «Один день Ивана Денисовича». Среди прочих идей усвоила оттуда идею сохранения энергии: солдат спит, срок идет. Именно так я и провела свои годы во ВГИКе. Институт я считала советским учреждением, профессоров – начальниками, то есть классовыми врагами. Это было большой ошибкой. Например, пантомиму преподавал нам Александр Румнев, а ассистентом у него был Евгений Харитонов, ставший основоположником новой русской гомосексуальной литературы. Впрочем, он не очень преподавал, почти всегда сидел где-то на заднем плане, был примерно одного возраста со студентами, если не моложе. Иногда выпивал с нами. Смутно было известно, что у него в жизни есть какое-то тайное несчастье – теперь понимаю, что под несчастьем подразумевался гомосексуализм, воспринимавшийся в те времена как неизлечимое венерическое заболевание. Но тогда я думала, что несчастьем было место его рождения – Сибирь.

Историю искусств преподавала Паола Волкова. Она была еще очень молодая, очень светская и на лекциях любила разговаривать обо всем на свете, часто не относившемся к истории искусства. Например, рассказывала, что учившийся тогда у нас Никита Михалков ушел из дому и полностью отказался от умонастроений своей семьи. Время доказало ошибочность этого утверждения.

То же недоверие перенесла я и на свою студию «Союзмультфильм», где начала работать еще на последнем курсе института. Работала я в объединении кукольных фильмов на Спасо-Песковском.

Кругом меня были совершенно необычайные люди. Но я все старалась отделиться, жить внутри себя, ни во что не включаться.

И вот сколько с тех пор произошло изменений, но до сих пор не знаю – а не была ли я в таком упрощенном детском понимании более права, чем теперь, со всеми оттенками и объяснениями? Столько в последнее время рассказов появилось о том, что деятели искусств были вынуждены, но в душе сопротивлялись… Честно говоря, тогда это незаметно было. Вот был человек, например, очень успешным преподавателем марксистско-ленинской эстетики или парторгом студии, а в глубине души сопротивлялся… Но незаметно, совсем это было незаметно.

Синенькие маленькие томики, размером с моего Пушкина. Многие из них пропали за долгие годы, но десятка два осталось. Раньше у них были разноцветные, пастельных тонов, суперобложки; такие бумажные обложки по-английски называются dust jacket, пыльники. Пыльники эти почти все потерялись.

Все это английская классика XVIII–XIX веков, издания Oxford Press. То, что считают классикой сами англичане, а не русские. Романы Джейн Остин, Лоренса Стерна, Тобиаса Смоллетта… Но и Конан Дойл, который считался у нас низким жанром, а в англоязычном мире давно уже стал классикой, и «Остров сокровищ». У русских существует своя собственная английская литература, сочиненная великолепными переводчиками; в ней Голсуорси – главный писатель.

Эти десятка два книжечек – все, что у меня осталось от моего первого сумасшедшего замужества. Вышла я замуж, как это принято в неразвитых цивилизациях, очень рано. Очень ненадолго и почти понарошку.

Об этом эпизоде никто и не помнит. Ни в справочных аппаратах многочисленных биографий, ни в мемуарах и статьях я, временный родственник того странного семейства, никогда не упоминалась. И правильно: брак этот случился с одной стороны – по абсолютно детской, своевольной уверенности в возможность приснившегося киселя похлебать, превратить романтические бредни в реальность, с другой стороны – в связи с нехваткой жилья в городе, где квартирный вопрос так испортил нравы и нервы. Романтическая сторона была целиком и полностью моя, а женившегося на мне очень странного мальчика интересовал квартирный вопрос: ему хотелось уехать из дома. Страшные скандальные запои его отца прославились на нескольких континентах и были предметом пристального внимания разведок и дипломатических служб многих стран.

Следует, однако, назвать вещи своими именами: мальчик был сыном одного из самых знаменитых шпионов двадцатого века. Некоторое время, около года, я была – вроде бы, почти что, с большими оговорками – их родственницей. Праздновала Рождество и ела самый настоящий диккенсовский сливовый пудинг в обществе шпионов, главных иуд Британской империи.

И Британскую империю, и меня, глупую туземную девочку, очаровали и использовали. Ну, начав с увлечения Ильей Глазуновым и начитавшись Александра Грина, чего еще можно было ожидать?

В свое оправдание могу только сказать, что в ситуации не понимала совсем ничего. Когда мне сказали: они прячутся, никто не должен знать их адреса – я-то подумала, что если человек прячется, то от ГБ. Что-то мне мерещилось из области Коминтерна, некий коммунизм с человеческим лицом… Не могла же я себе представить, что прятались они от МИ5, ЦРУ и мировой прессы.

Но ведь не я одна плохо понимала, с кем имею дело. Вот и авторы биографий, мемуаров и статей плохо понимают всю эту историю, несмотря на работу в открывшихся спустя каких-нибудь полвека архивах…

Что на самом деле было мотивацией этих людей? Не марксизм же, как объясняют наивные биографы. Страсть к обману, наслаждение ложью, самоутверждение, как у падшего Демона? Побег из собственной жизни? А жизнь все равно катится себе хронологически в одном направлении. У Достоевского самоубийца прячется в шкафу – а мы все не прячемся в шкафу? А толку-то?

Но что бы там ни было вначале, в последующие годы действовал, мне кажется – я почти уверена, – просто смертельный страх перед завербовавшей их организацией.

Есть профессии, в которых отсутствие результатов не мешает блистательной карьере: экономисты-теоретики, политологи и особенно шпионы. Ведь ничего полезного для британской разведки и дипломатии из деятельности этих людей произойти не могло по определению – они работали на совсем другую организацию. Это не помешало им сделать успешную карьеру. Они прекрасно писали докладные, носили правильную одежду. А в те времена если твои, скажем, ботинки были не того фасона, или рукава пиджака слишком коротки, или, хуже всего, если твое произношение было плебейское, то это имело решающее значение. А если засланных тобою добровольцев на враждебной территории какого-нибудь коммунистического государства всегда, без исключения, раз за разом, ожидала засада и немедленная смерть – это ничего, издержки производства. Только доложить по начальству следовало в подобающей форме.

Ведь добровольцы-патриоты с горящими глазами были инородцами, не в тех пиджаках и не с тем акцентом.

Интересно, что, несмотря на любовь к Карлу Марксу, инстинктивное уважение эти борцы мировой революции чувствовали именно к потребителям и владельцам всяких символов материальной культуры, а не к тем, кто их создает. Они уважали хороший костюм, но портного вовсе не уважали. С этим я сталкивалась и потом: люди определенного класса невероятно гордятся своей покупательной способностью, умением, как им кажется, выбрать.

Ну да, политкорректность может быть ужасной пошлостью. Но вдумайтесь: не ужас ли то, что было до политкорректности? Ведь эти джентльмены, представители высшего общества и борцы за общество бесклассовое, за гегемонию пролетариата, за Интернационал, – ведь они не то что цветных, инородцев и представителей низших классов, они даже и своего круга женщин не считали людьми.

Но как они были милы, как очаровательны!

Очарование у людей, как у кошек, происходит от привычки быть избалованными. Не красота и ум порождают успех – предыдущий успех рождает последующие. Обаяние – следствие успеха. Посмотрите, как домашняя кошка подставляет башку, пихает под руку, ожидает ласки. Бездомная кошка прячется и шипит, и в нее кидают камень. Врожденный успех, то есть привилегия рождения, делали их, представителей высших классов, очаровательными.

С другой стороны, всех этих империалистов насиловали, мучили и унижали в их знаменитых закрытых школах. Они не хотели признавать сделанного с ними, только Оруэлл признал и написал об этом.

Однажды я сказала: «Ведь твои родители интеллигентные люди…»

Это очень рассмешило моего британского мужа. Смешно ему было, потому что это определение – для меня несомненный комплимент – для них было символом маргинальности, подозрительного инородства, достигающего своей кульминации в иудее. Или в той форме иудея, которая называется «русский интеллигент», необязательно даже еврейского происхождения. Интеллектуалы бывают и среди джентльменов, интеллигент же – чисто русская категория: он вечно находится в страдательном залоге и винительном падеже.

Я прочла тогда Ивлина Во, «Возвращение в Брайдсхед». Читала на английском языке и понимала мало: язык Ивлина Во в достаточной степени сложный. Поразительно было то, что описывается там жизнь и среда, к которой принадлежали когда-то мои родственники. Жизнь странная для меня и далекая, как восемнадцатый век.

Второй раз читала «Брайдсхед» в Нью-Йорке, в сентябре 2001 года. Город, в котором я прожила к тому времени уже четверть века, изменился за один день навсегда и до такой степени, что Ивлин Во теперь мне казался понятным, родным, наивным. Всякий раз, оторвавшись от простой и незамысловатой действительности британской аристократии, я оглядывалась вокруг и заново вспоминала: где я нахожусь, что произошло, как загадочна отныне действительность вокруг меня, как изменилось наше будущее.

Бывший муж со временем слился в моей памяти с князем Мышкиным, Ясным Соколом и персонажами Ивлина Во… Мне осталась в наследство драгоценная для советского человека вещь – замшевая куртка. Куртка износилась много десятилетий назад. А библиотека английской классики, маленькие синие книжки – вот они, на полке стоят.

Жили мы и ждали, как в той стране все всегда ждут. И в ожидании всё прядут и ткут свои теории, концепции и философские системы. Ткут и распускают, ткут и распускают. Все всегда начинается заново и с нуля, как будто не было уже этих утонченных и витиеватых систем раньше, узоров этих мыслительных; ничего ведь этой тканью не удержишь, не изловишь – расползается. Ткут и распускают, ткут и распускают; слова распускают, слюни распускают, сопли распускают… Ждут Годо, Одиссея, или, на худой конец, Ревизора. Вот приедет барин, барин нас рассудит. Цивилизация эта – это цивилизация? Нет, конечно. Скажем, культура? Нет, какая там культура – традиция. Традиция эта вечно женственная, полная собой, Пенелопой, в своих поисках вечной истины не просто безрезультатная, а гордо безрезультатная. Ведь пока распускаешь и распускаешься, не надо жениха окончательно выбирать, можно проводить ночи за бессонной бесконечной пряжей.

Кухни, кухни, конечно… на которых языки наши тарахтели, как ткацкие станки в фильме «Светлый путь». Как мы говорили, как мы прекрасно говорили! Или казалось, что прекрасно, потому что не чай же там пили и не по усам текло… И нравы ведь тоже распускались. Под кухонным столом, под прикрытием клеенки, в тесноте гость случайно клал руку на колено хозяйке…

Говорили мы так, чтоб все нами сказанное всегда можно было принять за иронию, на всякий случай. Молодости вообще свойственен панический страх – как бы чего не сморозить. Мы имели мало информации, но все же достаточно, чтобы подозревать, в какой глухой провинции существуем. Художники были тогда, целое течение художественное, которые почти не касались карандашом бумаги, почти следов никаких не оставляли. Ничто в те времена ни к чему не приводило и взывало к любви не заслугами какими-то, не победами – а именно своей болезненностью и недостаточностью, дрожащими огнями, многократно облезшей покраской, вечно неудавшимися реформами. Такие были времена: несостоявшиеся таланты, несбывшиеся надежды, спившиеся гении. Всяческие Геростраты, сжигающие самих себя.

Вроде бы мы пародировали, вроде бы мы иронизировали над тем, кто мог бы что-то всерьез сказать, любое слово вроде бы имело противоположное себе значение. Так Каренин разговаривает с Анной, пародируя страстно любящего мужа, – именно на этом пункте она и понимает, как он ей осточертел и опостылел, и начинает в глубоком подсознании замышлять измену… всё утирается ясный сокол, и как только терпят бабы…

Иронизировали об евразийстве, скажем, или о том же Прусте. А рядом со знаменитой теперь своим культурным и философским значением кухней, по странному безразличию советской архитектуры к мелочам и физиологическим потребностям, всегда находилась уборная. И гости делают вид, что не существует доходящих оттуда время от времени звуков. Нет, никто не притворяется, все искренне не замечают… Потому что только так и может быть, и это прекрасно, это и есть действительность, данная нам в ощущениях, а другой не надо и не дано: клеенка, кухня, пепельница. Клеенка немножко липкая, прилипающая к руке летней ночью; крошки впиваются в локоть, если облокотиться и говорить, говорить, говорить. Пепельница, из которой к концу вечера, к середине ночи уже и бычки будут вытаскивать, курить ничего не останется. И распустим теории, и начнем прясть сначала, и повторится все, как встарь: бормотание бачка, бульканье бутылки, бард, бред… Ибо длинна ночь, бесконечна пряжа, сложны проблемы евразийства, а человек-то слаб, слаб человек. Особенно дамы, особенно хмельная хозяйка, беременная то ли от хозяина дома, то ли от гостя, положившего ей руку на колено… А ведь и не разберешься в тесноте – чья рука. Чья была рука-то? – как спросил бы Рогожин.

Многое из того, что мы делали, не задумываясь, в стабильном буржуазном обществе было бы просто подсудно. Здесь люди инстинктивно стоят на стороне закона, здесь – по крайней мере, в принципе – закон призван защищать человека, в том числе и от государства. То, что у нас считалось законом, было кодификацией преступлений против человека, поэтому для нас нарушение законов было положительным действием, доказывающим нашу человеческую нормальность.

Этим и соблазнялись приезжие молодые стажеры, студенты лучших университетов, прошедшие через горнило экзаменов и конкурсов. В их западном мире, в цивилизациях, реальных и рациональных, именно в молодости конкуренция страшнее всего; она, конкуренция, всем правит, сладкие годы молодости стажеры на нее ухлопали…

И вот, попав в холод, скудость и темноту, которые они заранее так долго изучали, окруженные прототипами, – как же они быстро растворялись в среде! Как же они, усталые от многолетнего юношеского недосыпа, быстро распускались: однова живем, все там будем, всех денег не заработаешь, работа не волк… Ведь правда, правда же это! Ведь в глубине души даже самые успешные победители конкурсов, получатели грантов и лауреаты премий – ведь и они знают, что удача временна, иллюзорна… Может быть, они, умные, лучше всех и знают, потому что много прочли.

Заморские гости тоже были очень молоды, они интересовались своей собственной личной жизнью гораздо больше, чем своей ролью представителей свободного мира. А нам было не так уж и важно, кто они. Важно было – откуда они. Мы не понимали их страхов. Они боялись по какому-нибудь катастрофическому стечению обстоятельств застрять в этом черно-белом социалистическом мире. Они боялись и возвращения домой: там должна была закончиться эта сказка, в которой они были временными богачами, Гарун-аль-Рашидами, приносившими невиданные напитки и яства… В те времена хорошая еда относилась к антиквариату. По поводу редкостных продуктов питания приводились образованными людьми цитаты из классической литературы. Даже вкус был второстепенным: люди поглощали субстанцию, которая появилась чудом и вскоре исчезнет уже навеки.

– Садись, спасибо за бутылку. Ребята, начинаем по новой, Джереми виски принес! Ура.

Не помню точно, с какого времени я была уверена, что мне там не жить. Уж точно с шестьдесят восьмого года. Когда люди говорили о своих планах на будущее, я слушала сочувственно, но в глубине души удивлялась: «Какие могут быть планы на будущее? Здесь?»

Не берусь логически, исторически, морально и философски обосновывать такую точку зрения. Это была не точка зрения, а чувство.

Ведь планы на будущее предполагают надежды на успех. А у меня было ощущение, что успех в тех условиях всегда был компромиссом, часто – цепью мелких предательств. Привычка к успеху разъедала людей изнутри. Я знала, я выросла среди успешных людей.

Конечно, был и другой род успеха: успех моральной победы, достигавшийся ценой отказа от всех внешних, материальных, поверхностных успехов. Успех маргиналов: диссидентство, самиздат. Вокруг меня были такие люди, и я их любила и восхищалась ими. Считала их героями. Но я-то героем не была. Моя относительная порядочность была наивностью и чистоплюйством и во многом объяснялась тем, что я выросла в обеспеченной семье и с поисками еды, жилья и прочими ужасами дела почти не имела.

Мне совершенно не хотелось жить в обществе, где всегда есть место подвигу.

Все, кого я знала, часто и детально говорили об отъезде. Теперь почти совсем забыли самое главное: в те времена люди, решившиеся на эмиграцию, чаще всего покидали свое место жительства впервые, а до того и в туристическую поездку никогда не выезжали. Впервые – и навсегда.

Никто не рассуждал о патриотизме, конечно. Это было пустое слово из газетного лексикона. Патриотизм – это любовь. Если за пределы ограниченного пространства тебя не выпускают, то трудно относиться к этому пространству с любовью. Помещение, из которого запрещают выходить, всегда напоминает камеру.

Глупо говорить о предательстве родины. Это еще кто кого предал. Но оставляли друзей, сотрудников, родителей часто оставляли, иногда и детей. Вот это ощущалось предательством. Вот об этом и старались не думать по ночам.

Было множество вполне логичных, практических причин для отъезда, например: плети и глумленье века, гнет сильного, насмешка гордеца, боль презренной любви, судей медливость, заносчивость властей и оскорбленья, чинимые безропотной заслуге… Ну и конечно, безвестный край, откуда нет возврата, – ведь эмиграция приравнивалась к смерти.

В конечном счете мне кажется, что те, кого я знала, разделились на уехавших и оставшихся главным образом по уровню непреодолимого омерзения к системе.

Замечательный есть термин у мультипликаторов: отказ. Если что-то надо показать увеличивающимся, его сначала уменьшаешь – на долю секунды, на несколько фаз…

Нет, никто уже не знает слова «фаза». Ну на несколько кадров…

Хотя уже и слово кадр теперь ничего не означает, нет пленки.

Ну на долю секунды. Секунда еще есть? Ах да – слова «мультипликатор» уже нет…

Перед тем как увеличиться, мячик уменьшается. Перед тем как сорваться с места, заяц чуть подается назад, замирает.

Нас держали в неподвижности, на оттянутой назад тетиве. А многих и буквально: в отказе. А потом выстрелили во внешний мир, во тьму внешнюю. В загробный мир капитализма, который был нам известен только по книжкам про старые времена, но в то же время был миром научной фантастики, ушедшим на десятилетия вперед. Нас отделило от прошлого не расстояние в милях и километрах, вполне преодолимое, а расстояние исторических формаций.

Наши представления о прошлом и будущем тошнотворно закружились. Машина времени мотала нас по ленте Мёбиуса.

Через несколько месяцев после отъезда я оказалась в Венеции.

У людей, сбежавших из тюрьмы, бывают нереалистичные представления о прелестях свободы. Мы ожидали от таинственной заграницы, от легендарного Запада, изменения всех законов не только социальных, но, возможно, и времени и пространства.

В Венеции именно это и произошло для меня. Все же раньше под ногами была земля, а над головой небо – а здесь и того не было, улицы были не улицы, всюду вода под ногами, между домами расщелины, коридоры, над которыми узкая струйка неба.

Венецианская выставка, биеннале того, 1977 года, была посвящена советскому подпольному искусству, квартирным выставкам и самиздату.

Самиздат наш, тетрадочки и листочки, лежал в музейных витринах – как каменные наконечники стрел неолита, как обломки этрусских ваз. Очень сильно действовало на мозги человека, впервые вышедшего из этого неолита всего лишь три месяца назад.

И вот в музее – а это было на площади Святого Марка – мне показывают мое прошлое в застекленной, с температурным контролем витрине. На сыром венецианском ветру полощутся геральдические полотнища с именами художников, моих соучеников по школе в Лаврушинском. По площади Святого Марка идут под руку Галич с Синявским. Бродский читает стихи в театре Ла Фениче, золоченой табакерке. Он выглядит веселым и после чтения радостно рассказывает, что накануне какой-то художник-нонконформист свалился-таки по пьянке в канал.

Галич умер в Париже через две недели. Театр Ла Фениче сгорел восемнадцать лет спустя, в тот самый день, когда умер Бродский.

Когда я отплывала от Венеции, начиналось наводнение. Мне всерьез показалось, что город тонет, что я отвернусь – и Венеция утонет, растает, как и вся моя предыдущая жизнь.

Кинь ты Русь, живи в раю – уж прямо так и в раю? Интересно, почему поэту представлялся подобный выбор? Многие эмигранты тоже так считали. Ждали вечной опеки и даже благодарности от некоего обобщенного Запада.

Но земную жизнь пройдя до половины, оказались мы скорее в чистилище, в Лимбо.

А Вергилиев никаких не было.

Самое главное: появилась новая для нас философская категория – деньги. С деньгами мы обращаться не умели, да и как было научиться? Мы провели полжизни там, где государство выдавало гражданам наличные на мелкие карманные расходы, как родители детям выдают. Называлось это пособие зарплатой. Серьезные расходы – медицину, образование, жилье – начальники оплачивали из общего котла и сами решали как; даже за питание наше приплачивали, потому что многие цены были понарошку, субсидированные и убыточные. Чтоб на хлеб хватало. Буквально: на хлеб. И пустой карман означал буквально: пустой карман. Штанов или пальто. Даже и кошельки далеко не у всех были. Редко употреблялись простые слова: купить, продать. Говорили: дают, завезли, выбросили, выкинули, получили, достали, отоварились. Чувствовалось, что денежные знаки имеют тут мало значения. Начальство обещало, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме, а уж при каком, военном или первобытном, – неважно. Объявили, что деньги отживают и скоро их совсем не будет, вроде как гомосексуализма или того же Бога.

Ведь не только от религии нас избавили. От всякой живой человеческой экономической деятельности нас тоже избавили. Поэтому и в классической литературе мы много чего не понимали. Там ведь всё о деньгах да о деньгах, а для нас это было литературной фантазией: заложенные имения, векселя и чеки, говорящие щуки, брачные контракты, ковры-самолеты и банковские счета, скатерти-самобранки и доходные дома, кредитная карточка, Курочка Ряба с золотыми яйцами, Золотая Рыбка, золотой теленок…

Да, любимые нами «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» – это же сказки, ностальгические романы о погибшем частном предпринимательстве и частной инициативе, капиталовложении и прибыли. Трианон капиталистический, контора «Рога и копыта»; там сладострастное описание канцелярских товаров целиком вышло из Гоголя, только не из шинели и не из птицы-тройки, а из чичиковской шкатулки: «квадратные закоулки для песочницы и чернильницы с выдолбленною между ними лодочкой для перьев, сургучей и всего, что подлиннее; потом всякие перегородки с крышечками и без крышечек для того, что покороче…»

И в «Рогах и копытах»: «Тут были дыропробиватели, копировальные прессы, винтовой табурет и дорогая бронзовая чернильница в виде нескольких избушек для разного цвета чернил».

Советская власть исказила человеческое существование еще и в смысле профессий, уничтожив огромную часть того, чем люди раньше занимались. Сколько потенциальных рестораторов или, скажем, трактирщиков стали журналистами и даже писателями? Сколько галерейщиков и торговцев искусством – пейзажистами и портретистами не то что средней, а ужасной руки? Сколько антрепренеров – погаными актерами или скрипачами? И так далее, и так далее. В этот период времени в обезумевшей стране еще и половину профессий у людей отняли.

У красавца Остапа, героя плутовского романа, инстинкт предпринимательства сильнее полового инстинкта. Мечтая о Рио-де-Жанейро, он упоминает только прогулки в белых штанах – в одиночестве. И это не удивляло читателей, для которых мечта о Рио-де-Жанейро была соблазнительней, чем мечта о любви.

Теперь для нас все начиналось с нуля и любой выбор был почти одинаково труден. Поэтому выбрать можно было и самое практическое – продолжение прежней карьеры, разве что с увеличением зарплаты, собственный дом, тихую глушь буржуазного предместья. И самое экзотическое можно было выбрать, затаившееся со времен детских снов: уехать, например, в Центральную Америку, жить в тропиках. Один выбирал богатство, потому что в конечном счете даже и это зависело от личного решения и большого желания – в меру талантов и характера, конечно. Другой выбирал нищету в опасном городе, в каморке, куда надо было взбираться по узкой лестнице, где мебель была собрана по уличным свалкам и улица постоянно врывалась в окна воплями дерущихся соседей и полицейскими сиренами.

Большинство приехавших не мучило себя стремлением к ассимиляции. Но именно эти, не желавшие ассимиляции, мгновенно узнавали все действительно нужное: сначала о пособиях и благотворительных организациях, а очень скоро и о покупке недвижимости, автомобилей, о мелком бизнесе, страховке и прочих необходимых вещах.

И довольно быстро стало ясно, что преуспеют, конечно же, не те, кто приехал ради свободы слова, а приехавшие ради свободного рынка.

Для свободы слова по меньшей мере необходимо это слово знать, причем на языке той страны, где живешь. А для рыночных отношений достаточно было создать свой собственный волапюк, англо-русский суржик.

За стиль и язык этой эмиграции, третьей волны, в ответе Ильф и Петров, а также Бабель. Это их воображаемую Одессу в те годы имитировали и строили на Брайтоне. Они дали бандитам и будущим олигархам основополагающий миф, язык и прообразы поведения. И конечно, Аксенов. Скорее всего, это произошло потому, что Аксенов так досконально знал и понимал стиляг и фарцовщиков шестидесятых и семидесятых годов. А ведь именно эти люди процветают – и в эмиграции, и в метрополии. Так что естественны совпадения языка и реалий.

Я презирала их косноязычный диалект, и это было глупостью: именно этот диалект и стал предтечей новорусского, на котором теперь говорят все.

В свободное время соотечественники общались между собой. Ели то, что в прежней жизни было праздничной едой, едой для начальства: твердокопченую колбасу, семгу, шашлыки, огромных размеров торты. Пили тоже прежде недоступное: виски, джин, французский коньяк. Ругали Америку. А ассимиляция, говорили они, – какого черта нам с ними ассимилироваться? Тут же никакой культуры нет. Дикая страна.

Интересно, что ругать страну, в которой ты по воле судеб родился, считается неприлично. А страну, которую выбрал сам, в сознательном возрасте, поносить и презирать можно. Почему? Не доказывает ли это твой собственный идиотизм?

От соотечественников в первые месяцы и даже годы мне хотелось держаться подальше. Тот заложник, который рядом сидел на цепи, – его иногда ненавидишь больше, чем бывших своих тюремщиков. Бежишь от него, от объединяющих вас воспоминаний: нет, ты слишком похож на меня, если я смирюсь с тобой, то смирюсь с тем, что из нас сделали.

Зная довольно прилично английский, я рвалась общаться с местными жителями. Однако те местные жители, которые мне были близки по возрасту и уровню образования, уже давно достигли полагавшегося им уровня благополучия и не имели ни малейшего понятия о том, как приспосабливаются в их стране, где снимают жилье, чем кормятся люди неимущие, оказавшиеся в чужой цивилизации. Ничему практическому у них научиться нельзя было. Честно говоря, им даже страшновато было приезжать в те места, где я жила.

Они говорили: «О, о! Какой вы отважный человек! Не представляем, как можно вот так начинать с нуля, мы бы не смогли…»

Потом я догадалась, как им отвечать. Я советовала спросить у собственной бабушки, если она еще жива, и почти никогда не ошибалась. Бабушка оказывалась эмигранткой из Ирландии или Франции, беженкой из Восточной Европы… Иногда даже и у папы с мамой мой собеседник мог бы спросить. Иногда оказывалось, что его самого привезли младенцем – но он решительно ничего не знает, ничего не помнит.

Это потому, что дети иммигрантов отказываются получать сведения о проблемах национальных меньшинств и страданиях беженцев через опыт собственных родителей. Они предпочитают узнавать об этом из мелодраматических фильмов, из университетских лекций с терминологией и статистикой. Домашнего же бабушкиного акцента, смешных манер, странной кухни со странными домашними запахами – этого просто невозможно не стыдиться.

Конечно, я преувеличивала свое знание языка. Говорить-то я могла, но понимать всегда гораздо труднее. И я тогда еще не отучилась произносить жалобные русские монологи с подробным перечислением всех своих проблем. Мне казалось, что мои проблемы глубже и важнее. Может, так оно и было, но такое наивно-эгоистическое отношение к полузнакомым людям не приводит к серьезной дружбе.

Позже я поняла, что принято здесь рассказывать не о том, что с тобой сделала жизнь, а о том, что ты сделал со своей жизнью и чего от судьбы добился. Причитания, даже и приправленные горькой иронией, вызывают недоумение.

Практические советы и помощь я получала от соседок, немецких и австрийских евреек, по большей части уже вдовых. Их прошлое казалось мне тогда мезозойской эрой, а они сами – коренными жительницами Нью-Йорка. Они и были если не коренными, то типичными. И это несмотря на то, что между собой соседки говорили по-немецки и магазин немецкий был тогда на нашей улице, с немецкими продуктами, с немецкими лекарствами и косметикой. Ностальгия была у людей по тем местам, где их хотели уничтожить. Ко времени нашего приезда они прожили в эмиграции примерно столько же, сколько я на данный момент. Теперь я понимаю, что жизнь моего района исчисляется волнами эмиграции, – это как цунами, идущее от исторического взрыва где-то далеко в океане. Беженцы от фашизма в тридцатых, мы в семидесятых. Нет, это я не о мировой истории рассуждаю, а о нашем довольно занудном районе Нью-Йорка. Вот мы теперь чего-то ерепенимся и возмущаемся: никто ничего не помнит и не хочет узнать! А мы что знали о прошлом наших соседок?

После переезда связь моей жизни с книжками, естественно, ослабла. Некогда было, совсем некогда. Немецко-австрийские соседки давали мне потрепанные книжечки в бумажных переплетах: детективы и дамскую литературу. Их я и читала. Это было правильно: из плохо написанных дамских романов можно получить гораздо больше сведений о ежедневном быте, о нравах, понятиях и моде, о том, что считается приемлемым и общепринятым. Серьезный автор выражает свое уникальное мировоззрение, свой собственный взгляд. Автор серии популярных дамских романов выражает усредненное мировоззрение данной культуры. Это не возвышает, но очень познавательно. Возвышаться мне тогда было совершенно некогда, наоборот: надо было рыть землю носом.

Раньше я и не знала, что существует какая-то специально женская литература, более того – что и любую другую художественную литературу читают тоже в основном женщины. Что без читательниц давно бы и литературы не было.

И почему-то получилось, что попадались мне один за другим авторы, о которых я никогда не слышала, и все женщины: Джордж Элиот, Исак Динесен, Грейс Пейли, Айн Рэнд, Маргарет Этвуд, Элис Манро, Мурасаки Сикибу.

В романах Джордж Элиот я неожиданно натолкнулась на сцены, поразительно похожие на Толстого. Проверяла: да, Толстой ее читал и очень хвалил.

Холден Колфилд у Сэлинджера говорит: «Я бы с удовольствием позвонил этому Исаку Динесену». А Хемингуэй сказал про писавшую под псевдонимом Исак Динесен баронессу Карен Бликсен, что зря ей не дали Нобелевскую премию.

Маргарет Этвуд Нобелевскую премию тоже не дали. Мне кажется потому, что она пишет намного увлекательнее, чем Элис Манро и Дорис Лессинг, которым дали. Занудность считается необходимым атрибутом серьезного искусства.

Грейс Пейли и Айн Рэнд – обе русские писательницы. Пейли – минималист, у нее несколько тоненьких книжечек, рассказы о Нью-Йорке в основном из жизни нью-йоркских евреев, приехавших в начале века, социалистов, начитавшихся Чернышевского. Написаны эти рассказы поразительным, ни на что не похожим стилем.

Айн Рэнд зато написала много томов и всё стилем чудовищным, бульварным. Считается она основоположником целого философского течения. Ради торжества идей капитализма ее герои готовы на гвоздях лежать, как Рахметов.

А Мурасаки Сикибу написала книгу, которую считают первым в мире романом: «Повесть о Гэндзи».

Принц Гэндзи сгорает от любви, чувства его описаны почти как любовь Свана к Одетте. И вот что удивительно: принц сгорает от глубокой трагической любви не к одной избраннице, а к множеству разных женщин. Одновременно. Это никак не объясняется – это просто было нормой. Влюбленные сочиняют друг для друга стихи и пишут письма, которые важны прежде всего элегантностью почерка. Вообще элегантность их жизни немыслима для европейца: не пошлые розы дарит принц Гэндзи своим возлюбленным, а букеты осенних листьев, – и написано это было за 550 лет до рождения Шекспира. Существует ли прогресс в искусстве?

У меня и до переезда появлялась иногда робкая мысль: конечно, женщины не важны, конечно, мы – персонажи второго плана… претензии на самостоятельное мышление со стороны дам комичны… Об этом говорили и Толстой, и Чехов. Посмотрите на дуру Попрыгунью… Это я все знала, я ведь была начитанная.

Принято было считать, что и между женщинами встречаются исключения. Как объяснил мне мой друг: таких, кого стоит освободить от мытья посуды и возни по хозяйству, среди женщин очень мало.

– А среди мужчин их, что ли, много? – спросила я.

Нет, если честно, то не спросила. Чтобы не усложнять отношения. Конечно, между нами, девочками, мы вечно высмеивали мужчин… Но наши разговоры были как у Пушкина: заговоры, приличествующие рабам.

Но ведь все-таки, думала я – половина человечества? Ведь мы – половина человечества?

Очень я тосковала по потерянному при переезде тому Толстого. В нем была как раз последняя часть «Войны и мира», а мне хотелось перечитать про желтое вместо зеленого пятно на пеленке, с которым Наташа Ростова выбегает к гостям.

Ей нужен был муж, объясняет Толстой, муж был ей дан.

Она отказалась от всех своих очарований, из которых сильнейшим было пение, говорит Толстой.

Я уже и взрослая всему этому верила и чувствовала себя виноватой, неестественной и лишенной Вечной Женственности. И муж был мне дан, и с желтыми и с зелеными пятнами имела дело двадцать четыре часа в сутки, а все чувствовала, что мне чего-то неймется. Типа арию спеть.

Когда я росла, самопожертвование для мужчины считалось подвигом, а для женщины – естественной нормой поведения. Всякие наши попытки увильнуть от самопожертвования воспринимались как извращение. Их даже не осуждали, просто высмеивали.

А тут – то ли от прочитанного, то ли от происходящего кругом, а скорее всего, на основе собственного жизненного опыта – осенило меня. Поняла. Помню даже момент.

Меня всю жизнь учат, как быть женщиной. Они меня учат не для того, чтобы мне было хорошо, а для того, чтобы хорошо и удобно было им!

Это воспитание настоящей женщины – вроде как курицу жарят и говорят: я люблю курицу с травами и с чесночком и она должна быть хорошо прожаренная.

Какая от такой любви радость курице?

Учили меня в основном через литературу – написанную, простите за вульгарную политкорректность, писателями мужского пола.

И тут я стала читать книжки по женскому, как говорили в девятнадцатом веке, вопросу. Прочла «Загадку женственности» Бетти Фридан, роман «Женская комната» Мэрилин Френч, «Страх полета» Эрики Джонг.

Книги эти давали упрощенные и довольно глупые ответы. Но мне было неважно, что глупые. Меня поразило, что атрибуты Вечной Женственности вообще можно подвергать сомнению. Я поняла, что меня всю жизнь заставляли искать ответы на неправильно поставленные вопросы.

Несмотря на все литературные недостатки, в книгах, написанных авторами женского пола, говорилось все же о людях – женщинах, человеческих существах. А не о воображаемых созданиях вроде святых матерей, преданных жен, жертвенных сестер, почтительных дочерей, девственных невест, а также злых изменщиц, фатальных блудниц, жестоких соблазнительниц, мегер и ведьм – фантазмов, описанных извне и со стороны.

Как все же правильно говорил Амальрик про ихтиологов и заговорившую рыбу! Ведь все, что писалось раньше о женщинах, было написано ихтиологами.

Хуже того: рыбаками.

Вопросы были волнующие, вот ответы как-то у меня не шли. В феминистских книжках того времени путь героини к самореализации всегда пролегал по головам ближних: детей, рожденных в ошибочном патриархальном браке, каких-то промежуточных возлюбленных, родителей, не сумевших избавить ее от комплексов и сомнений. Потому что сомнения, чувство вины и стыда, понятие греха – всем нормальным людям раньше свойственные и вроде бы даже считавшиеся необходимыми – где-то в шестидесятые-семидесятые годы изъяли из употребления как ретроградные и репрессивные.

Героиня должна была следовать прежде всего чувству долга: долга перед самой собой, исключительно и только перед собой. Вижу – могу, как говорил тот же Рахметов, полежав на гвоздях.

Судя по прочитанным мною книжкам, в послевоенные годы, во времена процветания, в разбогатевшей до неприличия стране разделение труда состояло в том, что женщины среднего класса сидели дома и тратили деньги, заработанные мужчинами. На этом держалась экономика, иначе все производившееся просто некому и некогда было бы закупать.

Каждое их утро начиналось с обычного, женского, пенелопьего. Безостановочные усилия для достижения утопии абсолютной гармонии, чистоты, сытости, порядка. Все это к концу дня или в течение дня будет опять разрушено. Энтропия – враг домашней хозяйки. Все, что Пенелопа соткала за день, превратится в тлен. И в какой-то момент, незадолго до нашего приезда, они от домашнего хозяйства начали сходить с ума. Это чувство было мне хорошо знакомо. Выяснилось, что в отличие от Наташи Ростовой четвертого тома им, как и мне, еще чего-то было нужно. И женщины – не все конечно, а дочери обеспеченных буржуазных родителей и жены обеспеченных буржуазных мужей – решили искать себя.

Читала я все это на детской площадке в парке. Одной рукой качала качели, в другой держала книжку, одним глазом наблюдала за происходящим в песочнице, другим читала. От этого мое восприятие было сильно искажено.

Ученая дама объясняла мне тогда, что женщина должна иметь право свободно выбирать между карьерой и материнством. Я спросила: а мужчина тоже должен выбирать? Между карьерой и отцовством? А если все женщины выберут карьеру, не вымрет ли человечество? А почему в феминистских книжках ни слова нет об отсутствии доступных детских садов? И продленки после школы?

Ученую даму мои вопросы привели в уныние. Она поняла, что я – безнадежный случай. Серьезные теоретики феминизма предпочитали тогда не концентрироваться на банальных, специфически женских проблемах, типа продолжения рода человеческого. Сначала, сказала она, мы старый мир разрушим до основанья, а затем.

Я и Симону де Бовуар прочла, от корки до корки, и тоже в парке между качелями и велосипедиком. Но у нее из пятисот страниц что-то около двухсот о куртизанках, а о материнстве – около двадцати пяти.

Короче, не нравился мне феминизм того времени. Очень он был классово ограничен. Такого феминизма женщина без определенного уровня дохода позволить себе не могла. Я не с Симоной де Бовуар идентифицировалась, а с Катериной Ивановной Мармеладовой. Ее проблемы были мне понятнее.

Мы, приехавшие из другого мира, могли бы порассказать об отсутствии всякой корреляции между женской работой, заработками, даже карьерой – и равноправием. Еще больше могли бы мы рассказать о прелестях абортов, доступность которых казалась нашим ровесницам апофеозом свободы и решением всех проблем.

Но спорить мне было не с кем и некогда. Я содержала семью. У меня просто времени не хватало, чтоб сводить концы с концами, да еще и подводить под это идейную базу.

Все это происходило давно, почти сорок лет назад. Живешь-живешь и видишь, как меняются даже аксиомы. Когда-то ученая дама боролась за свободу выбора между карьерой и материнством. Теперь даже самый отсталый женоненавистник такого не ляпнет: со службы погонят за дискриминацию. Теперь все работают, теперь все, и женщины, и мужчины, разрываются между работой и домом, между ревущим младенцем и озверевшим начальником. Женщина теперь может признаться, что выращивание младенцев ей лично невыносимо скучно. А мужчина – что возиться с младенцами ему интереснее всего. Это очень хорошо, это прогресс. Но, как всегда, доведя мысль до ее логического завершения, люди продолжают мыслить в том же направлении, попадая в зону уже противоположного абсурда. В данный момент дело идет об отмене не только устаревших трафаретов поведения, но и самих категорий: женщина и мужчина.

Счастья, к которому нам велит стремиться американская конституция, все равно нет.

Семью я содержала продажей своего прикладного искусства. Коллекционеры – люди сумасшедшие, отношения их с художниками традиционно нечестные, базарные и не изменились со времен Ренессанса. В тяжелых ситуациях я с удовольствием перечитывала автобиографию Бенвенуто Челлини. Мы с Челлини оба прикладные художники, работали на заказ. Он вызывал своих заказчиков на дуэль за неуплату. И мне тоже иногда хотелось.

Перед деловыми поездками я находила вдохновение в каком-нибудь женском романе о бедной сироте-служанке, часто даже соблазненной и брошенной сыном хозяев, которая начинает собственное дело и, глядишь, к концу романа становится главой международной корпорации. Это чтение приводило мои мозги в состояние, необходимое для розничной и оптовой торговли. Но ненадолго. Торговать я так никогда и не научилась. Теоретически бизнес мне очень нравится, канцелярские товары я люблю не меньше, чем любили их Чичиков и Остап Бендер. Более того, считаю торговлю высоким искусством, включающим в себя и театр, и глубокое знание психологии. Настоящему торговцу нужны харизма, любовь к людям, любовь к риску. Ничего этого у меня нет.

Я ездила на маленькие ярмарки, часто напоминавшие стилем и эстетикой блошиные рынки, проходившие в довольно уродливых отелях, мотелях и гостиницах.

Мотаясь по этим мотелям и гостиницам, как Гумберт Гумберт с Лолитой, я объездила почти всю страну. С завистью смотрела на большие ярмарки прикладного искусства в Нью-Йорке. Так красиво казалось – недосягаемо. Думала, не примут. Но приняли.

Проходили эти престижные ярмарки в казармах Национальной гвардии. Таких казарм несколько в городе: огромные викторианские замки из красного кирпича. Похожи на Исторический музей, чем отчасти и являются. Там очень красиво внутри, все сохранилось: полированное дерево, кожаные кресла, по стенам реликвии, в витринах трофеи, батальные полотна, знамена.

Кругом залы, вроде офицерского клуба. Часто в этих залах устраивают ночлежки. В той казарме, где проходила наша ярмарка, помещалась ночлежка для беспризорных и трудновоспитуемых подростков.

А посредине огромное помещение, вроде плаца или манежа. За день до открытия это огромное помещение еще холодное, полутемное и замусоренное, и мы расставляем свои задники, ларьки, шатры, столы, осветительные приборы, развешиваем драпировки.

Назавтра все будет сверкать, как в театре, и станет жарко и душно.

И вот накануне, когда мы устанавливались, пришел учитель, Макаренко такой, со своими подопечными. Малолетний бандюга остановился, посмотрел мои работы, лежавшие в разворошенной упаковке, в темноте, на грязном столе. Присвистнул и с уважением сказал:

– Ну, это больших деньжищ должно стоить…

– А откуда ты знаешь? – спросила я.

– Ну так сразу же видно! А что, покупают?

Узнав, что покупают, осудил.

– Вот дураки, – сказал, – лучше купили бы на эти деньги выпивки!

Я согласилась, потому что и сама так всегда думала. Но объяснила ему про товарообмен и свободный рынок: продам, мол, свою работу, если она кому-то нужна, а на вырученные деньги куплю нужную мне выпивку. Как Бенвенуто Челлини. Или, наоборот, накоплю и дам своим детям образование. Учитель остался очень мною доволен и благодарил за толковый урок экономики.

Рассказываю я это к тому, что оценка беспризорника была самой замечательной похвалой за все долгие годы моих занятий прикладным искусством. Хотя комплименты коллекционеры раздают щедро. Прямо-таки на ветер они бросают комплименты – в отличие от денег. Но тут моя работа показалась ценной даже трудновоспитуемому беспризорнику. Как бы сказка Андерсена наоборот: мальчик подтвердил существование роскошного наряда короля.

На следующий год произошло 11 сентября. В казармах Национальной гвардии разместили настоящих национальных гвардейцев, они проходили боевую подготовку перед отправкой в Афганистан. Организатор выставки заявил, что все отменяется по соображениям госбезопасности, а залог, уплаченный за участие в ярмарке, украл.

С того момента моя торговая карьера пошла медленно, но вниз. И не только моя. Рынок американского прикладного искусства, вернее, ремесел усох и рухнул, так как теперь в связи с интернетом Земля плоская и можно покупать по всему свету совсем дешево. Наши ярмарки завяли. Вместо них устраиваются рождественские базары на улицах с кустарным товаром из разных стран.

А в престижной казарме сделали полный ремонт и реставрацию, теперь там не просто современное, а совсем авангардное искусство: представления непонятных жанров, новейшая опера, Питер Гринуэй, крупномасштабный концептуализм. Все это искусство довольно агрессивно и замечательно смотрится среди викторианского милитаризма.

Вот так источники дохода часто пропадали, как только я их находила. Я в этом смысле – как царь Мидас, прикасающийся к антиматерии.

Даже продали тот особнячок, в котором дамы гнездились со своим обществом поощрения искусств, где мне премии давали.

Замечательный был особняк на Десятой улице: женский творческий клуб «Перо и Кисть». Там висели портреты бывших президентов клуба, включая Элеонору Рузвельт. И там был белый рояль, и застекленные эркеры, и за ними райский сад, тоже принадлежавший «Перу и Кисти».

Президентом в те времена была квадратная старуха с суровым акцентом, беженка из Германии. Она дружила в юности с Альмой Малер. Старуха-президентша курировала выставки и всегда давала себе первую премию. Я раза два получала вторую, что, учитывая обстоятельства, считала достижением.

Президентша была суровая и решительная, но вообще нравы в «Пере и Кисти» царили жантильные. По части «Кисти» выставлялись акварели, коллажи, макраме. По части «Пера» устраивались поэтические чтения. Музицировали. Некоторым из членов было по девяносто лет или даже под сто. Они были элегантны, носили нитки жемчуга и камеи. Такой царил там антикварный, несколько англизированный дух.

Единственным мужчиной во всей организации был некий евнух в ливрее, подававший пунш и канапе.

И что бы вы думали? Квартирный вопрос все сгубил. Особнячок на Десятой улице был трехэтажный, на верхних этажах сдавались за номинальную цену несколько крошечных квартирок для тружениц искусства, оказавшихся в стесненных обстоятельствах.

Это, конечно, одно из самых красивых мест города и не то что квартирка в особняке, а даже чулан или скворешня на Десятой улице – светлая греза всякой романтичной одинокой дамы с непризнанными талантами. С признанными-то можно и по рыночной цене снять. Более того, с настоящим талантом можно перетерпеть и в менее привлекательном месте, потому что все равно будешь реализовывать свой талант и вкалывать с утра до ночи, а не мечтать и любоваться окружающим.

Квартирки были предметом вожделения, хотя в них даже кухонь не было и готовить там строго воспрещалось.

Через некоторое время я стала получать от «Пера и Кисти» подметные анонимные письма. Некоторые жилички обвинялись в незаконном использовании электроплиток и нарушении правил пожарной безопасности.

Созвали собрание. Проводили его в помещении, которое, по-моему, следует называть буфетной. По стенам располагались стеллажи темного дерева, где на полках стояли сервизы, бокалы, фужеры, подносы и вазы, накопленные «Пером и Кистью» за долгие годы существования. Наверное, дары прежних членов.

Одна стена была сплошь застекленная и выходила в сад, где мерцала огнями красиво убранная елка, потому что приближалось Рождество.

На фоне этой диккенсовской прелести поместили стол, за которым сидел президиум и приглашенная дама-эксперт в бархатном берете. Она должна была следить за соблюдением так называемых правил Робертса и гарантировать законность проведения дебатов. Меня, помню, поразила такая цивилизованность. Перед президиумом на стульях расселись служительницы искусств среднего и преклонного возраста.

Через десять минут после начала прений они орали друг на друга кто во что горазд, надрывая свои старческие глотки.

– Заткнитесь! Не смейте! – кричала одна. – Я дочь Сетон-Томпсона!

– Плевала я на твоего папашу! – огрызалась другая. – Знать не знаю твоего папашу и знать не хочу.

– Полицию! – вопил кто-то. – Полицию вызывайте!

Взволнованный евнух в ливрее стоял на подхвате: на случай, если кого-то придется вязать или, может, выпороть. Потому что запахло уже не английским духом, а Вороньей Слободкой. Члены клуба были близки к членовредительству.

Что сказать? Люди всюду люди. И тут жизнь. Я больше в «Перо и Кисть» не ходила, испугалась. Но успела представиться дочке Сетон-Томпсона, хотела порадовать ее рассказом о том, как наслаждалась в детстве книгами ее отца – с маленькими рисунками зверюшек на полях! – и сколько счастья он принес своим творчеством бедным деткам далекой, занесенной снегами коммунистической России.

Это ее нисколько не умилило.

– Да знаю я, знаю! Печатают! Не соблюдают авторского права! Вы что, не понимаете, что это грабеж?

Дочка Сетон-Томпсона, разгоряченная парламентскими дебатами, смотрела на меня с ненавистью.

Оказывается, разглядывая эти маленькие рисунки на полях, я с самого раннего детства нарушала международные конвенции. И если я до сих пор прекрасно помню рассказ «Королевская Аналостанка» – там про трущобную кошку, которая стала королевой красоты на кошачьих выставках, но все бегала понюхать помойный кустик на заднем дворе, – так я вроде бы укрыватель краденого.

Особнячок пошел с молотка за двенадцать миллионов. И был перепродан за тридцать шесть. Миллионов. Старушки не зря орали как резаные, было о чем.

Клуб «Перо и Кисть» до сих пор существует. С ним произошло то же, что и с Королевской гильдией изготовителей вееров. Я однажды участвовала в выставке вееров в Бостоне и встретила членов этой гильдии, приехавших из Великобритании на открытие.

– Чем же вы в наше время занимаетесь? – удивилась я.

– Производством вентиляторов, – холодно ответил британский джентльмен.

Вот и «Перья» теперь публикуются исключительно в интернете, а «Кисти» выставляются в большом индустриальном лофте. Нет больше ни канапе, ни камей. Все как полагается: президент и вице-президент клуба – афроамериканские женщины, одна из них с бритой головой. Членство открыто для всех, кто идентифицируется с женским полом, а также для трансгендеров и представителей любых подвидов нетрадиционной сексуальности. На вернисажах яблоку негде упасть, к авангардному искусству не подступишься. Да и зачем к нему подступаться? Вид толпы стоит десятка выставок. Изменился не просто стиль одежды – само отношение к человеческому телу изменилось полностью. Тела непонятной гендерной принадлежности, тела загадочного возраста, тела поразительных размеров. Реалистическую графику если где и увидишь, то на коже посетителей, на их спинах, руках и ногах. На внешность потрачены огромные усилия, но не с целью привлекательности в традиционном понимании, скорее как раз наоборот – с целью конфронтации и эпатажа. Секс как политика, политика как секс.

А ведь как далек от какого-либо секса и политики был прежний клуб! Альма Малер разве что.

«Если бы пребывание в чужих краях было только лишением, ампутацией части нашего существа, оно еще не было бы столь большим злом. Но оно и лишение, и вместе с тем что-то другое: сознание узнаёт свое бессилие и бесполезность, ибо те, к кому мы обращаемся, видят наши жесты, но не слышат наши голоса. Следовало бы жить по правде, но день за днем и год за годом складываются из уступок неведению людей, не обладающих нашим опытом…» – это говорил Чеслав Милош.

Жить по правде, а не по лжи – это хорошо, конечно. Замечательно. Но для начала надо быть уверенным, что ты знаешь эту самую правду. А ведь всякая культура считает правдой свои родные банальности, свои приятно накатанные общие места; любят их слышать, любят с ними соглашаться, умиляться…

Когда живешь между двух систем не совпадающих банальностей, то раздражают они, как зуд, в зубах застревают, в ушах звенят.

День за днем и год за годом. И постепенно понимаешь что молчание – золото. Если забываешься и начинаешь говорить, хуже того, шутить, – тебя переспрашивают, приходится объяснять шутку. От этого умственного напряжения люди, не обладающие нашим опытом, устают. Непонимание для тебя унизительно, потому что именно ты в меньшинстве, именно ты с акцентом; и это происходит даже на уровне легкого трепа, послеобеденного разговора.

Но обменяла бы я эти мучения на твердую уверенность, что знаю правду, что только такая правда на свете и существует? Предпочла бы всю жизнь прожить среди людей, которые понимают меня с полуслова, так что даже и договаривать не надо – они сами договорят всем нам с детства знакомую банальность?

Да, иногда так устаешь, что хочется этого. В остальное время радуешься, что попал в такую увлекательную переделку. В переделку – как приключение. В переделку – как переделывание себя.

Ни на какие уловки рекламы я по приезде не купилась, даже кока-колу не пью. Кроме одной: идеи самоусовершенствования и самоизобретения. На это купилась полностью; заглотнула, как говорится, крючок, поплавок и леску. Совпало с моими собственными неврозами, из которых главный – намерение начать новую жизнь с завтрашнего дня.

Прочла с великим интересом «Автобиографию» Бенджамина Франклина – солидный большой том в дерматиновом переплете горчичного цвета. Соседка подарила мне целую многотомную серию. Там были умные книжки: и «Бен-Гур», и «Моби-Дик», и роман Золя «Нана». Такие серии умных книжек украшали собой каждую гостиную в Америке после войны. И всё потому, что мы с честным Беном и со всем американским народом верим в самоусовершенствование, для того и тома в гостиных стояли.

Приятно думать, что у нас с Толстым это общее. Толстой в юности находился под влиянием Бенджамина Франклина и всю бухгалтерию борьбы с собой – подсчет заблуждений и грехов в правой колонке, успехов в левой колонке – взял у нашего честного Бена, хотя и срывался, и спотыкался постоянно. Но продолжал совершенствоваться до самой смерти.

Ну вот и Толстой не справлялся с этой бухгалтерией самоулучшения, так куда ж мне. Иногда утешаешь себя тем, что если не совершенствоваться ежедневно, то еще хуже деградируешь, а так хоть на одном месте стоишь.

А время тем временем идет и идет. Выясняется: мало того что ты родился на дальних берегах, но еще и в очень далекие времена. Прошлого было уже так много, что теперь в любом прогрессе и инновации узнаёшь прошлое. Оно притворяется новостью. Интернет рекламирует достоинства чайного гриба, того самого, который в детстве на всех коммунальных подоконниках в пол-литровых банках рос и пузырился. После всех жертв и усилий эмиграции ты опять оказался в стране, где разводят чайный гриб тоталитарной эпохи. И устаревшим оказывается именно твой прогресс. Пока ты шел по прямой, мир по своей тупой гегелевской спирали возвратился все к тому же отрицанию отрицания. Твое давнее, молодое отрицание устарело. Теперь его отрицают. Другие молодые опять кричат об экспроприации экспроприаторов и силе коллектива. Не пытайся вытащить свой опыт на свет божий. Не объясняй, что, сколько ни экспроприируй, украденного на всех не хватит и поровну не поделят.

Опыт доказывает… и тут кусаешь себя за язык. Нельзя защищаться опытом от будущего, попадешь в совсем уж дурную компанию. Себя же начинаешь подозревать в ретроградстве.

– Окуджаву твоего и этих твоих Битлов забудут через полгода.

Кто бы мог подумать, что именно это высказывание моих воспитателей так пригодится мне в будущем? Часто возникает порыв выразить свое просвещенное мнение об ужасающем рэпе, о безвкусной популярной музыке, о порнографическом уродстве нынешней моды и вообще всей этой некультурной какофонии, которая меня так раздражает и поэтому должна немедленно, немедленно прекратиться… – и тут я вспоминаю про Окуджаву и Битлов.

Никто не пережил старости, чтоб рассказать, как это было.

Детство описывают с достоверными подробностями. Оно запечатленное. Об отрочестве, юности и молодости пишут по свежим следам; можно много узнать из книг, все проживают эти годы по образцам, подражательно. О среднем, зрелом возрасте написана вся литература.

Достигнув определенных лет, которые даже называть неудобно, потому что числительные эти как-то карикатурно звучат, – вдруг понимаешь, что у тебя нет никакого путеводителя.

Все твое образование, все стремление как можно больше о мире узнать все равно заканчиваются невежеством, которое еще хуже изначального неведения. Обрывки новых знаний перепутываются с ошметками устаревших. И вдруг начинаешь понимать, что отныне предстоит только борьба с регрессом, а это занятие сугубо интимное и довольно комичное.

У кого есть, тому дастся, а у кого нет, у того отнимется. Но и у того, кому далось, отнимется со временем.

Смотришь на ровесников, но все бредущие на несколько шагов впереди тебя пропадают в тумане терра инкогнита, и о дальнейшей их судьбе ничего не известно. А те, кто бредет рядом, бредят о прошлом, и эти разговоры – как колокольчик прокаженного: держитесь от нас подальше!

Многие из нас не привыкли к усилиям, а старость есть сплошное усилие. Другие боятся что-либо менять и убивают себя косностью. От боязни оступиться остаются на том месте, которое уже затопляется, или горит, или, чаще всего, просто удушает. Осторожная, тупиковая жизнь.

Вначале, когда только еще попадаешь на эту территорию – назовем ее полуостровом, землей отдельной, окруженной океаном неизвестности, но не полностью отделенной, – когда забредаешь сюда, то собираешься вернуться; и только постепенно осознаешь, что пути назад нет. Что это не усталость, не простуда, не сонливость из-за тусклой дождливой погоды, это не потому, что не выспался, это не временное разочарование.

Изменения происходят совсем не те, о которых читал. Авторы-то писали со стороны, снаружи, по контрасту с собственной своей полноценностью. А это изменения скрытые, совершенно неожиданные. Сближающие тебя с животным миром. Они малознакомы медицинской профессии, которая хочет лечить интересные, модные и доходные болезни, а не унизительные немощи.

Вроде как переходной возраст. Все неловко, непонятно. Как вести себя? Не смеются ли над тобой? Не сморозил ли ты глупость? Что делать с плохо управляемыми руками и ногами? Что делать с плохо управляемыми обидами и злостью? Переходный возраст, как когда-то.

Тогда ты считался еще не полностью ответственным за свои поступки, теперь ты уже не считаешься самодостаточным, способным на самостоятельные решения. Покупая билет на самолет, видишь две графы. В одной взрослые, в другой – дети и престарелые.

Сегодня, накануне семейного праздника, Дня Благодарения, полезная программа по радио: как сообщать пожилым, устаревшим, уже ненужным людям, что их необходимо перевезти на склад, то есть отправить в дом престарелых, в богадельню. Говорят о разных страховках и сервисах, учебниках и психологических приемах. Обсуждают проблему: уже ненужным людям свойственно упираться, сопротивляться – они своего счастья не понимают.

Тут неожиданно звонит старый человек. По голосу понятно, что очень старый. Вспоминаются опять ихтиолог и заговорившая рыба.

Необходимо принять закон об эвтаназии, говорит он, чтоб можно было спокойно и по собственному желанию преставиться. Не ваше, говорит он, собачье дело решать – должен ли я еще томиться и как долго.

Ну, его немедленно заткнули. Пропаганда эвтаназии у нас не поощряется, у ведущего могут быть неприятности. Посоветовали обратиться к психотерапевту с целью повышения уровня жизнерадостности.

И программа продолжается, очень мило, предпразднично.

Вообще отрицательные эмоции теперь считаются патологией. Олдос Хаксли описывает это отношение к жизни и смерти в «Прекрасном новом мире».

Вот загадка: почему и эту книгу когда-то запрещало ГБ? Она ведь совсем не про них, она про Америку, про царство принудительного счастья. Причем про Америку, какой она стала именно сейчас. Все очень точно у Хаксли предсказано. Видимо, чекисты запрещали антиутопии на всякий случай: если страшно и отвратительно – значит, про них.

А в Америке эта книга входит в школьную программу, поэтому ее никто никогда не перечитывает.

Прекрасный весенний день, книжный развал на улице. Это район учреждений, сейчас обеденный перерыв, и люди останавливаются у книг, просто чтоб задержаться на свежем воздухе. Книжек они не купят, но хочется красивой жизни, как в Париже: разноцветные обложки на столах в тени только что зазеленевших деревьев…

Продавец сделал рукописный плакатик:

Ну и ну!

Как вам нравится сегодняшняя погода?

Ради такой погоды стоит жить!

Я люблю Нью-Йорк!

Пожилой джентльмен, по виду из Вест-Индии или из Гаити, в потертом костюме, в галстуке, копается рядом в книжках. Спрашивает меня: нашла ли я что хорошее?

Нет, хорошего пока не нашла. Он говорит, что читает сейчас «Историю Португалии» – замечательная книга, столько интересного про морские путешествия, завоевания и специи. А я рассказываю ему про Мурасаки Сикибу, про «Повесть о Гэндзи». Потом он, к сожалению, сообщает, что очень любит Пауло Коэльо. Чтобы не слушать про Коэльо, которого толком не читала, но заведомо не люблю, я начинаю философствовать:

– Посмотрите, сколько же всего люди пишут! Ведь сотни книг здесь, на одних только этих столах. И это еще те книжки, которые и вправду были напечатаны, хотя их теперь распродают по копейке. А сколько всего написанного и не напечатанного!

– А знаете, почему люди пишут?

Я думаю: потому что графоманы? Мне кажется, что это хорошая шутка, мудрый такой цинизм. Но пожилой джентльмен, судя по виду, нью-йоркский мелкий чиновник, говорит:

– Потому что у человека есть какая-то история и ему хочется, чтоб эту историю люди знали. И он должен ее рассказать, потому что никто другой не расскажет. Только он, именно этот человек, знает правильные слова.

Тут я вспоминаю идею, которая мне пришла в голову лет в двенадцать и до сих пор кажется правильной: нельзя выразить ту же мысль другими словами.

И я думаю: это что, мудрость? Нет, скорее псевдомудрость в духе Пауло Коэльо, которого не люблю.

Но цинизм тоже ведь не последняя инстанция мудрости. Это только всегда так кажется.

Старичок-чиновник очень симпатичный, этакий нью-йоркский Акакий Акакиевич. Погода замечательная. Книжный продавец оптимист – плакат сделал, считает, что за одну эту погоду стоит любить жизнь и Нью-Йорк.

А ведь книжек у него никто не покупает, а прекрасной погоды в Нью-Йорке бывает дней десять в году, а в жизни человека много ли таких прекрасных дней…

Но зачем всегда и во всем сомневаться? Вот с завтрашнего дня, честное слово, начну новую жизнь.

Об авторе

Наталия Червинская родилась в Москве. Училась в Московской средней художественной школе при Академии художеств СССР. Окончила режиссерский факультет ВГИКа. Работала на киностудии «Союзмультфильм», несколько сделанных ею фильмов стали классикой советской анимации, в их числе кукольные мультфильмы: «Сказка про Колобок», «Айболит и Бармалей» и «Федорино горе», в которых она была сценаристом и режиссером.

Эмигрировала в 1977 году и живет в Нью-Йорке. Известна как художник-миниатюрист, создатель кукол и панорам, живописец.

Писать начала с середины 90-х годов. Печаталась в ведущих литературных журналах в России и за рубежом. Лауреат премии имени Марка Алданова (2012) за повесть «Сын товарища Поликарповой». Первая книга Червинской «Поправка Джексона» вышла в издательстве «Время» в 2013-м и стала финалистом Русской премии.

Content

Наталия Червинская
Маргиналы и маргиналии

Из отзывов читателей

Маргиналы: Десять рассказов

Трус

Кира и Маргарита

Стилист

Вера, Надежда и покойная Люба

Ментор

В маленьком городе N

Ляля звонит из Лас-Вегаса

Семейство О.

Девочка с зажигалкой. Святочный рассказ

Презумпция невиновности. Святочный рассказ

Маргиналии: Записки читателя

Об авторе