Сюзанна Шаттенберг

Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны

Я еще и сегодня охотно думаю о Брежневе, и объясняется это, вероятно, тем, что он был первым кремлевским властителем, превратившимся из мрачного символа властвующей элиты в человека, чьи сильные и слабые стороны поддавались осознанию и оценке. В нем проявилась русская душа, способность к ярким эмоциям и широким жестам и, конечно, к жесткости.

Эгон Бар. В моем времени

История складывается и из личных судеб, и из упущенных возможностей.

Эгон Бар. В моем времени

Введение

«Уже девять месяцев социал-демократ придерживается принципа скромного выступления, будто Берлин только того и ждет: приглашенный на гражданский форум, он слушал в течение часа, что волнует людей, затем представился как “Михаэль Мюллер из Темпельхофа”. А еще он сказал: “Мои друзья – это ремесленники, да и полицейские тоже”. Раздались аплодисменты… Однопартийцы радуются, так как у него тесный контакт с СДПГ, которая раньше чувствовала, что Воверайт [Клаус Воверайт – правящий бургомистр Берлина в 2001–2014 гг. – Примеч. пер.] ею пренебрегал. [Новый бургомистр] Мюллер привлекает и оппозицию. Когда город возмутился тем, что сотни плохо обеспеченных беженцев расположились перед земельным ведомством здравоохранения и социальных вопросов, Мюллер, благодетель, сразу же позвонил, чтобы решить вопрос, а потом пригласил к себе и председателей фракций. В бытность Воверайта такое было бы трудно себе даже представить»[1].

Какое отношение имеет передача дел правящего бургомистра Берлина Клауса Воверайта в 2014 г. его преемнику Михаэлю Мюллеру к смещению Никиты Сергеевича Хрущева и приходу к власти Леонида Ильича Брежнева в октябре 1964 г.? У членов Центрального комитета КПСС была «потребность в ком-то, кто не слишком хвастли́вый»[2]. Как берлинские товарищи к концу полномочий Воверайта сочли отталкивающей «наглость», с которой тот реагировал на критику, так и советским товарищам надоел партийный руководитель, который очень радовался, поднимая их на смех, унижая и снимая с должности. Подобно тому, как поизносился «гламур» Воверайта, обернулось разочарованием и былое воодушевление харизматиком Хрущевым и его представлениями о будущем. Более того, члены Президиума ЦК партии боялись его вспыльчивости и давно уже не осмеливались открыто ему возражать. Напротив, Брежнев в 1964 г. производил такое же впечатление, как и Мюллер пятьдесят лет спустя: «…в данный момент ему даже на пользу, что он не всегда выступает так, будто не совершал ошибок»[3]. Как и Мюллер, Брежнев был спокойным слушателем и радетелем, который поддерживал контакт с партийными массами и привлекал на свою сторону оппозицию. Во избежание неверного толкования отмечу: ни в коем случае не предполагается внушить читателю сходство Хрущева с Воверайтом или Брежнева с Мюллером. Речь идет о понимании логики ситуации – без экзальтированных манер предшественника нельзя было бы объяснить, почему свита избирала затем скромное руководство. «После “канцлера от Бриони” [прозвище Герхарда Шрёдера, предпочитавшего изделия известного итальянского дома моды и модный бренд. – Примеч. пер.] появилась тяга к непритязательной г-же Меркель»[4]. Но таким способом должна описываться не только действующая почти повсеместно диалектика политических изменений. Таким образом следует прежде всего показать, что с избранием Брежнева Первым секретарем ЦК КПСС 14 октября 1964 г. никак не преследовалась цель смены политического курса и уж точно не ресталинизация. Задача членов ЦК заключалась единственно в том, чтобы заменить высокомерный стиль руководства более «демократичным». Согласно формулировке американского политолога Джерри Хафа, Брежнев означал «хрущевизм без Хрущева»[5].

Правда, это противоречит распространенным клише о Брежневе, считающимся сторонником жесткой линии, который сначала реабилитировал Сталина и преследовал диссидентов, в 1968 г. приказал подавить «Пражскую весну» и, наконец, в 1979 г. ввел войска в Афганистан. Его именем Запад назвал «доктрину», в соответствии с которой претензии «братской страны» на суверенитет заканчивались там, где оказывались затронутыми интересы государств – участников Варшавского договора. Те, кто вспоминает 18-летнее господство Брежнева с 1964 г. до его смерти в 1982 г., видят перед собой седого, одутловатого аппаратчика в генеральской форме, вся грудь которого в орденах, а взгляд, лишенный выражения, устремлен в пустоту. При этом такие изображения одряхлевшего Брежнева, едва способного держаться на ногах, только с 1975 г. замелькали на экранах всего мира. После Второй мировой войны, когда Брежневу едва минуло 40 лет, или в момент прихода к власти в 1964 г., когда ему было без малого 60, высокий, стройный человек с густыми бровями считался не только привлекательным, но и надеждой партии. Он и сам придавал значение внешнему виду и безупречным костюмам. Это не только притягивало как магнитом женщин, но играло роль и в его политической карьере. Сталин якобы обратил внимание на молодого Брежнева только благодаря его статной фигуре[6]. Его «брендом» были темные кустистые брови, принесшие ему фольклорное прозвище «бровеносец».

Но имелось и еще кое-что в формировании облика Брежнева: он был не только фотогеничен, но обладал актерским талантом и в юности хотел стать актером. Ему нравилось, встав на стул, читать стихи своего любимого поэта Сергея Есенина. Он вообще наслаждался большими компаниями. Со своими товарищами он еще и после 1964 г. ходил на стадион, чтобы посмотреть футбольные и хоккейные матчи, где болел за свой любимый футбольный клуб ЦСКА (Центральный спортивный клуб армии), в то время как большинство членов Президиума ЦК партии были фанатами «Спартака». Брежнев был страстным охотником и любил быстрые автомобили, но увлекался также голубеводством и охотно играл в домино с сотрудниками своего аппарата. Он регулярно читал сатирический журнал «Крокодил», просил своего парикмахера рассказывать новейшие – антисоветские – анекдоты и мог часами слушать Леонида Утёсова, который пел как джаз, так и советские романсы[7].

Через этот личностный конфликт между актером-любителем и «рыцарем» холодной войны, между тягой к дружескому общению и не подлежавшим сомнению 18-летним господством, между склонностью к пикантным анекдотам и преследованием инакомыслящих, между мужественностью молодых лет и физическим распадом с 1975 г. и следует рассказывать биографию Брежнева.

Об этой многослойности свидетельствует и фотография на обложке: Брежнев сфотографировал сам себя во время войны с помощью автоспуска, вероятно, трофейной немецкой камерой «Роллейфлекс». Для этого он встал перед зеркалом в типичную позу Сталина: в профиль, в наглухо застегнутой полевой форме, волосы зачесаны назад, в руке трубка, своего рода опознавательный знак вождя. Изображение сбивает с толку, оставляя широкий спектр толкований и предположений о том, должно ли это быть знаком почитания или все-таки насмешкой над Сталиным, по тем временам очень опасной. Оно недвусмысленно демонстрирует не ослабевшую склонность Брежнева к лицедейству и поведению, рассчитанному на эффект. Разумеется, Брежнев скрывал эту фотографию, и она никогда не публиковалась. Снимок показывает всю его неоднозначность: в зеркале зрители видят как бы двух людей в игре света и тени, он непринужденно позирует перед камерой даже в трудные времена войны и радуется форме. Но также он постоянно обращается к фигуре Сталина, который, вероятно, сопровождал Брежнева на всем протяжении его жизни.

Цель данной биографии заключается, следовательно, в том, чтобы постичь всю широту и противоречивость стилей поведения Брежнева в их сложности и раскрыть образ, еще находящийся под воздействием опыта холодной войны; в Брежневе как политике и личности подчеркивается исторический момент, т. е. он становится понятным в контексте своего времени.

Великий историк и боец Сопротивления Марк Блок (1886–1944) показал, что историческая наука является «наукой о людях во времени»[8]. Это значит, что человек является средоточием и точкой опоры всех исторических исследований, но также это означает, что человека можно постичь только в его времени или как продукт его эпохи. Лишь в совокупности всех влияний становится возможным понять, почему человек стал тем, кем он стал, и почему действовал так, как действовал. Но и этот ответ будет всегда приближением и одним из многих вариантов, которые могли бы осуществиться. Следовательно, чтобы подойти вплотную к «историко-культурному продукту» «Брежнев», необходимо исследовать его социальное формирование в родительском доме, политическое окружение, экономическое положение, религиозные влияния, его досуг, формирующие личность переживания и т. д. – как он рос, как пережил Семнадцатый год, Гражданскую войну, какой путь избрал во время коллективизации сельского хозяйства (1928–1933) и индустриализации первой пятилетки, что делал в годы Большого террора 1937–1938 гг. и Великой Отечественной войны. Наряду с этим, тщательно изучается его послевоенная карьера партийного руководителя на Украине, в Молдавии и Казахстане, а также с 1956 г. – как сподвижника Хрущева в Москве. В данном случае важен вопрос о том, чему он научился за это время, что его сформировало и превратило в партийного руководителя, который в 1964 г. в результате путча сместил Хрущева с занимаемого поста, после чего на протяжении 18 лет беспрепятственно властвовал над партией и страной. Таким образом, Брежнев представлен, с одной стороны, как «продукт» советских институтов и дискурсов, от революционных лозунгов до сталинистского мышления в категориях «свой – чужой», от романтики социалистического строительства до травли изменников Родины. Вместе с тем он показан в качестве «продуцента»: какой смысл Брежнев придавал событиям, какой риторикой пользовался, как реагировал на тирады советского новояза и лихорадочную социалистическую деятельность, имитировавшую созидание, чему его научил личный опыт и как именно он, наконец, представился членам ЦК единственно пригодной альтернативой Хрущеву в 1964 г. С такой позиции предполагается проанализировать 18-летнее господство Брежнева: как взаимодействие существующих структур, устоявшихся дискурсов и санкционированных моделей поведения, с одной стороны, и как формирование самим Брежневым его руководящей роли, с другой. Следовательно, автор не ставила себе задачи как написания «истории больших людей» в духе позитивизма, так и не стремилась полностью растворить личность в социальных структурах и системах понятий. Цель заключалась в том, чтобы показать Брежнева в контексте «его времени»: взаимную обусловленность, если даже не взаимное дополнение «человека» и «времени», что с непревзойденной простотой сформулировал Марк Блок.

Человек без биографии

Эта книга претендует на то, чтобы быть первой научной биографией Брежнева, опирающейся на широкую документальную базу, в том числе впервые доступные архивные материалы. На сегодня имеется мало биографий Брежнева, но при внимательном рассмотрении этот факт вовсе не удивляет: Сталин как наделенный гипнотическим даром деспот издавна занимал историков; Хрущев обрел многочисленных биографов благодаря своему отходу от сталинизма. В отличие от них Брежнев не покорял ни насилием, ни разрывом с ним. К тому же и архивы с документами его времени не стали общедоступными в 1991 г. с крахом Советского Союза, а после его смерти прошло не так много времени, чтобы люди науки начали изучать связанные с ним темы как «завершенные» и ставшие достоянием истории.

Вообще первую биографию Брежнева опубликовал германо-американский журналист Джон Дорнберг в 1973 г. по-немецки, в 1974 г. по-английски[9]. С учетом того, что он не имел никакого доступа к документальному материалу, это удивительно информативная, основанная на обстоятельных исследованиях книга. Ее и сегодня едва ли надо исправлять, но, разумеется, необходимо существенно дополнить, пусть даже речь идет только о последнем десятилетии, остававшемся на тот момент Брежневу. Вторая биография, написанная на Западе, последовала в 1981 г. Ее автор – американский историк Пол Мэрфи, подвергнутый резкой критике за бесчисленное множество неверных данных начиная с даты рождения Брежнева[10]. Важнее, чем 123 обнаруженные ошибки, было и остается то обстоятельство, что Мэрфи не приводит источников по многим частям своей книги, как представляется, очень информативным. Но с историографической точки зрения заслуживает упоминания тот факт, что как Дорнберг, так и Мэрфи основывали значительную часть описаний детства Брежнева на свидетельских показаниях одного и того же эмигранта, утверждавшего, что он вместе с Брежневым учился в школе. Это показывает, как трудно было на Западе добраться до источников. Такого рода сложностей не знали авторы, критически настроенные по отношению к существующему строю и писавшие по-русски. Созданные ими биографии Брежнева выходили за железным занавесом или только после распада Советского Союза в 1991 г. У них была, однако, другая проблема: судя по всему, они располагали источниками, чьи названия не хотели или не имели права привести, могли «с заднего входа» познакомиться с архивами, номера фондов которых им нельзя было указывать. К примеру, как военный историк и приверженец гласности Д. А. Волкогонов, так и специалист по истории советского государственного аппарата Р. Г. Пихоя имели доступ к рабочим дневникам Брежнева. Они цитируют их, но не подтверждают аутентичность должным образом[11]. Еще одна проблема биографий Брежнева, вышедших из-под пера инакомыслящих, была в том, что они часто диктовались не только просветительскими устремлениями. На передний план выходил не исторический анализ, а обвинение. Это касается не одного лишь исследования эмигранта Абдурахмана Авторханова, которое вышло в маленьком западногерманском издательстве в 1979 г.[12], но и гораздо более известной биографии, написанной диссидентом и историком Роем Медведевым в 1991 г. Согласно его оценке, Брежнев был столь заурядным политиком, что не оставил в истории сильного впечатления о себе[13]. Это мнение существенно не отличалось от позиций западных политологов 1970-х гг., которые описывали Брежнева в первую очередь как «брокера» различных интересов политической системы, как своего рода «председателя правления», провозглашавшего и исполнявшего решения, но не принимавшего их самостоятельно[14]. В современной России, в которой Брежнев и его эпоха пользуются все большей популярностью, если не сказать, что вызывают ностальгию, словами западных политологов не воспользовался бы никто. Это показывают и биографии, вышедшие к столетию со дня рождения Брежнева в 2006 г., но являющиеся сплошь научно-популярными и временами утверждающие, что Брежнев был националистом и приверженцем подпольной «Русской партии»[15]. Приятным исключением является во многом объективная и точная в деталях вышедшая в 2008 г. биография, написанная журналистом Леонидом Млечиным, который, вероятно, провел поиск во всех архивах бывшего Советского Союза или получил оттуда материалы, не приведя, однако, ни единого тому доказательства. Последним биографию Брежнева под многозначительным названием «Почему Брежнев не мог стать Путиным. Сказка о потерянном времени» опубликовал журналист и депутат Думы Александр Хинштейн. В ней он утверждает, что Путин существенно ближе к Брежневу, чем к председателю КГБ Ю. В. Андропову, с которым его обычно сравнивают. Ошибка Брежнева была в том, что он не ушел вовремя в отставку и поэтому не оставил по себе доброй памяти[16]. Правда, по-настоящему интересное в этой книге – записные книжки Брежнева, из которых приведены длинные выдержки.

В том, что касается огромного значения Брежнева для Советского Союза, сегодня едины все. Как-никак, он правил страной и формировал ее на протяжении 18 лет. Таким образом, он был вторым после Сталина по продолжительности нахождения у власти, в то время как Хрущев пробыл у кормила правления только одиннадцать лет. Преемники Брежнева – Андропов и Черненко не проработали на своих постах и двух лет каждый, прежде чем их не стало; М. С. Горбачев за шесть лет своего руководства привел Советский Союз к гибели. Поэтому авторы новых исследований сходятся в том, что Брежнев был вообще самым успешным представителем советского стиля управления[17].

Об архивных фондах

Как уже говорилось, научное исследование биографии Брежнева началось так поздно еще и потому, что ситуация с историческими источниками в течение длительного времени была непростой, а отчасти остается таковой и по сей день. Документы Брежнева находятся в Архиве Президента РФ (АП РФ), не считая досье, которое органы безопасности собрали на Брежнева и которое Хрущев приказал сжечь в 1956 г., когда перевел Брежнева в Москву в качестве своей правой руки[18]. АП РФ в принципе недоступен для иностранцев, и работать там могут только немногие граждане России. Правда, АП РФ в 2009–2010 гг. передал копии фонда Брежнева Российскому государственному архиву новейшей истории (РГАНИ). Там дела были заново систематизированы и зарегистрированы в двух описях, первая из которых доступна для читателей с лета 2014 г. С тех пор по ней можно заказывать дела, если они не находятся на секретном хранении. Таким образом, вторая опись еще совершенно недоступна, да и из первой многое не выдается, например «Заметки Брежнева членам Политбюро», «Личное дело генерал-майора запаса Брежнева» или его история болезни. К тому же РГАНИ в мае 2016 г. закрылся и снова откроется для читателей на новом месте, наверное, в 2018 г. Возмещением и сокровищницей является онлайн-выставка о Брежневе, показывающая в свободном доступе много не доступных в архиве и даже из второй описи документов, включающих шифры[19].

Фонд Политбюро, находящийся в РГАНИ, тоже большей частью недоступен. Политбюро было средоточием власти и «центральным пунктом управления» не только для партии, но и для всей страны. Сам Брежнев так объяснял Вилли Брандту работу Политбюро: «Политбюро заседает регулярно по четвергам каждую неделю с 15 час. (исключения: особые события, гости и т. д.). Продолжительность заседания неограниченна. На практике большей частью с 15 до 19 час., причем в принципе на основе письменных предложений. При рассмотрении внешнеполитических вопросов соответствующие проекты разрабатываются Министерством иностранных дел, иногда в сотрудничестве с соответствующим отделом ЦК; при рассмотрении экономических вопросов – Госпланом или заинтересованными министерствами. Если я решаю, что определенный вопрос следует поставить на повестку, то за три дня до этого рассылаю относящиеся к делу документы, так что Политбюро имеет возможность ознакомиться с материалом и сформировать мнение. Утверждение повестки дня является привилегией Генерального секретаря. На каждом заседании Политбюро я докладываю ряд текущих вопросов, некоторые обсуждаются и включаются в повестку. Некоторые вопросы я представляю товарищам, чтобы они могли изложить свое мнение о них. Позже эти вопросы обсуждаются»[20]. В качестве высшей политической инстанции Политбюро разрабатывало и утверждало пункты повестки дня, решения по которым с последующей реализацией должны были принимать ЦК и министерства. Правда, по мнению сотрудника Брежнева К. Н. Брутенца, по-настоящему интересные и важные материалы находятся не в протоколах Политбюро, а в «особых папках», разумеется, тоже недоступных[21]. Вместо них для данной работы использовались неопубликованные, но также хранящиеся в РГАНИ, стенограммы пленумов ЦК с 1964 по 1982 г., которые проводились в среднем два раза в год. Записи показывают, что в ЦК открыто говорили о проблемах, но многие места в тексте с пометкой «не для печати» свидетельствуют о том, что острые темы нельзя было фиксировать даже в протоколе, циркулировавшем на условиях секретности. С 2011 по 2016 г. я провела не одну неделю в РГАНИ и от всего сердца благодарю его сотрудниц, которые принимали меня очень дружески и уже вскоре приветствовали как добрую знакомую. Их сердечность немного компенсировала то обстоятельство, что в РГАНИ нельзя, как и прежде, пользоваться ноутбуком, и все записи приходится делать только от руки. Я хотела бы с благодарностью упомянуть Людмилу Степанович, которая любила рассказывать о временах, проведенных под Берлином, где находился ее отец, военнослужащий, и которая умерла в конце 2015 г.

Так же трудно обстоят дела с российским архивом госбезопасности (ранее КГБ, ныне ФСБ) и Архивом внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Первый совершенно закрыт, второй после неоднократных запросов предоставил мне доступ, но в читальный зал выдавались только пресс-релизы и дела протокольного отдела. Все политические документы оставались под замком. Этот несостоявшийся просмотр источников компенсировался ознакомлением с доступными документами министерств иностранных дел в Берлине, Париже и Вашингтоне. В свою очередь, недоступность документов КГБ могла быть отчасти заменена предоставленным вдове А. Д. Сахарова Е. Г. Боннэр после 1991 г. правом сделать копии всех документов, касавшихся ее мужа, с которыми сегодня можно ознакомиться в Архиве Сахарова. Я благодарю трех сотрудниц, которые не только помогали мне работать с документами, но и приглашали на обед на кухню в музее-квартире Сахарова.

Кроме Москвы, я посетила все архивы в местах, где жил и работал Брежнев: в Днепродзержинске на Украине, который с 2016 г. снова, как и до революции, называется Каменское, городе, где родился и учился, а в 1937 г. начал свою политическую карьеру Брежнев. Директор тамошнего исторического музея Наталья Буланова предоставила мне доступ к своему собранию документов, за что я ее сердечно благодарю. Когда я посетила ее в июне 2014 г., она радовалась и очень удивлялась тому, что в «такие времена» – вскоре после присоединения Крыма и с учетом вооруженного конфликта на Востоке Украине – кто-то интересуется Брежневым. Она рассказала, что до начала мирового экономического кризиса было много запросов от китайцев, которые хотели проследить жизненный путь Брежнева. В Днепродзержинске начали разрабатывать маршруты исторической экскурсии по родному городу Брежнева, но с обострением отношений с Россией туристского спроса больше нет. Очень предупредительны и готовы помочь были и сотрудницы в архивах города Запорожье (Украина), где Брежнев после войны работал первым секретарем обкома партии, и в Днепропетровске (Украина, с 2016 г. город называется Днепр), где он работал как до, так и после войны. Но ни в одном из украинских архивов нет личных фондов Брежнева: с приходом к власти в 1964 г. Брежнев приказал перевезти в Москву все личные документы, осталась только анкета 1947 г., но ее можно лишь переписать, а не сфотографировать.

В Молдавии и Казахстане, чьи партийные организации Брежнев возглавлял в 1950–1952, 1954–1956 гг. соответственно, обнаружилась та же картина: личного дела Брежнева не было, но все стенограммы – от пленумов ЦК до заседаний партбюро аппарата – доступны. Особую благодарность я адресую директору Архива Президента Республики Казахстан Борису Джапарову, превратившему архив из места хранения государственной тайны, где ранее сотрудники цензурировали записи исследователей, в платформу просвещения и свободы информации. В дальнейшем г-н Джапаров планирует сделать все документы доступными в Интернете в цифровой форме.

Все еще трудное положение в российских архивах и недостаток источников личного происхождения восполняется настоящим потоком дневников, мемуаров и интервью, которые оставили соратники Брежнева. Речь идет о его сотрудниках из аппарата ЦК, руководителях региональных парторганизаций, товарищах по оружию времен Великой Отечественной войны, политических союзниках и соперниках, о потерявших свои посты членах Политбюро, смещенном председателе КГБ, переводчиках и фотографе советского лидера, о его телохранителях и врачах, а также – не в последнюю очередь – о главах государств и правительств Запада, с которыми Брежнев общался. Это богатая источниковая база, пусть и не заменяющая «особые папки», рассекречивания которых историки до сих пор страстно ждут, но, по всей видимости, позволяющая лучше оценить «продукт “Брежнев”», чем это было бы возможно на основе официальных документов.

О «мемуарах» Брежнева

Касательно «мемуаров» Брежнева имеется анекдот тех времен: Брежнев вызывает к себе секретаря ЦК по идеологическим вопросам М. А. Суслова: «Слушай, Михаил Андреевич, ты мою книгу “Целина” читал?» – «Конечно, Леонид Ильич, даже два раза, изумительная книга!» – отвечает тот и пятится к дверям. «Михаил Андреевич, куда же ты так спешишь? – останавливает его Брежнев. – Да вот, хочу пойти в третий раз перечитать…» Суслов ушел, а Брежнев размышляет: «Смотри-ка, все так хвалят эту книгу… Может, и мне прочитать?»[22] Уже при жизни Брежнева было секретом полишинеля, что он не написал ни строчки своих «мемуаров», которые в трех частях вышли в журнале «Новый мир» в номерах за февраль, май и ноябрь 1978 г. Они назывались «Малая земля», «Возрождение» и «Целина» и рассказывали, соответственно, о его военном опыте, восстановлении Украины после войны и о годах работы в Казахстане. Трилогия была незамедлительно переиздана. Тоненькие книжки, объемом не более ста страниц каждая, но растиражированные в миллионах экземплярах, были сразу же объявлены обязательным чтением в школах. В ноябре 1981 г. в «Новом мире» увидела свет следующая часть под заглавием «Воспоминания», главы четвертая и пятая «Жизнь по заводскому гудку» и «Чувство Родины», где описывались ранние годы Брежнева до и после революции. Уже посмертно, в январе 1983 г., вышли главы с шестой по восьмую: «Молдавская весна», «Космический Октябрь» и «Слово о коммунистах», которые хотя и дополняли картину пребывания Брежнева в Молдавии и его работы секретаря ЦК по оборонной промышленности, но в целом были не так детализированы, как предшествующие тексты. «Слово о коммунистах» состояло почти исключительно из пустых пропагандистских фраз. «Мемуары» обрываются до 1964 г., т. е. до прихода Брежнева к власти. Хотя существуют восемь частей, но и по сей день почти всегда говорят о «трилогии», имея в виду написанные от имени Брежнева воспоминания. Мы многое знаем о том, как эти «мемуары» распространялись и осмеивались, но нам почти ничего не известно, кто и почему задумал их издания[23]. Судя по всему, это была высшая точка формирования культа личности Брежнева, чей жизненный путь требовалось окончательно соединить с историей Советского Союза, и не подлежит сомнению, что «воспоминания» сыграли свою роль в увековечивании образа Брежнева, пусть и с несколько другими оттенками. Брежневу приписывалась решающая роль в важнейших событиях, происходивших в стране. Сотрудник Брежнева Георгий Арбатов полагает, что льстецы среди сотрудников генсека уговорили его, что он-де должен записать то, что так часто и охотно рассказывал им как анекдоты из своей прежней жизни, когда они сидели в дружеском кругу на правительственной даче или в охотничьем домике[24]. Но, как утверждает публицист Владислав Владимиров, «мемуары» – дело рук одного Черненко, который продвигал их, чтобы потешить самолюбие Брежнева, рассчитывая стать его преемником. Александр Мурзин, единственный литературный негр, который дал понять, что занимался этой деятельностью, также свидетельствует, что именно Черненко вместе с генеральным директором советского информационного агентства ТАСС Л. М. Замятиным во время поездки на поезде убедил Брежнева написать мемуары. Как рассказывает Владимиров, Черненко ссылался на мемуары Черчилля, Жискар дʼЭстена, де Голля и других выдающихся государственных деятелей, чтобы соблазнить Брежнева этой идеей. Тот возразил, что Ленин, мол, воспоминаний не писал, но Черненко нашелся и тут, сказав, что это сделала за него жена, Надежда Крупская[25]. Еще одно мнение высказали Е. И. Чазов, начальник 4-го Главного управления при Минздраве СССР, и бывший посол в ГДР П. А. Абрасимов. По их словам, историю с мемуарами выдумали главный идеолог Суслов и КГБ, чтобы объяснить творческим процессом «уходы Брежнева в тень», когда он долго не появлялся на людях; таким способом предполагали скрыть его наркотическую зависимость[26]. Как рассказывает телохранитель Брежнева Владимир Медведев, вероятно, все вместе «партийные идеологи» участвовали в том, чтобы Брежнев покончил, наконец, со своей сдержанностью, с позицией, согласно которой не было «ничего особенного, так жизнь сложилась»[27]. Он заявил: «Товарищи убедили меня опубликовать воспоминания о пережитом, о работе, войне, партии. Это нужно народу, нужно нашей молодежи, воспитывающейся на примере отцов»[28].

Условие, которое, очевидно, выдвинул Брежнев, давая в итоге согласие на работу над своими «мемуарами», заключалось в том, что он сам не будет их писать, а ограничится помощью авторскому коллективу. Курировали проект руководитель ТАСС Замятин и главный редактор «Комсомольской правды» Виталий Игнатенко. В апреле 1977 г. они пригласили четырех лучших журналистов страны на тайную встречу, рассказали им о замысле и, судя по всему, предоставили право выбрать, кто какую главу из жизни Брежнева хотел бы писать[29]. Анатолий Аграновский, автор «Известий», выбрал годы на Украине, писатель Аркадий Сахнин – войну, а два журналиста «Правды» Владимир Губарев и Александр Мурзин – космос и жизнь в Казахстане соответственно[30]. Партия не только направила лучших советских публицистов на выполнение этой задачи, но и создала в ЦК специальный отдел. Теперь авторы были уполномочены провести собственные исследования по всему Советскому Союзу, «прошерстить» все архивы и поговорить с очевидцами событий[31]. Вот литературные негры и выезжали на места, где проходила жизнь и деятельность Брежнева, а Черненко заботился о том, чтобы руководители соответствующих партийных организаций размещали их на должном уровне и предоставляли доступ ко всем документам[32]. Это необходимо иметь в виду, когда речь идет об источниковедческой ценности «мемуаров». Их авторы никоим образом не давали простор своему воображению и не работали с вымышленными подвигами и достижениями. Это подтверждают и многие сподвижники Брежнева: немало из того, что он сам рассказывал им, они позже прочитали в «воспоминаниях». Правда, журналисты не сами разговаривали с Брежневым, а получали уже готовые записи характерных эпизодов[33]. В итоге проблема «мемуаров» заключается не в ситуации с источниками, которые не всегда можно проверить, а в осмыслении материала, превращенного в героический нарратив. Далеко не самые значительные эпизоды оказываются преображенными в ключевые исторические события. Брежневу приписываются чужие подвиги, а некоторые факты интерпретируются столь свободно, что в них нельзя распознать правду. Это становится очевидным, если сравнить «Малую землю» с мемуарами офицеров. Поэтому народ придумал злую остроту – эпиграф к мемуарной книге Брежнева «Малая земля»: «Все, что было не со мной, помню!»[34].

О годах, проведенных в Казахстане, удалось найти в архиве по крайней мере один документ, который со всей очевидностью послужил основой для описания событий в книге «Целина», настоящий автор которой Мурзин сделал из трагедии социалистическую историю героев. Брежнев «рассказывает» в книге, что весной 1954 г. тракторист Даниил Нестеренко героически пытался помочь своим товарищам переправить трактора через замерзшую реку, но этот мужественный поступок стоил ему жизни: не выдержал лед. Литературный негр Мурзин вложил в уста Брежневу такие слова: «Когда друзья вынули из воды погибшего, то обнаружили в его кармане удостоверение Героя Советского Союза. До этого никто в совхозе не знал, что рядом с ними работает такой человек… И стало вдвойне обидно за его гибель»[35]. Но согласно историческому источнику дело обстояло совсем по-другому: товарищи не советовали ехать через реку, лед на которой уже таял, начиналось половодье, и хотели искать брода, но Нестеренко прикрикнул на них, что, мол, они просто трусят, а вот во время войны им пришлось бы пересекать Днепр под жуткой бомбежкой. Когда на середине реки трактор заглох и скрылся под водой, утонул не только Нестеренко, но еще и второй тракторист, комсомолец Кер[36].

Фальсификация этого источника литературным негром показывает, с какой осторожностью следует использовать «мемуары» Брежнева: «сырой материал» обрабатывался авторами по собственному усмотрению. «Комментарии» и «мысли» Брежнева по поводу событий его жизни могут и без того считаться вымышленными. По-другому обстоит дело только с документами, которые цитируются дословно, так как их можно проверить по оригиналам. Это дает основания предполагать, что авторы не отважились менять что-то в партийных документах. Конечно, располагать сегодня материалами, собранными при подготовке «воспоминаний» Брежнева, означало бы иметь великолепный исторический источник. Но, к сожалению, их авторы, сдавая свою работу, были обязаны возвращать также все документы и записи, подлежавшие немедленному уничтожению[37].

Цитированная острота о том, что Брежнев вовсе не знал своих «мемуаров», кажется, напротив, не соответствующей действительности. В своих записных книжках, например, 26 августа 1977 г. он отмечал: «Прогулял немного по набережной. Затем читал материал – 1 главу “Жизнь по заводскому гудку”»[38]. В соответствии с заметками он снова прочитал книгу, когда та вышла в полном виде в ноябре 1981 г.[39] Книгу о Казахстане Брежнев, очевидно, тоже не только попросил проверить тамошнего партийного руководителя Динмухамеда Кунаева, но и сам просмотрел текст еще до публикации[40]. Млечин утверждает, что отчасти секретарша Брежнева читала ему «воспоминания» вслух в больнице. Это звучит правдоподобно, так как Брежнев в принципе предпочитал, чтобы ему читали, нежели читать самому. В конечном итоге в «мемуарах» не было ничего, что Брежнев не проверил бы лично[41]. Но вместе с тем, по словам журналиста Георгия Яковлева, Брежнев изменил во всей рукописи только два слова[42]. Следовательно, ценность «воспоминаний» как исторического источника (за исключением некоторых, нигде больше не цитировавшихся документов) состоит в первую очередь в том, какого типа идеальная биография здесь создана. Прежде всего, речь идет о литературе воспитательного характера, Брежнев откровенно признавал, когда он в марте 1980 г. получил за «свои мемуары» Ленинскую премию по литературе: «Меньше всего мне хотелось, чтобы книги “Малая земля”, “Возрождение” и “Целина” воспринимались как мемуарные сочинения. Работая над своими записками, думал я не о себе – и даже, пожалуй, не столько о прошлом, сколько о том, чем опыт прошлого может быть полезен людям сегодня»[43].

О «дневниках» Брежнева и его фотографе

Другую ценность как исторический источник имеют «дневниковые записи» Брежнева. По недоразумению они переводятся иногда как «дневники», но в случае с Брежневым представляют собой просто «записные книжки». Вокруг них долгое время ходили слухи, так как лишь единицы (среди них биографы Брежнева Волкогонов и Млечин) видели их и утверждали, что они свидетельствуют о «духовном убожестве». Как язвительно заметил Волкогонов и повторил Млечин, Брежнев интересовался, очевидно, только следующим: «Величина собственного веса, сколько времени плавал в бассейне, кому звонил, что подавали на обед, какую награду или титул получил, медицинские процедуры, какими оказались трофеи на охоте»[44]. Сказанное и верно, и неверно: во-первых, как уже отмечалось, это были не дневники, в которых находят отражение сокровенные мысли и глубокие размышления, а ежедневники и рабочие черновики, в том числе и отдельные листки, где в форме кратких записей Брежнев отмечал события дня. Во-вторых, здесь встречаются не одни только банальности из частной жизни и мелочи быта, но и, к примеру, списки политиков, с которыми Брежнев разговаривал по телефону или встречался на протяжении длительного времени. Таким образом, это своего рода регистрационные журналы или хроники, которые Брежнев вел для себя: «5 июня 1979 г., вторник, разговаривал с Черненко – у Андропова ЮВ 65 лет, у Чазова 50 лет. Горбачев – о дождях…»[45] Лишь в очень редких случаях Брежнев фиксировал длительные рассуждения или упорядочивал аргументы, как, судя по всему, было и в октябре 1964 г., когда он готовил свою обвинительную речь против Хрущева: «Почему это все произошло – потому что при самой прямой и активной поддержке Хрущева создан культ тов. Хрущева. Н.[икита] С.[ергеевич] – у меня глубокое убеждение – что это затмило Вам сознание и Вы решили, что Вам все возможно – яд неограниченной власти испортил Вас»[46]. Содержание записных книжек не позволяет нам заглянуть в мир эмоций, чувств и мыслей Брежнева, а рассказывает, наподобие хронологического указателя, о тех, с кем, где и когда он разговаривал, и о том, какие темы его занимали. Он вел записи в военные месяцы, в октябре и ноябре 1944 г., когда начал устанавливать в Карпатах советский режим. Но вскоре они оборвались, и несколько заметок Брежнев сделал только в начале 1950-х гг., а к систематическим записям снова вернулся только после того, как Хрущев в 1956 г. перевел его в Москву. С долгими или короткими перерывами он вел эти длинные «списки первоочередных дел» почти до смерти. Они и по сей день не находятся в свободном доступе в архиве, но с ноября 2016 г. опубликованы. Эти записи служат хорошим подспорьем, когда недоступны никакие другие архивные источники, и мы до настоящего времени можем только строить догадки о том, что Брежнев делал, например, в декабре 1979 г., пока Политбюро принимало решение о введении войск в Афганистан. В этой кропотливой работе помогают опубликованные записи секретарей приемной Брежнева в Кремле: они говорят о том, находился ли генеральный секретарь в своем кабинете или дома, ехал ли на дачу или в охотничий домик, кого принимал[47].

С учетом все еще трудного положения с источниками в России в этой книге в качестве исторических свидетельств привлекаются фотографии, каждая глава открывается очередным снимком Брежнева. На фотографиях из его детства и ранней юности можно увидеть детали, о которых нет доступных письменных источников или их немного. Фотографии более поздних лет показывают живого и динамичного Брежнева, который был дружелюбным и жизнерадостным, охотно смеялся, но канул в Лету еще до своей смерти в 1982 г. Таким образом, изображения отчасти заполняют пробелы и представляют иного Брежнева, дополняющего традиционный облик, возникающий на основе письменных свидетельств: физические особенности и, к примеру, умение сходиться с людьми крайне сложно раскрыть в текстах. Брежнев, как поведал мне его фотограф Владимир Мусаэльян, был не только очень фотогеничен, он понимал толк и во власти образов. Брежнев был первым советским руководителем, у которого в 1969 г. появился личный фотограф, постоянно его сопровождавший и консультировавший при выборе правильных фотографий[48]. Я глубоко благодарна Владимиру Гургеновичу за любезное разрешение воспользоваться его фотографиями для издания настоящей книги.

В заключение несколько слов о возникновении этой биографии. В 2008 г. я в качестве директора Исследовательского центра Восточной Европы пришла в Бременский университет и тем самым приняла на себя также и руководство уникальным архивом с примерно шестью сотнями фондов советских диссидентов, включавших подпольные публикации из Польши и бывшей ЧССР. Тогда исследование жизни и деятельности последнего, на мой взгляд, крупного партийного руководителя Советского Союза представилось мне подходящей темой. Я хотела знать, как началось при Брежневе преследование диссидентов, как в Политбюро обсуждали Сахарова, Солженицына и других, как дошло до вторжения в Чехословакию в 1968 г. и введения военного положения в Польше в 1981 г. Короче говоря, я ожидала, что увижу сталиниста, архитектора внутри– и внешнеполитической репрессивной политики, настоящего ястреба. Но вскоре была вынуждена с удивлением признать, что моя точка зрения оказалось сильно упрощенной. Инакомыслящих Брежнев передавал руководству КГБ, Дубчек был его протеже, а не врагом, да и в отношении Польши он считал себя покровителем и советчиком, а не тем, в ком воплощалась жесткая исполнительная власть. Вместо приверженца холодной войны, передо мной возник человек, страстно боровшийся за мир и подорвавший при этом свое здоровье. Наконец, вместо догматического идеолога, Брежнев оказался мужчиной, который сводил женщин с ума, любил быстрые автомобили и с редким искусством рассказывал анекдоты. Наверное, не обойдется и без критики в мой адрес за определенную апологетику Брежнева. На это уже сейчас я могу возразить, что у меня не было намерения во что бы то ни стало освободить Брежнева от ответственности. Моей целью было только показать личность со всеми ее гранями как «человека в своем времени».

За финансирование этого исследования в рамках проекта «Exzellenzinitiative» [инициатива федеральных и земельных структур по содействию развитию вузовской науки с целью поддержки научной элиты и повышения качества германской науки. – Примеч. пер.] я благодарю Бременский университет.

Фото 1. Леонид Брежнев с сестрой Верой и братом Яковом – члены любительской театральной труппы в Курске, 1924

Глава 1

Мечта о карьере актера, или Путь вполне обычного советского человека?

На фото Леонид Ильич Брежнев, его сестра Вера и брат Яков. Они запечатлены перед театральным занавесом. Восемнадцатилетний Леонид стоит слева. Видно, какие у него впалые щеки. Удивление вызывают две вещи. Во-первых, Брежнев такой худой, каким уже не будет никогда. Во-вторых, трое детей сфотографированы как члены любительской театральной труппы. В них нет ничего революционного, хотя снимок и сделан в 1924 г., ни одежда, ни позы не указывают на большевиков, пролетариат или победу революции. Леонид в обычной белой рубашке с галстуком, поверх темная куртка. На нем нет ни френча, ни солдатской шинели. Волосы гладко причесаны набок. Он стоит прямо, его твердый взгляд устремлен на камеру. Как и брат с сестрой, Брежнев производит впечатление строгости и буржуазности. Не удивительно, что, хотя и имеется лишь совсем немного снимков молодого Брежнева, фотография, о которой идет речь, не встретится ни в одной официозной работе или фотоальбоме о генеральном секретаре. На ней Брежнев, которого официально не было: едва ли интересовавшийся политикой, но хорошо воспитанный молодой человек с тонкими чертами лица со следами голода 1921–1922 гг. К моменту съемки он только вступил в комсомол, молодежную организацию большевиков, и мечтал стать актером.

Советские биографы сконструировали из становления Брежнева абсолютно прямой путь к должности генерального секретаря, да и западные биографы видели в нем восторженного сталиниста, решавшего поставленные перед ним задачи с отвагой и большевистским пылом. Однако создается впечатление, что Брежнев никоим образом не был энтузиастом. Если рассказывать о его жизни не с вершины его должности генерального секретаря, а сравнить молодого Брежнева с его ровесниками 1910–1920 гг., то он уж никак не предстает избранным для того, чтобы в один прекрасный день стать могущественнейшим человеком в государстве. Наоборот, он кажется совершенно аполитичным молодым человеком, который пытается как можно дольше не иметь дела с новыми политическими организациями и не соприкасаться с происходящими изменениями. Если попытаться непредубежденно взглянуть на Брежнева, то обратят на себя внимание не политическое воодушевление и восхищение большевиками или качества руководителя, а, напротив, борьба за выживание в чистом виде. Революция, Гражданская война и коллективизация представляли собой не вызовы, которых искал Брежнев. Нет, это были события, потрясшие и в конечном счете разрушившие его прежнюю жизнь, спокойную и налаженную. Развитие личности Брежнева направлялось отнюдь не революционным рвением, но инстинктом выживания. Он мог в буквальном смысле обратиться в бегство, когда положение становилось трудным или опасным для жизни. Первый раз он бежал в 1921 г. от голода и безработицы с Украины в Курск. Во второй раз в 1930 г., в самый разгар раскулачивания и коллективизации, спасаясь фактически от гражданской войны, он перебрался с Урала в столицу. В том же году он в третий раз спасался бегством – от жилищных проблем. Из-за недостатка или недоступности источников трудно с уверенностью говорить, что Брежнев был «вполне нормальным советским человеком», заботившимся в первую очередь о своей жизни и выживании и восхищавшимся большевиками лишь в силу необходимости. Имеются только косвенные доказательства (вроде представленной фотографии), указывающие на актера-любителя Брежнева, державшегося в стороне от политики.

Стремление к образованию и буржуазности

О его аполитичности свидетельствует и «фигура умолчания» в «мемуарах», где нет экзальтированного переживания и воодушевления Октябрьской революцией и последовавшими за ней событиями. Среди убежденных коммунистов в Советском Союзе было обычным делом описывать в воспоминаниях победу советской власти в самых восторженных тонах и тесно переплетать собственную жизнь с боями и победами большевиков. Личное «освобождение» от поколачивавших отцов или эксплуататоров – фабричного начальства – соседствовало со вступлением в Красную гвардию и боевыми действиями во время Гражданской войны, с работой в партийных организациях или профсоюзах в 1920-е гг. по созданию молодого государства. Прием в партию был «самым счастливым днем в жизни», за которым следовали направление на учебу, а затем и начало карьеры на стройках социализма 1930-х гг. или при известных обстоятельствах – в политике. Ничего подобного в «мемуарах» Брежнева не обнаруживается. Это тем удивительнее, что мы и так знаем: они приукрашены. Очевидно, в биографии Брежнева было так мало чего-то «пригодного», что литературные негры ограничились очень общими фразами, доказывавшими восхищение Брежнева большевиками и его самоотождествление с пролетариатом, чтобы не сделать повествование совсем уж неправдоподобным.

«Мне посчастливилось родиться, вырасти, получить трудовую закалку в рабочей семье, в большом рабочем поселке. Одно из самых ранних, самых сильных впечатлений детства – заводской гудок. Помню: заря только занимается, а отец уже в спецовке, мать провожает его у порога», – так начинаются «воспоминания» Брежнева «Жизнь по заводскому гудку»[49]. Для «узаконения» его образа в качестве секретаря парторганизации чрезвычайную важность имело происхождение из рабочих. Но так как из метрической книги была вымарана запись о рождении Брежнева, то имеют место различные умозрительные построения о его подлинном происхождении. Среди них можно встретить утверждение, что он был усыновленным польским ребенком, и другое, в соответствии с которым он происходит не из рабочей, а из мелкобуржуазной семьи. Директор Музея истории Каменского, Наталья Буланова, предполагает, что метрическая книга подверглась чистке, чтобы не обнаружился факт крещения Брежнева, который мог оказаться серьезным изъяном в его «чистой пролетарской» биографии[50].

С 1915 г. Брежнев учился в местной гимназии, что было преимущественно правом сыновей управленцев, инженеров и служащих, и это послужило почвой для слухов о его непролетарском происхождении. В «воспоминаниях» Брежнева ситуация объясняется следующим образом: из детей рабочих принимали только каждого 15-го, так что удача улыбнулась еще шестерым сыновьям рабочих, его ровесникам: «Нас именовали “казенными стипендиатами”. Это не значит, что мы получали стипендию, а значит лишь то, что при условии отличных успехов нас освобождали от платы за обучение. Плата же была непомерно велика – 64 рубля золотом. Столько не зарабатывал даже самый квалифицированный рабочий, и, конечно, отец таких денег при всем желании платить бы не мог»[51].

Представляется более достоверным, что отец Брежнева входил в рабочую интеллигенцию[52]. Эти рабочие не стремились к разрушению существовавшего строя, а хотели социального продвижения в рамках этого общества, чтобы самим зажить буржуазной жизнью. Путь к этой цели назывался не «революция», а «образование». Так становится понятным, что родители Брежнева, вероятно, прилагали все усилия, чтобы дать возможность старшему сыну учиться.

Фото 2: Семейная фотография Брежневых: мать стоит слева, отец сидит в середине с детьми Яковом и Верой, справа стоит Леонид в форме гимназиста, 1915

В пользу принадлежности к рабочей интеллигенции говорят и два других факта. Во-первых, как отец, так и мать Леонида умели читать, что для простых рабочих было в высшей степени необычно[53]. Во-вторых, существует снимок семьи Брежнева, сделанный в 1915 г., на котором Леонид запечатлен гимназистом в школьной форме, его сестра Вера одета в белое платье, младший брат Яков – в белой рубашке. Мальчик и девушка опираются на плечи сидящего отца, одетого в костюм с жилеткой и наглухо застегнутую белую рубашку. Сзади стоит мать, на ней белая блузка и темная юбка. Как одежда, выбранная для фотографии, так и возможность позволить себе такую торжественную съемку указывают на то, что Брежневы создавали свой мир, ориентируясь на буржуазные ценности. Простые рабочие не могли даже мечтать ни о праздничной одежде, ни о посещении фотоателье.

Детство в Каменском, 1906–1917 гг

Отец Брежнева Илья Яковлевич Брежнев (1874–1936) и родители его матери Натальи Денисовны Мазоловой (1886–1975) приехали на рубеже веков из России на Украину в поисках работы. Каменское было маленьким спокойным поселком на Днепре, пока в 1878 г. инженеры из Варшавы не основали здесь крупное металлургическое предприятие, которое вошло в 1886 г. в Южно-Русское Днепровское металлургическое общество, во главе с бельгийцами, поляками, немцами и французами. В 1887 г. появились первые две доменные печи, вступившие в строй в 1889 г.[54] Поселение быстро росло вокруг предприятия, развивавшегося и производившего в первую очередь железнодорожные рельсы. В 1897 г. в Каменском насчитывалось около 26 тыс. жителей, в 1917 г. – уже 100 тыс.[55] Это было время торжества индустриализации в России, когда приток инвестиций из-за границы был не исключением, а правилом. Около 1892 г. на заводе были заняты примерно 3 тыс. рабочих, большей частью переселенцев из северо-западных губерний империи. Их русская речь смешивалась с украинской речью крестьян из окрестных сел, с польским и французским языками, на которых говорили инженеры и заводская администрация[56]. Помимо двух православных, католической и протестантской церквей, были выстроены заводская больница, зрительный зал для простонародья, в котором устраивались концерты и выставки, библиотека, клуб инженеров, яхт-клуб, куда допускались и рабочие, заводская школа с двумя классами для детей рабочих. По вечерам в парке играл духовой оркестр[57]. Вопреки большевистским россказням о фабриках как царстве эксплуатации, руководство Южно-Русского Днепровского металлургического общества в известной степени заботилось о благополучии своих рабочих, пусть даже только для того, чтобы избежать забастовок[58]. Вместе с тем при существовавшей четкой социальной иерархии встречалась и нищета. Сотрудники заводской администрации, инженеры, служащие высокого уровня, лавочники, священники и лица с высшим образованием размещались в «Верхней колонии», квартале из вилл и господских домов над фабрикой, куда не доходил дым из труб. В Нижней колонии селились служащие заводской администрации, а также мастера в небольших каменных и деревянных домах с собственным садом, с электричеством и водоснабжением[59]. Для рабочих строились бараки, в которых 16–20 человек ютились без канализации. Зимой было так влажно, что вода стекала со стен и рабочие называли свое пристанище пересыльной тюрьмой. Но были и рабочие, которым за неимением лучшего приходилось довольствоваться мазанками и землянками[60]. На заводе было тесно и грязно, о чем недовольно заявлял в 1892 г. фабричный инспектор. Производственные травмы были обычным делом: примерно 20 % рабочих были покалеченными. Рабочий день составлял 12 часов; столовой не было, так что близкие приносили мужчинам еду прямо на завод[61].

Там же отец Брежнева познакомился со своей женой: в 1894 г. он перебрался из Курской губернии в Каменское и с 1900 г. работал подручным на прокатном стане, куда молодая Наталья Денисовна приносила обед своему отцу Денису Мазалову, переселившемуся из Белгорода[62]. Через год молодые люди вступили в брак. Их первая дочь, Феоктиста, родившаяся в 1905 г., умерла сразу же после рождения[63]; в 1906 г. родился Леонид, в 1910 и 1912 гг. появились на свет Вера и Яков[64].

Умозрительные построения о социальном происхождении Брежнева можно ограничить, если присмотреться к профессиональному становлению его отца: верно, что Илья Брежнев начал свою трудовую деятельность неквалифицированным рабочим, подручным, но в 1917 г., когда предприятие ввело восьмичасовой рабочий день и трехсменную систему, достиг положения сменного мастера и считался теперь квалифицированным рабочим[65]. Умер он от рака относительно молодым, в 62 года, в 1936 г.[66] О жилье в «воспоминаниях» Брежнева действительно говорится, что он родился в Нижней колонии в доме № 5 по Аксеновскому переулку[67]. Правда, молодая пара жила здесь вместе с родителями Натальи, снимая комнату у доменного мастера[68]. Следовательно, к этому времени они сами вовсе не относились к числу привилегированных в жилищной иерархии, а нашли только временный кров. В 1910 г. семья Брежневых сняла собственную квартиру в Тупом переулке, позже переименованном в улицу Пивоварова, где она жила до 1921 г. Позже Брежневы въехали в новый заводской дом на улице Пелина, 40, где до 1966 г. жила Наталья Денисовна, пока она не последовала за сыном в Москву[69]. Но и эта двухкомнатная квартира на первом этаже двухэтажного дома, где сегодня висит мемориальная доска, была очень скромна, тем более что одна из двух комнат отошла к семье дяди[70]. Таким образом, истину, как нередко бывает, можно найти посередине: Брежнев не происходил из простой рабочей семьи, что вновь и вновь пытаются внушить его «воспоминания», но он не был и «мелким буржуа», о чем охотно говорят историки в полемическом задоре. Его дед и бабка приехали в Каменское вместе с родителями, чтобы заработать и, трудясь, выбиться в люди. Очевидно, это им удалось: они не прозябали в бараках, умели читать и писать, носили воскресную[71] одежду и ходили в фотоателье, они послали своего старшего сына в гимназию, и мать мечтала увидеть его инженером[72]. В «воспоминаниях» Брежнева, с одной стороны, внушается, что условия жизни в Нижней колонии по сравнению с Верхней были ужасающими: «Это была как бы другая порода людей – сытая, холеная, высокомерная»[73], в другом месте читатель узнает, что Брежневу, кажется, досталось поистине беззаботное детство: «Детство есть детство. Тут, у Днепра, все для нас было радостью: сбегали вниз по обрыву, купались, переплывали на остров»[74]. Джон Дорнберг предполагал, что футбол был, вероятно, одним из главных удовольствий для Леонида, представляя собой вид спорта, подходящий для рабочих. Машина, имевшаяся в городе и принадлежавшая нотариусу, тоже, вероятно, производила впечатление на Леонида, который стал настоящим любителем автомобилей[75]. В то время как отец семейства проводил день-деньской на заводе, мать заботилась о быте и хозяйстве. Как представляется, Илья Брежнев не был вовлечен в подпольную деятельность большевиков и революционные события 1905 г. в Каменском. Хотя «воспоминания» Брежнева и внушают, что Каменское было оплотом большевиков, но даже в них есть признание, что отец будущего генсека никак не был связан с революционерами: «Например, мой отец не входил ни в партию большевиков, ни в какую-либо другую, но с первых дней революции активно поддерживал большевиков»[76]. Родители Брежнева не только не были близки революционерам, но являлись, по-видимому, верующими людьми, крестили своих детей, что было тогда обычным делом, и повесили в квартире несколько икон[77].

Мы не знаем точно, как Леонида готовили к гимназии: посещал ли он заводскую школу, преподавал ли ему домашний учитель (чего Брежневы, вероятно, не могли себе позволить), или же его наставляла мать. Его племянница пишет, что Леонид с 1913 г. ходил в приходскую школу[78]. Чтобы быть принятыми в гимназию, мальчики должны были уметь читать, писать и считать, написать диктант и прочитать наизусть стихотворение. Требования к поступавшим в гимназию были высоки: преподавались латынь, немецкий и французский языки, русская литература и грамматика, история древнего мира, нового времени и России, биология, химия, физика, математика, география и искусство[79]. В биографический миф генерального секретаря, как вообще каждого коммуниста, включается представление об очень хорошем, любознательном, неутомимом школьнике. В «воспоминаниях» Брежнева говорится лаконично: «Учился я… хорошо»[80]. Настоящий панегирик написал его бывший учитель Иосиф Захарович Штокало, который в 1980 г. не только хвалил Брежнева как лучшего школьника, но и утверждал, что Брежнев помогал ему при разработке учебного плана и списков литературы. В то время снова была введена оценка «с отличием», и школьник якобы предсказал учителю, что тот будет ученым[81]. Более достоверным представляется свидетельство эмигранта Кругляка, который сообщает, что Леня не был хорошим школьником, что учеба давалась ему с трудом; казалось, что только математика была ему по сердцу, а вот с иностранными языками он не особенно ладил. К тому же Леня был спокойным мальчиком, сохранявшим свои мысли в тайне[82]. В обычном подтрунивании над еврейскими однокашниками он не участвовал, но и не приходил им на помощь[83]. Однако Абрам Григорьевич Черняк сообщал об отце Брежнева, что тот в годы Гражданской войны неоднократно предоставлял убежище ему и трем его братьям, спасая их, евреев, от погромов[84]. Кажется, это было одно из самых политически активных действий Ильи Брежнева; вероятно, он участвовал и в забастовках за повышение зарплаты на заводе в июле 1915 г., а также в январе и марте 1916 г.[85] Похоже, что оба раза он действовал скорее из чувства справедливости или христианской любви к ближнему, нежели ради того, чтобы совершить нечто революционное.

Таким образом, можно сказать, что Леонид Брежнев рос в скромной рабочей семье. На его детский характер наложили отпечаток нежная забота матери и представление о том, что благодаря образованию можно достичь высокого социального положения. По-видимому, родители воспитывали его как верующего и положительного человека, как верноподданного, который должен вести в будущем буржуазный образ жизни. Со временем Брежнев стал бы, вероятно, средним аполитичным инженером, который, может быть, сумел бы обзавестись маленькой виллой в Верхней колонии. Но в 1917 г. проникнутая самоуспокоенностью благополучная жизнь, целью которой были получение образования и достижение буржуазных идеалов, прервалась самым решительным образом.

Наш век расстроен: революция и Гражданская война, 1917–1920 гг

Рассказ об убежденном большевике требует, чтобы Октябрьская революция 1917 г. изображалась не только как историческая веха, но и как решающий поворот в его собственной судьбе. Прочь из нищеты, эксплуатации и насилия – к борьбе, освобождению и светлому будущему! Бросается в глаза, что эти решающие моменты отсутствуют в «воспоминаниях» Брежнева, и его литературное Я лишь в очень общей форме высказывается о победе большевиков: «И вот что хотелось бы еще раз подчеркнуть: город наш был рабочий, население в большинстве своем было рабочим, и потому пролетарскую революцию у нас всегда считали своей, партию большевиков – своей, власть Советов – своей!»[86] Эти слова звучат так, будто они должны рассеять сомнение. Главное же, они снимают необходимость делать выводы или рассматривать вопрос о том, что пролетарии, конечно, приветствовали большевиков. А вот о том, что делал в 1917 г. сам Леонид Брежнев, в его воспоминаниях не говорится. Это можно, с одной стороны, объяснить тем, что в октябре 1917 г. Брежневу не исполнилось даже одиннадцати лет и он был слишком молод для какой бы то ни было революционной деятельности. Однако есть немало сообщений о детях, убегавших в этом возрасте из дома, чтобы присоединиться к красным и бороться вместе с ними на фронтах Гражданской войны. Брежнев этого не сделал и, по-видимому, не собирался примыкать к партии революционеров – иначе его биографы обязательно сообщили бы нам об этом. И действительно, все свидетельствует о том, что Брежнев не только не был восторженным сторонником большевиков, но их победа разрушила его маленький, по-своему идеальный мир и поставила мальчика лицом к лицу с бедностью, насилием, голодом и болезнями. События делали вероятней всего гибель, а не его превращение в большевика-триумфатора, борющегося за новый строй. Время с 1917 г. до начала учебы в сельскохозяйственном техникуме в Курске в 1923 г. представляется травматической фазой. Точкой падения был 1921 г., когда вся семья Брежневых, по-видимому, поняла, что в Каменском ей не выжить и поэтому покинула город, чтобы вернуться на родину отца, Ильи Брежнева. По крайней мере, в воспоминаниях Брежнева есть намек на то, что годы Гражданской войны (1918–1920) и последовавшего за тем голода были тяжелым временем. Но бедствия можно было признать лишь в той мере, в какой ответственность за них ложилась на внешних и внутренних врагов: «Днепровцам пришлось тогда нелегко: власть Центральной Рады сменили немецкие войска, за ними появился Петлюра, в январе 1919 года его выбила из Каменского конница Красной Армии, но спустя полгода пришли белые, а там махновцы, григорьевцы. Всякая шушера вылезала на поверхность…»[87] Действительно, Красная гвардия большевиков несла с собой не меньше ужаса и насилия, чем оппозиционные «белые» войска и крестьянские атаманы со своими бандами. Для жителей Каменского едва ли имело значение, кто именно владел городом, грабил, насиловал, убивал евреев и проводил «карательные акции»: между январем 1918 и декабрем 1920 г. власть в городе менялась более 20 раз[88]. Вопреки рассказанному в воспоминаниях Брежнева, время германской оккупации, с апреля по ноябрь 1918 г., было, возможно, самым спокойным. Уже в июне 1917 г. Украина, находившаяся под властью Центральной Рады, провозгласила независимость. Но этому правительству пришлось в конце 1917 г. отступить под натиском продвигавшихся войск большевиков, использовавших свою победу, чтобы первый раз ограбить Каменское и расправиться с политическими противниками[89]. После заключения Брестского мира 3 марта 1918 г. большевикам пришлось уйти с Украины; германские и австро-венгерские войска оставались здесь до капитуляции Тройственного союза в ноябре 1918 г. В то время как Дорнберг говорит о массовых казнях революционеров оккупантами, рабочий из Каменского M. A. Морозов пишет, что подобных случаев не было[90]. Но и этот первый год после революции оказался трудным. Морозов называет его «годом ужаса и нужды»: половодье на Днепре затопило улицы, цены на продовольствие выросли от нескольких копеек до нескольких рублей, в апреле остановили последнюю доменную печь и всех рабочих завода отправили домой. Не было электричества, не работал водопровод[91]. Но весь ужас, свойственный Гражданской войне, раскрылся в Каменском только между маем и декабрем 1919 г. 11 мая в панике бежал Каменский Совет, когда в город ворвался воевавший поначалу на стороне большевиков, а теперь изменивший им и снискавший печальную славу своими жестокостями Никифор Александрович Григорьев с 16 тыс. бойцов. Он сразу же принялся без разбора убивать большевиков и евреев[92]. Борьба за Каменское, которую Григорьев вел, используя захваченный им бронепоезд, закончилась только 19 мая. К этому времени хлеб распределялся по карточкам так, что на каждого приходилось по полтора фунта на два дня; на рынке он стоил до десяти рублей[93]. Большевики вернулись в Каменское и объявили первую мобилизацию среди рабочих, которые были посланы на борьбу против Деникина в Екатеринослав, но при первой же возможности бежали или были разгромлены[94]. 5 июня в Каменское вошли белые кубанские казаки, которые грабили и убивали евреев и расстреляли нескольких представителей советской власти, в том числе председателя Каменского Совета Арсеничева, именем которого позже был назван институт, где учился Брежнев[95]. Большевики снова отвоевали город, но 6 июля в него вошел белый генерал Антон Иванович Деникин (1872–1947) со своими войсками, а 12 июля его изгнали советские войска под командованием Павла Ефимовича Дыбенко (1889–1938) и части, которыми командовал Нестор Махно (1888–1934). Красные грабили Верхнюю колонию, обыскивали день и ночь дома и казнили нескольких инженеров завода. Также они объявили принудительный призыв рабочих на военную службу; завод, который заработал в чрезвычайном режиме и оборудовал несколько бронепоездов Троцкого[96], пришлось окончательно закрыть, демонтировать и переправить за Урал. Газеты возвещали о «красном терроре»; каждый, отказывавшийся участвовать в демонтаже завода и погрузке его оборудования, подлежал расстрелу. Тем самым большевики почти спровоцировали восстание рабочих, которые не хотели ни покидать свой завод, ни бороться; в результате 20 рабочих были казнены как «контрреволюционеры»[97]. Лишь 20 дней спустя, 26 июля, войска Деникина снова захватили Каменское и в свою очередь арестовали рабочих как «пособников» Советов, подвергнув их пыткам[98]. На сей раз Деникин смог продержаться в городе до конца декабря, но ему приходилось вновь и вновь отражать нападения, в особенности войск Махно, который тем временем порвал с большевиками, убил Григорьева и включил его отряды в свою армию[99]. Его ставка находилась в Екатеринославе, откуда он часто вторгался в Каменское, грабил, убивал и исчезал снова[100]. В октябре 1919 г. завод окончательно встал; рабочим, не получавшим никакой зарплаты, приходилось менять предметы домашнего обихода на продовольствие. Они хотели выжить. Бутылка молока стоила теперь 170 руб., стоимость фунта хлеба возросла до 500 руб.[101] 18 декабря ввиду превосходства Красной Армии белые войска оставили Каменское и бежали[102].

Мы не знаем точно, что делали Брежневы в это время, известно лишь, что они оставались в городе и пережили здесь все происходящее. Остается вопросом, коснулась ли отца Брежнева принудительная мобилизация, как относился он к эвакуации завода, попал ли под подозрение в сотрудничестве с деникинцами и считали ли они его «своим». Нам известно лишь, что он и его семья пережили Гражданскую войну, в 1917 г. он стал начальником смены и, вероятно, участвовал в сборке двух бронепоездов[103]. Мужская гимназия была при большевиках в 1919 г. переименована в Первую трудовую школу, портреты царя исчезли еще до этого, а теперь пропали и иконы[104]. Но изменения оставались не только внешними: если городу грозило нападение белых войск или крестьянских банд, то звонили колокола, предупреждая об опасности, и занятия в школе отменялись[105]. В отличие от Брежнева, некоторые его одноклассники присоединялись к красным или белым и вернулись, чтобы рассчитаться со своими бывшими учителями: православного священника отца Константина, который бывал у Брежневых дома и преподавал Лене в гимназии, большевики расстреляли в начале 1918 г.; его преемника казнил в конце декабря одноклассник Брежнева, присоединившийся к белым[106]. Еще один одноклассник, воевавший на стороне Деникина и вошедший в июле 1919 г. с его войсками в Каменское, нашел своего бывшего учителя русского языка, отвел его к реке и там застрелил[107]. Подобные эксцессы, о которых Леонид, вероятно, знал, были и в женской гимназии: бывшая школьница Сонька Мищук присоединилась к большевикам и выполняла в ЧК обязанности палача. За одну ночь она расстреляла около 50 человек, а бывшего директора своей школы Спиридона Мороза и его жену Анну казнила принародно на рыночной площади[108]. Как полагает Мэрфи, Брежневы, вероятно, жили в постоянном страхе и ужасе перед нападениями, казнями и произволом[109]. Но худшее им еще предстояло пережить. По окончании Гражданской войны на исходе 1920 г. большевики продолжили борьбу против восставших крестьян, завершившуюся катастрофическим голодом 1921–1922 гг., который стоил жизни примерно 5 млн человек. Учителя не получали от государства никакого жалованья и требовали от родителей продовольствие и одежду за преподавание. Не было ни бумаги, ни топлива. Зимой 1920–1921 гг. школьники занимались стоя и притопывая ногами, чтобы немного согреться. В этих условиях распространялась эпидемия тифа, поразившая девятерых школьников из десяти. В то время как многие школьники стали жертвами болезни, Брежнев выжил и после длительного отсутствия вернулся, совершенно отощавший, в школу. Весной 1921 г. школьная администрация разрешила учителям и школьникам приходить босыми, так как обувью могли похвастаться единицы. Не только Брежнев, но и директор школы Штокало ходил теперь босиком[110]. Летом 1921 г., проучившись шесть лет, Брежнев получил свидетельство об окончании школы. Кульминация торжеств заключалась, вероятно, в том, что школьникам добавили к чашке горячей воды кусочек сахара[111].

О том, что это время было полным лишений, говорят и «воспоминания» Брежнева: «Тогда же, в 1921–1922 годах, засуха и голод обрушились также на Украину. По всей Екатеринославщине горели посевы, в день на рабочего давали полфунта хлеба, да и то не всегда… Люди разъезжались по окрестным селам, меняли, что могли, на продукты питания… Наша семья такой предприимчивостью не отличалась, да и для обмена, как выяснилось, мы ничего не накопили»[112]. Правда, если поверить рассказам Кругляка, одноклассника Брежнева, то окажется, что мать Лëни входила в число «мешочников»: собирая мешок и кое-что из своих домашних пожитков, эти люди отправлялись в долгую, утомительную и небезопасную поездку в Киев, чтобы выменять там продовольствие для семьи[113]. Принимая во внимание, что Брежневы до 1917 г. пытались вести отчасти мелкобуржуазную жизнь, можно предполагать, что у них было всего несколько вещей (в частности, выходная одежда), которые мать могла менять не еду. Также вероятным представляется, что отец Брежнева, после того как завод был остановлен, вынес с него инструменты и материалы, чтобы обеспечить выживание своей семьи. Воровство с предприятия, на котором ты еще вчера работал, происходило из-за тяжелой нужды и было распространенной практикой, как о том свидетельствуют даже «воспоминания» Брежнева (хотя в них и оспаривается участие отца в этих событиях)[114]. Спасение пришло, в конце концов, из-за границы: Hoover Relief Administration, американская организация помощи голодающим, добралась наконец и до Каменского[115].

Бегство из Каменского, 1921 г

Сомнений в том, что летом 1921 г. Леонид окончил школу, нет. Но есть сразу три версии событий, последовавших за этим: первые шаги в трудовой жизни в качестве рабочего-металлиста на заводе; участие в импровизированном политехническом обучении, организованном вернувшимся безработным инженером на остановленном предприятии; бегство в Курск и временная работа грузчиком, чтобы заработать хоть что-нибудь. Для «идеальной советской биографии» решающую роль играло не столько наличие отца-рабочего, сколько быстрое превращение в настоящего пролетария. В «воспоминаниях» Брежнева утверждается, что сразу же после окончания школы он стал рабочим на заводе, как и его отец: «Настал знаменательный день моей жизни. В свои пятнадцать лет я стал рабочим. Надо было работать, помогать семье, меня взяли на завод кочегаром, потом перевели в слесари, и я довольно быстро освоил эти профессии»[116]. Но с высокой степенью вероятности этот рассказ не соответствует действительности, так как металлургический завод в 1919 г. остановился за отсутствием угля и железной руды[117]. Напротив, Кругляк и другие свидетельствовали, что в это печальное время на обезлюдевшем предприятии инженер Петров, вернувшийся после Гражданской войны, создал своего рода политехническую школу для безработной молодежи. Обучение должно было проходить в административном здании завода; в качестве материала служили чертежи и синьки, а практическую часть осваивали на территории завода, для чего Петров, например, со своими питомцами ползал по остывшим доменным печам[118]. Правда, эти сведения опираются, по-видимому, только на воспоминания Кругляка, который сообщает, что вместе с Брежневым посещал это кустарное учебное заведение. Наконец, в различных анкетах, которые Брежнев в 1929 и 1949 гг. собственноручно заполнял, он указывал, что с сентября 1921 по июнь 1926 г. работал грузчиком на маслобойном заводе в Курске и помогал в выгрузке дерева и зерна[119]. Помимо этих сведений, представленных в виде таблицы, имеется и подробная автобиография, в которой Брежнев пишет: «Моя трудовая деятельность начинается с 1921 года поступлением на Курский маслобойный завод в качестве рабочего-грузчика…»[120] Знаток истории Каменского Н. Буланова указывает даже, что Илья Брежнев уже в 1920 г. вывез свою семью в Курск, чтобы спасти ее от голода. После этого Лëня остался один до окончания школы в Каменском и летом 1921 г. последовал за своей семьей[121]. Еще одно изложение этих событий Брежнев представил позже на заседании Президиума ЦК КПСС: после окончания школы он бежал в Москву, но сразу же «оставил» столицу и уехал работать на завод[122]. Индийскому дипломату Т. Н. Каулю в 1962 г. он, шутя, рассказывал, что в 1921 г. удрал из дому, правда, не в Москву, а потому, что хотел попасть в Индию, но отец вернул его, желая устроить сына в дипломатическую школу, сам он уже принял решение в пользу профессии инженера[123]. Это звучит до некоторой степени авантюристично, но, тем не менее, Брежнев в двух разных источниках уверенно заявлял, что он в 15 лет сбежал из дому, и отцу, очевидно, пришлось возвращать его в Курск к семье. Предположим, что Кругляк ошибался, рассказывая, как он вместе с Брежневым посещал политехнические курсы инженера Петрова, и утверждение, что будущий генеральный секретарь в возрасте 15 лет стал сталеваром, можно не без оснований отправить в царство мифов. Неудивительно и то, что по крайней мере почти пятилетняя работа грузчиком не упоминается ни в одной официальной биографии. Речь шла о подработке, из которой нельзя было извлечь ничего героического для биографии подлинного большевика. Грузчиком «можно» было быть до революции, подвергаясь эксплуатации, освобождение от которой произошло в 1917 г. Но в 1920-е гг. предпочтительнее стал образ не только настоящего пролетария, но также партийного функционера или студента. Говоря о работе грузчика, нельзя было скрыть, чем она являлась в действительности: тяжким трудом не от хорошей жизни, который понадобился Брежневу, чтобы прокормиться и, вероятно, прокормить свою семью. Он еще грузил дерево и зерно, когда начал в 1923 г. учиться в техникуме землеустройства и мелиорации в Курске. Его брат и сестра поступили там же в школу; о материальной помощи семье заботились, очевидно, Леонид и его отец, который получил здесь место на кабельном заводе, прежде чем в 1925 г. вернуться в Каменское на металлургический завод, вновь введенный в эксплуатацию[124].

«Мемуары» Брежнева не умалчивают о том, что семья покинула Каменское из-за голода, но время отъезда было передвинуто на год назад, чтобы Леонид еще смог «стать» рабочим: «Пошли болезни, начался голод, каждый день в соседних домах кто-нибудь умирал. Город обезлюдел, пришлось и нам сниматься с места»[125]. То, что в «воспоминаниях» Брежнева описано как начало его «уважения к сельскому труду»[126], возникло из самой настоящей нужды. Если летом 1921 г. Леонид прибыл в Курск, а свою учебу начал только через два года, то кажется, что, вероятно, все это время он не знал, чем еще заняться или, может быть, не нашел какой-то другой работы или места в вузе. Нам это неизвестно. Но о целеустремленности и последовательности здесь вообще не приходится говорить; по-видимому, на первом месте по-прежнему стояла проблема выживания в чистом виде.

Актер-любитель, непрофессиональный поэт, студент, 1923–1927 гг

Положение улучшилось летом 1922 г. Сказалось влияние нэпа, рынки оживились, опять открывались магазины и кафе, немало людей обрели надежду на то, что беды и горести остались в прошлом и жизнь снова пойдет своим чередом, как и до испытаний Первой мировой и Гражданской войн, революции и разрухи. Почему бы и молодому Брежневу в его 17 лет не мечтать о другой жизни, в которой осуществилась бы его мечта, – стать актером[127]. Фотография, увековечившая его как актера-любителя, была сделана в 1924 г., но мы не знаем, с какого времени он выступал на сцене. Об увлеченности Брежнева театром и поэзией нам известно лишь от его сотрудников позднейшего времени, которым Брежнев рассказывал, что в молодости играл в «Синей блузе», агитационном театре, возникшем в 1923 г. в Москве. Брежнев рассказывал своему помощнику А. С. Черняеву, что студентом он зарабатывал на жизнь в Курске, выступая статистом в местном театре[128]. Еще в 1960-е и 1970-е гг. он, используя свой актерский талант, развлекал помощников, когда, стоя на стуле в охотничьем хозяйстве «Завидово», читал наизусть «Анну Снегину» своего любимого поэта Сергея Есенина или «Сакья-Муни» Дмитрия Мережковского[129]. Он и в 1960-е гг. наслаждался встречами с актерами, которым однажды сказал: «Нет, что там за меня пить, мы выпьем за артистов. Что такое политики, сегодня мы есть, а завтра нас нет. Искусство же – вечно. Выпьем за артистов!»[130] В молодости Брежнев и сам писал стихи. От одного журналиста, которому в 2001 г. был предоставлен доступ к фонду Брежнева в АП РФ, мы знаем, что там имеется стихотворение Брежнева, написанное им в 1927 г. Но в части «воспоминаний» под названием «Чувство Родины» оно приписывается сокурснице[131]. Брежнев написал его в связи со смертью советского дипломата В. В. Воровского, который был убит белогвардейцем в Лозанне. Доступ к фонду Брежнева имел и Леонид Млечин, цитировавший в своей книге стихотворение в полном объеме и со всеми орфографическими ошибками. Стихи неуклюжие и корявые и, тем не менее, полны пафоса, с которым прославляется героическая, гибель советского дипломата, который, не нося фрака и не предаваясь иллюзиям, выступал за справедливое дело молодого советского государства:

В залу с улыбкой под шум разговора вошел Воровский

делегат С. С.С. Р.

Шоклинг! позорной культуры, нет лака,

В пышном об-ве говор и шум

как смели сюда Вы явится без фрака,

он без цилиндра «мужик»

…

А утром в оттеле под фирмой астрий

[правильно – под названием «Астория»]

посол наш, убит был, убийцы рукой

И в книге великой росийской истории

Жертвой прибавилось больше одной!!![132]

По крайней мере, литературное Я Брежнева свидетельствует, что он восхищался поэзией; правда, эта страсть упаковывается в политическую активность: «Нужды страны были нашими нуждами; мы мечтали о светлом будущем для всего человечества, шумели, спорили, влюблялись, читали и сами сочиняли стихи. Знатоками поэзии мы себя не считали, превыше всего ставили актуальность, политическую направленность стихов. И поэты были у нас свои, комсомольские»[133]. Вероятно, Брежнев и сам был одним из этих молодых поэтов, но его биографы не считали уместным представлять генерального секретаря романтическим мечтателем и поэтом-любителем – ни неловкие стихи, ни сценические опыты не могли быть в Советском Союзе характеристикой серьезного партийного руководителя. И все-таки мы знаем от биографов Брежнева, что в Курске он, вероятно, присутствовал на выступлении Маяковского и, пожалуй, был восхищен так же, как описывается в его «воспоминаниях». Возможно, само это восхищение было вызвано не столько ярким политическим высказыванием, сколько самой личностью Маяковского и его поэтическим искусством[134].

Фото 3. Брежнев (пятый слева, в середине фотографии), студент техникума в Курске, в студенческой форме и фуражке, 1927

Мы не знаем, почему в итоге Брежнев в 1923 г. принял решение в пользу изучения сельского хозяйства. В его «мемуарах» утверждается, что это произошло из уважения к земледельческому труду и хлебу. Так или иначе, но безусловное преимущество карьеры было в том, что он в качестве эксперта как по сельскому хозяйству, так и в промышленности оказался задействован в этих двух важнейших для Советского Союза сферах деятельности. Но в 1923 г. речь шла об отсутствии альтернативы: пожалуй, опыт Гражданской войны говорил, что выживание можно было обеспечить, понимая толк в земледелии.

В то же время Брежнев вступил в комсомол, молодежную организацию партии большевиков[135]. Ему исполнилось 17 лет, собственно, для вступления в комсомол он был «стар»; по меньшей мере, относительно значительный возраст противоречит его мнимому воодушевлению коммунистическими идеями: как человеку, разделявшему взгляды большевиков, ему следовало бы вступить в эту организацию уже в 14 лет[136]. Поэтому Мэрфи считает, что этот «запоздалый» поступок Брежнева объясняется чисто карьерными соображениями[137]. Не следует ему приписывать оппортунизм, но соображения практической пользы имелись, потому что без членства в комсомоле или партии оставался ничтожный шанс получить место в вузе. Тайну представляет и вопрос о том, почему Брежнев в 1924 г. не участвовал, в отличие от многих других молодых коммунистов, в «Ленинском призыве» – вступлении в партию в честь ее умершего вождя[138]. Поводом для разного рода догадок послужило еще и то обстоятельство, что Брежнев, подавая, наконец, 9 октября 1929 г. в возрасте почти 23 лет заявление о приеме в партию[139], указал в своем личном деле социальное положение «служащий». В качестве такового ему пришлось оставаться кандидатом два года, а не стать членом партии уже через полгода, используя привилегированное положение рабочего[140]. Поэтому Авторханов доходит до утверждения, что Брежнев и его отец никогда не занимались физическим трудом[141]. Конечно, это неверно, учитывая приведенные факты. В 1949 г. Брежнев тоже вписал в свою личную карточку в графу «социальное положение» «служащий», но в графе о происхождении его родителей значилось «рабочий»[142]. Загадка социального положения объясняется просто: в 1929 г. Брежнев уже работал землеустроителем и был, собственно, «служащим»[143]. То же значится и в протоколе заседания бюро Бисертского райкома ВКП(б): «Брежнева Леонида Ильича (Советская ячейка) принять с 2-х годичным канд. стаж. как служащего-специалиста, принимающего активное участие в общественной работе»[144].

Остается заметить, что Брежневу, по-видимому, было свойственно несколько прагматическое отношение к комсомолу и партии. В отличие от политически активных сокурсников, он, учась в техникуме в Курске, по-видимому, не добивался постов в вузовских органах или не обращал на себя внимания иными проявлениями политической активности. Казалось, его жизнь состояла из учебы, подработки грузчиком и нехитрого отдыха в свободное время – игры на сцене и поэзии.

В эти же годы он познакомился со своей будущей женой Викторией Петровной Денисовой (1907–1995). Она была дочерью машиниста из Курска, имела четырех братьев и сестер и, вопреки всем слухам, в ее жилах не текла еврейская кровь[145]. В 1925 г. в студенческом общежитии он пригласил ее на танец: «Как же не понравиться?! Стройный, чернобровый, волосы как смоль густые. Его по бровям издалека узнавали. Глаза большие, карие, сочные. В то время танцы стали модными. Леонид танцевать не умел, и я его учила: вальс, падеспань, полька… Я хорошо танцевала. В театр вместе ходили, всегда на галерку и всегда компанией. В кино на последний сеанс, потому что билеты дешевле. А в субботу обязательно в клуб, на танцы»[146]. Она училась в медицинском техникуме в Курске, который окончила с дипломом акушерки. В марте 1928 г., когда Леонида перевели на Урал, он попросил, наконец, ее руки, причем в самой простой форме, что было тогда обычным делом в СССР: «Давай, поженимся»[147]. Утверждение В. Е. Семичастного, смещенного Брежневым председателя КГБ, что он уже в студенческие годы «не пропускал ни одной юбки» и лишь потому женился на Виктории Петровне, что ее мать угрожала скандалом[148], проверить трудно. Вероятно, это лишь злобная сплетня обиженного человека, но, с другой стороны, в этих словах может скрываться и зерно истины. По крайней мере, этот брак превратился в прочные отношения: 26 марта 1978 г. Леонид и Виктория отпраздновали золотую свадьбу[149]. Поначалу она работала по профессии, акушеркой, но вскоре ограничилась хозяйством и заботой о двух детях – Галине (1929–1998) и Юрии (1933–2013), чтобы освободить Леонида от быта. Она советовала ему, какую прическу и одежду выбрать, заботилась прежде всего о том, чтобы достать продукты на рынках. Ей только еще предстояло научиться готовить[150]. В трудные времена коллективизации страстное увлечение Брежнева охотой помогало выживать. Он стрелял глухарей, тетерок, зайцев и уток и якобы говорил[151]: «Надо есть мясо диких животных, в них много микроэлементов»[152]. Поначалу молодая семья вместе с двумя друзьями снимала комнату в доме в поселке Шемах, расположенном в Михайловском округе недалеко от Свердловска[153]. Годом позже, в марте 1929 г., Брежневы переехали в город Бисерть, а еще через год, в феврале 1930 г., в Свердловск[154]. В Бисерти они купили лошадь для поездок Брежнева на работу и для катания зимой в санях[155].

Очевидно, что после нужды и голода Гражданской войны Брежневы наслаждались относительным благосостоянием, покоем и уверенностью, воцарившимися в годы нэпа, и своим маленьким семейным счастьем. Родители Леонида вернулись в 1925 г. в Каменское, так что жить самостоятельно он мог только в студенческом общежитии, а затем в собственной комнате. Нарисованная картина показывает, что именно здесь Брежнев впервые проявил свойства личности, которые позже станут такими характерными для него: любовь к охоте, склонность к хорошей жизни (а иногда и к ее «прожиганию») и слабость к женщинам. Выдающаяся политическая карьера какого бы то ни было свойства к этому времени никоим образом не просматривалась.

Землеустроитель в неспокойные времена, 1927–1930 гг

Согласно личной карточке 1929 и 1949 гг., с июня по октябрь 1926 г. Леонид Брежнев работал практикантом-землеустроителем в окрземуправлении города Орши в Белоруссии. Учебу он завершил годом позже, в мае 1927 г., и в том же месяце поступил на работу землеустроителем в Грайворонском уезде, относившемся к Курскому губернскому землеустроительному управлению. Здесь он проработал год и в апреле 1928 г. был переведен на Урал, в окружное землеустроительное управление Свердловска в Михайловском районе. Но и тут Брежнев остался лишь на год, потому что уже в марте 1929 г. он был избран в окружной Совет депутатов трудящихся и назначен заведующим земельной частью райисполкома города Бисерть в Свердловском округе. Еще через год, в феврале 1930 г., Свердловский горисполком назначил его заведующим отделом землеустройства окрземлеустройства города Свердловска[156]. В стремительной карьере за три года Брежнев сменил четыре различных поста, пока не прервал свой путь наверх в сентябре 1930 г. Об этом мы скажем позже, сначала разберемся в ситуации, в которой Брежнев начал свою карьеру. 1927 г. знаменует переход от нэпа к коллективизации. Это был еще относительно спокойный год, и профессия землеустроителя была в высшей степени безгрешной и аполитичной и, пожалуй, не особенно волнующей, не слишком опасной. Ситуация мгновенно изменилась после того, как в декабре 1927 г. на XV съезде партии Сталин добился того, чтобы переход крестьян к коллективному хозяйству не являлся теперь их свободным выбором, а диктовался необходимостью преобразования деревни. В том же месяце он послал людей из своего ближайшего окружения в зерновые районы страны, чтобы они лично наблюдали за проводившимися там изъятиями зерна. Сталин направил В. М. Молотова на Украину, а в начале 1928 г. объявил его ответственным и за Урал[157]. Тем самым Сталин и его сподвижники развернули борьбу, а вскоре и настоящую войну против крестьянского класса, который они презирали как образец отсталости, огульно подозревали в спекуляции, прежде всего «кулаков», т. е. зажиточных крестьян, враждебно настроенных к советской власти и не желавших сдавать свое зерно.

Таким образом, в начале 1928 г. в возрасте 22 лет Брежнев снова оказался в условиях начинавшейся гражданской войны. На сей раз он был не жертвой, а виновником; по крайней мере, Брежнев играл в происходившем активную роль, потому что его задача состояла в том, чтобы вновь обмерить обобществленную землю и зарегистрировать ее как собственность коллективного хозяйства. Уже между декабрем 1927 и февралем 1928 г. ОГПУ провело в Курске три «массовые операции» по конфискации зерна и других товарных продуктов и арестовало 149 человек[158]. Мы не знаем, был ли Брежнев переведен на Урал потому, что он зарекомендовал себя в Курской области, и точно так же нам неизвестно, стала ли эта служебная командировка возможной после инспекционной поездки Молотова на Урал и его отчета о халатности в работе тамошних органов[159]. Но рапорт некоего ревизора, проверявшего в сентябре 1928 г. поселок Шемах в Михайловском округе, показывает, что он был доволен проделанной там работой по землеустройству: земля была обмерена, застолблена и 39 тыс. га картированы. Ревизор Озерской не высказывал особого недовольства управлением и расчетом и лишь порекомендовал вновь повысить темп работы и плотнее сотрудничать с партийными организациями[160]. Литературный альтер эго Брежнева пишет о его работе: «Раньше людей моей специальности чаще называли землемерами. Теперь название изменилось, мы стали землеустроителями в подлинном смысле этого слова. Создавая сельскохозяйственные артели, люди объединяли в них землю, скот, хозяйственные постройки, инвентарь. И нам, землеустроителям, нужно было не просто стереть межи, объединив на картах разрозненные единоличные полоски земли в одно коллективное поле»[161]. С какой степенью сопротивления крестьян и насилия над ними была связана работа Брежнева в 1928 г. в Михайловске, мы не знаем. В следующем отчете от марта 1929 г. о Михайловске говорится, что землеустройство было проведено лишь там, где земля и без того обрабатывалась совместно. «Оформление проходило со значительной пассивностью низовых органов РИК и С/С и при полной индифферентности самого населения. Случаев категорического отказа от оформления не было»[162]. Это звучит в стиле еще мирных времен. Вместе с тем отчет подтверждается и докладом о положении дел в Михайловске на заседании бюро Свердловского окружкома в апреле 1929 г.: численность крестьян в коллективных хозяйствах возросла с 200 до 460, в кооперативах – с 235 до 1085. Каждого коммуниста призывали вступать в колхозы, проводились собрания, но этого, очевидно, было недостаточно[163].

В действительности 1929 был годом, когда в ходе коллективизации решающим образом изменились образ действий и риторика. Брежнев вступил в марте 1929 г. в свою новую должность землеустроителя округа Бисерть, где получил задание переупорядочить летом сельскохозяйственную площадь. Он должен был, не обращая внимания на всю прежнюю историю пользования и бывшие отношения собственности, разбить землю на пять частей и разделить между колхозами, которые еще предстояло создать. На Брежнева была возложена полная личная ответственность, ему придали команду сотрудников с землеустроителями, техниками, делопроизводителями и проч. Он должен был постоянно ставить в известность Свердловск о продвижении в работе[164]. Между тем в Бисерти подверглись чистке в мае 1929 г. комсомольская, в июле – партийная организация[165]. В мае 1929 г. Брежнев выступил на партсобрании округа с речью о состоянии землеустройства. Хотя ее текст, к сожалению, не сохранился, но в нашем распоряжении есть содержание резолюции, последовавшей за речью. Согласно документу, собравшиеся приняли решение об окончательной ликвидации устаревших форм землепользования и введении коллективных хозяйств. Распределение земли следовало производить строго по «классовому принципу», т. е. лучшую землю предоставлять колхозам, землю среднего качества – кооперативам и только худшие и самые удаленные пахотные земли – оставшимся единоличникам. Все это требовалось сопровождать собраниями и усилением работы среди масс[166]. С одной стороны, становится ясно, что Брежнев взял на вооружение ужесточавшуюся риторику классовой борьбы. С другой – в июле 1929 г. он написал заявление в Свердловск о том, что назначенный новый обмер пахотной земли в Бисерти нельзя провести, так как участки уже измерены, перерегистрация существенно тормозит процесс отвода земли[167]. Окружная администрация Свердловска немедленно ответила, что плановые задания должны быть безусловно выполнены[168]. Это можно считать доказательством того, что Брежнев, возможно, все еще искал в происходившем смысл и целесообразность и не следовал бездумно каждому приказу. Вывод о том, что ситуация на селе, за которую он нес ответственность, была хаотичной, можно сделать, прочитав другое указание, полученное в августе 1929 г. В этом документе говорится, что работу на одном из пяти участков, где до сих пор не было создано ни одного колхоза, следует прекратить, а товарищей, ответственных за эту ситуацию, отозвать. И хотя в других районах поселения еще господствовал «сильная запутанность в землепользовании», уступать и там нельзя: «Дело следует довести до конца»[169]. Мы можем только гадать, какие насильственные меры скрываются за последней фразой. Вероятно, к этим действиям и относятся слова литературного альтер эго Брежнева: «Вместе с другими комсомольцами я сталкивался с кулаками на полях, спорил с ними на сельских сходах. Нам угрожали кольями, вилами, злобными записками, камнями, брошенными в окно»[170].

Летом 1929 г. Брежнев был избран заместителем председателя Бисертского райисполкома[171]. Тем самым он все еще не стал первым человеком в системе власти районного масштаба, и без того сосредоточенной прежде всего в структурах партии, а не администрации. Следовательно, если американский историк Мэрфи приписывает Брежневу инициативу в изъятии зерна и карательных мерах, эта позиция кажется поверхностной: как правило, такие кампании начинало местное партийное руководство, и всем остальным приходилось соглашаться с соответствующими решениями. Директивы о том, какое количество зерна требуется собрать и какие меры при этом применять, приходили от руководства ОГПУ в Москве[172]. Но с учетом этих обстоятельств вступление Брежнева в партию 9 октября 1929 г. предстает в новом свете: время встать в партийные ряды наступило в тот момент, когда он нес политическую ответственность. Сделать это надлежало не только по карьерным соображениям, но и для того, чтобы не попасть под подозрение – мол, находишься не на той стороне. И все-таки Брежнев оставался пока только исполнителем. На том же заседании партбюро он вместе с одним коллегой был направлен в Зуевский сельсовет – пройти проверку на пригодность к членству в партии. Поручение, данное Брежневу, заключалось в проведении «отчетно-проверочной кампании сельсоветов по проведению самообложения, созданию страхоземфондов, по перевыборам делегатских собраний и партучебе»[173]. Это находилось, вероятно, в прямой связи с рядом решений Политбюро от августа 1929 г., требовавших усилить «репрессивные методы хлебозаготовки»[174]. Отчет, с которым Брежнев выступил 28 октября на бюро окружкома партии, был хорошо принят, отмечалось, что землеустройство проводится в нужном ключе и продвигается[175]. Компетентность Брежнева была оценена, а его полномочия расширены: в один прекрасный день земельное управление в Свердловске поручило ему следить и за правильным перераспределением лесных площадей[176]. В начале ноября партийные органы снова послали его с контрольным заданием, на сей раз для «улучшения работ по заготовке сена и картофеля в с/с Накоряковском и Васькинском»[177].

Бегство от «сплошной коллективизации»,1930 г

После первоначальных планов до 1934 г. обобществить только 15 % всех крестьянских хозяйств ноябрьский 1929 г. пленум ЦК принял решение о переходе к сплошной коллективизации; Сталин выдвинул лозунг «грабить деревню»[178]. 4 декабря 1929 г. собрался партийный актив Бисерти, чтобы обсудить решения ноябрьского пленума ЦК ВКП(б). Новые директивы приветствовал и Брежнев: «Линия правых нашла свой провал, они пасовали перед трудностями. Первый год пятилетки доказал правильность Генеральной линии партии. Борьба с правыми должна занять одно из первых мест в нашей работе»[179]. Партийный актив постановил: со всей решимостью форсировать коллективизацию 50 % всех хозяйств. Там, где еще нет колхозов, создать их, а где они уже существуют, побудить к вступлению в них всех еще оставшихся единоличниками крестьян-бедняков и середняков[180]. Если, с одной стороны, Брежнев показал, что с успехом владел партийной фразеологией, то вместе с тем вновь и вновь прибегал к увещеваниям. Так, 5 и 6 декабря в Бисерти заседал пленум райкома партии, на котором Брежнев предостерегал, что для очередных работ по землеустройству и сева нет необходимых сельскохозяйственных машин, чем и объясняется очень напряженное положение на селе. Передача лучшей пахотной земли крестьянам-беднякам и середнякам состоялась, теперь следовало сделать все для того, чтобы они смогли обрабатывать новые земельные участки. «Безусловно, здесь вредительство кулаков будет… Я считаю большим недостатком в работе по коллективизации отсутствие планов этой работы, и планово ее сельские Советы не вели. Выезжающие шефы вопросов коллективизации в деревнях не заостряли…»[181] Брежнев использовал риторику классовой борьбы, говоря о том, что следует ожидать «сопротивления кулаков». Действительно, в округе Бисерть неоднократно поджигались зернохранилища колхозов[182], в соседней области кулаки облили керосином и сожгли тракториста[183]. Как утверждается, Брежнев уже в 1927 г. потребовал для самообороны браунинг, из-за чего он оказался в непростых отношениях с ОГПУ[184]. Но однако на пленуме он не выступил с речью, проникнутой ненавистью, а проявил себя организатором, желавшим только добиться высокого урожая. Типична для такой позиции того времени и жалоба Брежнева на отсутствие свода правил, на который можно было бы ориентироваться. Вопрос о том, действительно ли он хотел большей «активизации», приходится оставить без ответа. Мы не знаем, что происходило в душе Брежнева. Его племянница Любовь Брежнева утверждает, что сначала дядя верил в правильность коллективизации, но вскоре разочаровался, увидев, что раскулачивание не означает ничего иного, кроме обычного грабежа простых людей, в том числе его соседей[185]. Вадим Печенев, сотрудник аппарата ЦК и политический советник Брежнева в поздний период его карьеры, рассказывает, что в начале 1981 г. генеральный секретарь поведал своим сотрудникам в Завидово: «Да, во все мы тогда верили. А как было без веры? Придешь в крестьянский дом излишки хлеба забирать, сам видишь, у детей глаза от буряка слезятся, больше ведь есть нечего… И все же отбирали, что найдем из продовольствия. Да, во все мы очень крепко верили, без этого жить и работать было нельзя…»[186]

29 декабря 1929 г. Брежнев ушел в ежегодный отпуск за 1928 и 1929 гг. – еще одно свидетельство того, что это время было столь напряженным, что раньше он не мог отдохнуть. Он оставался в отпуске два полных месяца до 28 февраля 1930 г.[187] Уже 4 декабря 1929 г. бюро Бисертского райкома партии обсудило работу Брежнева и уведомило, что по возвращении из отпуска будет принято решение о его дальнейшей деятельности[188]. Следовательно, мы не знаем, подал ли Брежнев заявление о переводе. Но 13 февраля 1930 г. Уральский окружком партии в Свердловске назначил его председателем отдела землеустройства[189]. Когда Брежнев покинул Бисерть, там были обобществлены 95 % всех крестьянских хозяйств. Таким образом, он в качестве землеустроителя установил своеобразный рекорд, превзойдя все остальные районы Свердловской области[190]. После того как Брежнев три года проработал в местности, где он был напрямую вовлечен в перераспределение земельных участков, теперь ему как руководителю ведомства предстояла при определенных условиях работа за письменным столом. Землеустроители и контролеры из всей области присылали ему свои отчеты, а он должен был решать, что следовало предпринять, распоряжался о принятии тех или иных мер[191]. К сфере его ответственности относились также многочисленные жалобы как частных лиц, так и колхозов на то, что они не получили причитающуюся им землю[192]. Брежнев руководил теперь и «административно-техническими совещаниями» землеустроительного отдела, у него появились заместитель и два инспектора[193]. Но если он как начальник кадастрового ведомства и надеялся на более спокойную трудовую жизнь, где не было бы места насилию и постоянному напряжению, то его быстро научили уму-разуму. Еще во время его отпуска, в январе 1930 г., комиссия во главе с Молотовым приняла решение о раскулачивании в соответствии с тремя категориями по контингентам. Соответственно, и обком партии на Урале принял решение, что здесь следовало арестовать 5 тыс. крестьян согласно 1-й категории как «контрреволюционеров» и, не прибегая к обычной при этом судебной процедуре, передать на «обработку» ОГПУ, т. е. в случае сопротивления расстрелять, а без него – сослать в концентрационные лагеря; 15 тыс. депортировать по 2-й категории как «влиятельных кулаков» в менее заселенные области; по 3-й категории переселить всех «остальных кулаков» внутри соответствующих уездов на худшие и самые отдаленные земельные участки[194]. Партия не предавала эти операции гласности, но риторика ужесточалась соответствующим образом. Деятельность Брежнева в кадастровом управлении Свердловска началась с 5-го пленума Свердловского обкома партии 15 февраля 1930 г., на котором он, находясь еще в отпуске, услышал новые боевые призывы: предстоит массовый переход целых округов и областей к коллективному хозяйству, к концу года коллективизация должна быть завершена на 95 %, кулаки подлежали ликвидации как класс[195]. То, что последовало за этим, было окончательным развертыванием классовой борьбы в деревне: 1 марта 1930 г. Политбюро в Москве решило использовать направленных в деревню «двадцатипятитысячников». Это были молодые активисты из городов, посланные в деревню, чтобы там с помощью оружия заставить крестьян сдавать спрятанный хлеб и переводить свое хозяйство в колхоз. Их послали не только для раскулачивания, но и чтобы задействовать в проведении сева и соответствующим образом «раскрепить» по колхозам и районам[196]. Двумя днями позже, 3 марта, в «Правде» появилась статья Сталина «Головокружение от успехов», где он предостерегал от эксцессов и нарушений в ходе коллективизации, которые сам и организовал в начале года. 10 марта последовало указание крайкомам и обкомам выступить против нарушений правил в ходе коллективизации[197]. Соответственно, и Брежнев днем позже, на собрании 11 марта, указывал своим сотрудникам, что и кулакам, утратившим избирательное право, но не право на землю, по-прежнему должны предоставляться земельные участки, пусть даже худшие и самые отдаленные[198]. Чтобы проверить соответствие отвода земли правилам, земельное ведомство послало Брежнева в марте в Баженовский округ, в мае – в Егоршино и Реж[199]. Следовательно, ему и впредь надлежало вмешиваться в происходившие на местах столкновения вокруг распределения, но теперь он уже получал за такие командировки надбавку к зарплате, по крайней мере, 60 %[200].

Статья Сталина и новые указания привели к хаосу на селе, а также вызвали замешательство и непонимание в партийных организациях. Присутствовавшие на собрании свердловского партактива в конце марта признавали, что массовые выходы из колхозов до 40 % крестьян им приходится приписать себе, потому что они «страшно перепугали народ», так что вступавшие в колхоз целыми коммунами так же из него и выходили[201]. Но многих статья Сталина возмущала, и они сообщали, что всего лишь в течение шести дней этот номер «Правды» расхватывался, после чего люди считали текст неудачной шуткой[202]. Во многих выступлениях звучал призыв к ясным и недвусмысленным указаниям: постоянная смена курса никуда не годится, партийные активисты в панике[203]. «Сейчас в деревне никто не спит: ни те, кто остались в колхозе, ни те, кто из колхоза вышли, и мы не спим»[204]. Действительно, 13 мая в связи со своей командировкой в Егоршино и Реж Брежнев сообщал, что там имелись грубые нарушения при отводе земли: нормы для колхозов искусственно завышались, тогда как единоличники, имевшие право на возделывание земли, не получали уже никаких участков. Землеустроительное ведомство решило и в дальнейшем точно проверять распределение земли. Но в то же время было решено, что землю раскулаченных и сосланных крестьян следовало прирезать колхозам[205]. Следовательно, в то время как ОГПУ и его «помощники» из городов арестовывали и ссылали крестьян, задача Брежнева состояла в том, чтобы обмерить конфискованную землю, передать ее колхозам и позаботиться о том, чтобы «остальные кулаки» получили после изгнания клочок земли на границе коллективных угодий. Особенно опасно было то, что, хотя партия и устанавливала сверху показатели, сколько крестьян надлежало арестовать и депортировать, определение «3-й категории» вверялось уездным управлениям[206]. Можно предположить, что Брежнев как руководитель землеустроительного отдела был вовлечен в происходившее, когда речь шла о том, какое число крестьян следовало переселить, так как их земля требовалась колхозам. Не прошло и четырех очень напряженных месяцев на новом месте, как отдел землеустройства предоставил Брежневу отпуск с 7 июня по 1 августа 1930 г.[207]

Карьерный скачок до руководителя кадастрового ведомства был просто огромен. Тем более удивительно, как думает и диссидент и историк Рой Медведев, что Брежнев оставил этот пост всего через полгода, и, будто спасаясь бегством, покинул Урал и переселился в Москву, чтобы здесь в сентябре начать обучение в Институте сельскохозяйственного машиностроения имени М. И. Калинина[208]. Директор вечернего института, где учился Брежнев, Л. З. Клименко, сообщает, что Брежнев подал заявление об освобождении от работы с связи с поступлением на учебу[209]. Это подтверждает и Виктория: вместе со своим товарищем по работе Брежнев решил учиться в Москве[210]. Но почему? Вероятно, он бежал в Москву от набиравшего темпы раскулачивания, которое с 1930 г. с введением контингентов на арест, депортацию и переселение именно на Урале приводило к чрезвычайным ситуациям. С наступлением уборочной страды поздним летом 1930 г. поднялась следующая большая волна конфискации зерна и депортаций крестьян[211]. 24 июля 1931 г. Политбюро постановило направить в деревню всех служащих, вызванных в Свердловск, чтобы добиться на селе тщательного выполнения плана сдачи хлеба[212]. Мы не знаем, затронуло ли происходившее Брежнева, мучили ли его угрызения совести, смог ли он совладать с напряжением, порожденным политическими кампаниями, коллективизацией и подстрекательскими речами. Во всяком случае, стремительный отъезд в Москву оставил свое историческое наследие: в Екатеринбурге и по сей день существуют легенды, что Брежнев был исключен здесь из партии и впоследствии всегда отказывался снова ступить на улицы этого города[213].

Брежнев был захвачен политикой во время коллективизации сельского хозяйства. Его задача как «специалиста по землеустройству» заключалась не только в том, чтобы объединить конфискованные участки в коллективные хозяйства. В качестве депутата окружного совета и руководителя земельного отдела он должен был представлять и пропагандировать в своих выступлениях позицию государства и партии. Пожалуй, как с положительной, так и с отрицательной точек зрения верно утверждение его литературного альтер эго: «В годы работы землеустроителем я впервые ощутил себя полномочным представителем Советской власти в глазах сотен людей»[214].

Бегство из Москвы. Превращение в пролетария. 1930/31 г

Но и в Москве Брежнев оставался недолго. Его жена Виктория вспоминала: «А мне куда же деваться? Где жить? На что жить? Я Галю [нашу дочь] оставила своей маме в Белгороде. Но все равно, видим, в Москве не прожить»[215]. Город был переполнен беглыми селянами, которые сотнями тысяч, спасаясь от коллективизации и раскулачивания, оставляли свои деревни, чтобы найти убежище в столице и создать новую массовую прослойку: рабочие на стройплощадке или на заводе[216]. Брежнев прервал учебу в ноябре 1930 г. после всего двух месяцев и вернулся к родителям[217]. Интересно, что ни в какой официальной биографии Брежнева это «московское» время не упоминается. В «воспоминаниях» Брежнева оно просто замалчивается: назначение начальником Уральского окружного земельного управления, состоявшееся в начале 1930 г., датируется здесь годом позже – 1931-м. Отсюда он вернулся якобы прямо к себе на родину, чтобы участвовать в индустриализации[218]. Таким образом, в биографии Брежнева вновь прослеживается разрыв, не вписывающийся в официальную картину прямолинейного восхождения генерального секретаря на вершину власти. Прекращение учебы и возвращение из столицы в провинцию, очевидно, не вписываются в повествование о герое. Двойное бегство от раскулачивания и от жилищной нужды в Москве «воспоминания» Брежнева объясняли как сознательный переход в отрасль, которая теперь нуждалась в большем количестве рабочей силы, чем сельское хозяйство: «Я рассуждал так: в коллективизации уже произошел необратимый сдвиг… а индустрия силу только еще набирает. Там, на индустриальном фронте, лежит сегодня передний край борьбы за социализм… Стране нужен был металл, две трети чугуна давали заводы Юга, крупнейшим из них считался Днепровский завод, которому присвоили имя Ф. Э. Дзержинского, – значит, мое место там»[219]. Благодаря этой цитате становится ясно, почему в рассказе о переходе Брежнева с коллективизации на индустриализацию дата была изменена на 1931 г.[220]: утверждение о том, что большая часть деревни уже преобразована, верно для 1931, но не 1930 г. Обойден молчанием еще и новый период жизни Брежнева, когда он, по всей видимости, далеко не сразу нашел место на своем «родном предприятии» – с ноября 1930 по февраль 1931 г. работал слесарем машиностроительного завода «Коммунар» в Запорожье[221]. «Плавающая датировка» преследовала еще и цель избежать объяснений, почему Брежнев начал учебу лишь в 1931 г. Следовательно, как в 1921–1923 гг., так и в 1930–1931 гг. в жизни Брежнева было время, когда он «пробивался» и в первую очередь стремился обеспечить средства для жизни себе и своей семье, не совершая при этом «героических деяний» на благо страны. Но в 1931 г. пришло время Брежнева соответствовать идеалу большевика: он принят в партию, работает день-деньской на заводе, учится вечерами в техническом вузе и активно участвует в деятельности партийной организации.

Брежнев с женой и дочерью Галей приехал сначала к родителям на улицу Пелина в Каменском, где они, 11 человек, жили в двух комнатах в очень стесненных условиях. Позже Брежнев получил комнату в студенческом общежитии, где в 1933 г. появился на свет его сын Юрий[222]. Здесь, в конце концов, он и стал «пролетарием», но, так сказать, с десятилетним опозданием с 1921 г. Он работал целыми днями кочегаром, затем смазчиком паровых двигателей и, наконец, слесарем-механиком, а по вечерам учился на теплотехническом факультете Института металлургии им. Арсеничева[223]. Институт был основан в 1929 г. в качестве вечернего вуза, где инженерам предстояло обучать рабочих металлургического комбината. В 1931 г. здесь учились 600 будущих инженеров[224]. Металлургический завод был не просто предприятием, каких немало, а одним из ответственных участков в выполнении первого пятилетнего плана, согласно которому осуществлялось форсированное создание тяжелой промышленности. Очевидно, чтобы повысить значимость Брежнева, в его «воспоминаниях» утверждается, что он работал под руководством знаменитого главного инженера И. П. Бардина[225], который, однако, уже в 1929 г. покинул завод и в это время был главным инженером Кузнецкстроя, строительства гигантского металлургического комбината в Кузбассе[226]. Также сомнительно, уговорил ли Брежнев столь же знаменитого специалиста-доменщика М. А. Павлова выступить с докладом на рабфаке[227]. Это «жонглирование именами» имело, вероятно, целью лишь приблизить Брежнева к когорте величайших инженеров первой пятилетки.

Студент-вечерник и активист, 1931–1935 гг

На самом деле Брежнев был простым студентом, который, правда, в эти годы начинал партийную карьеру. 24 октября 1931 г. он получил партбилет: «Я же вдобавок был избран группарторгом факультета, затем председателем профкома и, наконец, секретарем парткома всего института»[228]. Как явствует из личного дела Брежнева, в марте 1932 г. он стал секретарем партийной организации своего института и перестал работать слесарем[229]. Как Брежнев воплощал свою роль партийного функционера, остается неясным. В 1931 г. в технических вузах началась новая волна реструктуризации, имевшая целью обеспечение более высокого уровня преподавания технических наук и сокращение количества часов, отводимых на общественно-политические дисциплины[230]. Вероятно, Брежнев участвовал в реорганизации, так как пропагандистское сопровождение таких мер всегда входило в круг обязанностей партийного руководства. Несомненным представляется, что он сформировал строительную бригаду из студентов, которая в выходные надстроила здание института на два этажа. Также Брежнева выбрали в комитет по защите города от наводнения[231]. И здесь он, по-видимому, доказал, что может отвечать за дело. В один из воскресных вечеров уровень воды при ежегодном половодье на Днепре рос так быстро, что возникла угроза затопления электростанции завода и других заводских помещений, и Брежнев со всех ног помчался в парк, где танцевали молодые люди, и заставил их всех таскать мешки с песком, которыми защитили завод[232]. Много лет спустя он так рассказывал группе афганских студентов в Кабуле о своих студенческих временах: «Это светлое время в жизни каждого человека. Правда, нашему поколению приходилось учиться и жить в суровых условиях. Мы учились и работали, сами строили и здания своих общежитий и лаборатории, а иногда еще оказывали трудовую помощь на стройках наших первых пятилеток»[233]. Судя по воспоминаниям одного сокурсника, Брежнев был хорошим волейболистом, занимался военно-прикладными видами спорта, удостоился звания «Ворошиловский стрелок» и получил значок «Готов к труду и обороне»[234]. Даже официальные английские мемуары упоминают, что Брежнев охотно пел и танцевал: «Брежнев, будучи человеком жизнелюбивым, находил время для песни и танца»[235]. Вольготная студенческая жизнь, по которой он, вероятно, тосковал на Урале, была ему, однако, не суждена. В конце 1932 г. ему пришлось вновь идти на войну с крестьянством. Как партийный организатор, он должен был формировать группы студентов для сбора зерна в окрестных деревнях[236]. Хотя уже в сентябре 1932 г. нормы сдачи были сокращены[237], 18 ноября 1932 г. Политбюро ЦК КП(б)У приняло решение мобилизовать рабочих и коммунистов из городов Украины и послать их бригадами по три-четыре человека в зерновые регионы, чтобы реализовать нормы реквизиции там, где «кулацкий саботаж и неорганизованность партийной работы приняли наиболее острый характер»[238]. Руководитель республики С. В. Косиор (1889–1939) призвал 6 декабря 1932 г. всех партработников начать широкомасштабную кампанию против «саботажников хлебозаготовок». В каждую деревню следовало направить ответственного товарища, чтобы вести там пропагандистскую работу: укрепить колхозы и освободить их из-под влияния «кулаков и саботажников»[239]. Вероятно, Брежнев участвовал в обеих кампаниях.

В то же время происходили депортации: в январе 1933 г. ОГПУ приказало выслать 4037 крестьян из Днепропетровской области в Архангельск[240]. Мэрфи полагает, что у Брежнева как партийного функционера был специальный продовольственный паек, так что он не испытывал проблем с питанием[241]. Однако положение было крайне тяжелым: ОГПУ пыталось всеми средствами удержать голодающих крестьян в деревне, но они бежали в города[242], где просили о пропитании и истощенные умирали на дорогах. При этом коллективизация и последовавший за ней голод сильнее всего поразили не только Украину как житницу Советского Союза; внутри Украины центром катастрофы была Днепропетровская область[243]. В марте 1933 г. ГПУ сообщало из Киева, что в округе Каменское в одиннадцати деревнях в 609 семьях голодают 1192 взрослых и 1407 детей; 2188 человек заболели, известен случай каннибализма, и еще никто не получил помощи[244].

Не удивительно, что об этой деятельности ничего нет в «мемуарах» Брежнева. Даже те, кто сами писали свои воспоминания, почти всегда оставляли такую тему за скобками[245]. В той же мере, в какой коллективизация до конца существования Советского Союза трактовалась как большой успех, на упоминаниях о насилии, депортации и голоде с примерно 5 млн жертв, лежало табу.

Директор и дипломированный специалист, 1933–1935 гг

Наверное, Брежнев испытал облегчение, когда в марте 1933 г. он получил новое задание – руководить рабфаком Каменского, т. е. учебным центром, созданным на основе политехнической школы инженера Петрова, где рабочих на протяжении двух лет готовили к учебе в вузе[246]. Тот факт, что он, студент, пусть и с некоторым управленческим опытом специалиста-аграрника был назначен директором учебного заведения, свидетельствует о том, что Брежнев успел хорошо зарекомендовать себя на предыдущей работе, т. е. в ходе коллективизации и в должности парторга института. Если верить воспоминаниям, собранным к 70-летию Брежнева, то он предстает вдумчивым и осторожным директором, простым и дружелюбным в общении со своими коллегами и все же весьма требовательным. Он преобразовал учебный план и экзаменационную систему[247]. Это похоже на слишком позитивное клише и подтверждается указаниями Брежнева. В соответствии с ними Брежнев требовал регулярного посещения занятий, бо́льшего внимания правописанию и обязательных экзаменов по всем отдельным дисциплинам. Он также давал указания по реформированию экзаменационной системы[248]. Брежнев помогал развитию этого учебного заведения: если в 1933 г. там было лишь 13 выпускников, то в 1935 г. их насчитывалось уже более 100[249]. Но и здесь ему приходилось заниматься раскулачиванием, хотел он того или нет[250]: «19 мая 1933 г. студентку 5-й группы Хрен О. Е. как дочь кулака, раскулаченного и лишенного права голоса, из состава студентов исключить… как чуждый элемент»[251]. 27 января 1935 г. Брежнев с оценкой «отлично» защитил дипломную работу на тему «Проект электростатической очистки доменного газа в условиях завода имени Ф. Э. Дзержинского»[252]. В комиссии председательствовал директор института Герман Германович Поль (род. в 1898 г.); кроме двух доцентов, в нее входили пять инженеров металлургического завода. Они поставили Брежневу высшие оценки как за его письменную работу, так и за теоретическую часть и устные ответы. Ему была присвоена квалификация инженера по теплосиловым установкам. Вопрос о том, насколько обоснована эта оценка, придется оставить без ответа. В этом отношении интересен анекдот, рассказанный, вероятно, в 1963 г., когда Брежнев очередной раз, как он часто и охотно делал, посетил свою альма-матер и профессор математики спросил его, помнит ли он еще, сколько раз сдавал экзамен. Брежнев ответил: «Да, пять раз, но тогда Вы мне поставили “отлично”»[253].

Фото 4. Л. И. Брежнев (сидит первый слева), выпускник в кругу сокурсников, Каменское 1935

И все же удивляет эстетика фотографии, которая показывает Брежнева и восьмерых его сокурсников – свежеиспеченных инженеров. В изображении нет ничего специфически большевистского, оно соответствует скорее интеллигентской эстетике предреволюционного времени. Брежнев единственный во френче, все остальные одеты в обычные костюмы с галстуками и белые рубашки. Кажется, что Брежнев и есть центр изображения, а все остальные сидят или стоят вокруг него. На него обращены взгляды собравшихся. Очевидно, что перед нами люди, связанные товарищескими отношениями, словно подтверждая это, они положили руки друг другу на плечи и обмениваются улыбками. Брежнев не отличается от своих товарищей ни позой, ни выражением лица. Он производит впечатление молодого человека, который хорошо выглядит и любит быть в компании своих товарищей. Фотография относится к середине 1930-х гг., когда после голода в 1933 г. и до начала Большого террора 1937/38 г. партия обещала инженерам привилегированную жизнь. Костюм, белая рубашка и галстук считались во время второй пятилетки (1933–1938) признаками культурности.

Фото 5. Супруги Виктория и Леонид Брежневы в Каменском, 1935

Такую «эстетику среднего класса» представляет и вторая фотография Брежнева 1935 г., на которой он вместе с женой: оба смотрят прямо в камеру, головы слегка склонены друг к другу. На Брежневе френч, но смотрит он мечтательно, слегка улыбается. У Виктории модная прическа того времени с завивкой. Одета она в закрытую белую блузу.

Теперь Брежнев соответствовал идеалу нового человека: рабочее происхождение, испытан и закален в походе против крестьянства, инженер, получивший образование без отрыва от производства, парторг, который, помимо своих прямых обязанностей, руководил еще и рабфаком. Не удивительно, что заводская газета из 86 свежеиспеченных дипломированных инженеров выбрала как образец для подражания Брежнева, чтобы под заголовком «Имя ему – большевик» пропеть 2 февраля 1935 г. гимн новому человеку: «Я не могу себе представить, откуда у этого человека столько берется энергии и трудоспособности. До последнего месяца он работал директором вечернего металлургического рабфака. Нагрузка большая и тяжелая. Он же учится в нашем институте. Он же – лучший группарторг. И он же лучше всех на курсе защитил свой дипломный проект! Уйдя на производство, молодой инженер Леонид Брежнев обещает дать многое. И он даст… Потому что он выкован из крепкого металла»[254].

Инженер-стахановец и снова директор 1935–1936 гг

Брежнев, которому заводская газета предсказала большое будущее на его родном предприятии, в действительности оставался там лишь немногие месяцы: он работал начальником смены силового цеха[255]. В его «воспоминаниях» об этом говорится так: «Это был год, наполненный напряженным трудом, поисками оптимальных производственных режимов, спорами, ударными вахтами, встречными планами, ночными вызовами, а подчас и авралами»[256]. В самом деле, это время не было легким для тех, кто работал инженером: от предприятий ожидали, не считаясь ни с какими техническими нормами и правилами техники безопасности, высших достижений. Прежде всего, это относится к августу 1935 г., когда развернулось стахановское движение и каждого рабочего и инженера обязывали «выжать» из своих машин максимум продукции, даже если в результате этого машина разрушалась или возникала опасность для жизни. Повторения некоторых опорных слов, встречающиеся в «мемуарах» Брежнева, точно указывают на это: принимая «встречные планы», трудовые коллективы обязывались превзойти собственный план, а результатом такого форсирования производства становились ночные тревоги и аварии. Коллектив «Дзержинки» работал с особым напряжением: в ходе социалистического соревнования металлургов с августа 1935 по март 1936 г. заводчане трижды завоевывали первое место как лучшее металлургическое предприятие[257]. Но Брежнев и года не пробыл инженером-стахановцем: 6 октября 1935 г. он получил повестку о призыве на военную службу[258]. Он закончил военную подготовку в Чите, в Забайкалье, в танковой роте, в которой быстро стал политруком[259]. Согласно сведениям его однокурсника, призванного вместе с ним, А. Д. Куценко, Брежнев и здесь проявил себя хорошим товарищем и организатором, который всегда был не только дружелюбен и жизнерадостен, но и требователен. О температуре минус 52 градуса он, говорят, шутил, что уж если здешние верблюды выдержали, то люди выживут и подавно. Он организовал группу из 12 лыжников и предложил им в качестве демонстрации высокого боевого духа устроить забег на длинную дистанцию[260].

Когда в ноябре 1936 г. Брежнев вернулся в Каменское, здесь кое-что изменилось: город был переименован в Днепродзержинск в честь Феликса Дзержинского (1877–1926), который в 1925 г. организовал восстановление металлургического завода[261]. В августе того года Сталин инсценировал в Москве первый показательный процесс, цель которого была не только в казни его бывших соратников Зиновьева и Каменева, но и в том, чтобы еще глубже погрузить страну в состояние чрезвычайщины и страха. Почва для Большого террора была подготовлена внушенным обществу представлением о том, что в Советском Союзе враги повсюду. Такой взгляд навязывался народу партией и средствами массовой информации. Еще во время первого показательного процесса начались приготовления ко второму. В январе 1937 г. на скамье подсудимых сидели в первую очередь представители Народного комиссариата тяжелой промышленности и инженеры, обвиняемые в вымышленных актах саботажа[262]. Вероятно, с учетом этого Наркомат тяжелой промышленности сместил 17 ноября директора металлургического техникума в Днепродзержинске И. П. Иванова и назначил на его место Брежнева[263]. Сохранилась книга с директорскими распоряжениями, обращает на себя внимание то обстоятельство, что в записях нет упоминаний об увольнении сотрудников или отчислении студентов из-за проступков политического характера в отличие от 1933 г. Пожалуй, техникум можно было назвать еще спокойным местом, где не началась охота на «диверсантов», «шпионов» и «врагов народа». Вместо этого Брежневу как директору приходилось иметь дело с прогульщиками, хулиганами, и повреждением имущества. За это он объявлял «выговоры» или «строгие выговоры», в редких случаях отчислял. Записи в книге распоряжений директора касались самых разных проступков – игра в снежки в здании, оскорбления уборщицы и грубой брани по ее адресу[264]. Правда, 10 студентов были отчислены за пропуск от 100 до 260 уроков в декабре[265]. Брежнев постоянно сталкивался с орфографическими ошибками многих студентов, так что распорядился впредь исправлять все работы с точки зрения грамотности и стиля и регулярно писать диктанты, в библиотеке потребовал вывесить список рекомендуемой литературы[266]. Да и в остальном проблемы, с которыми сталкивался Брежнев, не выходили за рамки обычного: слишком низкий средний балл у 16 % студентов[267], перегрузка других, работавших на заводе в три смены[268], нехватка бумаги и ее хищение[269], катастрофическое положение в общежитиях, обитатели которых, однако, сопротивлялись регулярной дезинфекции из-за зловония[270]. Техникум дал Брежневу возможность снова предаться страсти к театру. Он основал в техникуме театральный и танцевальный кружки[271]. Брежнев с семьей жили в институтском доме. В свободное время он любил не только поохотиться, но и повозиться на своей голубятне. Если другие голуби уводили за собой его птиц, то Брежнев, как вспоминали соседи, ужасно сердился, но покорялся кодексу чести и выкупал своих голубей[272].

Резюме

Брежнев был к этому времени нормальным, вполне состоявшимся инженером нового типа. В нем по-прежнему не было ни единой черты, указывавшей на то, что он однажды сможет стать генеральным секретарем. Напротив, он не приветствовал революцию; он поздно вступил в комсомол, в партию – еще позже, когда этот шаг был уже неизбежен; он всегда больше заботился о своем выживании, чем о судьбе партии, бежал от голода, раскулачивания и жилищной нужды, увлекался поэзией и театром и больше восторгался Маяковским и Есениным, чем Лениным и Сталиным. Проанализировав личность Брежнева, важно еще раз напомнить об этом: не будь революции и индустриализации, он, быть может, стал бы актером. Для множества молодых людей, любивших литературу, искусство или историю, этот путь был закрыт, так как в годы первой пятилетки стоящим делом считалось только овладение технической специальностью. Вероятно, в характере Брежнева глубже отпечатались ужасы Гражданской войны и последовавшие за ней голод и эпидемии тифа, чем идея создания нового общества. Кажется, «хорошая» жизнь, свободная от постоянной заботы о пропитании и оставлявшая время и силы для охоты или катания на санях, стала для него очень важной не только из-за пережитой в юности нужды. Это была в конечном счете и ценность, которую он получил от своих родителей, – стремление к буржуазному благосостоянию. Таков мотив, которому было суждено наложить отпечаток на его политику. Даже если это построение остается без веских доказательств, то вполне можно представить себе следующее: убеждение в том, что все должны иметь шанс хорошо жить, направляло его действия как землеустроителя, активного участника коллективизации и партийного организатора, по меньшей мере в той степени, в какой это было возможно. В качестве примера внимательного отношения Брежнева к друзьям можно привести воспоминания одного его сокурсника по институту. Этот молодой человек жил в такой бедности, что приходил на занятия в дырявой одежде. Брежнев сразу же заметил это, и его мать с тех пор обеспечивала однокашника едой и одеждой[273]. Не справедливо упрекать Брежнева в том, что он с рвением приступил к высылке кулаков, хотя верно и то, что это была его работа, и он делал то, что от него требовалось. Возможности избежать участия в коллективизации в принципе не было для тех, кто не хотел поставить на карту собственное существование. Известны лишь немногие «активисты», скрывавшиеся в отдаленные районы, только чтобы не брать на себя вину за раскулачивание, другие по той же причине пускали себе пулю в лоб. Прекращение карьеры Брежнева в качестве специалиста по землеустройству и его отъезд с Урала в Москву можно истолковать как такого рода бегство, хотя на сей счет нет полной уверенности. Трудно позволить себе какие-либо определенные высказывания о его мышлении и взглядах, так как все немногочисленные свидетельства об этих годах принадлежат тому времени, когда Брежнев был уже генеральным секретарем, вызывавшим лестные и привычные оценки благодаря своему характеру: общительный, без высокомерия, приветливый, но и требовательный. В этом отношении хвалебный гимн заводской газеты 1935 г. представляется наиболее аутентичным и релевантным источником еще и потому, что прямо относится к описываемому времени: Брежнев был востребован как идеал и образец нового советского инженера, настоящего товарища, деятельного и привлекательного. Его ждала серьезная карьера в любой отрасли промышленности, но уж никак не путь политика.

Фото 6. Брежнев (справа) в беседе с Никитой Хрущевым (слева), 1 июня 1942 г.

Глава 2

«Как закалялась сталь», или Карьера во времена террора и войны

Фотографий Брежнева 1937–1941 гг. не сохранилось, однако осталось довольно много его снимков военных лет. На них запечатлен рослый, привлекательный молодой офицер, лицо которого почти всегда сияет улыбкой, ничем не напоминая об ужасах войны. Многочисленность фотографий объясняется тем, что войну документировали фотографы Красной Армии, шедшие вместе с войсками. Изображения создают впечатление, что Брежнев вполне сознавал свою внушительную внешность в военной форме, пригнанной по фигуре, и охотно позировал перед камерой. На одной фотографии он стоит рядом с любимым конем по кличке Дончак, которого ласково похлопывает по голове, улыбаясь при этом в объектив. На другой фотографии, сделанной в 1942 г., Брежнев – политработник, разговаривающий с группой солдат: они стоят и сидят в четыре ряда и слушают его с напряженными лицами; он сел, кажется, для того, чтобы быть с ними на равных, и говорит явно убедительно. Неясно, это постановочная фотография или удачно пойманный кадр. В любом случае на ней Брежнев, занятый той работой, которой он посвящал себя в время войны, – проведение собраний и идейная подготовка солдат к бою.

Наконец, существует снимок Брежнева с Хрущевым. После 1964 г. он не был показан ни в одном собрании фотографий, так как Брежнев не хотел иметь ничего общего со своим наставником, которого сам и сверг. Фотограф запечатлел товарищей, очевидно, углубившихся в беседу, они одеты в полевую форму, на ногах у них начищенные до блеска солдатские сапоги. Мы видим их в полупрофиль. Хрущев засунул руки в карманы брюк, Брежнев сложил руки на животе, в одной держит сигарету. Он явно что-то объясняет, Хрущев слушает. Представительный Брежнев на полголовы возвышается над лысым и полным Хрущевым. Снимок излучает спокойствие, доверительность в отношениях между этими людьми. Показан ключевой момент в карьере Брежнева: для нее имело решающее значение то обстоятельство, что в 1938 г. он познакомился в Днепропетровске с Хрущевым, а через несколько лет война свела их на фронте. Хрущев привлекал Брежнева к решению важных задач, и своей послевоенной карьерой Брежнев был обязан прежде всего Хрущеву.

Фото 7. Бригадный комиссар Брежнев на собрании солдат, 1942

Продвижение по службе в условиях Большого террора

Брежнев недолго занимал относительно спокойный пост директора техникума в Днепродзержинске. Сталинский массовый террор 1937–1938 гг. и, в частности, целенаправленные преследования, огульные обвинения и физическое уничтожение партийной, технической и хозяйственной элиты не обошли стороной и Украину. Напротив, Второй московский показательный процесс 1937 г. выдвинул ее в центр «вредительской деятельности». Сталин вписал в сфабрикованное «признание» заместителя народного комиссара тяжелой промышленности Г. Л. Пятакова, участника «троцкистского заговора», оказавшегося на скамье подсудимых, показание о том, что он организовал в Днепропетровске группу террористов, саботировавших работу коксовых печей[274]. На последовавшем затем печально известном февральско-мартовском 1937 г. пленуме ЦК партии в Москве Сталин заставил одобрить его курс на развязывание террора. Руководитель НКВД получил свободу действий. П. П. Постышев, второй секретарь ЦК КП(б)У, был смещен еще в марте, так как он осмелился защищать на пленуме уже арестованного Н. И. Бухарина, прежнего любимца партии, который будет приговорен к смерти на Третьем московском показательном процессе 1938 г. К тому же Постышев казался Сталину «слишком уж украинским»[275]. Летом 1937 г. Сталин послал на Украину Молотова, наркома внутренних дел Ежова и Хрущева, чтобы форсировать политические чистки. Массовые аресты развернулись там в начале 1938 г., после того как Сталин снял с занимаемого поста первого секретаря ЦК КП(б) Украины Косиора и назначил Хрущева новым руководителем республиканской партийной организации. Члены Оргбюро и Секретариата ЦК КП(б) Украины, т. е. центральных руководящих органов, а также 17 наркомов Украины не пережили 1938 г.; из 102 членов и кандидатов в члены ЦК повезло только трем. 37 % членов партии были в эти годы подвергнуты чистке[276].

В 1937 г. в родном городе Брежнева Днепродзержинске жили 154 тыс. человек, из которых в 1937–1938 гг. 1468 были арестованы и 1139 из них расстреляны. Особенно сильно репрессии ударили по металлургическому заводу: из 15 тыс. его работников 785 были арестованы, и 705 – расстреляны[277].

Год 1937

Результатом массовых арестов 1937–1938 гг. стало бедственное положение в кадровой сфере, что открывало перед молодыми работниками возможности быстрой карьеры, хотя и с риском для жизни. Брежнев относился к поколению первых советских инженеров, получивших специальное образование и выдвинутых в первые ряды в результате террора против людей предшествующего поколения. Начавшаяся волна чисток и арестов подняла его, дав возможность занять новые посты: после завода и вуза – на должности в системе городского управления и в партийных органах.

С января 1937 г. начальник горотдела НКВД Вениамин Моисеевич Паперман разжигал истерическую кампанию на заводе им. Дзержинского и для начала открыл охоту на директора завода Иосифа Петровича Манаенкова (1896–1938). Как руководитель предприятия Манаенков был в городе видной фигурой; знаменитый металлург И. П. Бардин в 1927 г. лично поставил бывшего рабочего во главе завода в качестве «красного директора»[278]. Теперь же бюро горкома партии под руководством С. С. Лысова развернуло травлю заводских инженеров, недостаточно заботящихся об организации стахановского движения и ослабивших «бдительность» по отношению к «вредителям». Секретарю парткома завода Михаилу Марковичу Рафаилову (1903–1938) указали на необходимость лучше руководить деятельностью инженеров и о каждом нарушении производственного процесса сообщать как о доказательстве плохого технического руководства[279]. Следующий шаг не заставил себя долго ждать: в феврале 1937 г. в котельной завода «Дзержинка» была разоблачена «контрреволюционная группа»[280]. В марте партбюро обвинила Манаенкова в том, что в результате его «подавления самокритики» «враги-троцкисты» смогли вести свою позорную работу; ответственность за то, что эти «недостатки» не были вскрыты ранее, возложили и на Рафаилова[281]. Манаенков и Рафаилов смогли на какой-то срок выйти из-под удара, вероятно, потому что в мае с огромным, на общесоюзном уровне, размахом была задута восьмая домна «Дзержинки», что отмечалось как выдающееся достижение[282].

В начале 1937 г. и директор техникума Брежнев попал в поле зрения охотников на «вредителей» и «саботажников»: руководство городской парторганизации не одобрило надстройку учебного корпуса на один этаж, осуществленную по его распоряжению в 1936–1937 гг. совместно с заводом. За это «самоуправство» Лысов пригрозил ему теперь исключением из партии, которое в большинстве случаев было только первым шагом к аресту и обвинению[283]; его племянница рассказывала позже, что НКВД держал дядю под прицелом[284]. Но Брежнев отделался легким испугом и даже не получил взыскания. В своей анкете 1949 г. он указал: «Партийных взысканий не имею. Под судом и следствием не находился»[285]. Возможно, дело приняло благополучный оборот в связи с тем, что в апреле сместили городского партийного руководителя Лысова, и его обязанности исполнял второй секретарь А. И. Викторов. Он был не только доброжелателен к Брежневу, но даже уговорил его в мае 1937 г. стать членом горкома партии, а в августе – заместителем председателя горисполкома, ответственным за строительство и городское хозяйство[286], что было большим шагом в карьере; однако такое повышение передвинуло Брежнева на гораздо более опасную позицию.

Еще Рой Медведев писал, что нет никаких данных о вовлеченности Брежнева в осуществление террора[287]. Но в 1937 г. в пунктах повестки дня «конфликтные дела», обсуждавшихся и ставившихся на голосование на заседаниях Днепродзержинских горсовета и горкома партии, едва ли была какая-то другая тема, кроме «вредительства», исключений из партии и арестов. Брежнев не только нес ответственность за исключение из партии коллег и друзей, он и сам, очевидно, подвергался опасности ареста. Трудно рассматривать 1937–1938 гг. в категориях жертвы – палачи или виновность – невиновность, так как они предполагают выбор, а также свободу принятия решения и независимость действий, которой для подавляющего большинства людей в то время просто не существовало. Брежнев не относился ни к тем, кто осуществлял террор или активно форсировал его, ни к тем, кто утрачивал сначала свободу, а затем и жизнь. Пожалуй, он оказался подхвачен мощным течением, сокращавшим до предела возможности выбирать и действовать, если человек не хотел рисковать жизнью.

Преемник смещенного секретаря горкома Лысова, Ф. Н. Кинжалов, был арестован в апреле 1937 г., проведя в своей должности всего несколько дней, за ним пришел Е. Г. Макеев, под руководством которого теперь работал Брежнев. Но в июле 1937 г. Лысов, первый секретарь Макеев и второй секретарь Викторов, принявший Брежнева на работу, были арестованы и осенью расстреляны как враги народа[288].

В эпицентре террора

Угроза стала еще более осязаемой, когда 21 сентября 1937 г. бюро горкома единогласно, в том числе и голосом Брежнева, исключило из партии Германа Германовича Поля, директора Металлургического института и председателя комиссии, экзаменовавшей Брежнева, с формулировкой «за утрату большевистской бдительности» и «за связи с врагами народа». Поль был наставником Брежнева: он принял его в институт и выдвинул в парторги; они не только жили в одном доме, но и ходили вместе на охоту[289]. Все-таки в марте 1938 г. горком пересмотрел исключение Поля и превратил «строгий выговор» в просто «выговор» с занесением в личное дело[290]. Последовали новые исключения из партии и аресты тех, кто помогал Брежневу, с кем он соглашался или должен был соглашаться: на заседаниях партбюро 14 и 23 ноября 1937 г. Рафаилов и Манаенков соответственно были исключены из партии как враги народа[291]. После пыток и ускоренного рассмотрения дела их расстреляли 31 марта 1938 г.[292] Как и Поль, Манаенков был другом и фактически покровителем Брежнева: тот был обязан ему назначением в 1933 г. руководителем рабфака, а в 1936 г. – директором техникума[293]. Он, должно быть, в бытность свою рабочим, партийным активистом и инженером сотрудничал с Рафаиловым и извлекал пользу из отношений с ним.

25 ноября 1937 г. был арестован как враг народа и в январе 1938 г. расстрелян исполняющий должность секретаря горкома партии К. Г. Стеблев, с июля заменявший Макеева[294]. Так как городской комитет теперь остался без руководства, 28 ноября 1937 г. пленум горкома и партийный актив собрались для проведения новых выборов. После того как присутствующие поднятием рук единогласно исключили «врагов народа» Манаенкова и Рафаилова из числа членов пленума и бюро горкома, они избрали новое оргбюро, в которое входил и Брежнев[295].

Речь Брежнева на том заседании была жестко структурирована и выдержана в одной тональности: врагов народа надлежало проклясть, а собственную «недостаточную бдительность» самокритично признать. Следовательно, Брежневу пришлось пойти на определенные уловки, если он сам не хотел подвергнуться опасности. Его выступление показательно не только потому, что это одно из первых, дошедших до нас, выступлений, но и потому, что в спектре настроений от истерического крика до объективных обвинений он выбирал последнее. Более того, он почти вышел из контекста речи, заверив, что вовсе не хотел занимать предложенные ему должности. Брежнев оправдывал «недостаточную бдительность» по отношению к врагу своей неопытностью: «Я, товарищи, самый молодой член бюро нашего городского Комитета Партии, был избран на последнем пленуме Горкома партии. Я ни в какой мере себя не оправдываю, а со всей глубиной чувствую ту большую ответственность, которую я несу вместе с партийной организацией за то, что не мог разоблачить врагов, а надо сказать, что основания были, поводы к этому были. Как только дело доходило на бюро к исключению троцкистов, – немедленно пускалось все красноречие Рафаилова и Губенко, вопрос был перенесен на следующее бюро. Я докладывал бюро по нашему горсоветскому делу о Фертмане десятки раз, a Рафаилов спрашивал, “что ты нового инкриминируешь Фертману”, он утверждал, что это очень скромный человек…»[296] Рафаилов, Макеев и Викторов, мол, снова и снова препятствовали раскрытию вредительства: «Во всяком случае были члены бюро постарше, и если бы делились опытом, этот вопрос можно было бы поставить организованно»[297]. В дальнейшем Брежнев сосредоточился на «результатах вредительства» и нарисовал картину трудного положения города. Это в принципе ясно демонстрировало, что в данном случае речь шла не о саботаже, а о тяжелом экономическом положении: для городского театра трижды ассигновывался бюджет, но здание все еще не было отреставрировано. Такая же ситуация сложилась и с канализацией, некоторыми постройками и все еще не завершенной трамвайной линией. Подводя итоги, Брежнев потребовал, чтобы и парторганизации решительно брались за работу, впредь не допускали ошибок при разоблачении врагов народа и лучше организовали работу партбюро: он отметил, что никогда не получал протоколы, а повестки дня всегда готовились плохо, не созывались ни партийные активы, ни пленумы[298]. Обращает на себя внимание, что Брежнев подробнее и детальнее говорил о городском планировании и о парторганизации, чем о требованиях быть более бдительными, учитывать вражескую деятельность. Но эти призывы были шаблонными. Строго говоря, он сместил главную тему от «вредительства» к развитию города. Более того, Брежнев не только не настаивал на требовании смертной казни для исключенных из партии, что считалось тогда «хорошим тоном», но и воздержался от «разоблачения» других лиц. Еще один удивительный поворот заключался, наконец, в том, что он закончил речь словами о том, что вовсе не хотел стать членом городского Совета и выступил также против своего избрания в бюро горкома. Правда, успевшая стать общепринятой позиция заключалась в том, что желание быть инженером на производстве лучше стремления принадлежать к карьерным кадрам, но призыв партии надлежало принимать с энтузиазмом: «Я считаю, что на этом пленуме должен каждый коммунист, даже рядовой, сказать о себе. Я человек доморощенный, я родился здесь. Ни с кем, ни с Кинжаловым, ни с Лысовым, ни с Макеевым, ни с кем никаких отношений не имел. Мое приглашение на работу в Горсовет показалось мне подозрительным. Я отказывался работать в Горсовете, я инженер и не хотел идти на эту работу, и я долго отказывался. После этого начинается такая история со стороны Карпова, Щербакова, Жупинаса, что у тебя партия есть. Я говорю, что я член партии, но мне такой нажим показался подозрительным»[299]. Брежнев изображал человека доверчивого и неопытного, который к тому же отказывался появляться на заседаниях горкома, но которого никто в достаточной степени и не познакомил с работой бюро горкома[300]. Брежнев продолжал вести себя так же, и когда по очереди назывались имена семерых кандидатов для выборов в бюро: «Я, правда, был на бюро всего четыре раза, все-таки я считаю, что я допустил большую ошибку и я целиком разделяю мнение о роспуске старого состава бюро. Это момент политического порядка, поэтому я продумал это и считаю, что такой отвод должен быть учтен»[301]. Тем самым он, выступая за снятие собственной кандидатуры, вовсе не оказался на этом заседании исключением. Большинство говоривших поступили так же. Они обвиняли себя в том, что ввели в должности или рекомендовали лиц, теперь арестованных как врагов народа, или сами имели репрессированных родственников. Часть кандидатов была в результате действительно вычеркнута после открытого голосования[302]. Но за Брежнева выступал исполнявший обязанности председателя горисполкома П. А. Алферов, который за год до него окончил металлургический институт: «Я выставил кандидатуру т. Брежнева и сейчас и вот почему. Брежнев сын коренного рабочего завода им. Дзержинского, сам Брежнев некоторое время работал на Урале. Я с ним занимался в институте. Он очень хороший товарищ, единственная ошибка его та, что он охотник, и он охотился вместе с Полем, они жили в одном доме. Брежнев молодой растущий работник»[303]. Хотел того Брежнев или нет, после этой речи все единогласно проголосовали за сохранение его кандидатуры и тайным голосованием избрали его в оргбюро[304].

Брежнев извлек выгоду из ситуации террора, при исключениях из партии других выступал с самообвинениями. Но не он руководил событиями, он сам находился под угрозой обвинений и ареста. Брежнев не выступал за форсирование репрессий и не был сторонником крайних мер, не продвигал «разоблачения» и аресты своих коллег, но точно так же не мог и уклониться от показательных «проработок» «врагов народа» и «вредителей». В качестве депутата горсовета и члена горкома партии ему приходилось определенным образом вести себя по отношению к обвинениям, выдвигавшимся НКВД. Брежнев избрал курс, который, насколько это было возможно, не вредил ни другим, ни себе. Необычно, что Брежнев не боялся характеризовать себя как «доморощенного человека», т. е. в уничижительном смысле «простодушного», чтобы объяснить незнанием и доверчивостью свою мнимую вину в том, что не распознал врагов народа. Он пошел еще дальше, утверждая, что его чуть ли не заставили занять эти посты. Учитывая все, что нам известно о нем из 1920-х и начала 1930-х гг., его нежелание занять должность заместителя председателя горисполкома кажется искренним. Брежнев не хотел ни подставлять себя под удар террора, ни уходить в политику, фактически меняя профессию. Другой личный акцент Брежнев сделал в рамках заданного нарратива, попытавшись поднять дискурс вредительства на объективный уровень инфраструктурных проектов. Как бы там ни было, это серьезные свидетельства того, что Брежнев не поддавался истерии Большого террора. Судя по всему, он понимал, что людей (и его в том числе) посылают на верную смерть, так как в народном хозяйстве не были достигнуты те результаты, которые планировались.

Аресты и исключения из партии продолжались и после ноября 1937 г. Руководство горсовета неоднократно менялось: в марте, мае и сентябре 1938 г.[305] Первый и второй секретари назначались только в качестве «исполняющих обязанности», оставаясь в должности лишь несколько месяцев. Брежнев работал теперь под руководством Г. И. Жупинаса, который уже в конце января попросил снять его с должности первого секретаря, и второго секретаря А. И. Трофимова, в марте последовавшего за Жупинасом и смещенного в итоге за то, что он «слабо и недостаточно руководил работой Горсовета»[306]. Наряду с «конфликтными делами», т. е. исключениями из партии, на повестке дня заседаний бюро горкома стояли многочисленные неотложные задачи, причем их неисполнение могло быстро привести к новым обвинениям во «вредительстве». В протоколах отмечается, кто говорил на какую тему, так что мы знаем, по каким вопросам высказывался Брежнев, но не знаем, что он говорил. В качестве руководителя отдела строительства и городских предприятий он обсуждал положение колхозов и машино-тракторных станций, состояние городской организации торговли продовольственными товарами, кампанию по весеннему севу и работу хлебозавода[307]. В начале марта оргбюро обязало его позаботиться о том, чтобы ремонт театра им. Шевченко был завершен до начала осеннего сезона[308]. За плохое состояние здания нескольких секретарей горкома объявили врагами народа. Брежнев заботился о том, как добираться в город рабочим, жившим еще в весьма отдаленных деревнях, открыл трамвайную линию и стал членом комиссии, регулировавшей передачу судов из собственности завода – городской судоходной компании[309]. Вместе с новым первым секретарем горисполкома Трофимовым на него возлагалась задача найти для избирательных комиссий пригодные помещения, и ему пришлось высказать свою точку зрения, почему не выполнялись предписания Центрального комитета ВКП(б) и Совнаркома СССР по снабжению днепровского региона электричеством[310].

Время, когда исключения из партии и аресты шли одновременно с постоянной сменой руководства горсовета и лихорадочным выполнением планов и заданий из Москвы, было, очевидно, крайне напряженным и изматывающим нервы. Вероятно, из-за многочисленных арестов в своем окружении Брежнев жил в постоянном страхе, ожидая ареста. Мы не знаем, как он выходил из этого состояния, проводил ли ночи без сна, как многие другие, ждал ли, что НКВД арестует его, гнал ли прочь мысли об опасности или топил их в работе на износ. «Мемуары» Брежнева описывают Большой террор как «интересное время», когда люди изумлялись подвигам своих современников и радовались тому, как рос город: «Настоящее торжество было, когда красные вагоны побежали через весь город. Помню, как возвели (за шестьдесят два дня!) красивое здание, в котором и сегодня помещается Дворец пионеров, как комсомольцы строили стадион, как появились у нас “высокие” дома в четыре этажа, с балконами и широкими окнами… больше стало товаров в магазинах, народ приоделся, жизнь становилась лучше – этим и памятно мне время работы в Днепродзержинске»[311].

Спаянные террором

Еще во время войны и в послевоенные годы Брежнев встречал людей, которые были так важны для него, что он завязывал с ними тесные отношения и позже забирал с собой в Москву. Но, как представляется, особое значение для него имели сокурсники из Каменского (Днепродзержинска) и товарищи по партии из Днепропетровска. Не случайно позже за этой «свитой» закрепилось название «днепропетровская мафия», к которой присоединились несколько коллег из Молдавии и Казахстана. Мы не знаем, как возникали эти дружеские отношения, на чем они строились и держались, шла ли речь о товарищах по несчастью, о дружбе ради какой-то цели или об общем увлечении. Но очевидно, что отношения были необычайно прочными. Эти люди делили горе и радость, будто кровные братья, навсегда связанные друг с другом. Остается только предполагать, что днепропетровскую группировку спаяли опыт террора 1937–1938 гг., бесчеловечное давление сверху ради успеха, грозившее в любой момент обвинениями в саботаже, и вездесущая истерия поисков врага. В это время решающее значение имела возможность доверять людям, положиться на то, что они никого не обвинят как врага народа, не разоблачат как предателя и не проголосуют за исключение из партии. В этом нельзя было быть абсолютно уверенным, но все-таки существовала надежда на то, что людям со сходной биографией, происходившим из одной и той же местности, делившим институтскую скамью, находившимся под покровительством одних и тех же лиц и несшим одну и ту же ответственность, непросто будет донести на товарища. Если ни право, ни государственные институты или общественные организации не могли уберечь кого бы то ни было от обвинения как врага народа (даже при безукоризненном поведении самого человека), то спасательным кругом оставались только личные связи. Сталинский террор, чтобы продолжать дробление общества на микрочастицы, был, по всей видимости, нацелен и на разрушение именно этих отношений между лицами, защищавшими и прикрывавшими друг друга. Но постоянная опасность быть репрессированным способствовала тому, что люди на грани ареста сбивались в тесные группки, где безоговорочно поддерживали друг друга и таким образом по мере сил защищались от враждебного внешнего мира. Связи были крепкими, если эти люди благодаря своему положению в государственных, партийных или экономических структурах имели могущественного заступника, который мог защитить их и гарантировать поддержку.

Таким защитником и покровителем для Брежнева стал Хрущев, который 27 января 1938 г. приехал на Украину в качестве нового партийного руководителя. После чистки большой части партийного руководства и с учетом беспрерывных арестов Хрущеву нужна была собственная команда, на которую он мог полностью положиться. В нее входили Демьян Сергеевич Коротченко (1894–1969) и Семен Борисович Задионченко (1898–1972). Они оба в 1937–1941 гг. руководили Днепропетровским обкомом, восстанавливали разрушенную террором партию и создавали собственные властные структуры. Их знакомым был Константин Степанович Грушевой (1906–1982), близкий друг Брежнева со студенческих времен. Вместе с председателем Днепродзержинского горсовета Алферовым в 1934 г., за год до Брежнева, он окончил Металлургический институт[312]. По его предложению 16 мая 1938 г. Брежнева сделали заведующим отделом торговли Днепропетровского обкома партии[313]. Брежнев поднялся сразу на две ступеньки в карьере: проработав меньше года заместителем руководителя райцентра, он с семьей переехал в находившийся на расстоянии примерно 45 км административный центр области, где служил уже не в государственных, а в высших партийных структурах. Согласно Дорнбергу, он получил большую квартиру в старом доме на главной улице – проспекте Карла Маркса[314].

Новое повышение опять не заставило себя долго ждать. Когда в начале 1939 г. Грушевой стал вторым секретарем Днепропетровского обкома, он позаботился о том, чтобы Брежнев 7 февраля 1939 г. был назначен секретарем по пропаганде[315].

В документах днепропетровских областных партийных конференций, пленарных заседаний и заседаний бюро речей Брежнева нет, так что создается впечатление, будто здесь он вел себя сдержанно и уступал сцену другим[316]. Ему подчинялись теперь 200 газет и журналов, а также целая армия в 8 тыс. пропагандистов[317]. Брежнев был ответствен за распространение и проведение в жизнь партийных предписаний: ему вменялось в обязанность покончить с последними тенденциями украинского национализма, русифицировать республику, перестроить на русский язык школьное обучение и печать и переписать учебники истории согласно установкам Сталина. Также его задача состояла в том, чтобы сначала разжигать ненависть к Гитлеру, а после пакта Молотова – Риббентропа в августе 1939 г. восхвалять соглашения о взаимоотношениях и логично объяснять вторжение в Польшу[318]. По словам Млечина, Брежневу не нравилась его деятельность как главного пропагандиста. По слухам, позже он так говорил в узком кругу: «Я ненавижу эту тряхомудию, не люблю заниматься бесконечной болтовней. Так что еле-еле отбрыкался…»[319] И действительно, после полутора лет работы секретарем по пропаганде последовало назначение на новый пост: в сентябре 1940 г. Брежнев поднялся до уровня третьего секретаря обкома и, вероятно, с этого момента отвечал за военную промышленность[320], хотя формально соответствующую должность он занял только в марте 1941 г. по предложению Грушевого[321]. Вне всяких сомнений, неверно утверждение, приводимое в официальной англоязычной биографии Брежнева, согласно которому с осени 1940 г. он занимал пост секретаря по сельскому хозяйству[322]. По-видимому, на фоне холодной войны предпринимались попытки разорвать связь генерального секретаря с военной промышленностью. Отношение Брежнева к происходящему нам опять неизвестно. Если его деятельность в качестве заведующего отделом торговли имела, по меньшей мере, сходство с задачами в Днепродзержинске и обрисовывала ясную и конкретную цель – обеспечить население достаточным количеством продовольствия и товарами, то отдел пропаганды представлял собой нечто вроде минного поля: лозунги могли постоянно меняться, успехи с трудом поддавались измерению и сама работа требовала такой проницательности, которой Брежнев, каким он до сих пор показал себя, просто не обладал. Поэтому очень вероятно, что он испытал облегчение, когда смог приступить к организации военных предприятий.

Днепропетровская область относилась к числу важнейших промышленных регионов Советского Союза и давала 20 % чугуна и 16 % стали[323]. Как инженеру и организатору эта задача была ему гораздо ближе многих других: прежде всего, от него требовалось перевести заводы и фабрики на производство военной техники. На вагоностроительных заводах следовало изготовлять грузовики и танковые двигатели, на металлообрабатывающих – орудия и боеприпасы, на швейных фабриках шить форму[324]. В «мемуарах» об этом говорится: «Предприятия, изготовлявшие сугубо мирную продукцию, стали теперь работать на армию: завод имени Артема выпускал детали к боевым самолетам, завод имени Коминтерна – минометы, Днепровский металлургический имени Дзержинского – артиллерийские снаряды…»[325] Будучи секретарем обкома, ответственным за военную промышленность, Брежнев постоянно находился в разъездах: «Мне приходилось связываться с наркоматами, вылетать в Москву, бесконечно ездить по области. Выходных мы не знали, в семье я бывал урывками»[326].

Со многими своими будущими сподвижниками, от руководителя его личной охраны, ближайших сотрудников и до заместителей председателя Совета Министров и председателя КГБ Брежнев познакомился и оценил их в эти днепропетровские годы с 1938 по 1941 г. После 1964 г. он перевел их в Москву и пользовался их всемерной поддержкой на посту Генерального секретаря. Многие, подобно ему, Грушевому и Алферову, были выпускниками металлургического института в Каменском (Днепродзержинске): Игнатий Трофимович Новиков (1907–1993), впоследствии (1962– 1983) заместитель председателя Совета Министров, который, как и Брежнев, вырос в Каменском в семье рабочего и в начале 1930-х гг. вместе с ним там и учился; Георгий Эммануилович Цуканов (1919–2001), который окончил институт в 1941 г. и до смерти Брежнева был его личным помощником; Георгий Сергеевич Павлов (1910–1991), через год после Брежнева получивший диплом инженера в Каменском и ставший в 1964 г. управляющим делами ЦК КПСС, кем и оставался до 1983 г. Кто не учился в Каменском, был выпускником металлургического института в Днепропетровске, как, например, Николай Александрович Тихонов (1905–1997), работавший на Днепропетровском металлургическом и трубопрокатном заводе начальником цеха. В 1965 г. Брежнев назначил его сначала заместителем председателя Совета Министров, в 1980 г. преемником Косыгина. Можно назвать и Георгия Карповича Цинёва (1907–1996), которого Брежнев встретил в 1939 г., когда тот в Днепропетровске был секретарем райкома[327]. Они стали близкими друзьями, и в 1970 г. Брежнев назначил Цинёва заместителем председателя КГБ Андропова. С Николаем Анисимовичем Щёлоковым, впоследствии министром внутренних дел СССР (1966–1982), сыном рабочего и инженером, как и он сам, будущий Генеральный секретарь познакомился, будучи председателем Днепропетровского горисполкома (1939–1941). Брежнев встретил Андрея Павловича Кириленко, авиаконструктора, когда тот в 1939–1941 гг. работал вторым секретарем обкома в соседней Запорожской области, расположенной в 80 км от Днепропетровска. С 1938 г. он, как и Брежнев, работал в политических структурах. В 1966 г. Брежнев выдвинул его на пост секретаря ЦК и до своей смерти держал его куратором всей промышленности[328]. Уже в 1938 г. в Днепропетровске Брежнев встретил и Александра Яковлевича Рябенко, впоследствии его личного охранника, которому было суждено работать с ним 40 лет. Тогда Рябенко был шофером и однажды получил задание забрать из горкома нового секретаря. Рябенко так рассказывал позже об их первой встрече: «Вышел парень – в белой рубашке, рукава закатаны. – Поехали. – Куда? Я жду секретаря обкома Брежнева. – Я и есть Брежнев. – Ну тогда…»[329] После войны Брежнев приказал разыскать своего водителя и вскоре назначил его начальником своей личной охраны[330].

Кроме немногих строк, оставшихся от Рябенко, к сожалению, у нас нет свидетельств о характере встреч и отношений. Судя по всему, он подкупал своей привлекательной внешностью и непринужденной манерой общения. Гораздо интереснее, однако, что через несколько лет Брежнев приказал разыскать своего бывшего водителя. Сколь тесна была, по-видимому, привязанность, столь же велика была и уверенность в том, что речь могла идти только об этом человеке и ни о ком другом. Совместно пережитый террор 1937–1938 гг. и напряженные годы до начала Великой Отечественной войны в 1941 г. должны были спаять этих людей. Вероятно, они сами не смогли выразить словами эти чувства. Когда в 1982 г. умер Константин Грушевой, Брежнев, как рассказывают, упал на колени перед гробом своего друга и безудержно рыдал[331].

В годы Великой Отечественной войны

Великая Отечественная война имела огромное значение как для Советского Союза, так и лично для Брежнева. Победа над Гитлером заложила фундамент для СССР как великой державы, заставила умолкнуть последних сомневавшихся в жизнеспособности советской политической системы, обеспечила Советскому Союзу господство над половиной Европы и явилась исходным пунктом для холодной войны с США, а также превратила Советский Союз во вторую в мире сверхдержаву. Именно Брежнев в 1965 г., через 20 лет после окончания войны, придал новое измерение памяти о подвигах советских людей, объявив 9 мая нерабочим праздничным днем. Впоследствии он удостоил ряд городов звания «город-герой», а также приказал создать музеи с военными диорамами и поставить огромные памятники, которые сам и открывал. Чтобы закрепить за собой пост Генерального секретаря, Брежневу было важно то обстоятельство, что во время войны он находился на фронте. В идеальную советскую биографию входило не только то, что ее герой был сыном рабочего, землеустроителем, слесарем и инженером, но и внес свой вклад в победу и тем самым был частью мифа о Великой Отечественной войне. Чтобы подчеркнуть это, Брежнев приказал в 1976 г., к своему 70-летию, присвоить себе звание маршала. В «мемуарной» трилогии уделяется особое внимание военным дням Брежнева, она начинается с «Малой земли». Советские люди любили героев войны, и литературные негры Брежнева пытались создать из него ключевую фигуру героического эпоса Великой Отечественной[332]. Правда, гротескная попытка представить Генерального секретаря гениальным полководцем, а выполнявшиеся им вполне скромные задачи – подвигами, имевшими решающее значение для хода войны, вызывало у значительной части населения прямо противоположную реакцию. В восприятии множества советских людей Брежнев стал смешон. Появились шутливые вопросы, вроде «За что Брежнев получил звание Маршала Советского Союза?» Ответ: «За взятие Кремля»[333]. Или рассказывались анекдоты такого типа: перед новым наступлением Сталин звонит Жукову: «Все в порядке, Георгий Константинович, начинайте! Впрочем, отставить! Я еще должен посоветоваться с полковником Брежневым!»[334] Действительно, редактора мемуаров маршала Жукова уговорили вставить абзац, согласно которому Жуков во время войны хотел немедленно посоветоваться с Брежневым, хотя в то время он его еще не знал[335]. Литературные негры могли таким образом цитировать в «мемуарах» Брежнева мнимые воспоминания Жукова: «“Всех нас тогда беспокоил один вопрос, выдержат ли советские воины испытания, выпавшие на их долю в неравной борьбе”… Далее маршал писал, что именно об этом он хотел знать мою точку зрения»[336]. Генералу и главному редактору армейской газеты «Красная звезда» Давиду Ортенбергу редактор его «мемуаров» в 1975 г. намекнул, что автору стоило бы все-таки сообщить о Брежневе на Малой земле или, по крайней мере, упомянуть его имя. Но если Жуков уступил, так как боялся, что без этого его мемуары не издадут, то Ортенберг отказался[337].

О том, что Брежнев действительно делал в военные годы, мы знаем немного, и этот факт находится в резком противоречии с историческим значением войны. Нам известны занимаемые им посты и места, где он бывал в разное время: Брежнев не был ни сражавшимся солдатом, ни командующим офицером, он служил политическим комиссаром и отвечал за моральное состояние в войсках. Даже если «Малая земля» и уверяла в обратном, Брежнев не участвовал ни в одной из битв, имевших решающее влияние на ход войны, и в ту пору его карьера словно остановилась. «Во время Вел. От. войны в составе советских войск он был за границей в Румынии, Чехословакии, Венгрии, Польше и Германии»[338]. 24 июня 1945 г. он участвовал в Параде Победы на Красной площади[339], но не был демобилизован, а служил еще год в Буковине, где советизировал эту присоединенную область. Что из того времени осталось у Брежнева, так это любовные связи, которые он, как говорят, имел в годы войны с женщинами-военнослужащими. Наконец, косвенные выводы о пережитом военном опыте можно сделать из его последующего поведения: в отличие от Хрущева, не выносившего после 1945 г. фильмов про войну, Брежнев обнаруживал слабость к этому жанру, всегда трогавшему его до слез[340]. Его стремление сблизиться с США и организовать в Европе конференцию по безопасности и сотрудничеству коренилось как раз в военном прошлом советского лидера. Его собеседники-иностранцы свидетельствовали, что воспоминания о войне не были только позой, но волновали Брежнева на самом деле. Даже если он и не участвовал непосредственно в боевых действиях, то, судя по всему, успел увидеть на войне достаточно ужасов, чтобы возвращаться к пережитому на протяжении всей жизни.

Июнь 1941

Как все советские граждане, Брежнев был ошеломлен нападением Германии на Советский Союз в ранние утренние часы 22 июня 1941 г., в солнечное воскресенье. Накануне он вместе с другими членами обкома партии заседал до поздней ночи, чтобы обсудить реализацию последних директив из Москвы по организации производства и выпуску продукции на предприятиях оборонной промышленности и закончить отчет о последних успехах. Когда около двух ночи они вышли из здания обкома, Брежнев поехал на аэродром, посмотреть, как там идут строительные работы[341]. Всего лишь несколько часов спустя второй секретарь снова созвал обком, чтобы сообщить, что Германия напала на Советский Союз и Киев уже подвергся бомбардировке. Задача, которую теперь надлежало решать всем, состояла в быстрейшем выполнении мобилизационных планов. Брежнев должен был информировать городские и районные комитеты области[342]. Из Киева пришло указание позаботиться о том, чтобы объявленное на двенадцать часов радиообращение наркома иностранных дел Молотова было услышано гражданами повсюду на улицах, площадях, в парках и на предприятиях, также следовало провести митинги[343].

Следующие дни характеризовались, с одной стороны, стремлением выполнить данное обещание о мобилизации 20 тыс. коммунистов в новые подразделения, с другой – соблюсти обязательство Москве – выполнить план по выпуску военной продукции. Брежнев был задействован на обоих «фронтах»: следил за производством вооружения и отправлялся туда, где возникали проблемы с мобилизацией. Он и его люди спали на походных кроватях в обкоме[344]. Однако всего через неделю после начала войны стало ясно, что угроза нависла и над Днепропетровском, по крайней мере так утверждает Грушевой. Только после 28 июня по указанию Москвы обком начал готовиться к приему людей, эвакуированных с Запада, а также планировать эвакуацию города[345]. Еще неделю спустя, 5 июля, поступил приказ демонтировать первые предприятия. Брежнев был теперь занят наблюдением за разборкой и погрузкой производственных мощностей, в частности моторостроительного завода[346]. 9 июля начались бомбежки Днепропетровска[347]. 14 июля Брежнев получил повестку, как о том говорится в его «мемуарах», по собственному настоятельному желанию[348]. Но до сих пор было практически неизвестно то обстоятельство, что его только в середине сентября назначили первым заместителем начальника политического управления Южного фронта – до того Брежнев руководил спецгруппой по эвакуации, строительству укреплений и расквартированию войск[349]. 7 августа он в этой должности вернулся в Днепропетровск, так как Южный фронт отступал через Днепропетровск, Донбасс и Ростов-на-Дону в направлении Кавказа[350]. Брежнев должен был наладить здесь работу штаба[351]. Мемуары Грушевого, вышедшие в 1974 г., вероятно, подвергались редакционной обработке с точки зрения Брежнева, но с учетом их дружбы и наших знаний о характере Брежнева едва удивляет то, что Грушевой писал о встрече с товарищем: «Загорелый, немного похудевший, стремительный, то и дело поправляя густые черные волосы, непокорно спадавшие на высокий лоб, Леонид Ильич радостно улыбался старым товарищам, на ходу пожимал руки, обнимал друзей, и только по темным кругам по глазами, по напряженности взгляда можно было догадаться, что за внешним спокойствием таятся озабоченность и тревога»[352]. Вместе с Грушевым как представителем облисполкома и Щёлоковым, председателем горсовета, Брежнев выезжал на строительство оборонительных сооружений, а также проверял военные предприятия[353].

6 августа Москва приказала эвакуировать большую часть заводов и фабрик, колхозов и гражданское население. Днем шел демонтаж, по ночам загружались в общей сложности 99 тыс. товарных вагонов. В городе были созданы две партизанские школы, строились бронепоезда, ремонтировались танки и изготовлялся «коктейль Молотова»; как утверждают, Брежнев приказал опустошить все бутылки местного спиртоводочного завода, чтобы наполнить их горючей смесью. 13 августа начался артиллерийский обстрел Днепропетровска; в тот же день семья Брежнева уехала в эвакуацию в столицу Казахстана Алма-Ату, а он сам вернулся на линию фронта[354].

19 августа Брежнев снова был в Днепропетровске, на этот раз с войсками, отходившими с тяжелыми боями. Он оставался в городе шесть дней, пока длились бои, ожесточенные и крайне кровопролитные для Красной Армии[355]. Сталин приказал удержать Днепропетровск любой ценой, и маршал Будённый, командующий Южным фронтом, подтвердил, отвечая на дополнительный вопрос: «Драться не на жизнь, а на смерть»[356]. Только в последнюю минуту, 25 августа, Брежнев покинул город вместе с военным командованием и партийным руководством после того, как пала большая часть защитников, и один мост через Днепр был уже взорван немцами[357].

Во время дальнейшего отступления Красной Армии под натиском немцев Грушевой снова встретил своего друга Брежнева в конце сентября в деревне Песчанка в Днепропетровской области: «На мой вопрос о положении дел Леонид Ильич, озабоченный и очень спешивший, ответил кратко: “Трудно. Держимся на пределе”. Выглядел он плохо: похудел, глаза покраснели от бессонницы, лицо не то загорело, не то потемнело от усталости»[358]. Первый успех в ходе кровопролитных арьергардных боев Брежнев увидел в конце ноября 1941 г., когда был освобожден Ростов-на-Дону, а вермахт удалось оттеснить на 80 км[359]. Когда в начале 1942 г. по требованию Сталина Южный фронт действительно смог продвинуться, свои первые два ордена получил и Брежнев[360]. В мае же бои за взятие ранее оставленного Харькова, которые велись также по прямому приказу Сталина, окончились катастрофой, потерей 230 тыс. советских солдат и беспрепятственным продвижением вермахта в Крым и до Сталинграда[361]. Тогда Сталин не только понизил в звании многих офицеров, в том числе командующего Южным фронтом Р. Я. Малиновского и Л. З. Мехлиса[362], в ходе проверки политработы в армии и Брежнев получил плохую характеристику: «Не способен обеспечить соответствующий перелом к лучшему в настроениях и поведении (на работе и в быту) у работников Политуправления фронта»[363].

Будни политкомиссара

Повседневные задачи Брежнева состояли фактически в том, чтобы организовывать политическую работу, т. е. руководить рядовыми политработниками и заботиться о правильной расстановке кадров: «В течение 22 и 23 декабря во всех частях проведены собрания первичных и ротных партийных и комсомольских организаций. С отдельными начальниками политотделов и заместителями командиров армейских частей по политчасти мною проведены индивидуальные беседы по обеспечению подготовки к боевой операции и по другим вопросам партийно-политической работы в частях»[364]. Сохранилось несколько указаний Брежнева, где он требовал повышения качества политработы, напоминал о необходимости постоянного присутствия политработников в подразделениях, требовал, чтобы они беседовали с солдатами и обеспечивали их достаточным количеством пропагандистского материала[365]. Авторы его «мемуаров» романтизировали эту работу политического комиссара, превращая его в духовного пастыря армии: «Настоящий политработник в армии – это тот человек, вокруг которого группируются люди, он доподлинно знает их настроения, нужды, надежды, мечты, он ведет их на самопожертвование, на подвиг. И если учесть, что боевой дух войск всегда признавался важнейшим фактором стойкости войск, то именно политработнику было доверено самое острое оружие в годы войны. Души и сердца воинов закалял он, без чего ни танки, ни пушки, ни самолеты победы нам бы не принесли»[366]. В воспоминаниях Брежнева внушалось, что он сам действительно был в постоянной связи с простыми солдатами, в то время как на деле он руководил политработниками и в первую очередь координировал их работу. Другой, такой же тенденциозный, взгляд на направление деятельности Брежнева дает нам генерал и диссидент Петр Григоренко, который в 1944–1945 гг. девять месяцев служил вместе с Брежневым на 4-м Украинском фронте. Так, по его словам, Брежнев, что было обычно для политработника, редко находился к линии фронта ближе чем на три километра, он появлялся вместе с генерал-полковником Мехлисом, к которому, совершенно очевидно, пытался подольститься, показывая себя ревностным службистом, то надевая, то снимая, как маску, свою улыбку. В памяти Григоренко остался и другой Брежнев, который на партийном собрании громко и отчетливо высказывался против того, чтобы удалить «строгий выговор» из его личного дела: «“Неуважение к товарищу Сталину?! Нет, за это пусть поносит! Пусть поносит! Пусть поносит!” Лицо одето в маску строжайшей назидательности. Указующий перст за каждым “Пусть поносит!” тычет в мою сторону. И я невольно подумал: “Ну, артист! Ведь он же специально для этого пришел сюда. Пришел, чтобы здесь перед всеми этими партийными чиновниками продемонстрировать, как он печется об авторитете “великого Сталина”, как он любит его”»[367]. Григоренко питал личную неприязнь к Брежневу, так как Генеральный секретарь в 1978 г. приказал лишить его гражданства. Григоренко не договаривает, сколь малым пространством для маневра обладал Брежнев, если сам не хотел прослыть критиком Сталина. Не исключено при этом, что Брежнев, как и многие коммунисты и диссиденты, в годы войны почитал Сталина под впечатлением успехов в борьбе с фашистами.

При всей неоднозначности высказываний Григоренко трудно проверить, оправдан ли упрек Брежневу в том, что он не мог вдохновлять солдат, а занимался только поиском «козлов отпущения». Во всяком случае, это впечатление напрашивается, если читать обоснования награждения в общей сложности четырьмя орденами, которые Брежнев получил позже, в 1943 и 1944 гг., когда Красная Армия одерживала победу за победой. В этих документах Брежнева хвалили как очень способного и мужественного политического организатора, который снова и снова отправлялся на линию фронта, чтобы там «практически» и «конкретно» организовать политическую работу и помочь выиграть бой[368].

Насколько эти представления к наградам являются стандартными текстами, можно попытаться понять, обратив внимание на характеристики «практически» и «конкретно». С одной стороны, мы до сих пор знали Брежнева, который был хорош в обращении с людьми. С другой – можно вполне представить себе, что в крайне тяжелых условиях фронта, под артиллерийским обстрелом и когда, как в 1941–1942 гг., не хватало буквально всего – теплой одежды, питания и боеприпасов, чтобы поднять боевой дух, требовалось нечто большее, чем руководящие указания и напоминания. И как раз эта сторона его работы – организация подвоза и снабжения любого рода – и была, как представляется, действительно сильным качеством Брежнева. Биограф Д. А. Волкогонов цитировал из его личного дела: «…черновой работы чурается. Военные знания т. Брежнева весьма слабые. Многие вопросы решает как хозяйственник, a не как политработник. К людям относится не одинаково ровно, склонен иметь любимчиков»[369]. Мы не знаем, к какой ситуации относятся эти слова, но характеризуют они того Брежнева, который нам известен: он явно не был военным и сторонником крайних мер. Его профессиональные умения и навыки заключались действительно в «хозяйствовании» – в том, чтобы организовывать, заботиться, создавать. Эти черты подчеркивают и «мемуары» Брежнева. В них цитируется директива, которую Брежнев издал в конце 1943 г. во время боев за Киев. Даже если литературные негры тем самым и внушали, что только одному Брежневу вменялась в обязанность забота о солдатах во время битвы за Киев, следует исходить из того, что источник сам по себе не фальсифицирован: «Постоянно проявляйте заботу о сбережении сил и здоровья бойцов. Бесперебойное обеспечение солдат горячей пищей и кипятком должно быть нерушимым правилом. Надо обеспечить строжайший контроль за тем, чтобы все, что государство отпускает для бойцов и офицеров, доходило до них полностью. Беспечных и бездеятельных в этом отношении людей нужно привлекать к суровой ответственности»[370]. Биограф Млечин, которого трудно заподозрить в намерении восхвалять Брежнева, цитирует составленный Брежневым в декабре 1943 г. отчет: «В частях плохо с питанием. Отсутствуют мясо, жиры, рыбные и иные консервы. Происходят частые перебои с хлебом. Сильно сказывается недостаток зимнего обмундирования. Многие бойцы и офицеры ходят в летней одежде и непригодной для носки обуви. Это усугубляет наше положение»[371]. Не вызывает сомнений и другой характерный текст, которым 27 марта 1942 г. было обосновано самое первое награждение Брежнева орденом: «В трудный момент, когда дороги были занесены снегом и машины отстали, сумел организовать бесперебойное снабжение войск всем необходимым»[372]. Следовательно, Брежнев получил свой первый орден не столько за отвагу или политическую работу, сколько за уборку снега и организацию снабжения.

Военные легенды

Брежнев не только не сделал карьеру во время войны, даже наоборот: новые должности, которые он занимал после реорганизаций армий и участков фронтов, были скорее понижениями в звании, чем продвижением по службе. Когда в конце 1941 г. член Политбюро А. А. Андреев послал Хрущеву список перспективных товарищей, которые на государственной службе были бы полезнее, чем в армии, там, судя по всему, были, среди прочих, Щёлоков и два других секретаря из Днепропетровска, а не Брежнев[373]. В ходе переформирования Южного фронта Брежнев был назначен в августе 1942 г. всего лишь заместителем начальника политуправления Северо-Кавказского фронта, который переименовался в Черноморскую группу в составе Северо-Кавказского фронта в сентябре[374]. Но уже в апреле 1943 г. он покинул и этот участок. Находясь под командованием генерал-майора С. Е. Колонина, он стал начальником политотдела одной-единственной армии – 18-й. Соответственно, Брежнев получил те же самые ордена, которыми за победы награждали многих военнослужащих[375]. Когда в 1943 г. были снова введены отмененные прежде военные звания и политические комиссары производились в полковники или генерал-майоры, Брежневу пришлось удовольствоваться полковничьими звездами[376].

Вот почему литературные негры, работавшие над мемуарами Брежнева, прилагали все усилия, чтобы превратить обычного полковника в выдающегося офицера, наделенного необыкновенной мудростью и душевностью. При этом трудно отличить вымысел от правды, так как для последней имеется лишь несколько точек опоры. К примеру, как утверждают сочинители «мемуаров» Брежнева, он ясно выразил желание «не отзывать меня в числе партийных работников-фронтовиков, направляемых на руководящую работу в тыл». «Благодарен и за то, что в 1944 году была удовлетворена просьба не назначать на более высокий пост, который отдалил бы меня от непосредственных боевых действий…»[377] Не исключено, что так дело и обстояло, даже если здесь проявляется намерение авторов представить Брежнева как скромного, расположенного к простым людям партийного руководителя. Но как утверждает Млечин, Брежнев неоднократно жаловался, что его не продвигают[378]. Чтобы загладить этот изъян, литературные негры попытались перенести на более ранний срок повышение Брежнева до начальника политического управления 4-го Украинского фронта, которое состоялось в 1945 г. только после окончания войны. Так, маршал К. С. Москаленко по настоянию Брежнева опубликовал в своих мемуарах фотографию, которая показывает его еще начальником политотдела 18-й армии, но с такой подписью: «Брежнев, начальник политуправления 4-го Украинского фронта»[379].

Наконец, Брежнев и коллектив его сотрудников делали все, чтобы обосновать героический миф вокруг 18-й армии: «С 18-й армией связана моя фронтовая жизнь, и она навсегда сделалась для меня родной. В рядах 18-й я сражался в горах Кавказа в момент, когда там решались судьбы Родины, воевал на полях Украины, одолевал карпатские хребты, участвовал в освобождении Польши, Румынии, Венгрии, Чехословакии»[380]. Как говорилось, Брежнев сам не участвовал в сражениях, и освобождение Новороссийска 18-й армией в 1943 г. также не имело решающего значения для хода войны. Но к возмущению генерала Ортенберга, который сам руководил частью операций, «мемуары» «Малая земля» сделали эти военные действия из-за участия в них Брежнева «одним из крупнейших десантов Великой Отечественной войны»[381].

«Малая земля» в 1943 г. еще не носила этого названия, однако, согласно «мемуарам», была окрещена солдатами как «наша, советская, она полита нашим потом, нашей кровью»[382]. Она представляла собой маленькую полоску суши на Черном море под Новороссийском, которую Красная Армия смогла взять и удерживала в качестве плацдарма 225 дней, пока, наконец, в сентябре не удалось освободить Новороссийск. Как утверждает Ортенберг, Брежнев, будучи начальником политотдела 18-й армии, прибыл сюда только в апреле. В отличие от упомянутого в «Малой земле», он не вгрызался в каменистую ничейную землю вплоть до решающего сражения в сентябре, а переправлялся туда только два раза, чтобы вручать солдатам партбилеты и награды[383]. Но, очевидно, истина лежит посередине между «мемуарами» Брежнева и воспоминаниями Ортенберга, ибо Брежнев получил в марте 1943 г. орден за заслуги в ходе наступления на Новороссийск в январе 1943 г., и, следовательно, действительно уже задолго до апреля находился на месте боевых действий[384]. Близким к истине кажется описание событий, оставленное генералом Андреем Антоновичем Гречко, который с октября 1942 г. командовал 18-й армией: «Начальник политотдела 18-й армии полковник Л. И. Брежнев, находясь у десантников, проверял подготовку к операции, интересовался, в чем нуждаются войска. Л. И. Брежнев беседовал с воинами, проводил совещания с командирами и политработниками, бывал на партийных и комсомольских собраниях, вручал партийные билеты принятым в ряды ВКП(б)»[385].

Литературные негры не останавливались и перед тем, чтобы ситуацию, в которой Брежнев получил свое единственное ранение на войне, восславить в «мемуарах» как подвиг, но при этом умолчать о самой ране, с которой он попал в лазарет[386]. В ходе освобождения Новороссийска в сентябре 1943 г. Брежнев переправлялся на десантном судне на «Малую землю», но сейнер подорвался, налетев на мину. «Мемуары» утверждают, что Брежнев, будучи хорошим пловцом, геройски помог своим товарищам снова забраться на борт, достоверно же известно, что Брежнева, потерявшего сознание, спасли из воды[387]. Об этом сообщал в своих мемуарах в 1967 г. и Гречко, которого Брежнев в том же году назначил министром обороны. Тогда, по-видимому, Генерального секретаря еще не заботило, что будет написано в этих мемуарах[388]. Брежнев перенес травму челюсти, при этом столь тяжелую, что на старости лет речь давалась ему с трудом[389].

Пожалуй, и во многом остальном автор «Малой земли» дал простор своей фантазии. Он рассказывает о сети окопов на Малой земле, где солдатская жизнь хотя и была суровой, полной лишений, но благодаря передышкам, шахматным турнирам, а иной раз и пляскам оказывалась не столь уж однообразной. Фронтовики же вспоминали о том, что в каменистом грунте нельзя было рыть окопы, и о том, что и в их жизни на передовой не было никаких приятных моментов[390].

Литературные негры заставили Брежнева не только выступить советником командующего К. Н. Леселидзе, но и поучать генерал-майора Колонина: «Ты член Военного совета, а я начальник политотдела. Я должен на два шага идти впереди»[391]. Наконец, они приписали Брежневу еще один подвиг: 12 декабря 1943 г. он якобы внезапно схватил на Киевском шоссе пулемет убитого солдата и удерживал позицию до тех пор, пока не пришла замена: «Только одна мысль владела всем существом: остановить! Кажется, я не слышал грохота боя, не слышал шума команд, раздававшихся рядом. Заметил лишь в какой-то момент, что падают и те враги, в которых я не целился: это вели огонь подоспевшие нам на выручку бойцы. Помню, моей руки коснулась рука одного из них: Уступите место пулеметчику, товарищ полковник»[392].

Хотя Брежнев, судя по всему, не совершал и этот подвиг, но в 1973 г. на этом месте Киевского шоссе был открыт большой памятник[393]. В том же году Новороссийску было присвоено звание города-героя, чтобы подкрепить значение военного прошлого Брежнева. В создании мифа об этой военной славе участвовали друзья и товарищи Брежнева. В 1970-е гг. они, будучи первыми секретарями ЦК компартий своих республик, открывали музеи в честь 18-й армии[394].

В Карпатах

После освобождения Новороссийска и Таманского полуострова, а также Керченского плацдарма и Крыма последовала ликвидация Северо-Кавказского фронта. 18-я армия была переведена в глубь страны и подчинена 1-му Украинскому фронту, который в ноябре 1943 г. взял Киев. Членом Военного совета фронта был Хрущев. Но так как после 1964 г. Хрущев стал для Брежнева персоной нон грата, то все официальные изложения событий умалчивают об их контактах и отношениях. Фотография в начале главы и последующая карьера Брежнева показывают, что Хрущев питал симпатию к молодому, рослому и привлекательному земляку, который был двенадцатью годами моложе[395]. Хрущев после освобождения Украины там и остался[396], чтобы позаботиться о ее восстановлении, а Брежнев после взятия Львова в июле 1944 г. вошел 5 августа 1944 г. вместе с 18-й армией в состав 4-го Украинского фронта; как офицер, «обладающий авторитетом», он получил, наконец, звание генерал-майора[397]. Под командованием генерал-полковника Петрова и его советника Мехлиса 4-й Украинский фронт приступил в начале сентября к осуществлению Восточно-Карпатской операции и с боями продвигался в 1945 г. до Праги.

В «мемуарах» Брежнева говорится: «С жестокими боями, освобождая села и города, прошли мы по землям Киевской, Винницкой, Хмельницкой, Черновицкой, Львовской и других областей Украины и подступили к Карпатам»[398]. Условия в ходе преодоления горной цепи были невероятно тяжелыми, как о том свидетельствует цитата генерала Гречко из отчета, который Брежнев прислал военному совету 4-го Украинского фронта: «Наступательная операция в Карпатах была сопряжена с огромными трудностями. Предстояло с боями преодолеть толщу горной цепи шириною свыше 100 километров, пройти (часто по бездорожью) Ужокский и Верецкий перевалы, протащить транспорт и тяжелую материальную часть по единственным двум дорогам (ужгородская и мукачевская), сплошь заваленными и взорванными противником. Трудности боев усугублялись еще и тем, что местность прорезана здесь многочисленными горными ручьями и реками, с обрывистыми берегами и непостоянным режимом воды. Во время дождей, которые в горах идут очень часто, вода в реках поднимается на 3–5 метров и делает их почти непроходимыми. Питание армии предстояло производить исключительно с помощью автомобильного и вьючного транспорта, так как железная дорога была полностью выведена из строя противником»[399]. Даже если этот текст на многое только намекает, остается лишь догадываться, каких тягот стоило войскам продвижение вперед; Брежнев снова зарекомендовал себя организатором снабжения. К обычным темам политучебы вроде «Товарищ Сталин – вождь и организатор наших великих побед» Брежнев добавил теперь в программу и новую – «Об особенностях военных действий в горах»[400].

28 октября 1944 г. он добрался до столицы Закарпатской Украины Ужгорода, днем ранее взятого Красной Армией[401]. Брежнев оставался здесь не только до начала 1945 г. на протяжении более двух месяцев, чтобы в это время создать советские структуры. Он сюда возвращался и летом 1945 г., чтобы сделать фактом присоединение этого региона к Украине[402]. Новое в ситуации заключалось в том, что 1-й и 4-й Украинские фронты с сентября 1944 г. наступали уже за пределами советской территории и вели боевые действия сначала на польских, а затем на чехословацких землях. Это означало для Брежнева-политработника необходимость и обучать вверенные ему войска обращению с гражданскими лицами, и убеждать местное население в том, что Красная Армия пришла как освободительница. Советским солдатам приходилось теперь иметь дело не только с отступавшим вермахтом, но и с вооруженными бандами украинских националистов, которые, часто одевшись для маскировки в форму советских военнослужащих, нападали на армейские части, захватывали оружие, заманивали в засады красноармейцев и убивали прежде всего тех, кто в деревнях реквизировал у крестьян продовольствие и зерно. В августе 1944 г. в подразделении, где служил Брежнев, девять солдат были расстреляны боевиками Степана Бандеры, боровшегося за независимость Украины[403].

В «мемуарах» Брежнева говорится: «Шли бои, и ни на минуту не прекращалась партийно-политическая работа в войсках. Вместе с тем надо было помочь местным товарищам, коммунистам, вышедшим из подполья, налаживать новую жизнь. Одно за другим проходили крупные политические мероприятия: партийная конференция, профсоюзный съезд, молодежная, женская конференции»[404]. Официальная англоязычная биография несколько по-иному расставляет акценты на деятельности Брежнева: «Генерал-майор Брежнев был непосредственно вовлечен в работу, цель которой заключалась в открытии школы, магазинов и медицинских учреждений, а также в запуске предприятий в работу. По его инициативе 9 млн фунтов зерна из армейских запасов были распределены среди нуждавшегося населения. Он выступал на собраниях и конгрессах… В то же время он продолжал руководить партийно-политической работой в 18-й армии, которая по-прежнему участвовала в военных операциях»[405]. Действительно, многое из этого обнаруживается в записях Брежнева. При этом одним из важнейших вызовов оставалось снабжение не только населения, но и армии продовольствием, одеждой и обувью[406]. Из-за плохого питания, отсутствия горячей пищи и возможности время от времени обогреться в это время дезертировали восемь солдат[407]. В течение двух месяцев Брежнев заботился о магазинах, картинных галереях и театрах, а также школах и учебниках, но кроме того, и изъятии земельной собственности и последующем перераспределении земли среди крестьян[408]. Он не только приказал отправить военные трофеи – фортепьяно и автомобиль «опель» Хрущеву и начальнику политуправления 4-го Украинского фронта Михаилу Пронину соответственно[409]. Ему пришлось разбираться также со случаями мародерства и изнасилований, совершавшимися солдатами его армии[410]. Если прежде на первом плане в политической работе Брежнева стояло разжигание ненависти к фашистам, то теперь он был ответствен за то, чтобы объяснять солдатам: гражданское население – не враги[411]. Не только поэтому он настаивал на усилении политической работы среди солдат. Имелась также новая директива, согласно которой надлежало не принимать солдат в партию скопом, а тщательно проверять, являются ли они настоящими коммунистами или их только интересуют партийные привилегии[412].

Главная же задача заключалась в политической реструктуризации региона. Правда, Сталин пообещал чехословацкому президенту в изгнании Эдварду Бенешу, что не будет вмешиваться в политическое будущее этой страны[413]. В действительности же он дал Мехлису указание делать как раз обратное. Мехлис вдвоем с подчиненным ему Брежневым предпринимали все, чтобы воспрепятствовать делегату чехословацкого эмигрантского правительства в Лондоне Франтишеку Немецу в создании управленческих структур. Одновременно позаботились и о том, чтобы в национальные комитеты, о создании которых договорились Бенеш и Сталин, выдвигались исключительно те, кто высказывался за присоединение к Советскому Союзу[414]. Записи Брежнева начинаются с перечня тех людей, которых они 28 октября 1944 г. приказали избрать во временный городской совет. Решающую роль в их назначении играла позиция бывших должностных лиц после оккупации Закарпатья Венгрией в 1939 г.[415]

Под эгидой Мехлиса и Брежнева создавались органы власти по советскому образцу: в Мукачево, взятом 26 октября 1944 г.[416], они распорядились созвать 13 ноября партсобрание, избравшее народный комитет, подготовивший, в свою очередь, первую партийную конференцию на 19 ноября и конгресс на 26 ноября. Командующий 4-м Украинским фронтом генерал Петров отказал посланцу Бенеша, упомянутому Франтишеку Немцу, во въезде в Мукачево, в то время как верный Москве коммунист Иван Иванович Туряница мог свободно передвигаться по мнимому «району боевых действий»[417]. Под наблюдением Мехлиса и Брежнева конференция и конгресс избрали Туряницу секретарем ЦК Компартии Закарпатской Украины и председателем народного правительства, которое сразу же высказалось за объединение с Украиной. После этого Туряница с помощью Красной Армии основал три коммунистические газеты и приказал распространять среди населения листовки с призывом к объединению с Советским Союзом[418]. Кроме того, конгресс направил делегацию в Киев и Москву, чтобы просить о принятии в состав Советского Союза[419]. Последовали другие учредительные собрания – молодежи, женщин и учителей[420]. Параллельно с этим НКВД приказал арестовать, предать суду и казнить всех, кто сопротивлялся советизации[421]. Делегат правительства в изгнании Немец неоднократно добивался беседы с Петровым и Мехлисом, чтобы получить разъяснение о происходящем, но высокопоставленные командиры Советской армии всегда утверждали, что-де не вмешиваются в политические дела[422]. Неясно, присутствовал ли Брежнев на этих встречах, но о них его информировал непосредственно Мехлис[423].

В «мемуарах» Брежнева создание этих политических структур приписано инициативе местного населения: «Атмосфера свободы пробудила к политической активности все население Закарпатской Украины… Повсюду создавались Народные комитеты, готовился их первый съезд. Присутствуя затем на съезде, я видел, с каким огромным энтузиазмом было принято историческое решение о воссоединении Закарпатья с родным народом»[424]. В официальной региональной истории Карпат, вышедшей в 1969 г., говорится о большом политическом и идеологическом вкладе Брежнева: «Жители Карпат с радостью вспоминают о его выступлениях на собраниях и митингах трудящихся…»[425] Действительно, текст такой «Петиции ужгородских граждан» с просьбой о принятии в Советский Союз с редакционными примечаниями и исправлениями можно найти в записях Брежнева; если он и не сам писал, то, по меньшей мере, редактировал его[426]. Из записей Брежнева явствует однозначно, что политическое руководство армии планировало и согласовывало решения, которые затем принимало «население». В их число входило и «приветствие Красной Армии»[427]. Усилия по провозглашению завоеванной области частью советской Украины заходили столь далеко, что Брежнев требовал не позволять красноармейцам писать на могилах своих товарищей «Он пал за освобождение Чехословакии». Вместо этого там должно было стоять «Он пал за свободу нашей социалистической Родины»[428].

После окончания войны

В январе 1945 г. началась Западно-Карпатская операция. Брежнев продолжал путь с 18-й армией по Высоким Татрам, где недалеко от города Закопане политотдел 18-й армии стал лагерем в деревне Чарны Дунаец. С марта до окончания войны 18-я армия участвовала в Моравско-Остравской операции, завершившейся 8 мая освобождением Праги. К тому времени относится и знакомство Брежнева с Людвиком Свободой, впоследствии президентом Чехословакии, который с 1943 г. командовал чехословацким батальоном, вместе с 1-м Украинским фронтом, освобождавшим Киев и затем участвовавшим в Карпатской операции. Вероятно, Свобода и Брежнев вместе прибыли 21 января 1945 г. в Кошице, освобожденный 18-й армией и Чехословацким корпусом и с тех пор служивший временной резиденцией правительства Национального фронта[429]. Брежнев присутствовал также при освобождении Праги 8 мая 1945 г. и сдаче в плен последних еще сражавшихся немецких войск на чешской земле 12 мая 1945 г.[430] Совместное освобождение Чехословакии советскими войсками 18-й армии и Чехословацким корпусом под командованием Свободы должно было в 1968 г. сыграть для Брежнева решающую роль при оценке возможного отказа ЧССР от социализма и заставило его говорить о «неблагодарности» своего чехословацкого партнера.

Фото 8. Генерал-майор Брежнев (в середине) на Параде Победы на Красной площади, слева генерал-полковник Кирилл Москаленко, справа генерал-лейтенант Андрей Бондарев, 24 июня 1945 г.

Война закончилась, и вскоре Брежнев получил повышение, был назначен начальником политического управления 4-го Украинского фронта[431]. На фотографии, сделанной в великий день Парада Победы на Красной площади 24 июня 1945 г., запечатлен очень статный, уверенный в себе, улыбающийся Брежнев в парадной форме, грудь сплошь в орденах и медалях. Брежневу было позволено привезти на этот праздник из Днепропетровска свою семью, которую он не видел с 1941 г., он провел неделю с родными в Москве. Его мать, жена и дети в ноябре 1943 г. после освобождения Днепропетровска вернулись из Казахстана[432]. Так как во время парада дождь лил как из ведра, Виктория Петровна весь день высушивала утюгом парадную форму мужа к праздничному банкету[433]. В гостинице «Москва» Брежнев, как говорят, до поздней ночи бражничал с летчиком-истребителем А. И. Покрышкиным. Когда официанты попытались выпроводить обоих, Покрышкин принялся стрелять, Сталин же, узнав об этом, якобы сказал: «Герою войны это позволено». Сам же Брежнев, который позже в своем охотничьем домике рассказывал этот анекдот, поведал, что он в эту ночь еще долго «общался» с Царь-колоколом в Кремле[434].

Характер деятельности Брежнева не изменился и с окончанием войны. 9 июля 1945 г. из войск 4-го Украинского фронта был образован Прикарпатский военный округ со штабом в Черновцах, Брежнев в августе 1945 г. принял руководство политическим управлением вновь созданного округа[435]. Сталин назначил Брежнева по рекомендациям Мехлиса, ставшего членом военного совета этого военного округа, и Хрущева[436]. Главной целью Брежнева была советизация этого аннексированного региона – Рутении (Восточной Галиции и Волыни), прежде принадлежавшей Чехословакии. В его ведении находилась также захваченная у Румынии Северная Буковина, территория, в соответствии с Лондонским соглашением 1943 г. отходившая Чехословакии, но присоединенная Сталиным к Украине[437]. Брежнев слетал в Днепропетровск, чтобы забрать семью[438]. Он продолжал служить под началом А. И. Еременко, который с марта 1945 г. командовал 4-м Украинским фронтом, а в июле стал командующим Прикарпатского военного округа[439]. Этот военный округ с центром в Черновцах, где Брежнев принял на себя политическое руководство, был велик и неоднороден, включал как старинные украинские территории вроде Винницкой области, так и отторгнутую от Словакии Закарпатскую Украину и захваченную прежде Румынией Черновицкую область. Украинская повстанческая армия (УПА) и Организация украинских националистов (ОУН) по-прежнему боролись с советскими войсками, о чем Брежнев регулярно направлял отчеты в Москву[440].

Биограф Дорнберг считает: «Если Брежневу, как и другим советским вождям, на протяжении своей политической карьеры и приходилось что-то замалчивать, так это, вероятнее всего, то, что он делал в те дни»[441]. До сих пор ничто не говорит о том, что Брежнев брал ответственность в политическом управлении Прикарпатского военного округа лично на себя. С Дорнбергом можно, однако, согласиться в том, что Брежнев, вероятно, приобрел на новом месте службы решающий для последующих лет опыт, который и позволил ему в дальнейшем решать задачи уровня Генерального секретаря. О проведенном в Черновцах времени едва ли что-то известно наверняка, так как почти все биографии Брежнева ограничиваются упоминаниями, что он после окончания войны оставался в армии еще год и был демобилизован лишь в середине 1946 г. Как официальные источники, так и «мемуары» Брежнева молчат о том, что он делал в 1945–1946 гг. Об этом периоде не нашел документов биограф Млечин, историк Мэрфи не сумел реконструировать, что же происходило в Карпатах. В то время как в октябре и ноябре 1944 г. Брежнев писал многочисленные заметки о своей деятельности, о 1945–1946 гг. таких записей не осталось, онлайн-выставка о Брежневе также не предоставляет документов об этом времени[442].

Дорнберг очерчивает стоявшие перед Брежневым задачи в нескольких предложениях: «Включение… в Советский Союз означало полное социальное и экономическое преобразование, принудительную коллективизацию сельского хозяйства и непрерывную борьбу против хорошо оснащенных групп антикоммунистического сопротивления, расположившихся в горах в виде партизанских отрядов… Сопротивление советизации надлежало сломить, представителей “буржуазного национализма” депортировать и ликвидировать»[443]. В качестве доказательства у нас есть целый ряд адресованных Брежневым начальнику Главного политического управления генерал-полковнику И. В. Шикину отчетов, в которых он сообщал о нападениях украинских националистов. Вооруженные «банды» брали на прицел тех, кто сотрудничал с новым начальством. В первую очередь похищали, вешали или расстреливали председателей сельсоветов и колхозов, а кроме них, мельников, учителей, комсомольцев, здания поджигали или разрушали гранатами. «Партизаны» запугивали демобилизованных солдат, похищали их форму и заставляли угрозами присоединиться к ним[444]. Чтобы стать хозяином положения, сдержать террор и защитить от посягательств «бандитов» предстоящие выборы в Верховный Совет, Брежнев приказал в начале января 1946 г. разместить 1 тыс. небольших войсковых частей на территории области[445]. Кроме того, Еременко, Мехлис и Брежнев запретили большие скопления людей и дали военнослужащим указание не принимать от населения спиртное или продовольствие, поскольку те могли быть отравлены, не иметь дела с женщинами, которые могли быть шпионками[446]. Чтобы покончить со всякого рода антисоветской активностью, выселяли поляков, словаков, чехов, румын и евреев; а все остальные меньшинства лишали национальной и культурной идентичности[447]. Инструменты советизации были теми же, какие большевики использовали уже в самом Советском Союзе, а после 1939 г. и на присоединенных территориях. Речь шла об индустриализации, коллективизации сельского хозяйства, создании и чистке партийных структур, пополнении или замене функциональных элит украинскими кадрами. Предусматривалось также расселение русско-украинских квалифицированных рабочих и технических специалистов, создание пропагандистских учреждений и контроль над средствами массовой информации, учреждениями образования и культуры, развитие школьной системы и даже основание университета в Ужгороде. Кроме того, планировались преследование, арест, депортация и расстрел всех, кто в какой-либо форме сопротивлялись, казались националистами или принадлежали к католической церкви[448].

Брежнев не служил, правда, ни в каких гражданских административных учреждениях, но в качестве представителя военного командования и начальника политического управления армии на него возлагался надзор за тем, чтобы пропагандистская работа развивалась в должном направлении. Среди солдат надлежало распространять доклады на предписанные темы, например «Ленин и Сталин», «Речь товарища Сталина перед избирателями 9 февраля 1946 г.» или «К XXVIII годовщине Красной Армии»[449]. Многие направления его деятельности представляли собой продолжение задач довоенного времени. Являясь главным пропагандистом, он нес ответственность за обучение кадров, проведение собраний и прием в партию. С открытием вечернего университета марксизма-ленинизма в Черновцах в октябре 1945 г. и созданием многочисленных клубов и библиотек Брежневу снова пришлось решать вопросы управления и организации, так как в его ведении было получение помещений, их ремонт и меблировка, а также идеологически выдержанные кинопрограмма и концерты самодеятельности[450].

Биограф Дорнберг следующим образом оценивает происходившее: «Это должна была быть отличная тренировка для решения тех задач, которые встанут перед ним пятью годами позже в Молдавской республике, другой части румынской территории, превращенной в часть СССР. Важнее всего было, при этом, однако, то, что это поручение, касавшееся Закарпатской Украины, обеспечивало постоянное внимание Хрущева. Когда в августе 1946 г. Брежнев, наконец, снял форму, он представлял собой, несомненно, надежного и заметного представителя “свиты” Хрущева»[451]. К этому мало что можно добавить, кроме разве только того, что Брежнев был ответствен за гораздо большую территорию, чем только Закарпатская Украина. Когда 3 мая 1946 г. Львовский военный округ присоединили к Прикарпатскому, на какое-то время сложилось впечатление, что Брежнев получит новый пост во Львове[452]. Но вместо этого он был демобилизован из действующей армии.

Последствия войны

Таким образом, реальная деятельность Брежнева во время войны не соответствуют тем подвигам, которые приписывались ему впоследствии. Но даже если об этом времени имеется больше дезинформации, чем надежных источников, то все-таки можно сделать некоторые осторожные выводы: во-первых, Брежнев снова и снова описывался в качестве «хозяйственника», которого ценили за его заботу о солдатах, а маршал Гречко хвалил за то, что он вникал в детали[453]. Даже если и очевидно, что его литературные негры всеми средствами пытались приукрасить этот образ внимательного партийного руководителя, приведенные документы достоверны и не вызывают сомнений. Так, И. Ф. Урусов, прочитав «Малую землю», рассказывал, что ему в бытность политкомиссаром как-то раз пришлось переправляться с Брежневым на десантном судне и когда тот заметил страх Урусова, то принялся отвлекать его шутками и добрым словом[454].

Во-вторых, не приходится оспаривать и следующий вывод: Брежнев, находясь и в трех километрах от линии фронта, повидал достаточно ужасов войны, по собственному опыту знал, в каких условиях, полных лишений и тягот, воевали солдаты. В отличие от Хрущева, он во время войны не потерял никого из близких. Но даже один взрыв мины, падение в воду и потеря сознания оставит у Брежнева не только физические травмы. Встретив в 1950 г. в Молдавии уроженца Новороссийска Виктора Голикова, которого сразу же сделал своим сотрудником и ввел в «ближний круг» доверенных лиц, он дрожащим голосом рассказывал ему: «Я там воевал. Жестокие там были бои, Виктор… Я в Новороссийске несколько раз едва не погиб. Веришь, войну всю прошел, а самое пекло для меня было в твоем родном городе»[455].

В-третьих, свои усилия по продвижению мирного процесса в Европе и сближению с США в 1970-е гг. Брежнев обосновывал именно опытом войны. Западные собеседники в основном верили словам советского лидера и в то, что его казавшиеся иногда слишком эмоциональными высказывания о войне были искренними, а не просто пропагандой. Некоторые сотрудники ЦК чувствовали определенную неловкость, когда фильмы про войну всякий раз доводили их шефа до слез. Но киноиндустрия извлекла из этого выгоду. В 1970 г. цензурные ведомства хотели запретить картину о фронтовой дружбе – фильм «Белорусский вокзал», так как в нем далеко не в лучшем свете предстала милиция. Услышав во время демонстрации фильма песню Булата Окуджавы о десантном батальоне, Брежнев начал всхлипывать[456]. Фильм был разрешен к показу, и с тех пор песню часто исполняли в присутствии генсека.

В-четвертых, во время войны Брежнев встретил многих из тех людей, кому было суждено сыграть решающую роль в его карьере. В 1942 г. в Черноморской группе Северо-Кавказского фронта он познакомился с Л. З. Мехлисом, который, по-видимому, воспринимал Брежнева как товарища по несчастью, пониженного в звании, и по возможности покровительствовал ему. Мехлис был членом Военного совета фронтов, где воевал и Брежнев, и на последнем из них – в Карпатах. Во время войны Брежнев встретил и Кириленко, которого знал по Днепропетровску, а позже сделал его самым доверенным лицом из «ближнего круга» в Политбюро. Кириленко был в 1941–1942 гг. членом военного совета 18-й армии, когда она еще входила в Южный фронт и подчинялась политическому управлению во главе с Брежневым[457]. Кроме того, Брежнев оказался связанным с Гречко, командовавшим 18-й армий, начиная с боев на Северном Кавказе, за Львов, Карпаты и до Праги. Политическая подготовка рядового и офицерского состава армии возлагалась на политработника Брежнева. Гречко сообщает в своих воспоминаниях, как он в августе и октябре 1944 г. вместе с Брежневым, Мехлисом и другими проводил собрания и совещания, чтобы подготовить соединения 18-й армии к Карпатской операции[458]. Доверие, зародившееся тогда, было, судя по всему, столь велико, что Брежнев в 1967 г. назначил Гречко министром обороны СССР и в 1973 г. ввел его в Политбюро. Можно предположить, что Брежнев в 1943 г. познакомился и с Сусловым, впоследствии главным идеологом Советского Союза, который в качестве первого секретаря Ставропольского крайкома партии руководил штабом партизанских отрядов[459]. Борис Левицкий доходит до утверждения о том, что во время войны почти все партийное руководство Украины в ходе организации партизанских отрядов, тесно связанных с ним, сформировалось в «партизанский клан», который не распался и после войны[460]. Но сегодня, с одной стороны, исходят из того, что многие партизанские соединения действовали независимо от партии и часто даже вопреки ее воле; с другой – не доказано, что Брежнев был связан с партизанскими отрядами. Будь здесь хотя бы один достойный упоминания контакт, его официальные биографы, конечно же, не умолчали бы об этом. Как бы там ни было, обращает на себя внимание, насколько Брежнев после 1945 г. чувствовал себя связанным со своими фронтовыми товарищами. Он регулярно встречался с ветеранами 18-й армии и раз в году устраивал им большой прием[461]. Наконец, решающее значение для Брежнева имела новая встреча в 1943 г. с Хрущевым, который воспринимал их отношения как отношения между патроном и клиентом и поэтому содействовал его дальнейшей карьере после войны.

В-пятых, нельзя не сказать и о том, что для последующей деятельности Брежнева был важен опыт, приобретенный в ходе советизации Карпат. Если и есть «истоки» личности идеального генерального секретаря, то найти их можно не в Каменском или Днепропетровске и даже не на Малой земле, а вероятнее всего здесь, в Карпатах. Брежнев успел побыть грузчиком, землеустроителем и инженером, директором техникума, депутатом горсовета, секретарем обкома, в войну помогал войскам, заботился об их снабжении и награждал солдат и офицеров орденами, теперь же он впервые отвечал за целый регион, который надлежало умиротворить, накормить, восстановить и включить в состав Украины. Война как таковая и в гораздо большей степени территориальные изменения, ставшие ее результатом, создали условия, в которых Брежнев мог проявить себя как перед Хрущевым, так и, в конце концов, перед Сталиным. Он был тем, кто советизировал Карпаты, восстановил из руин Запорожье и Днепропетровск, руководил вновь созданной советской республикой Молдавией.

Важно учитывать еще одно обстоятельство: террор создал вакансии, передвинувшие людей, подобных Брежневу, на такие позиции, которые они в иных условиях, без арестов и убийств, вероятно, не заняли бы. Но военная разруха создала поле деятельности, которое дало этому поколению возможность проявить себя в качестве созидателей, новаторов, проводников советизации и организаторов восстановления производства и сельского хозяйства. Эта деятельность захватывала людей целиком и полностью и отражалась на самом их существовании. Вряд ли Брежнев и его товарищи смогли бы так проявить себя без войны. На примере будущего Генерального секретаря хорошо видно, что это поколение не должно было стремиться к карьере: у людей едва ли был другой выбор, кроме согласия на посты, на которые их назначали. Там и приходилось действовать, независимо от того, что происходило вокруг: были ли, как в 1937–1938 гг. арестованы и расстреляны друзья и товарищи, или как в 1941–1945 гг., когда родная страна лежала в руинах и солдатам приходилось идти в бой голодными, полуодетыми и плохо вооруженными. Как в знаменитом эпосе о гражданской войне – романе Николая Островского «Как закалялась сталь» – поколение Брежнева приобрело в условиях террора и войны опыт, которому суждено было сказываться на делах и мыслях людей всю жизнь. Биография Брежнева показывает, что он был вброшен в эту карьеру, что он не сам определял должности и не сам стремился к ответственным задачам и высоким постам. Партия позвала – и он пошел. Каким испытаниям, физическим и психическим лишениям и тяготам он при этом подвергался, остается только догадываться.

И последнее. Война уготовила семье Брежнева жесткое испытание на прочность. Одним из немногих способов бегства от фронтовых будней были для мужчин отношения с женщинами-военнослужащими. Как у многих офицеров Красной Армии, у Брежнева была по крайней мере одна походно-полевая жена. Роль женщин в Красной Армии долгое время замалчивалась: с одной стороны, им отказывали в законном признании боевых заслуг, с другой – сами женщины молчали о многочисленных сексуальных посягательствах, которым они подвергались[462]. Близкие отношения с офицером часто служили защитой от домогательств простых солдат. Брежнев познакомился с медсестрой Тамарой Николаевной Левченко, когда ее перевели из лазарета в политотдел армии, который он возглавлял. Брежнев радовался тому, что женщина была его землячкой, из Днепропетровска, а ей, по-видимому, нравились его безупречные манеры. Офицер не был ни вульгарен, ни навязчив, как другие мужчины. Он говорил мягким баритоном, хорошо выглядел, ослепительно улыбался и с удовольствием танцевал. Они оставались вместе до конца войны[463]. Если верить внучке Брежнева Виктории и его фотографу Мусаэльяну, то эти отношения были для Брежнева чем-то большим, чем просто военным романом. Как говорят, он даже просил у своей жены Виктории Петровны развода, но когда она потребовала от него, чтобы он сам рассказал детям о происходящем, он не решился на это[464]. После войны Тамара переехала в Киев и вышла там замуж, но Брежнев, по-видимому, в 1947 г., когда он уже был в Запорожье, попросил ее о встрече. Вместо Брежнева дверь Тамаре открыла его жена и выгнала ее. Брежнев догнал Тамару на вокзале, но не смог ее переубедить, как и потом, когда он, как утверждается, вместе с Мехлисом посетил ее в Киеве[465]. Учитывая «пуританскую мораль» партии и риск для карьеры Брежнева, биограф Млечин считает эту историю мало достоверной. Как бы там ни было, но по поводу этого инцидента существуют два независимых друг от друга источника, и мы знаем, что Брежнев по меньшей мере тогда придавал не очень большое значение своей карьере. Кажется, его импульсивному и эмоциональному характеру было несвойственно обуздывать страсти.

Фото 9. Брежнев с походно-полевой женой Тамарой Левченко, 1943

Итак, война означала для Брежнева не только ужас происходившего. Перед ним встала необходимость действовать в качестве организатора, снабженца и политического воспитателя. Она отдалила его и от семьи, которую он не видел четыре года, и, пожалуй, в победном 1945-м он бы охотнее всего демобилизовался. По крайней мере, уже став генсеком, Брежнев рассказывал об этом в кругу своих сотрудников в охотничьем домике в Завидово: «В конце войны шел разговор о том, что нашу дивизию могут перебросить в составе союзных войск в Париж. По правде говоря, я тогда расстроился: очень домой хотелось, устал, надоело все… Помню, как писал я своей маме: очень соскучился по Родине, мама. Вот доберусь до Парижа, залезу на Эйфелеву башню и плюну с нее на всю Европу! Очень скучал по дому»[466].

Фото 10. Брежнев (первый справа) при торжественном пуске первой восстановленной домны завода «Запорожсталь», 30 июня 1947 г.

Фото 11. Брежнев (второй справа) с правительственной комиссией на заводе «Запорожсталь», 1947

Глава 3

В тени Сталина, или Годы учения Генерального секретаря – I

До нас дошло совсем немного фотографий Брежнева послевоенного периода. Большинство из них – снимки из прессы, которые делались по важным поводам: 30 июня 1947 г. при торжественной задувке первой домны завода «Запорожсталь», при посещении правительственной комиссией цеха того же предприятия, при выдвижении первого секретаря Днепропетровского обкома КП(б)У кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР в феврале 1948 г. На них перед нами предстает рослый и стройный молодой мужчина с густыми бровями, взгляд из-под них серьезен и сосредоточен. Поистине символически выглядит фотография, где Брежнев стоит у края трибуны на «Запорожстали» – взгляд устремлен вверх, на оратора, за которым висит такой большой портрет Сталина, что видны только его ноги и туловище. Этот снимок использовался в официальных биографиях, а фигуру Сталина на заднем плане ретушировали[467]. Имеется и фотопортрет Брежнева, сделанный в 1945 г. и показывающий его пристрастие к хорошей одежде: он стоит в полупрофиль в модной фетровой шляпе, в темном костюме-тройке, при галстуке, пиджак с очень широкими лацканами как нельзя лучше соответствует тогдашней моде. Фотографии свидетельствуют об успехах Брежнева в эпоху Сталина, о его умении одеваться со вкусом, но те же самые снимки ничего не говорят о тайной борьбе, тяготах и опасностях.

Патронат

О большом значении для Советского Союза сетевых структур патроната написано много, но среди них совсем немного примеров, доказывающих решающее влияние отношений между патроном и клиентом[468]. И здесь случай Брежнева, пожалуй, самый показательный. Как говорилось в предыдущей главе, не удивительно, что личное доверие и надежность обретали совершенно другое значение в то время, когда каждого могли арестовать как врага и саботажника. Именно в партийном аппарате решающую роль играла возможность опереться на людей, о которых было известно, что они не донесут, не переметнутся в другую структуру. Поэтому, если речь шла о назначениях и продвижениях, умение повиноваться было существенно более важным качеством, нежели профессиональная компетентность. Патрон заботился о собственном восхождении, защите и доступе к ресурсам; клиент отвечал абсолютной лояльностью.

Фото 12. Брежнев, 1945

Своими теоретическими работами и полемическими речами Ленин сформировал партию большевиков под своим руководством. Сталин упрочил эту позицию, нейтрализовав оппозицию сначала интригами, а затем перейдя напрямую к арестам и убийствам. Хрущев был обязан своей карьерой капризам Сталина и искусной аппаратной политике после его смерти. Брежнев, в отличие от своих предшественников, должен был благодарить за свой политический взлет патронат. У него не было необходимости (по крайней мере, на первых порах) ни бороться, ни интриговать или занимать сколь-нибудь четкую позицию: он выполнял поставленные перед ним задачи и его переводили с одного поста на другой, от одного патрона к другому. Эти отношения говорят о лояльности Брежнева его покровителям. Он был надежен, приятен в общении и хорошо выглядел, что, согласно вновь и вновь распространяемым слухам, сыграло вполне определенную роль в его продвижении[469]. Но это свидетельствует и о том, что Брежнев действительно был хорошим организатором, администратором и созидателем, который брался за дело, засучив рукава.

Брежнев пользовался покровительством некоторых партийных руководителей: после Грушевого в Днепропетровске и Мехлиса во время войны Хрущев, став председателем Совета народных комиссаров Украины, покровительствовал Брежневу после 1945 г. и рекомендовал его Сталину. Как и в 1938 г., Хрущеву требовались надежные люди для восстановления Украины. Вот он при поддержке Мехлиса и позаботился о том, чтобы Политбюро во главе со Сталиным демобилизовало Брежнева и подчинило его ЦК Компартии Украины[470]. Тем самым карьера Брежнева была поставлена в зависимость от Сталина. Он проделал путь от руководящих постов городского и областного масштаба промышленного города Запорожье в 1946 г. через те же должности в региональном центре Днепропетровск (1947) до первого секретаря ЦК компартии Молдавии (1950), откуда в 1952 г. Сталин перевел его в Москву на должность секретаря Президиума ЦК КПСС. Когда в 1953 г. Сталин умер, Брежнев сразу же лишился своего поста.

Сетевые структуры, которые должны были защищать Брежнева от непредсказуемого поведения Сталина, приблизили его к вождю и поставили в зависимость от него, но вместе с тем он, кажется, нашел возможность отойти от сталинских методов, как это уже было в 1937 г. Он противостоял давлению и риторике, агрессивно выявлявшей повсюду врагов, призывавшей доносить и подозревать людей, увольнять коллег по работе и исключать товарищей из партии. В итоге Брежнев утвердился как прагматичный организатор, чуждый любых крайностей: в политических речах он сосредоточился на деловых вопросах, а не занимался оголтелой пропагандой, в повседневной работе он ездил с одной стройки на другую, а не сидел за письменным столом, в обращении с людьми был тверд, но дружелюбен.

Брежнев представляется прообразом «сильного вождя», который, по словам историков Олега Хлевнюка и Йорама Горлицкого, сформировался и возобладал как тип руководителя в 1950-е гг. Он не был деспотом и «маленьким Сталиным», не суетился и не тиранил свое окружение, но не был он и марионеткой, которой манипулируют сильные группировки[471]. Он был похож на секретаря парторганизации, который действует в соответствии с четкими правилами и ясными принципами и тем самым предсказуем для окружения. Важно отметить, что это поведение не преследовало цель стать заметнее или занять крайнюю позицию, напротив, Брежнев видел в себе администратора, что позже вменялось ему в вину как проявление слабости руководителя. Этот образ действий возник в специфическом контексте позднего сталинизма и доказывал известную силу Брежнева – возможность сохранить определенную независимость в рамках сталинистских предписаний.

При этом после 1945 г. начались провокационные политические кампании: к вымышленным врагам из довоенных времен прибавились образы новых врагов «с Запада» со всем их пагубным влиянием, а также новые национальные движения, вызванные войной, неподконтрольные партизанские соединения, Украинская повстанческая армия (УПА). Эти вооруженные бандформирования были полностью побеждены только в начале 1950-х гг. Война открыла ворота на Запад, которые Сталин и его окружение хотели любой ценой закрыть снова. Для этого секретарь ЦК А. А. Жданов, ответственный за идеологию, инициировал в 1946 г. кампанию против западного влияния в искусстве и литературе, нашедшую свое продолжение на Украине в борьбе против «буржуазно-националистических уклонов»[472]. Брежнев должен был участвовать в реализации этой политики, причем он, не способствуя разжиганию сталинской истерии, полностью сосредоточился на выполнении плана, чтобы не попасть под подозрение в качестве виновника его срыва.

Семь лет обучения при Сталине, с 1946 по 1953 г., стали годами труда величайшей интенсивности, который на деле был экстенсивным и изнурительным. Как это уже было в конце 1930-х гг., Брежнев работал почти круглые сутки, спал лишь несколько часов. Невозможность справиться с огромным объемом работы, недостаток сна и постоянный стресс были следствием сталинских методов руководства. В те времена, когда Москва не только выдвигала нереальные планы, но и ожидала их перевыполнения, ни один партийный руководитель не мог не попытаться прибегнуть к крайним мерам, чтобы выполнить директивы из столицы, насколько это было вообще возможно. Так как до 1953 г. каждое невыполнение плана могло караться как саботаж, а проблемы при выполнении плана всегда объяснялись человеческим фактором, лишь бы не обнажить неблагоприятные обстоятельства или недостаток ресурсов, показная деятельность подчас помогала спасти свою голову. Кроме того, каждый, кто непосредственно подчинялся Сталину, должен был быть доступен и ночью, потому что «вождь» был печально известен своей привычкой работать до трех утра и, разумеется, мог в это время звонить подчиненным.

Наконец, важно учесть еще один фактор, когда речь идет о формировании политического стиля Брежнева: все существенные вопросы решались в Политбюро в Москве. Это касалось как избрания руководителей партии и правительства, так и содержания планов и сроков их выполнения: Москва принимала решение, Киев утверждал, а Запорожье, Днепропетровск или Кишинев претворяли в жизнь. Возможности для реализации в республиках, краях, городах и сельских районах ограничивались характером директивы из Центра. Ресурсы для восстановления народного хозяйства также предоставлялись Москвой в централизованном порядке. Если Брежнев хотел построить новое здание или ему нужны были лампочки для стройплощадки, приходилось ходатайствовать в Москве перед ответственным за это секретарем ЦК или министерствами.

Запорожье

Две недели длилась поездка на поезде из Карпат в Восточную Украину[473]. При этом Брежнев воочию увидел весь масштаб разрушений в республике. Запорожья, которое когда-то называли Питтсбургом Украины, больше не было[474]. Все лежало в руинах. Плотина с электростанцией, символом первой пятилетки, гордостью всего Советского Союза и некогда крупнейшей в мире, были разрушены: за первым взрывом, осуществленным советскими солдатами, последовали другие с помощью 70 замурованных в стены 500-килограммовых авиабомб. Это сделали военнослужащие вермахта[475]. Из 47 отводных труб целыми остались лишь 14; все турбины были взорваны немцами[476]. Американец Маршалл Макдаффи, который в 1946 г. возглавлял миссию ООН на Украине, считал разрушенными 90 % дамбы, в то время как советские инженеры оптимистически заверяли, что разрушены только две трети[477]. По оценке немецких специалистов восстановление региона могло продлится 25 лет, но Сталин приказал, чтобы в конце шестой пятилетки (1946–1950) все было восстановлено на довоенном уровне[478]. При этом в развалинах лежал и второй «выставочный образец» Запорожья, металлургический завод «Запорожсталь», зарубежные специалисты рекомендовали построить его заново[479]. «Запорожсталь» был единственным заводом в Советском Союзе, катавшим листовую сталь, а США в то время ввели эмбарго на экспорт этого листа, который срочно требовался для автомобильной, легкой и строительной промышленности. В результате в ходе восстановления этого предприятия Брежнев оказался под особым нажимом и наблюдением Москвы[480]. Но это было еще далеко не все, как говорится во второй книге «мемуаров» Брежнева «Возрождение»: «В руинах лежал и весь город… в Запорожье разрушено свыше тысячи крупных жилых домов, двадцать четыре больницы, семьдесят четыре школы, два института, пять кинотеатров, двести тридцать девять магазинов. Город остался без воды, без тепла, без электричества»[481].

Тем не менее Брежнев привез сюда свою семью. Дом, в котором они жили в Черновцах, обменяли на квартиру в только что выстроенном доме, впоследствии семья смогла занять квартиру предшественника Брежнева[482].

Восстановление

По рекомендации Сталина и Хрущева XI пленум Запорожского обкома 30 августа 1946 г. избрал Брежнева новым секретарем[483]. За этим последовал VIII пленум горкома, который 12 сентября 1946 г. утвердил Брежнева первым секретарем[484]. Как всегда при Сталине, передача должности проходила ввиду якобы несостоятельности и провалов предшественника. Ф. С. Матюшину ставились в вину серьезные недостатки и упущения: он расставлял кадры без проверки, так что на руководящих позициях оказались люди с партвзысканиями, уже исключенные из партии; другим он отказывал в необходимой поддержке, что приводило к постоянной текучести кадров. За восемь месяцев сменилась почти четверть партработников[485], что вовсе не означало неправильного поведения Матюшина, а просто отражало послевоенный кадровый голод. Большая часть довоенных кадров погибла или вернулась из эвакуации, из действующей армии или мест заключения[486]. У местных партийных руководителей не было другого выбора, если они хотели выполнить амбициозные планы Москвы, как принимать на работу всех, кто обращался. Но в том-то и состояла сущность сталинизма, чтобы и при наличии экономических проблем считать подбор кадров важнейшим приоритетом и тем самым иметь возможность взвалить все структурные недостатки на «врагов» и «козлов отпущения». Следовательно, задача Брежнева заключалась в том, чтобы отбор персонала осуществлялся строго в соответствии с партийными директивами и чтобы партия проверяла все кадры. В течение двух месяцев ему следовало найти для городских и районных комитетов в общей сложности 70 человек, проверить их и поручить выполнение задач, связанных с руководством[487].

Брежнев продемонстрировал сразу же на пленуме горкома в сентябре 1946 г. свой стиль – не впадать в обвинительную риторику, хотя было бы нетрудно раскритиковать предшественников. Он разрядил атмосферу, пересыпая выступления остроумными замечаниями, которые смешили участников[488]. Он зашел даже столь далеко, что взял под защиту лиц, ставших мишенью нападок, сказав, что, если с кем-то, бывает, и не поговоришь, то это еще не свидетельствует о плохой работе, но, вероятно, о перегрузке; если он сам готовит свои речи, то уединяется, бывает, часа на четыре[489]. Наконец, Брежнев оправдал свой отказ от критики тем, что здесь он недавно: «Не имея возможности критиковать работу отдельных райкомов партии из-за недостатка времени моей работы [в Запорожье], я хотел бы остановиться на наших задачах»[490]. Это полностью соответствовало его поведению в 1937 г., когда он, вместо того чтобы обвинять других, предпочитал сосредоточиться на деловых вопросах. Тем не менее и ему приходилось повторять и поддерживать сталинские лозунги. Не имело значения, насколько были нереалистичными планы, насколько разрушена страна и ограничено материальное снабжение, насколько устарел и разрушен машинный парк. Якобы дело всегда было в людях, о которых партия заботилась, но которые не прилагали достаточно усилий, которые, мол, проявили недостаточно большевистской убежденности и бойцовских качеств: «Прежде всего мы должны улучшить работу с нашими кадрами, как сказал Сталин, для этого надо улучшить нашу организационную работу, надо быть на высоте нашей руководящей роли. Наша вторая большая задача – идейность. Идейно подготовленный человек, закаленный легче решает вопросы, никогда не собьется с правильного Ленинско-сталинского пути, не запустит руки, куда не надо. Он будет идти прямо большевистским путем, будет тверд»[491].

Брежневу сразу же пришлось доказывать на Днепровской гидроэлектростанции (Днепрогэс), что он правильно воспитывал кадры и вдохновлял их на совместное решение задач, требовавших сверхчеловеческого напряжения. Днепрогэс был не только объектом престижа, но и символизировал успешную индустриализацию, воплощал в себе те разрушения, которые причинил враг в стране, а теперь еще и несокрушимую волю советских людей к победе. «Мемуары» Брежнева подчеркивали это с некоторым пафосом: «Днепрогэс на нашей земле – это как Пушкин в литературе, как Чайковский в музыке. Какие бы гиганты ни появлялись на Волге, Ангаре, Енисее, им не затмить величия патриарха советской энергетики»[492]. От Днепровской гидроэлектростанции, которая при работе с полной нагрузкой производила 650 тыс. киловатт[493], зависело энергоснабжение города, промышленности и всего региона. Так Брежнев снова оказался на всесоюзной сцене, внимание Сталина и Хрущева было ему обеспечено. Но у него были и соратники: уже с 1944 г. Кириленко, с которым он познакомился еще до войны в Днепропетровске, работал вторым секретарем обкома[494]. Они подружились и вместе преодолели немало испытаний. Руководство большинством пленумов и заседаний бюро горкома Брежнев передал в это время своему заместителю Моисеенко[495]. Он не присутствовал и на некоторых заседаниях бюро обкома[496]. Казалось, тройка хорошо функционировала в напряженной ситуации: Брежнев заботился о стройплощадках, на которых проводил день-деньской и даже ночевал на походной кровати. Моисеенко руководил горкомом, Кириленко – обкомом.

Газета «Правда» оказывала серьезное моральное давление, вновь и вновь публикуя критические статьи о состоянии работ, которые были нацелены против Брежнева и Кириленко[497]. Москва должна была выделять больше денег, машин и строительных материалов, но надеяться на это не стоило, и Брежневу не оставалось ничего другого, как с помощью агитации доводить рабочих и инженеров до грани их работоспособности. Он организовывал социалистическое соревнование, чтобы строительные участки состязались друг с другом за скорейшее завершение работ, присваивал звание стахановца наиболее передовым рабочим[498]. Действительно, 4 марта 1947 г. Брежнев смог, торжествуя, сообщить Москве о пуске в ход первой турбины[499]. Давление сверху и стремление приспособиться к обстоятельствам видны даже в «мемуарах» Брежнева: «В этом обилии дел, которые сразу обступили меня и которые ждали решения быстрого, было легко потонуть»[500].

Голод 1946–1947 гг

Но на повестке дня различных заседаний горкома и обкома преобладала другая «горячая» тема: голод 1946–1947 гг., третий в этом столетии, снова особенно тяжело сказавшийся на Украине. В отличие от 1930-х гг. он был не следствием роковой политики, а результатом военных опустошений и длительной засухи, затронувшей всю Европу[501]. Согласно оценкам, на Украине в 1946–1947 гг. более миллиона человек страдали дистрофией, 300 тыс. были госпитализированы, 46 тыс. умерли[502]. Хрущев разгневал Сталина, осмелившись в декабре 1946 г. попросить его о помощи для голодавшей Украины[503]. Брежнев тоже писал тогда многочисленные просьбы о помощи в ЦК в Киев, в Москву или другие союзные республики, не раскрывая в них весь драматизм ситуации. В письме секретарю ЦК Компартии Латвии он разъяснял лишь, что просит о поддержке при закупке и транспортировке картофеля, «чтобы иметь возможность накормить наших рабочих»[504]. Действительно, в начале 1947 г. Брежнев получил возможность распорядиться о распределении по колхозам партий гуманитарной помощи[505]. Но бедствия людей, снова приведшие к каннибализму, не были включены ни в повестку дня многочисленных заседаний и собраний, где бюрократическим языком говорилось «о руководстве Райкомов КПУ осенним севом в колхозах и подъеме зяби»[506]. Они открыто обсуждались делегатами. Дискутировался вопрос не о том, как обеспечить голодающее население самым необходимым, а о том, как добиться выполнения установленных государством планов по сбору урожая. В полном соответствии с линией Сталина, согласно которой здесь работают «враги», имел место не недостаток продовольствия, а лишь виновные, которых за низкую урожайность следовало привлечь к ответственности. И в данной ситуации снова проявилась особенность Брежнева – не усугублять ситуацию, а, напротив, стремиться разрядить ее. Когда на XII пленуме Запорожского обкома 15 ноября 1946 г. один партиец потребовал, чтобы следствие было, наконец, завершено и виновные преданы суду, Брежнев вмешался: «Вы нас заставляете всех прокуроров бить дубинкой, вы сами направляете их работу… Я думаю, каждый должен понимать, что решение ЦК партии прежде всего на устранение недостатков, имеющихся в колхозах»[507]. Следовательно, Брежнев пытался еще раз сгладить дискуссию, обратив внимание на деловые вопросы. Он призывал не только к честной самокритике, но и напоминал также, что следует, наконец, расстаться с намерением обобрать колхозы, тем и ограничившись[508]. Подобным же своевольным образом он комментировал уже в сентябре 1946 г. на собрании секретарей городских и районных комитетов решения ЦК об обращении с колхозниками, которые «крадут» часть урожая: «ЦК партии требует применения суровых мер наказания виновных, в какой бы форме их вина ни выливалась. Можем ли мы задать себе вопрос: кого мы наказали из руководящего состава? И почему мы должны думать, что задержка сдачи государству зависит только от колхозов, а мы стоим в стороне? Это неправильно… Это значит самоустраниться и снять с себя ответственность. Я считаю, что мы с вами находимся в таком положении, нам даны такие права, что мы в районах просто плохо следим за действительным положением дел. Если в районе плохо, то нужно не только искать виновных в этом на стороне, но и посмотреть на себя со стороны – какую ж окраску мы имеем. Если мы не в состоянии организовать дела – значит, мы негодные руководители»[509]. Из этих слов с удивительной для времени Сталина ясностью следует, что Брежнев считал ошибочным наказывать голодающих людей за то, что они «воровали» с полей хлеб и кукурузу. Вероятно, в это напряженное время 1946–1947 гг. Брежнев видел себя снова перенесенным в эпоху коллективизации, когда он был вынужден отбирать у голодавших крестьян их последние запасы. Брежнев очень четко дал понять, что он как нельзя лучше понимает положение колхозников и считает обязанными не их, а партию, взывая на этом собрании к совести другого секретаря: «Я вас предупреждал тогда о том, что, поскольку мы брали у колхозников и не отдавали им, мы потеряли в их глазах веру в нашу совесть и поэтому идти в такую минуту к ним и забирать у них остатки семян – нам неудобно»[510]. С одной стороны, слова Брежнева о том, что он больше не будет притеснять колхозников, можно понять почти как противоречие с указанием Сталина. С другой стороны, из этих слов явствует и давление, которому подвергались он и местное партийное руководство: «Не хотелось бы работать с такими мерами, но приходится. Чем слабее дисциплина, тем острее должно быть наказание. На фронте дисциплина расшаталась, вот Сталин и издал приказ 227. У нас дело обстоит не совсем так, но аналогия есть»[511].

Тема голода, иными словами, сельского хозяйства наложила свой отпечаток на все время работы Брежнева в Запорожье. Она была главной и на XIV пленуме обкома в марте 1947 г., на котором Брежнев выступил со вступительным докладом «О мерах по оживлению сельского хозяйства в послевоенное время». Формулировки и требования остались, что было в порядке вещей для такого доклада во времена Сталина, шаблонными: требовалось больше сеять, больше разводить скота и проводить больше собраний, чтобы перевоспитать колхозников: «Надо вести агитацию сейчас за это, разъяснять закон, не извиняться перед колхозником, а требовать и наступать в нашей агитации, надо практически готовить колхозы к этому делу»[512]. Но одно уже то, что Брежнев упомянул о том, что есть, вероятно, причина попросить извинения у крестьян, было отклонением от сталинского дискурса и обращало внимание на то, что партия брала на себя некоторую часть вины. Как уже говорилось, возможности варьировать высказывания были невелики, да и варианты действия для секретаря обкома были очень ограничены. Но применительно к Брежневу вновь и вновь бросается в глаза то обстоятельство, что он после оглашения речей вел в рамках возможного открытую беседу с делегатами и особенно охотно ставил дополнительные вопросы о трудностях, с которыми они сталкивались. Здесь обнаруживалось, что он любил добираться до сути вещей и пытался решить проблему. Он не кричал, не угрожал, а старался найти прагматичные решения, так как в результате его дополнительных вопросов часто выяснялось, что трактора простаивали просто из-за недостатка бензина, грузовиков для доставки зерна не было или не хватало семян. Типично было при этом также, что он формулировал свои мысли очень просто и забавными замечаниями охотно вызывал смех участников пленума. На мартовском пленуме 1947 г. речь шла и о том, что из-за засухи озимый сев не начинался и до 80 % посевного зерна развеяно ветром. Брежнев: «Это очень важный вопрос. Он касается и Андреевского района… На днях я имел с ним разговор по телефону, и он заявил, что у них процентов 15 по району выдуло. Я так и упал в кресло… От этих 15 % меня в пот бросает до сих пор»[513]. Когда секретарь, подвергавшийся критике, сказал, что они хотели в будущем возделывать яровые, чтобы получить более высокий урожай, но в последние годы пренебрегли этим вопросом, Брежнев съехидничал: «Вопрос сложный, поэтому в сторону его», что вызвало смех[514]. Если товарищи, выставленные таким образом на посмешище, занесли в протокол, что Брежнев их «неоднократно ругал», он всегда настаивал на этом: «К сведению членов пленума, я ни разу тов. Гулькина не ругал, только критиковал, а то могут подумать, что секретарь ругается»[515]. И действительно, критика, с которой выступал Брежнев, всегда оставалась предметной и никогда не была агрессивной.

Это являлось одним из свойств, характеризовавшим «сильного» вождя в отличие от деспотического или слабого: он не суетился и не обращался к прокурору, он не закрывал глаза на проблемы, а требовал в рамках допустимого, чтобы каждый использовал все свои возможности до последнего. Брежнев сам работал до предела своих сил и требовал того же от всех других. В какой-то мере здесь совпадали сталинские пути решений и возможности для действия, которые предоставляла повседневность, и Брежнев не мог влиять ни на организационные структуры, ни на постановления и планы, ни на такие ресурсы, как деньги, машины, посевной материал и т. д. Фактически в качестве единственного метода воздействия ему оставалось давление на секретарей парторганизаций и председателей колхозов, чтобы заставить их сделать невозможное возможным. Но именно это и означала сталинская идеологема «кадры решают все»: только от воспитания людей зависело, не выполняли, выполняли или перевыполняли они план.

Под прицелом Сталина

Голод и кризис сельского хозяйства еще находились в своей высшей фазе, когда для Брежнева возникла следующая угроза. Хрущев оказался в немилости у Сталина среди прочего еще и потому, что осмелился попросить о продовольственной помощи для Украины и тем самым не следовал риторике, ориентированной на поиск врагов, и к тому же проявил независимость. 3 марта 1947 г. он потерял пост первого секретаря ЦК КП(б) Украины[516]. На его место Сталин назначил своего близкого соратника Л. М. Кагановича, а Хрущев остался только председателем Совета министров Украины и в этой должности долго не появлялся перед общественностью, тяжело заболев воспалением легких[517]. Для Брежнева, человека Хрущева, это положение было очень щекотливым, так как можно было ожидать, что Каганович, присланный из Москвы, заменит команду Хрущева собственной. Через два дня после того, как 4 марта 1947 г. Брежнев сумел объявить об успешном запуске первой турбины Днепрогэса, ему пришлось на X пленуме Запорожского горкома одобрять смену руководства в Киеве: «Я думаю, что товарищи должны понять, что такое решение ЦК партии есть большая забота и внимание в первую очередь к украинской парторганизации и ко всему украинскому народу»[518].

Действительно, этот ход Сталина не означал ничего другого, кроме того, что он поставил Украину под свой прямой контроль, осуществлять который он приказал своим посланцам. К тому же он приказал воздействовать на Брежнева с помощью ряда статей «Правды», которые на сей раз обвиняли его в пренебрежении работами на «Запорожстали»[519]. В «мемуарах» Брежнева говорится: «Ночью мне действительно позвонил И. В. Сталин, и разговор был серьезный»[520]. Вероятно, этот звонок и в самом деле был. Конечно же, Брежнев и без этого ночного звонка сознавал, что находится под прямым наблюдением Сталина и подвержен его переменчивому настроению. Новые сроки строительства, которые в Москве Совет Министров принял 16 марта 1947 г., были установлены совершенно произвольно. Под воздействием агитации министра строительства Павла Юдина стахановцы обязались выполнить годовой план до годовщины революции, 7 ноября, и уже в июне завершить восстановление первой домны[521]. Работы, шедшие прежде в рамках прежнего плана, теперь резко отставали от нового. Как говорится в «мемуарах» Брежнева, «то, чего мы успели добиться, что еще недавно считалось успехом, обернулось вдруг едва ли не поражением»[522]. В соответствии с этим постановление ЦК ВКП(б) от 8 апреля «резко критиковало партийный комитет Запорожстроя [т. е. Брежнев и Кириленко] за то, что в сложных условиях он оказался не на высоте положения»[523]. «Правда» атаковала партийное руководство за то, что оно погрязло в «благодушии и самоуспокоенности», и теперь должно отвечать за колоссальные отставания в строительстве[524]. То, что литературные негры Брежнева кратко представляют как обычную для секретаря парторганизации рабочую ситуацию, было, вероятно, в высшей степени напряженным временем: голод еще не преодолен, урожай 1947 г. еще не гарантирован, Хрущев, оказывавший покровительство, лишен власти, и Сталин лично установил сроки строительства «Запорожстали», казавшиеся невыполнимыми. Дни Брежнева как партийного руководителя Запорожья, казалось, были сочтены[525]. Сталин прислал Кагановича в Запорожье, чтобы поторопить с выполнением решений по «Запорожстали», «которым ЦК ВКП(б) и лично Сталин особо интересовались и беспокоились в связи с затяжкой его восстановления и большой нуждой страны в его продукции»[526], – вспоминал Каганович. Теперь Брежнева могло спасти только чудо, о котором он сам должен был позаботиться – своевременный запуск «Запорожстали». Действительно, Брежнев реагировал так, как ожидалось от него, от «большевика». Не утратив самообладания, он созвал 28 апреля 1947 г. пленум горкома партии, который полностью посвятил критике и самокритике. И в этой ситуации Брежнев остался верен своему стилю: он не пытался приписать вину только руководителям строительства, а подчеркивал свою собственную несостоятельность: «Зная положение дел на стройке, я был недостаточно острым в решении некоторых вопросов, которые стояли перед строительством и иногда допускал благодушие в решении вопросов со стороны обкома партии»[527]. Брежнев не угрожал крайними наказаниями, а сосредоточился на единственном средстве, официально находившемся в его распоряжении. Он требовал большевистской дисциплины труда: «Мы должны требовать партийной ответственности. Вряд ли кто-нибудь пожелает, чтобы на его партийном деле было какое-нибудь пятно. Я не хочу этим кого-то пугать, я не хочу призывать партийный комитет исключать кого-либо из партии или насыпать мешок выговоров. Это тоже не метод воспитания, но когда мы бездействуем – это очень опасно»[528]. Он не делал тайны из драматизма ситуации: «Поэтому, если тт. Дымшиц и Кузьмин детально не разберутся с домной и ТЭЦ, то мы можем оказаться в таком положении, что через месяц будем констатировать факт провала»[529]. Тем самым Брежнев необычно четко дал понять, что им всем грозил конец карьеры и, может быть, нечто худшее, если они не сумеют найти решение. Удивительно открыто обсуждается это и в «мемуарах» Брежнева: «Всем стало ясно: планировать мы обязаны, исходя не из того, что “можно”, а из того, что “нужно”»[530]. В речи, когда он говорил о своем решении, ощущалась некоторая растерянность: «ЦК требует от партийного комитета создать на строительстве обстановку напряженной борьбы за выполнение плана работ. Я думал над этим вопросом и не представлял себе, каким образом можно создать обстановку напряженной борьбы, не имея в руках оружия, при помощи которого эту напряженную обстановку можно создавать. Что я имею в виду? Если нет графика, если нет в руках оружия, при помощи которого можно контролировать, требовать, поощрять и наказывать, ни о какой остроте, ни o какой обстановке и думать нельзя»[531]. Это не означало ничего иного, кроме необходимости удвоить темп и повысить производительность труда на 20 %[532]. Руководителю треста «Запорожстрой» В. Э. Дымшицу, который, как и Брежнев, был послан в Запорожье только осенью 1946 г., чтобы снова пустить металлургический завод, Брежнев поручил выбрать из 50 предстоявших задач 30 важнейших и лично ежедневно контролировать ход их решения[533]. Но Брежнев не был бы Брежневым, если бы не указал на скверное снабжение рабочих едой в заводской столовой: «Это же позор, когда рабочие стоят в очереди из-за того, что нет ни ложки, ни вилки»[534]. Он сам больше почти не уходил со стройплощадки, оборудовав себе кабинет, в котором снова поставил походную кровать, и день и ночь наблюдал за ходом строительства[535]. Благодаря невероятному напряжению сил ему, Кириленко, Моисеенко, Дымшицу и директору сталеплавильного завода А. Н. Кузьмину удалось сделать, казалось бы, невозможное, а именно снова задуть первую домну в срок, 30 июня 1947 г. Для этого они прибегали, что было обычным делом в условиях сталинизма, к непривычным, рискованным методам: «Домна № 3… была единственной, устоявшей после взрыва, но она осела, наклонилась в сторону, словно Пизанская башня, и ее не демонтировали, чтобы поставить заново, а подняли и выровняли»[536]. В октябре «Запорожсталь» смогла отправить на автозаводы страны первый лист[537]. Это событие, очевидно, произвело на Сталина и Кагановича сильное впечатление; они прислали поздравительные телеграммы из Москвы и Киева[538]. Брежнев успешно преодолел этот кризис и обрел в лице Кагановича нового покровителя. В декабре 1947 г. Сталин лично наградил Брежнева орденом Ленина[539].

Повышение по службе

Однако проблемы в Запорожье были еще далеко не решены: продовольственное снабжение оставалось критическим, а положение в сельском хозяйстве – трудным. Хотя Брежнев на пленуме горкома в октябре 1947 г. избрал для выступления бодрый тон, драматизм ситуации давал о себе знать: «Мы не боимся сказать, что в этом году не отнимали карточки ни у детей, ни у стариков, мы держали на голодном пайке колхозное крестьянство и все-таки мобилизовали, и все-таки урожай получили большой, и Украина план выполнила. Мы не боялись рабочих в момент выборов: выборы, а мы сокращаем хлеб. Это и есть настоящая большевистская линия»[540]. Давление центра с целью более быстрого восстановления промышленности оставалось высоким и после первых успехов на Днепрогэсе и «Запорожстали». К тому же возобновления работы ждал завод комбайнов «Коммунар», еще одно важнейшее предприятие общесоюзного значения в Запорожье, где Брежнев работал некоторое время после своего «бегства» из Москвы зимой 1930–1931 гг.[541] Брежневу приходилось уделять много времени и созданию партийных организаций[542]. Из его «мемуаров» явствует, что большую роль играли и вопросы безопасности. Органы госбезопасности преследовали сотрудничавших с оккупантами, милиция пыталась справиться с преступностью в городе, а в сельской местности еще действовали «вооруженные банды» – последние части УПА: «Я много ездил по дорогам, нередко ночью, в одиночку, сам садясь за руль. И было бы обидно, пройдя всю войну, напороться на глупую пулю. Но, откровенно говоря, думать о личной безопасности было некогда…»[543]

Самое важное заключалось, однако, в том, что Брежнев больше не находился под прицелом. Сталин и Каганович теперь считали его способным выполнить их требования. В ноябре 1947 г. они послали его в Днепропетровск, чтобы он и там в ходе восстановления совершил такие же «чудеса», которые удались ему при организации работ в Запорожье. «В ноябре 1947 года решением ЦК ВКП и ЦК КПУ был рекомендован на работу секретаря Днепропетровского обкома КПУ, где работаю по настоящее время», – писал Брежнев в автобиографии[544]. Стенограмма XIX пленума обкома, который освобождал Брежнева от его обязанностей, свидетельствует о том, что он заслужил у товарищей уважение, признание и, вероятно, также симпатию. Секретарь по сельскому хозяйству Резник пророчествовал: «Тов. Брежневу придется в Днепропетровске создавать такое же напряжение, какое он создал в Запорожье, и могу заверить, что туговато ему придется. (Смех в зале.) Тов. Брежнев: Надо учесть, в Днепропетровской области сильные большевики. – Тов. Резник: Но учтите, что и запущенность сейчас сильная! (Смех.) – Тов. Брежнев: Спасибо, товарищи! Что же касается соревнования, то оно будет носить здоровый, большевистский характер…»[545]

Литературные негры Брежнева заставили его сказать: «Уезжал из Запорожья с сознанием выполненного долга»[546]. Это было сильное преуменьшение: Брежнев выдержал в Запорожье свое боевое крещение в качестве первого секретаря обкома. Повторный пуск в ход двух индустриальных гигантов в условиях голода и под пристальным вниманием Сталина был результатом, заслуживающим внимания, который обеспечил Брежневу уважение, определенную возможность маневра, но это сразу же поставило и новую, не менее трудную задачу в Днепропетровске. Мы можем только предполагать, что Брежнев делал в Карпатах, но в Запорожье был заложен краеугольный камень его карьеры генерального секретаря. Нечто особое заключалось в том, что он, с одной стороны, угодил Сталину, а с другой – сохранил уважительные отношения со своим окружением. Едва ли не создается впечатление, что, чем сильнее грозила Москва, тем больше подчеркивал Брежнев, что он не хочет пользоваться имевшимися в его распоряжении мерами наказания. Рой Медведев невольно подтверждает это: «Как ни странно, но именно мягкость, отсутствие обычной для партийных боссов того времени жесткости и даже жестокости, доброта, пусть и за счет дела, привлекала многих людей к Брежневу»[547].

Брежневу пришлось снова проститься с Кириленко, с которым он подружился. Другой контакт, о развитии которого мы знаем только частично, сохранился. Речь идет о Щёлокове, старом знакомом по Днепропетровску довоенной поры, которого Брежнев позже назначил министром внутренних дел. В запорожские годы Брежнева он был заместителем министра местной промышленности Украины, а в 1947 г. стал секретарем ЦК КП(б)У, ответственным за легкую промышленность. В ходе восстановления промышленности оба, вероятно, несколько раз встречались в Запорожье и, несомненно, в Днепропетровске[548].

Днепропетровск

Брежнев снова переехал со своей семьей в Днепропетровск; теперь они жили на западной окраине, в доме 1 по улице Крутогорной, так как город еще лежал в развалинах, а центра больше не было[549]. И опять его командировка последовала по решению Москвы и Киева, которое партийные органы приняли в ноябре[550]. Хрущев снова имел право участия в принятии решений; он оправился и от воспаления легких, и от понижения в должности. 26 декабря 1947 г. Сталин вновь назначил его первым секретарем ЦК КП(б) Украины, но уже до этого вовлек в процесс принятия решений[551]. И на этот раз речь шла не столько о продвижении Брежнева, сколько о замене якобы виновного, который не сумел выполнить требования Сталина и соблюсти сроки: Павел Андреевич Найденов был с 1944 г. первым секретарем Днепропетровского обкома КП(б)У и знакомым Брежнева[552]. В отличие от Брежнева в Запорожье ему не удалось выполнить директивы Москвы и обеспечить необходимый подъем в сельском хозяйстве[553]. На пленуме Днепропетровского обкома 21 ноября 1947 г. появился лично Леонид Мельников, доверенное лицо Хрущева, который был секретарем ЦК в Киеве, чтобы разъяснить решения Москвы и Киева и добиться избрания Брежнева[554]. В обычном тогда тоне в протоколе, подписанном Брежневым, говорилось, что ЦК Коммунистической партии, а также Сталин и Каганович лично предоставили Днепропетровску всю необходимую помощь, но из-за «слабой организационно-партийной работы» промышленность и сельское хозяйство все еще пребывают в упадке[555]. Кажется, что Брежнева сковывало присутствие Мельникова; во всяком случае, в его речи отсутствовали обычные для него остроумные личные комментарии. Преисполнившись пафоса, Брежнев благодарил «ЦК ВКП(б) и Политбюро ЦК КП(б)У и лично Лазаря Моисеевича Кагановича» за оказанное ему доверие и обещал присутствовавшим товарищам, что всеми своими силами позаботится о том, чтобы они справились с поставленными задачами[556].

Партийная организация

Любопытно, что председатель Днепропетровского городского совета депутатов трудящихся Гавриленко говорил о стиле работы смещенного Найденова в самом конце заседания пленума, на котором был избран Брежнев, когда подготовленные речи были уже оглашены. Найденов, по его словам, не умел обращаться с людьми, годами они не слышали от него дружеского слова, постоянно приходилось считаться с тем, что он кричал на своих коллег, мол, они не умеют работать, он ожидает их увольнения, с которым, однако, никогда бы не согласился. «Мы научились отличать критику от оскорбления, а в стиле работы тов. Найденова вечная нервозность, вечный крик, оскорбление»[557]. Хотя речь шла не об официальных причинах, по которым Киев заменил Найденова, но, как подчеркивал Гавриленко, эта атмосфера отрицательно сказывалась на результатах их труда: «И я должен честно сказать: если бы не любил этого города, честное слово, взял бы и ушел, ибо созданы были такие условия, что невозможно было работать»[558].

Следовательно, демонстрируя до сих пор свой дружеский, предупредительный стиль, Брежнев просто ломился в открытую дверь. Искренние слова председателя Днепропетровского совета дают редкую возможность познакомиться с душевным состоянием партийных работников и управленцев в условиях позднего сталинизма: они страдали от окриков, угроз и унижений, которые, в конечном счете, были только выражением беспомощности и страха первого секретаря обкома перед требованиями Сталина. Но в то время как одни, вроде Найденова, от беспомощности использовали угрозы, секретарям парторганизаций, подобно Брежневу, удавалось не передавать дальше давление из Москвы и Киева в виде угроз, а с помощью дружеского, но твердого предостережения и требования сформировать чувство «мы», которое хорошо мотивировало кадры возможно лучше справиться с заданием. Иными словами, отказ от сталинских методов был единственной возможностью обрести шанс хотя бы приблизиться к выполнению сталинских плановых заданий и показателей. Секретарь Днепропетровского горкома Соболев вспоминает: «Леонид Ильич требовал от нас, первых секретарей городских и районных комитетов, уважительного и внимательного отношения к кадрам, мы не должны были допускать ни грубости, ни равнодушия. Нам следовало по мере возможности убеждать, по-товарищески критиковать, строить наши отношения с сотрудниками на основе коммунистического доверия, быть примером для окружающих. Сам он всегда именно так и относился к кадрам»[559]. Поэтому подлинным вызовом для Брежнева в Днепропетровске, было, видимо, не катастрофическое положение в сельском хозяйстве, все еще страдавшем от засухи 1946 г., или восстановление промышленности, а положение в местных партийных организациях. В полном соответствии со своим стилем он начал новый этап деятельности поездкой по всем сельским районам Днепропетровской области и, как представляется, был действительно потрясен состоянием парторганизаций, о чем он 1 марта 1948 г. и сообщал пленуму обкома снова в словах, шедших от сердца: «Очень серьезный недостаток, я должен сказать свое личное мнение, большая запущенность в отдельных звеньях аппарата. Это непорядок, если завотделом обкома приезжает в район, заявляет, что он будет действовать как член бюро и заявляет, что будет исключать из партии и т. д. Разве это хороший тон? Дело не только в личности этого товарища, a надо глубже смотреть – значит есть такой стиль. Или такие шуточные разговоры, когда поздравляют с выговором и прочие вещи, o которых рассказывалось в кулуарах. Я считаю, что это элементы известной распущенности и нам очень серьезно следует подтянуть аппарат»[560]. Брежневу пришлось прямо-таки втолковывать своим товарищам по партии, что он рассматривал сталинскую заповедь «критики и самокритики» не как инструмент для того, чтобы карать других и щадить самого себя, а считал ее средством, позволяющим вместе оценить и улучшить выполненную работу. Иными словами, имело место, очевидно, большое разочарование ввиду расхождения между требованиями и наличествующими средствами, с одной стороны, и угрозами наказаний и возможностями действовать – с другой. Проявляя, очевидно, непоколебимый оптимизм, пусть даже казенный, Брежнев пытался довести до понимания партработников в Днепропетровске, что критика и самокритика не были фарсом, а действительно могли бы явиться инструментом мобилизации. По свидетельству очевидца, присутствовавшего на этом пленуме, Брежнев объявил перерыв, чтобы секретари парторганизаций в это время заново написали свои речи и добавили критических замечаний, воспринимаемых достаточно всерьез. При этом он парафразировал слова Сталина: «Если Вы хотите погубить хорошего товарища, перестаньте его критиковать»[561]. На собрании экспертов по сельскому хозяйству первый секретарь обкома требовал: «Критика как воздух нужна, без критики мы не могли бы двигаться, и в партии критика является основной движущей силой»[562]. Брежнев не только требовал, чтобы его коллеги оживили критику и самокритику. Он призвал почти 100 только что избранных членов обкома по-новому осмыслить свою работу. Недостаточно, по его словам, присутствовать на пленумах, они должны ездить по всей области, посещать райкомы и горкомы, ставить вопросы, всматриваться, передавать свои наблюдения и помогать: «Я бы хотел просить, чтобы каждый член пленума ставил перед собой вопрос: a какое участие я внес, какую лепту я внес в этот пленум, что я могу по вопросу этому сказать, какие у меня есть наблюдения по этому поводу, помог я сегодня пленуму или не помог»[563].

О деталях позиционных войн и арьергардных боев, происходивших в Днепропетровской парторганизации, можно только догадываться и обнаружить между строк протоколов заседаний. Так, многие делегаты февральского пленума 1948 г. высказали необычно много критики в адрес отчетного доклада Брежнева, который он должен был представить на следующей партконференции. Почти ни одного параграфа они не оставили в таком виде, как его представил Брежнев. Брежнев со всем согласился, принял все пожелания о внесении изменений и поставил все пункты на открытое голосование[564]. Кроме того, критика, уже прозвучавшая в адрес Брежнева на партийной конференции в конце февраля 1948 г., перешла рамки обычного. Он реагировал на нее такими словами: «Многое из того, что было сказано в адрес бюро и областного комитета партии и его секретарей, в значительной мере относится ко мне лично как секретарю обкома партии. Я бы сказал, что голос конференции, критика делегатов прозвучала как призыв к вновь избранному областному комитету партии поднять партийную работу на новый более высокий уровень»[565]. Последующее обсуждение кандидатур 71 члена и 23 кандидатов в члены обкома происходило необычно оживленно и с использованием откровенных и резких слов, которые отчасти привели к выдвижению альтернативных кандидатур. Брежнев по одному оглашал имена кандидатов, и присутствовавшие в полной мере воспользовались этим, приводя аргументы, почему тот или иной был непригоден для выдвижения и его следовало вычеркнуть из списка. Отчасти критика оказалась столь уничтожающей, что Брежнев, который вел прения, оказался вынужденным вмешаться и взять под защиту кандидатов, которых он сам хотел сохранить. Когда прозвучало требование вычеркнуть из списка секретаря по пропаганде Дунаева, так как он не понимает критики, адресованной ему, Брежнев защитил его: «Он, безусловно, как секретарь виноват, его правильно здесь критиковали и правильная дана оценка его работе. Но сказать, что он не заслуживает нашего доверия, будучи членом партии с 1925 г., если мне память не изменяет. Я думаю, что вряд ли так нужно воспитывать»[566]. Делегаты оставались со своими аргументами в рамках заданного дискурса и обращали внимание на недостатки, невыполнение плана и отсутствие понимания критики и самокритики. Правда, из стенограмм не видно, имели ли они в виду спасти собственные сетевые структуры или главным образом избавиться от «маленьких Сталиных» и деспотов. Насколько велико было недовольство, можно понять из результатов выборов: во времена, когда привычным было полное единогласие, оказалось необычным, что некоторые кандидаты получили только, например, 392 из 413 голосов[567]. Годом позже, в январе 1949 г., успокоение, казалось, все еще не наступило. Конфликт заключался в том, что были кандидаты, на которых опирался Брежнев, но которых, очевидно, не принимали партийные низы. И это давало себя знать еще сильнее, чем год назад, когда Брежнев только несколько месяцев находился в должности. Таких случаев было немного, но необычность ситуации заключалась в том, что вообще имело место резкое столкновение вокруг некоторых кандидатур. В частности, речь шла о секретаре обкома Л. Е. Лукиче, ответственном за восстановление промышленности. После оживленных прений о приемлемости его кандидатуры Брежнев произнес решающее слово: «Действительно, на участке, которым руководит тов. Лукич, я в своем докладе об этом говорил, и выступающие товарищи отмечали наибольшее количество недостатков. Но это и очень тяжелый участок, вряд ли можно говорить, что от одного Лукичa абсолютно все зависит. Я считаю, что бюро тут во многом повинно. Некоторые вопросы бюро, очевидно, не могло решить до конца. Поэтому такое обвинение, что вот видите, промышленность не восстановлена, и в этом виноват именно Лукич, я считаю, ему нельзя предъявить»[568]. Своим вмешательством Брежнев спас кандидатуру Лукича, но уже в ходе выборов был наказан тремя голосами против[569]. Во время этих выборов в обком никто не получил больше трех голосов против, столкновения в Днепропетровском горкоме были несравнимо жестче[570], о чем свидетельствует количество голосов против. Здесь Брежнев в феврале 1948 г., когда проработал только три месяца, получил два голоса против, в то время как другие получили до 19 голосов против[571]. Несмотря на необычно острую критику, с которой Брежневу пришлось смириться, он оценивал ее как «совершенно оправданную»[572]. В этом смысле он остался верен своему обещанию не прибегать к угрозам, предупреждениям и исключениям из партии, а считать критику продуктивной. Правда, в его «мемуарах» говорится: «Тяжело воспринимал, да иначе, наверное, и быть не может. Критика не шоколад, чтобы ее любить»[573].

Сельское хозяйство

Итак, Брежневу пришлось сильнее, чем в Запорожье, бороться за доверие партии и добиваться того, чтобы на критику и самокритику реагировали, не впадая в цинизм, а засучив рукава. Он требовал добиться «пафоса мирного строительства», подобного самоотдаче, существовавшей во время Великой Отечественной войны[574]. Положение в сельском хозяйстве было столь же катастрофическим, как и в Запорожье. Последствия голода были еще не преодолены, а из Москвы шли новые директивы о необходимости увеличивать площади под кукурузой для концентрированного корма скота. Вместо 140 тыс. га кукурузы, засеянных в 1947 г., при этом посевы всходили очень плохо, теперь надлежало засеять 170 тыс., что составляло 40 % ярового клина. Вопрос о том, удастся ли это, полностью зависел от них самих, предупреждал Брежнев, сам пребывая в громадном напряжении: «Пока что мужички считают важным пшеницу и ячмень, а не кукурузу. Мы должны 200 тыс. колхозников переубедить и воспитать в таком понимании, чтобы они видели. Вот почему у меня внутренняя тревога насчет кукурузы… Я хотел бы, чтобы агрономы уделили особое внимание делу кукурузы»[575]. Чтобы руководить агрономами, которым предстояло обучать колхозников, Брежнев пригласил на собрание сельскохозяйственных экспертов даже известного агронома и биолога Трофима Лысенко, правда, имевшего сомнительную репутацию[576]. Несмотря на все экспертизы, стало ясно, что проблема заключалась в другом, а именно в недостатке посевного материала и машин. Из-за последствий войны недоставало 100 тыс. лошадей. Теперь накануне сева вся надежда возлагалась на 350–400 новых тракторов, которые обещала Москва[577]. Правда, на пленумах Брежневу пришлось прибегать к сталинской риторике, согласно которой выполнение плана на одном только человеческом факторе и держится. Как почти каждая отрасль, возделывание кукурузы обрело своего социалистического героя, достигавшего легендарных урожаев и служившего для всех образцом, – Марка Озерного. Брежнев принимал близко к сердцу то обстоятельство, что, несмотря на результаты Озерного, благодаря особому скрещиванию, увеличившему урожайность кукурузы до более чем 200 ц/га, все еще оставались местности и колхозы, в которых методы мастера не применяются[578]. Таково было пространство для маневра, которым обладал Брежнев: с одной стороны, ему пришлось объявить, что ЦК ВКП(б) и «лично Сталин» помогли посевным материалом, сельскохозяйственной техникой и топливом. Теперь зависит от самих колхозников оказаться достойными этой помощи и обеспечить требуемые урожаи. С другой стороны, он говорил словами, очевидно идущими от сердца, страстно, был полон воодушевления и пытался в очередной раз довести смысл этой деятельности до сознания своих товарищей: «Мы должны сейчас политически осветить путь, которым должны идти и в этом году. Мы должны раскрыть перспективу перед каждым человеком, вселить в него уверенность, бодрость, чтобы человек видел перспективу своего района, своей области, своего колхоза и на фоне этой общей гос. перспективы – свою личную перспективу»[579].

Мы не знаем, что происходило в душе Брежнева, какие меры он сам считал целесообразными и какие реализовал, потому что был обязан делать это. Возможно, он считал правильным заставлять колхозы регулярно проводить собрания, как это решил ЦК в Киеве, чтобы познакомить колхозников с новыми методами возделывания сельскохозяйственных культур, а также и с идеологией партии[580]. Так или иначе, осуществляя мобилизацию кадров, он приобрел хороший опыт и, может быть, верил, что и крестьяне с пониманием отнесутся к его деятельности. К тому же Брежнев в 1948 и 1949 гг. подписал для колхозов Днепропетровской области договор, согласно которому они в «социалистическом соревновании» с Запорожской областью обязывались повысить продуктивность сельского хозяйства. Речь шла о том, чтобы с каждого гектара получить 20,5 ц зерна, результаты в племенном скотоводстве повысить на 20 %, свиноводстве на 23 %, коневодстве на 13 %[581]. Но Брежневу вменялось в обязанность также в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР «О мерах по улучшению организации, повышению производительности и упорядочению оплаты труда в колхозах», то есть по устранению последствий голода в области, проверить 457 колхозов и в 188 из них выселить с Украины 347 крестьян за «злостное уклонение от честного труда», а еще 643 сделать предупреждения[582].

Но Брежнев показал, что он вновь и вновь пытается расширить свои возможности действия, даже если его мотивы иной раз и оставались скрытыми. Вероятно, движимый стремлением продемонстрировать успехи, может быть, Киеву и Москве, а, возможно, еще сильнее и населению, он самовольно организовал в 1948 г. в Днепропетровске выставку достижений сельского хозяйства. Когда из Москвы приехала комиссия, чтобы разобраться с этим делом, Хрущев встал на защиту своего питомца, утверждая, что Брежнев не виноват, он действовал по его, Хрущева, указанию[583]. Это лишний раз показывает, насколько тесно были связаны «патрон» и «клиент»: Хрущев, вероятно, ни под каким видом не хотел «выдавать» одного из своих лучших людей Москве, где он видел в «деле» своих врагов Лаврентия Берию и Георгия Маленкова, все равно, в чем бы проступок Брежнева ни заключался.

Восстановление

В Днепропетровске не было таких известных промышленных гигантов, как в Запорожье, но задачи были такими же неотложными: из 16 домен вермахт совершенно разрушил 13, три сильно повредил, из 36 мартенов действовали семь, из 56 прокатных станов 35. Брежнев оценил ущерб в 1,6 млрд руб.[584] Наряду с угольными шахтами, затопленными немцами, в первую очередь следовало снова ввести в эксплуатацию металлургический завод «Азовсталь», автозавод, выпускавший грузовики, и трубный завод им. Карла Либкнехта и, соответственно, существенно расширить их производство[585]. Будто этого было недостаточно, руководитель областной парторганизации получил директиву, согласно которой надлежало обязать все предприятия выполнить пятилетний план (1946–1950) за четыре года[586]. С одной стороны, Брежнев предостерегал в своей известной деловой манере, не становясь при этом грубым или не переходя на личности. Он называл недостатки и виновных в них и требовал больших усилий: «Мы обязаны предъявить серьезный счет руководителям наших субподрядных организаций, работающим на “Южавтострое” – к тов. Рабиновичу… к тов. Перченку, к тов. Эдиткину… которые, кстати сказать, работают очень плохо. По плану, тов. Эдиткин, вы должны делать 2 тыс. кубометров земли, a даете пока только 750 м^3»[587].

С другой стороны, Брежнев обладал в отношении промышленности иными, чем в сельском хозяйстве, возможностями маневра. Секретари обкома могли безнаказанно просить в Москве материал и деньги для предприятий и рабочих, тогда как с крестьянами дело обстояло по-другому. Об этом сообщал И. И. Соболев, возглавлявший при Брежневе Днепропетровский горком партии. Брежнев советовал им поехать в Москву с «большими сумками», чтобы там «собирать деньги»: им надлежало просить и побираться в министерствах и привозить с собой то, что удавалось получить. Это происходило систематически и по определенному плану, ибо перед каждой командировкой своих «посланцев с большими сумками» руководители предприятий и секретари парторганизаций собирались, чтобы составить перечни требуемых товаров. Сначала отсылали список, после чего следом ехали председатель горисполкома или его заместитель со своими советниками[588]. Это касалось не только финансовых прорех и требований на отпуск промышленных материалов, но и строительства города, и создания коммунальной инфраструктуры.

По-прежнему не хватало всего: жилья, столовых, магазинов, больниц, учреждений культуры и т. д. С учетом того, как Брежнев говорил об этом, представляется, что забота об улучшении условий жизни была для него серьезной задачей – темой, которую ему в качестве генерального секретаря следовало сделать своей главной заботой. Программа жилищного строительства была выполнена только на 7 %, и даже эти новостройки передавались жильцам в жалком состоянии[589]. Это вызывало недовольство Брежнева: «Кто-то мне недавно рассказывал, что управляющий одного стройтреста вселился в новую, построенную им самим квартиру, и сверху сыпалось, а с потолка капала вода. Ему понадобилось полтора месяца, пока все привели в порядок, хотя у него под рукой имелись слесари и сборщики. А как с теми, у кого не было такой возможности. (Шум в зале.)»[590]. Брежнев обращался к участникам партконференции: «Товарищи! Сейчас, когда страна залечивает раны, нанесенные войной, и советский народ хочет жить с покрытием своих материальных и культурных потребностей, особое значение приобретает открытая советская торговля и развернутый товарооборот»[591].

При этом речь шла сначала вообще не о стимулировании потребления, а о снабжении населения продовольствием. На время работы Брежнева в Днепропетровске приходятся денежная реформа и отмена продовольственных карточек в декабре 1947 г. На своем первом же пленуме горкома 9 декабря Брежневу надлежало призвать товарищей к выполнению этой задачи. Отмену карточек следовало представить как победу партии: «В то же время будут трудности, если в магазине нет хлеба. Это не значит, что, если карточки отменены, то и магазины опустеют. Людей надо подготовить»[592]. Брежнев знал, о чем говорил; действительно, в середине 1948 г. горком сообщал в Киев о «многочисленных беседах среди трудящихся, свидетельствующих об ошибочных настроениях» в связи со «снабжением городского населения хлебом». Люди жаловались, что они два дня простояли в очереди за хлебом и, тем не менее, не получили ничего. Они требовали приостановить работу всех предприятий, так как рабочие сплошь стоят за хлебом. Преобладало мнение, согласно которому без карточек получают меньше хлеба, чем прежде с ними. Ходили слухи о том, что зерно поставляется в Англию и вскоре дойдет до войны с США, так как хлебозаводы начали сушить сухари[593]. Брежнев знал, каково было настроение в области и как жилось людям, с одной стороны, благодаря сообщениям органов безопасности, с другой стороны – по результатам своих посещений районов и деревень.

В то же время и в Днепропетровске ему приходилось еще иметь дело с отдаленными последствиями войны и оккупации при намерении выяснить, кто сотрудничал с немцами, а кто нет. Почти все 11 606 коммунистов, оставшихся «на оккупированной территории без разрешения партии», были исключены из партии[594].

Сетевая инфраструктура

Следовательно, положение в Днепропетровске было крайне трудным, что требовало от человека напряжения всех его сил и, вероятно, наносило определенный ущерб здоровью. Во всяком случае, в протоколе № 21 заседания бюро обкома от 21 января 1949 г. отмечается, что Брежнев отсутствовал по болезни[595]. Не удивительно, что он и здесь из-за конфликтов в партийном руководстве и ненадежности партийных низов искал союзников среди тех, кого он в свое время защищал. Если верить его «мемуарам», он взял под защиту тогдашнего директора Никопольского южно-трубного металлургического завода Н. А. Тихонова, впоследствии заместителя председателя Совета Министров СССР, когда тот израсходовал больше денег, чем было выделено, на больницы, столовые и дороги. Перед союзным руководством он защищал его, объясняя, что без дороги на заводе не было бы ночной смены, а рабочий клуб – все-таки не частная дача[596]. Еще одним доверенным лицом был Г. Э. Цуканов, который в Днепропетровске являлся старшим инженером сталеплавильного завода, а после 1960 г. стал личным референтом Брежнева. Он встретил там и В. Е. Семичастного, который был первым секретарем ЦК ЛКСМ Украины, когда Хрущев в Киеве возглавлял республиканскую партийную организацию. Позже в качестве председателя КГБ он вместе с Брежневым должен был осуществить свержение их общего наставника[597]. В Днепропетровске Брежнев познакомился также с В. В. Щербицким и оценил тогдашнего второго секретаря Днепродзержинского горкома, позже одного из его доверенных лиц и ближайших друзей. Мэрфи утверждает, что в партработнике, который был моложе его на двенадцать лет, Брежнев видел сына[598]. Позже Брежнев охотно взял бы его к себе в Москву, но Щербицкий хотел остаться партийным руководителем Украины[599]. По словам фотографа Брежнева В. Г. Мусаэльяна, Брежнев даже планировал в 1982 г. объявить Щербицкого своим преемником[600]. Вероятно, он и далее сохранял тесный контакт со своим другом Кириленко, который в июне 1950 г. последовал за ним в качестве первого секретаря Днепропетровского обкома КП(б)У.

Успехи Брежнева признали в то время Хрущев и Сталин, а его скорее критически настроенные биографы Млечин и Мэрфи позже посчитали восстановление Днепропетровска заслугой будущего генсека[601]. Рой Медведев признает за Брежневым, что он уже тогда слыл приверженцем «стабильности кадров» и благодаря своему мягкому, спокойному характеру умиротворял партийные ряды[602]. В январе 1949 г. в Киеве Брежнев был избран в ЦК КП(б)У[603].

Брежнев оставил неизгладимое впечатление, очевидно, еще и по другой причине. Он уже тогда обращал на себя внимание тем, что придавал большое значение хорошей, по меньшей мере подобающей одежде. Варвара Шоханова сообщает не только о том, как Брежнев в 1947 г. убедил ее занять пост секретаря Днепропетровского горкома, но и побудил своих коллег уделять большее внимание одежде. С его точки зрения, женщинам следовало носить чулки; мужчинам носить костюмы. Он, который сам всегда был одет в черный костюм, как-то раз отправил домой всех участников партийного собрания, потому что они в самом разгаре лета пришли в рубашках с короткими рукавами и без галстуков[604]. В какой-то мере этот дресс-код был также выражением взаимного уважения и стиля руководства, который он пытался довести до сознания своих товарищей.

О его частной жизни известно мало: Брежнев по-прежнему много ездил по области, но, похоже, больше не ночевал на фабриках или стройплощадках. Семья снова переехала в центр на ул. Рогалева, где в настоящее время установлена мемориальная доска.

В Молдавии

В марте 1950 г. Брежнев был избран в Верховный Совет СССР депутатом от Днепропетровской области[605]. Он приехал в Москву и в тот же месяц был там освобожден от должности секретаря Днепропетровского обкома, чтобы в июне получить назначение на должность инспектора ЦК ВКП(б)[606]. Об этих месяцах в Москве нет информации, но, очевидно, Брежневу предназначались высокие политические посты. Вероятно, дело было в Хрущеве, который в декабре 1949 г., как и до войны, призванный Сталиным на пост руководителя московской партийной организации, теперь хотел собрать вокруг себя в столице своих сподвижников, но этого мы не знаем. Брежнев занимал новую должность партийного инспектора только месяц, затем Политбюро послало его в середине июля в Молдавию в качестве Первого секретаря ЦК компартии республики. Это произошло, вероятно, по рекомендации Хрущева, который ввиду смещения прежнего первого секретаря ЦК Компартии Молдавии Николая Григорьевича Коваля 5 июня 1950 г. использовал шанс, чтобы командировать туда своего человека и тем самым иметь, кроме Украины, и там «свою руку»[607].

Правда, Хрущеву пришлось убеждать Сталина в том, что Брежнев как раз такой человек, которому можно вверить республику, и на сей счет существуют легенды. На одном из немногих партийных собраний 1950 г. Сталин, как говорят, увидел Брежнева и почувствовал симпатию к «прилежному плотному красавцу с круглым, пышущим здоровьем лицом и густыми бровями»[608]. Так как вождь из-за загара принял его за молдаванина, он спросил его: «Ну, а как там у вас идут дела – в Молдавии?» Брежнев возразил: «На Украине, Иосиф Виссарионович», но Сталин дружески настаивал: «Не на Украине, а в Молдавии»[609]. Так как Сталин никогда не ошибался, то в соответствии с легендой он сразу же перевел Брежнева в Молдавию. Еще более яркую историю рассказывает краевед Максим Кавун: в 1949 г. на концерте в честь 70-летия Сталина среди прочих был танцевальный номер в исполнении молдавского ансамбля, который так понравился Сталину, что он поздравил с этим Брежнева: «Чудесно танцуют Ваши молдаване». Немногими днями позже он назначил Брежнева партийным руководителем Молдавии[610]. Вероятно, историю о том, что Сталин принял Брежнева за молдаванина, следует отправить в царство легенд, в основе которых, однако, глубокая народная мудрость: партийных руководителей приглашали в соответствии с внешностью, а кредо, согласно которому «вождь всегда прав», приводило к странным назначениям.

Брежнев переехал со своей семьей в Кишинев, находившийся в 600 км от Днепропетровска, и поселился в типичном для бывшего русского провинциального города одноэтажном доме XIX в. на Садовой улице[611]. Молдавия находилась на задворках государства. Она только в 1940 г. на основе пакта Молотова – Риббентропа была занята советскими войсками, а в 1944 г. завоевана снова. Положение в самой молодой республике Союза складывалось драматически: Молдавия была крайне бедным регионом европейской части СССР. Засухи 1946–1947 гг., последовавший за этим голод и разрушения, вызванные войной, оказались еще более катастрофическими, чем на Украине. «Нетрудовые элементы» получали только 250 г хлеба на день, колхозникам причиталось полкилограмма зерна на трудодень. В плодородной Бессарабии, когда-то славившейся своими фруктами и вином, голодало 95 % населения; по разным оценкам, количество умерших от голода колеблется от 36 тыс. до 200 тыс.; власти регистрировали десятки случаев каннибализма[612]. Как и в случае с Украиной, Сталин не хотел и слышать о голоде в Молдавии, но в 1947 г. все-таки послал туда продовольственную помощь и заместителя председателя Совета Министров А. Н. Косыгина, наблюдавшего за ее распределением[613]. Но едва тяжелейшие лишения были преодолены, Политбюро ЦК ВКП(б) в Москве распорядилось об окончательной коллективизации сельского хозяйства и раскулачивании. Под эгидой первого секретаря ЦК компартии Молдавии Николая Григорьевича Коваля и председателя Совета министров республики Герасима Яковлевича Рудя молдавский НКВД провел в ночь на 6 июля 1949 г. операцию по депортации под названием «Юг», которая сегодня считается в Молдавии национальной травмой: более 11 тыс. семей, в целом примерно 35 тыс. человек, большинство уже обессиленных и ослабленных двухлетним голодом, были без предупреждения арестованы и сосланы в Казахстан или Сибирь; многие умерли еще по дороге от истощения, некоторые – в «спецпоселениях», где семьи были высажены в необжитой степи[614]. При этом, как отмечал позже первый секретарь ЦК Компартии Молдавии Иван Иванович Бодюл, ни разу не было серьезного сопротивления коллективизации; для этого крестьяне оказались слишком ослаблены[615]. Действительно, до Москвы дошло столько ходатайств сосланных о пересмотре их дел, что еще при Сталине в 1952 г. была назначена следственная комиссия, разрешившая примерно 500 сосланным вернуться[616]. Жалобы крестьян и отсутствие подъема в самой молодой республике создали фон, на котором Сталин заменил партийного руководителя Молдавии Коваля Брежневым. Таким образом, Брежнев приехал в республику, пережившую двойную травму, где не было ничего: посевного зерна, сельскохозяйственных машин, инфраструктуры, электричества, жилья, учебных заведений, медицинского обслуживания, но в первую очередь доверия населения к преобразованиям на советский лад и уверенности в их позитивных результатах. Скорее, мелкими проблемами казалось то, что часть полей со времен войны оставалась заминированной, армия еще вела активную борьбу против вооруженных националистических групп, продолжалась проверка кадров на предмет «сотрудничества» с немецкими оккупантами, а Брежнев не понимал национального – румынского – языка[617]. Казалось вполне вероятным, что при решении этих задач Брежнев потерпит неудачу и по прошествии некоторого времени так же бесславно, как и Коваль, будет смещен Сталиным. На это, возможно, по мнению Мэрфи, и рассчитывал Маленков, постоянный оппонент Хрущева[618].

«Твердая рука» против «нового стиля»

Как всегда, Сталин хотел быть уверенным, что его выбор будет принят товарищами в Молдавии. Если в Днепропетровске Брежнева ввел на пленум обкома сподвижник Хрущева Мельников, предложивший на выборах его кандидатуру, то в Кишинев Сталин послал Николая Николаевича Шаталина, члена Центральной ревизионной комиссии, который на V пленуме ЦК КП(б) Молдавии в начале июля 1950 г. должен был обеспечить избрание Брежнева. Шаталин расхваливал Брежнева как человека со стороны, который мог непредвзято рассматривать положение: «Тов. Брежнев в партии свыше 2 десятков лет, молодой сравнительно товарищ, в полной силе, учился сельскому хозяйству на своем веку, землеустроительными делами занимался, закончил металлургический институт, он сельскохозяйственник и металлург. Десяток лет работал на сельскохозяйственной советской работе, почти 15 лет работает на партийной работе, в том числе несколько лет в качестве первого секретаря обкома. В последнее время работал в Днепропетровском обкоме, область большая, больше 50 тыс. коммунистов, область, которая дает государству 50 миллионов пудов хлеба. Область во многом напоминает Молдавию, допустим, такими культурами, как кукуруза, хлопок, над чем и вы сейчас занимаетесь, пшеница и т. д. Тов. Брежнев в этой организации показал себя с положительной стороны. Человек он моторный, опытный. Он, кроме партийной работы по гражданской линии, занимал большой пост, партийный пост во время последней войны – был начальником политуправления фронта, до этого был начальником политуправления армии, имеет звание генерала и сейчас генерал на партийной работе. Рассказывают, что руку имеет соответствующую и так далее. Словом, ЦК ВКП при данной обстановке считает, что тов. Брежнев окажет Молдавской партийной организации серьезную помощь. В связи с этим рекомендуется записать в решение пункт “б”: “Избрать первым секретарем ЦК КП Молдавии тов. Брежневa”»[619]. Когда во время следующего голосования не все товарищи подняли руку, Шаталин настаивал: «Некоторые все-таки не голосовали, как это понимать?»[620] Только когда председательствовавший на заседании второй секретарь ЦК Борис Архипович Горбань пояснил Шаталину, что это кандидаты в члены и сотрудники аппарата ЦК без права голоса, посланец Сталина выразил удовлетворение. Для этого времени характерно не только то, что «избрание» Брежнева было предписано Сталиным и осуществлено с помощью сотрудника его аппарата. Столь же характерно, что Брежнева превозносили как «человека с соответствующей рукой», что означало «с твердой рукой»[621]. «Твердая рука» или «рука, которая не дрогнет», была критерием для оценки Сталиным пригодности своих соратников. Подразумевалась готовность добиться проведения линии партии без всяких «если», а также осуществлять без колебаний аресты, высылки и расстрелы. Но это была характеристика, уж никак не относившаяся к Брежневу. В Молдавии он не потерпел крах, а выполнил свою «миссию». Причина этого заключалась, наряду с дождем, снова с 1951 г. дарившим хорошие урожаи, в финансовой помощи, которую Сталин наконец предоставил в начале 1952 г. не в последнюю очередь было важно и то, что Брежнев доходил до людей на местах, выслушивал и беспокоился о них, но и требовал от них, взывал к совести и заинтересовывал людей. Ввиду зависимости от Москвы во всем, будь то ресурсы, кадры или административные структуры, это было единственным капиталом, которым Брежнев сам владел и который мог использовать, как прежде на Украине.

Пленум, избравший его под наблюдением Шаталина, показал ему разобщенный ЦК, который, если услышит соответствующий призыв, например, от Шаталина, будет готов к взаимному истреблению. Даже если острота высказанных здесь обвинений и объяснялась сталинской риторикой, применение которой большинство считало необходимым, в характере обвинений обнаружились некоторые проблемы молдавской партийной организации. О присутствии партии в сельских районах едва можно было говорить, а партработники, которые там были, провинились во время высылок 1949 г., отчасти лично обогатились за счет имущества сосланных или дискредитировали себя пьянством, кумовством и якобы даже многоженством[622]. Партийные руководители в Кишиневе, судя по всему, стремились отстраниться от безотрадного положения в сельской местности и только рассылали почтой указания и постановления, вместо того чтобы самим заняться решением проблем[623]. Ввиду безнадежных жилищно-бытовых условий и плохого снабжения, функционеры из сельских районов пытались даже обосноваться в столице Кишиневе и по возможности меньше оставаться в сельской местности[624]. Министерства использовались для того, чтобы обеспечить собственных родственников и друзей постами, продовольствием и жильем[625]. В условиях такого убожества Председателю Совета министров Рудю отдавали должное за то, что он во время Второй мировой войны командовал партизанским отрядом, да притом в его семье были проблемы, и он просто валился с ног от усталости. В то же время члены ЦК обвиняли первого секретаря Коваля в том, что он несдержан, вспыльчив и раздражителен, всегда реагирует очень чувствительно, часть товарищей притесняет, другим же оказывает предпочтение[626]. Иными словами, Брежнев столкнулся с типичными для сталинизма фатализмом, оппортунизмом и травлей. Как и в Днепропетровске, он оказался человеком, созданным для этой ситуации, но как раз не потому, что действовал «твердой рукой», а потому что был в состоянии побуждать товарищей к действию даже в самых тяжелых условиях и показывать им, что деловыми аргументами можно уклониться и от нагнетания обстановки, свойственного сталинизму. Важный шаг для формирования доверия заключался уже в том, что Коваль и Рудь не были смещены опозоренными или исключенными из партии, Рудь сохранил свой пост Председателя Совета министров, получив всего лишь «выговор», тогда как Коваль стал министром сельского хозяйства Молдавии. Тем самым он по-прежнему нес ответственность за одну из важнейших отраслей[627]. Брежнев так разъяснил сохранение Рудя в должности: «…мы этому верим и, если он действительно обещание свое выполнит, исправит работу, не будет допускать политических ошибок, я считаю, что это будет нашей заслугой»[628]. Таким образом Брежнев внушал то, что при нем каждый имеет свой шанс по справедливости, его манера говорить тоже коренным образом отличалась от тона, который прежде позволяли себе Коваль, Рудь и Горбань. Брежнев использовал исключительно вежливый тон, когда открывал пленумы или партийные собрания, устанавливал, кто присутствовал, представлял повестку дня и спрашивал, есть ли к ней замечания. Его речь была пронизана выражениями вроде «я думаю», «мы обменялись мнениями» и другими столь же некатегоричными, пояснявшими, что речь идет о его мнении, которому можно и возразить[629]. Напротив, второй секретарь Горбань отличался грубым начальственным тоном, если объявлял, что тема собрания решена, ораторы установлены, всех остальных, желавших говорить, можно внести в список, и он ожидает, что в перерыве все опоздавшие попросят у него извинения[630]. Брежнев на своем первом собрании в начале августа 1950 г., куда он пригласил председателей райисполкомов и горисполкомов, придал большое значение тому, чтобы сообщить, что будет выделено необходимое время, чтобы обсудить наболевшие проблемы. Он поставил на обсуждение и порядок проведения заседания: «Завтра просим быть на местах. Что провести, твердо рекомендовать не будем, сами определите, или районное партийное собрание, или районный партийный актив, если нужно посоветоваться, то посоветуетесь»[631]. Брежнев разъяснил, что не считает отличающиеся друг от друга мнения преступлениями против партии. Об открытом недовольстве тем, что план уборочных работ обязали выполнить досрочно к 1 августа 1950 г., он сказал: «Я думаю, что это произошло именно по тому недостатку, что товарищи не учитывали такого важного политического и хозяйственного фактора»[632]. Новым было то, что не было криков, подозрений и угроз; еще более озадачила товарищей, вероятно, благодарность Брежнева за сделанную работу: «Поэтому исходя из такого положения следует сказать этим товарищам партийное спасибо»[633]. Брежнев попросил извинения даже у своих товарищей, если они сочли, что он говорил слишком долго и, может быть, злоупотребил их терпением[634], свои отчетные доклады он ставил на обсуждение в такой форме, что выражалась жесткая критика, с которой он соглашался и обещал учесть ее[635]. При Брежневе и Горбань привык только к такому тону, хотя Брежнев даже поправлял его: Горбань предложил назвать пункт повестки дня «O срыве выполнения плана кап. работ в министерствах», Брежнев возразил в своей спокойной манере: «Я думаю, что правильнее было бы включить вопрос “Об итогах выполнения плана освоения капиталовложений”»[636].

Председатель Совета министров Рудь также использовал язык, которого Брежнев избегал: «Нужно послать людей из Минсельхоза, чтобы проверили, может быть, там вредители есть, которые тормозят всю работу. Почему Вы, тов. Штукельман, были там и ничем не помогли. В представлении председателя райисполкома, там все сидят жулики, бездельники, только 2–3 человека хорошие люди»[637]. В то время как Брежнев всегда пытался объяснить, понять и поискать решений, Рудь входил в число тех, которые охотно прибегали к угрозам или под влиянием тяжелого положения теряли самообладание. В августе 1950 г. он обрушился на председателя Каларашского райисполкома: «Коллективизацию завалили, по детдомам, здравоохранению и другим вопросам завалили. Что вы думаете, долго мы вас будем терпеть в районе?»[638] Рудь не применял, в отличие от Брежнева, никаких положительных стимулов, а полностью сосредоточился на устрашении: «Семенами третьей категории запрещено сеять. Мы предупреждаем о том, чтобы сеять, как полагается. Вы хотите оставить колхозы без хлеба, за это дело судят»[639]. Или: «Кто вам дал право раскулачивать сеялки? Почему Вы не приняли меры?.. Вы за это отвечаете, отвечаете за сеялку, за плуг, за работу МТС, за весь район в целом»[640]. Брежнев, слыша подобное, разъяснял, что угрозы исключить или действительно исключить из партии не годятся для того, чтобы побудить товарищей к хорошей работе: «Кого? Этого агронома? За что же человека исключать? Новое дело появится. Человек согласился, a его из партии исключать»[641]. Брежнев препятствовал также критике товарищей, не присутствовавших на собрании[642], и выступал против резкой критики, переходившей на личности, которая преследовала цель не исправить положение, а изобличить человека[643]. Скорее, он рекомендовал товарищам вместо того, чтобы постоянно обвинять других, поискать собственные ошибки: «И тот плохой, и другой плохой, но ни один из вас не поделился, не сказал, что вот мы прозевали, этого у нас не хватает. Я считаю, что это у нас общий недостаток. Мы боимся сами раскопать те недостатки, которые у нас имеются, a это способствовало бы их устранению»[644]. Это не означает, что Брежнев не использовал такие средства, как исключение из партии и смещение с должности. Так, в марте 1951 г. он снял министра торговли Акимова, но дал по этому поводу такие разъяснения: «Если спросить мое мнение, то я был весьма терпелив, встретившись в первые дни своей работы с плохой характеристикой его как коммуниста и как работника, терпеливо наблюдал, старался помочь и помогал в работе Министерства. Думал, что все-таки тов. Акимов за это время после замечаний и особенно после V пленума, который явился большой школой для всего руководящего состава республики, сделает выводы. Я думаю, что он или не понимает, а вернее будет сказать, опустился настолько, что вряд ли поднимется. Чем это вызывается? Почему коммунист в таком положении? Прежде всего потому, что не работает над собой»[645].

Брежнев требовал от руководителей парторганизаций, вместо того чтобы самодовольно восседать в кабинете, рассылать приказы по деревням, принимать отчеты, а потом обвинять, самим ездить по районам, объяснять ситуацию и помогать при необходимости. Он рассказывал своим товарищам анекдоты о Хрущеве, который в качестве руководителя республики приезжал в Днепропетровск, чтобы контролировать возделывание кукурузы, и благодаря этому из первых рук узнавал о важнейших проблемах[646]. Брежнев разъяснил, что, если первый секретарь в республике лично заботится о крестьянах и трактористах, то тем более этим следует заниматься всем остальным товарищам. В августе 1950 г. он обратился к секретарям райкомов: «Я считаю, что вас тут надо покритиковать за это дело. У вас 1400 хозяйств не вступили в колхозы, a вы сидите и ждете, что вам из Москвы пришлют постановление…»[647] На своем первом пленуме, который Брежнев провел в начале октября 1950 г., он обратился к товарищам из Министерства сельского хозяйства: «Вам из критики, которая здесь имела место на пленуме, нужно сделать выводы. Чувство ответственности должно быть у каждого работника министерства… Вы должны ежедневно проводить оперативные совещания не у меня в кабинете. Я не отказываюсь от этого, но Вы должны сами нести ответственность за выполнение решения ЦК партии o подъеме зяби, вы должны проводить совещания с вашими работниками, должны учитывать, что они сделали в группе, что нужно еще сделать. Нужно бывать, товарищи, в районах. Почему секретари районных комитетов партии бьются, бьются к вам, почему не вы лично посоветуетесь с секретарями райкомов партии, сказать нам, что тов. Брежнев или тов. Вилков, нам известно, что у вас такие-то трудности. Мы договорились с Гайворонским на три дня отсрочить. Это ваша святая обязанность…»[648] В апреле 1951 г. Брежнев в высшей степени доверительно уговаривал своих товарищей, что в конечном счете от их собственного примера зависит поведение кадров на низовом уровне: «Конечно, хорошо чтобы за счет искусной работы позволить себе и погулять, и на пляже полежать, можно это, и ни у кого упрека не вызвало бы, но так как, очевидно, этим искусством мы еще не обладаем, чтобы и отдыхать очень много, и все дела хорошо шли, то я думаю, что в этом случае надо считать, что физическое напряжение также должно помочь делу»[649].

Как упоминалось выше, Брежнев понимал, что из-за полной ресурсной зависимости от Москвы кадры, их мотивация и готовность к достижению результатов были единственным фактором его успеха. В соответствии с этим он убеждал и всех остальных в необходимости всерьез относиться к кадровым вопросам: «А самое главное – честность в работе, честность в отношении кадров, в любом деле, особенно в вопросе работы с кадрами, в их расстановке»[650]. Имеются различные свидетельства того, что эту новую манеру личного общения понимали и ценили. Официальная англоязычная биография цитирует такие слова тогдашнего сотрудника ЦК: «По пути в кабинет Леонид Брежнев заходил почти в каждую комнату, здоровался с людьми, рассказывал анекдот, интересовался здоровьем, настроением и последними новостями. Все это занимало 15 минут – время было для Брежнева ценностью, и он приучал нас к такому же отношению. Но за эти немногие минуты он вселял динамику во всех сотрудников ЦК. Он умел не только заряжать нас новой энергией, но и знал, как самому подзарядиться ею от окружающих»[651]. Если бы этот источник и мог быть объектом манипулирования, то будущий партийный руководитель Молдавии Бодюл, работавший тогда под руководством Брежнева, в этом отношении не внушает подозрений, так как в своих мемуарах он сообщает о Брежневе, скорее, разочарованно и не без раздражения: «Что касается выполнения планов, то Леонид Ильич был неудержимым организатором. Его строгая требовательность к кадрам укрепила исполнительскую дисциплину, подняла ответственность руководителей за решение поставленных задач, вселяла в них уверенность в возможность преодоления трудностей и достижения плановых показателей»[652].

Получается, что Брежнев действительно сам показывал товарищам пример того, что он от них требовал: по словам Бодюла, Брежнев проводил большую часть времени в сельской местности у крестьян или за решением проблем сельского хозяйства[653]. Едва приехав в Молдавию, он первым делом отправился на село, чтобы составить себе представление о ситуации там, прежде чем созывать первый пленум ЦК[654], на котором убеждал товарищей: «Недавно я был в Вулканештском районе с тов. M… и Грековым, смотрели поля недалеко от райцентра и по основной дороге, мы видели пары. Хотя озимые там взошли и развиваются, борются с сорняками, но я прямо скажу, неловко себя чувствовали тов. Греков и М… стоя по колено в бурьяне и осматривая это дело. A товарищи каждый день ездят по этой дороге. Если Вы, товарищи Греков и М… по-настоящему, по-большевистски боролись за это дело, болели за то, чтобы культура повышалась, я уверен, что у них нашлись бы возможности для того, чтоб этот участок обработать как следует, видя такое позорное явление, показать свою принципиальность, показать работникам МТС, всем колхозникам, что райком, в первую очередь секретарь райкома и председатель райисполкома непримиримы к плохому качеству…»[655] Сильнее всего Брежнева раздражало равнодушие: «О какой партийной работе можно говорить, если целый год никого из партии там не было и никто не знает, как там [в колхозах Страшенского района] живут люди»[656].

Требовать и наказывать

Брежнев вновь и вновь совмещал несовместимое: с одной стороны, хвалебные гимны щедрой Москве «и лично товарищу Сталину», с другой – страстные призывы к товарищам, несмотря на сколько угодно большие неприятности, вкладывать в дело всю душу. Он отказался от травли, но не допускал и никаких сомнений в том, что тех, кто в дальнейшем продолжит предаваться пессимизму, ожидает смещение с должности и исключение из партии. Следовательно, Брежнев ни в коем случае не был «слабым» партийным руководителем, который предоставил каждому свободу действий, но в качестве «сильного» руководителя был тем, кто четко обозначил свои правила и действовал в соответствии с ними. Это означало, что в отличие от «партийного руководителя тиранического типа» угроза увольнения и суда не была для него адекватным методом, когда требовалось побуждать товарищей к работе. Он мотивировал действия с помощью положительных импульсов, объяснения трудностей и по возможности с помощью материальной и кадровой поддержки. Но если те, о ком шла речь, не меняли, на его взгляд, свое поведение, то и он принимал решительные меры. После первых собраний в июле 1950 г. и поездок Брежнева по районам в июле и августе 1950 г. некоторые районы, колхозы и МТС уклонились от участия в объявленных им кампаниях. Тогда он пригласил этих руководителей на отчетное заседание бюро ЦК в Кишинев, дал волю своему гневу и сместил их. В Бушарской МТС на полях разрушались прицепные устройства, директор договорился с колхозами выезжать на поля меньше, чем предписано, не уделяя тем самым должного внимания выполнению государственных планов. Кажется, гнев Брежнева видно даже в стенограмме: «Можем ли мы мириться с таким положением? Конечно, нет. Вношу предложение: за безответственное отношение к своему служебному долгу и обязанностям, за грубое игнорирование постановления правительства o выполнении договорных обязательств между МТС и колхозами, за запущенность ухода за техникой и ее [произвольное] отчуждение т. Круглякa с работы снять и из рядов партии исключить»[657]. Здесь становится ясным, что Брежнев не оставлял безнаказанными прежде всего две вещи: самовольного снижения объема поставок, прямо сказывавшегося на выполнении плана республики, за что ему следовало отвечать перед Сталиным, и противозаконное присвоение техники, которая к тому же оказалась брошенной. Проблемой оставались МТС, так как колхозы поначалу отказывались применять трактора из-за боязни расходов, которые им надлежало возмещать машинно-тракторным станциям. К тому же по-прежнему не хватало топлива, обученных водителей, отсутствовали должный уход за машинами и их ремонт[658]. Брежнев сердился на подобного рода нарушения, которые терпели руководители на местах, и взывал к их совести, как это было в феврале 1951 г.: «Почему на курсы набрали детишек, которые не смогут работать? Я считаю это недисциплинированностью, невыполнением решения ЦК, a Бессарабов покрывает эту недисциплинированность. А к вам, тов. Бессарабов, никто не придет наводить порядок. Какое варварское отношение к машинам! С осени грязные машины стоят, не очищенные от грязи. Я не знаю, товарищи, как это называется»[659]. Брежнев разъяснил и здесь, что он в таких случаях действовал хотя и строго, но гласно, и не по своему произволу: «С либеральным отношением надо покончить, и я считаю, что на первый случай не будем снимать с работы товарищей. Объявим им партийное взыскание. Я поддерживаю предложение об объявлении директору МТС т. Мироедову строгого выговора с занесением в учетную карточку и предупредить его, что если он не исправит положение в районе, мы снимем его с поста секретаря и исключим из партии. Безнаказанно этих вещей пропускать не будем. Если нас не послушают, мы свое слово сдержим»[660]. Следовательно, Брежнев вполне прибегал и к такому средству, как исключение из партии, но при этом обстоятельно разъяснял, что это – только крайняя мера. Так он поступил и с руководством Унгенского района в сентябре 1950 г.: секретарь райкома и председатель райисполкома были вызваны на бюро ЦК, чтобы там держать ответ. Брежнев говорил, волнуясь: «Возникает вопрос – можем ли мы самообольщаться бюро ЦК партии своими собственными решениями и довольствоваться тем, что мы принимаем бумагу и якобы это улучшает положение дел в районе. Я бы просил членoв бюро это дело взвесить». Бюро сместило председателя райисполкома, но секретарю райкома предоставило последний шанс: «Я внес такую формулировку, которая определит освобождение тов. Голощаповa с работы. Давайте решать этот вопрос с учетом того, что тов. Голощапов заявляет, что он исправит положение дел…»[661] Брежнев обязал секретаря провести в октябре 1950 г. пленум, на котором обсудить ошибки и выработать меры по их устранению. Следовательно, подвергшиеся критике секретари райкомов и председатели райисполкомов ни в коем случае не были осуждены, Брежнев позволил убедить себя в том, что они заслужили еще один шанс. Он предоставлял этот шанс и ответственным работникам из Страшенского района, хотя ему, очевидно, было трудно владеть собой: «У меня впечатление такое. Выговором особенно не поправишь дело в районе. Картина очень тяжелая. Нельзя шутить такими вещами. Там руководит не райком партии, a кто-то другой, a райкома партии по существу там нет… Вот 60 % колхозников рассыпались, значит колхоз развалился, общественные богатства растаскиваются, колхозное животноводство используется колхозниками для своих личных нужд»[662]. Но этим дело не ограничивалось: «Есть и искривления – массовые штрафы, налагаемые на колхозников, избивают колхозников, нарушения революционной законности в районе»[663]. Следовательно, Брежнев хотел как сохранения колхозов, так и достойного обращения с колхозниками. Брежнев и члены бюро открыто обсуждали вопрос о том, какие выводы следовало сделать, да и обвинявшийся секретарь райкома Кирьяк осмелился высказать свое мнение. Он воспринимал наказание как слишком строгое, хотя и отделался «строгим выговором с предупреждением». Но Брежнев не дал сбить себя с толку: «Я вас не случайно предупреждаю об отношении к нашему решению, помните, что вы можете потерять самое дорогое для вас – партийный билет. Где Вы учились такому воспитанию своей организации, массовые штрафы по 2–3 дня… Вы распустили район, вас можно судить за это»[664]. Возможно, есть различия в нюансах, но речи Брежнева всегда оставляют впечатление, что его волновало дело, а не наказание и что он был по-настоящему возмущен, если его коллеги позволяли себе злоупотребление властью или халатное отношение к работе. Обращает на себя внимание и то, что он всякий раз объективно обосновывал свои решения и требовал, чтобы людям в соответствующем районе объясняли решения ЦК до тех пор, пока не сделают их понятными.

Урожаи для Москвы

Когда Брежнев приехал в Молдавию, уборка урожая была в полном разгаре, но ее результаты сильно отставали от норм, продиктованных Москвой, и для влияния на это у него не оставалось другого пути, как начать с заботы о колхозах. Задача состояла в том, чтобы доложить об успешном выполнении плана и не впасть сразу же в немилость у Сталина. Но и возрождения сельского хозяйства он хотел добиться не «твердой рукой», а на свой собственный лад. Два дня спустя после пленума, который 6 июля избрал его руководителем республики, он созвал собрание всех аграрных кадров, на котором сказал: урожай убран только на 30 %. Ехать в колхозы и созывать людей криком не даст результата. «Нужны меры, которые бы обласкали людей, повысили их сознание, вселили уверенность, чтобы человек чувствовал, что о нем заботятся, поправляют его, учат, a не кричат»[665]. Обычной же до сих пор была другая практика: «Просидел в районе дней пять, устал, запылился, приезжает, фактов привозит много, все знает, a если спросить, что он сделал, чем помог, то здесь дело хуже»[666]. 2 и 3 августа Брежнев снова созвал собрание: требовалось досрочно, 1 августа, сообщить Сталину об успешном завершении уборки зерна[667]. После этой первой мобилизационной акции речь шла о том, чтобы определить цели для дальнейшей работы и обязать районные руководства следовать новому курсу партийного руководителя республики. Характерно, что Брежнев применял свой очень умеренный тон и в отношении тех, кто не выполнил план у себя в районах и колхозах: «Мы не имеем оснований к тому, чтобы серьезно обрушиваться на наших отстающих товарищей, они также очень близки к завершению плана и нет сомнений, что через день-два закончат выполнение плана, но я думаю, было бы неправильно, если бы мы не сказали об этих районах и их руководителях»[668]. В речи Брежнева отсутствовало какое бы то ни было указание на «вредителей» или врагов. Как и раньше, он искал причины провала, постигшего некоторые колхозы и районы, в объективных фактах, в том числе и в нехватке грузовиков – постоянной проблеме советского сельского хозяйства. У некоторых колхозов вообще не было грузовиков или прицепов, так что просто-напросто они не могли вывозить урожай с поля[669]. И все-таки Брежнев смог в сентябре объявить Бюро ЦК, что Москва предоставила молдавским МТС 14 млн руб. для ремонта сельскохозяйственных машин[670]. Такие ассигнования из Москвы поддерживали, однако, и сталинскую аргументацию, которую Брежнев должен был равным образом представлять. Согласно ей центр проявил себя заботливым, поставив только в 1950 г. 1490 новых тракторов, 469 комбайнов, 500 молотилок и т. д. и т. п., и виноваты колхозы, если они, несмотря на эти «подарки», не выполнили план[671]. Однако Брежнев пытался прибавить к официальному обвинению собственные примирительные слова: «Мне думается, что все это послужит нам уроком, мы на этом будем учиться и будем совершать меньше ошибок в последующие годы…»[672] Решающую роль играло и то, что он подчеркнуто говорил «мы» и не проводил границы между несостоятельным руководством на местах и поучающим партийным руководством здесь. Брежневу был, очевидно, очень важен дух команды. Он пошел еще дальше, требуя оплаты и крестьянам, поскольку урожай собран. Это была чрезвычайно щекотливая тема и основная причина бедственного положения советского сельского хозяйства. Колхозам надлежало в первую очередь выполнять показатели, установленные Москвой, и только из остатка крестьянам оплачивались натурой их «трудодни». Но так как после принудительной разверстки нередко уже не оставалось зерна или чрезмерно осторожные председатели колхозов сберегали остатки на случай требований доплаты, крестьяне большей частью оставались ни с чем и не имели вообще никакого стимула работать на государство. Брежнев призвал покончить с этой практикой: «Bот на днях я был в колхозе “Вяча Ноуэ” (рум. «Новая жизнь». – Примеч. пер.). Это очень хороший колхоз, там хороший председатель, a на трудодни до сих пор ничего не дают. Значит нужно сейчас приступить к выдаче на трудодни. Мне рассказали, как в Ниспоренском р-не колхоз “Советский пограничник” выдал на трудодни и буквально через 20 час. весь район об этом знал, что в таком-то колхозе выдали на трудодни, да еще по 2 кг. Это событие в районе… там один старичок выработал 500 трудодней… Он получил 2 тонны хлеба на 1 человека… Самым страшным было то обстоятельство, что люди, которые добросовестно работают во второй половине года, не получают хлеба. Председатели колхозов из-за боязни, что отберут, выдают 15 % фонда за первую половину года. Надо это [выдачу зерна] сделать так, чтобы получился революционный поворот в сознании людей. Вот мне рассказывал наш представитель по Ниспоренскому району, что грызня появилась в отдельных местах – жена на мужа, а муж на жену, я, мол, тебе говорила, что надо вступать в колхоз… Я уверен, что такие споры в семьях будут, что мы еще организуем на селе все торжественно, и думаю, что товарищи скажут, что нужно идти в колхозы»[673]. Брежнев знал, о чем говорил. С одной стороны, цифры указывали на «плохую дисциплину труда». В первой половине 1950 г. 227 тыс. колхозников, или 31,4 %, не выработали свой минимум трудодней; 50 тыс., или 6,3 %, вообще не являлись на работу[674]. С другой стороны, он осознавал, что из-за массовых депортаций годом раньше и перспективы вообще остаться без вознаграждения за работу колхозное крестьянство было совершенно деморализовано. Брежнев усматривал проблему и в недостаточной квалификации председателей колхозов, из которых лишь половина состояла в партии и столько же закончили только сельскую школу[675]. Брежнев объяснял недостаточным (политическим) образованием постоянно повторявшиеся злоупотребления председателей колхозов, обогащавшихся за счет крестьянской собственности. К тому же они пьянствовали, да еще и избивали колхозников. Поэтому Брежнев распорядился о проведении следствий в 18 районах, завершившихся установлением злоупотребления властью 186 лиц[676]. Он также с болью сознавал, что приходилось считаться не только с отсутствием оплаты труда, но и с тем, что обобществленный скот не переживет зимы, так как не было достаточно стойл и корма для животных[677]. Преемник Брежнева Бодюл сообщает о том, что колхозы должны были отдавать государству так много кормов, что им оставалось только от 20 до 30 % заготовленного объема. Это количество они, собственно, и использовали на корм своим животным, которые, если и выжили зимой, то были совершенно истощены[678]. В своих мемуарах Бодюл упрекает Брежнева за то, что он не попытался сократить абсурдно высокое для Молдавии налоговое бремя. Тем не менее необходимо понимать, что при Сталине это была бы бессмысленная, более того, опасная попытка. Он упрекает Брежнева в том, что тот был работником, усердно выполнявшим план и реализовавшим все проведением общих кампаний[679]. Однако с позиций сегодняшнего дня сила Брежнева заключалась именно в том, что он не пасовал, не нагонял страху, а пытался достичь лучшего, располагая ограниченными средствами. Очевидно, его страстные призывы и кампании отчасти диктовались отчаянием и упорством, если он взывал к товарищам: «И действительно, нужно засучить рукава и пойти в бой, политический бой»[680].

Брежнев, разумеется, сталкивался с дилеммой: он понимал бедственное положение крестьян, но был обязан следовать указаниям из Москвы и выполнять их в обязательном порядке. Сталинская риторика и партийные принципы требовали от него в речах постоянно восхвалять «великую помощь товарища Сталина»[681] и выдавать все указания из Москвы как решения, продиктованные его особой мудростью и заботой. В августе 1950 г. ему пришлось объявить, что Сталин и Маленков решили более не помогать Молдавии посевным материалом, но он, Брежнев, и Председатель Совета министров Рудь лично ручаются, что каждое отдельное крестьянское хозяйство получит достаточно посевного материала. Это означало, что обычный путь писания просительных писем в Москву отныне закрыт: «Ясно, что у меня не поднимется рука обращаться в ЦК ВКП и просить семян после таких указаний тов. Сталина[682]. О том, что Брежнев совершенно не был уверен, не постигнет ли их поражение из-за этого условия, он разъяснил в своем комментарии, адресованном собранию районных делегатов: «Я хочу пооткровенничать с вами и прямо скажу, думаю, что это будет для пользы дела: тот, кто не сумеет обеспечить свой район семенами, думаю, что такой руководитель может сам, и это будет добросовестнее и честнее, прийти и подать в отставку… Это я заявляю открыто»[683].

Точно так же он убеждал делегатов III съезда партии весной 1951 г. после первого, все еще очень плохого, урожая и цитировал с этой целью басню о стрекозе и муравье: когда стрекоза осенью попросила муравья предоставить ей стол и кров, потому что все лето она музицировала, муравей, как о том рассказывал Брежнев, спросил ее: «Кумушка, мне странно это: да работала ль ты в лето? – говорит ей муравей»[684]. Подобно стрекозе, продолжал Брежнев, и многие руководители сельских райкомов не заботились о работе и стали тем самым виновниками плохого урожая кукурузы. При этом и Брежнев сознавал, что проблема здесь заключалась в другом: Москва распорядилась, что и Молдавия должна в больших масштабах возделывать кукурузу, хлопчатник и цитрусовые. Но так как не было ни опыта в культивировании этих культур, ни климатических условий для них, урожай оказался катастрофическим; большинство цитрусовых не пережило первого мороза, у хлопчатника едва завязались цветы[685]. Так как от Брежнева не зависела замена планов посева и уборки и он постоянно ощущал давление Москвы, ему не оставалось ничего иного, как передавать соответствующие указания районам и колхозам.

Коллективизация и кулаки

Брежневу надлежало не только выполнить планы поставки зерна, сформулированные Москвой, но и завершить коллективизацию в Молдавии. С помощью принуждения, насилия и высылок коллективизация была в 1949 г. выполнена только на 80 %[686]. Брежнев напоминал на октябрьском пленуме 1950 г.: «А в ряде сельсоветов и сел этот процент и того ниже. В… районе коллективизировано 30 крест. хоз., в… 46 %, в Зубрештском – 56 %»[687]. Только шесть месяцев спустя, в конце марта 1951 г., на третьем съезде КП Молдавии он объявил, что коллективизация успешно завершена[688]. Но еще труднее, чем принудить всех крестьян к объединению в коллективы, было удержать их там и позаботиться о рентабельности крупных хозяйств. Бодюл сообщает о том, как он получил от Рудя поручение позаботиться, чтобы крестьяне, бежавшие из колхоза им. Сталина, снова вернулись туда: неужели ему неясно, что произойдет, если Сталин узнает о этом?![689] Уже в 1950 г. ЦК ВКП(б) распорядился объединить небольшие хозяйства из насчитывавшегося в Молдавии в общей сложности 2001 колхоза в более крупные, чтобы сделать их экономически сильными. Брежнев сообщал Маленкову, что они к 25 августа 1950 г. создали из 548 малых 266 крупных колхозов[690]. В конце года он информировал, что еще 657 малых колхозов были слиты в 301 крупное хозяйство. Оставшиеся 1645 колхозов в республике располагали теперь в среднем 284 дворами, вместо прежних 226, вместо прежних 368 работников – 465, 1124 га пашни, вместо прежних 902[691]. В январе 1952 г. Брежнев объявил на V пленуме ЦК, что в 1951 г. из 1125 небольших экономических объединений снова было создано 491крупное предприятие, так что теперь в республике насчитывается 1367 сильных хозяйств: «У нас есть теперь колхозы-“миллионеры”»[692]. Но, по словам Бодюла, этот успех был чистой воды очковтирательством: закрыли в конечном счете только нерентабельные колхозы, крупные колхозы больше не могли производить, а сообщали о совокупном результате двух хозяйств[693]. К тому же они просто отказались от малых поселений, будучи не в состоянии ни создать здесь инфраструктуру, ни снабдить эти поселения товарами. Но крестьян часто нельзя было побудить отказаться от своих хозяйств, потому что компенсационные платежи были крайне малы[694].

Вопрос заключался в том, как после двухлетнего голода и еще одного года депортаций Брежнев хотел побудить оставшиеся около 20 % крестьянских хозяйств к вступлению в колхозы. Он надеялся, очевидно, достичь этой цели снова с помощью разъяснительной работы. Для этого в конце лета 1950 г. на село послали 400 агитаторов[695]. Далее, как он полагал, райкомы партии и райисполкомы возьмут на себя политическое воспитание крестьян[696]. Для этого в середине августа бюро ЦК обязало все партийные, профсоюзные и комсомольские организации провести трехдневный семинар с райисполкомами и секретарями[697]. Брежнев разъяснял: «Мы рассказали здесь o сложности этих собраний, мы рассказали секретарям, председателям, что такое колхоз, что такое село и что там не так-то легко взбудоражить, разорвать эти связи и нити, которые годами, веками связаны родственными узами не так-то легко сделать, чтобы член семьи, активная женщина, колхозник выступили против лодырей, тунеядцев, против своих родственников или членов своей семьи»[698]. Тем не менее ему пришлось сообщить Маленкову, что партия на селе и в колхозах располагает слишком малым влиянием. Он надеялся на улучшение, если на посты членов рай– и горисполкомов будут выдвигать больше молдаван и женщин[699]. Они, считал Брежнев, лучше понимают проблемы и заботы населения и скорее будут признаны крестьянами в качестве авторитетных лиц. Вот он и обращался с таким призывом: «Выдвигайте кадры смелее, изучайте людей. Вокруг нас есть многочисленная армия добросовестных людей. Выискивайте, особенно среди материально ответственных лиц. Это должны быть местные кадры, связанные со всем – семьей, селом, народом – такой человек, которого знает народ, доверяет ему»[700].

Насколько возможно, Брежнев делал ставку на агитацию и пропаганду, но для этого следовало основать газеты и радиостанции, оборудовать библиотеки, а также развернуть работу по ликвидации неграмотности и развитию просвещения[701]. Поскольку задачи воспитания народа были столь многосложны, он в отделе пропаганды выделил четыре новые структуры, занимавшиеся школами, агитацией и пропагандой, искусством, а также высшими учебными заведениями и культурой. Для этого он даже получил санкцию Москвы на назначение шестого секретаря ЦК[702]. Брежнев дошел и до утверждения: «Музей для нашей республики имеет очень большое значение. Идеологическая работа не менее важная, a даже более важная, чем ремонт трактора или подготовка бороны. Все это хорошо в хозяйстве, но на первый план должны поставить и ставим перед собой задачу – идеологическое воспитание наших людей»[703].

Мы не знаем, насколько Брежнев верил в то, что только с помощью воспитательной работы можно убедить крестьян вступать в колхозы, а председателей колхозов, секретарей райкомов и председателей райисполкомов заставить со своей стороны обучать крестьян и больше не наказывать их. Во всяком случае, до него доходили сообщения, свидетельствовавшие об обратном: в январе 1951 г. один из заведующих отделом ЦК писал о положении объединенных колхозов в Липканском районе, что ни советские, ни партийные работники не заботились о крестьянских хозяйствах. Бывший колхоз им. Сталина, как и ряд других, с момента их укрупнения не посетил больше ни один функционер, чтобы провести там собрание; из 12 колхозов только в четырех были созданы партийные организации. Зато велась работа с помощью наказаний: «Так, например, в колхозе им. Ленина на общем собрании 2 сентября 1950 года было оштрафовано сразу 76 колхозников с удержанием от 2 до 5 трудодней. Дисциплина не улучшалась. Тогда по инициативе председателя этого колхоза Гицу было созвано 14.9.50 собрание колхозников, на котором было оштрафовано 62 колхозника. Трудовая дисциплина не улучшилась. Собирается третье собрание 15.10.1950, решается вопрос о трудовой дисциплине и, как выразился председатель этого колхоза, для испуга колхозников мы приняли такое постановление “оштрафовать членов колхоза и бригадиров”, которые не соблюдают трудовую дисциплину, с удержанием от 2 до 5 трудодней»[704]. С одной стороны, это бессмысленное наказание крестьян представляло собой поступок, за который Брежнев сместил председателя или даже исключил его из партии. С другой – он, по крайней мере в своих речах, не допускал никаких сомнений в существовании прогульщиков и уклонистов от работы, которым когда-нибудь придется столкнуться с последствиями.

Вопрос о том, верил ли сам Брежнев в существование «кулаков» или «кулаков-националистов», выяснению не поддается. Но он использовал эти понятия в своей переписке с Москвой, где от него такую позицию и ожидали[705]. Не подлежит сомнению, что Брежнев в марте 1951 г. сообщал Маленкову о результатах проверки, согласно которым в Молдавии жили еще 800 «кулацких семей» численностью в 2620 человек. Из них в 1949 г. 530 семей скрывались и тем самым избежали выселения. После их выселения органы госбезопасности констатировали существование еще 270 «кулацких семей». Брежнев просил от имени ЦК компартии Молдавии принять решение о высылке этих семей из Молдавии[706]. Москва отвергла его предложение. В апреле 1952 г. Брежнев снова просил решить вопрос о выселении 730 «кулацких семей», и Москва снова отвергла просьбу, тем более что в это время уже начала свою работу комиссия по проверке законности высылок 1949 г.[707] Столь же мало, как и риторику о «кулаках», можно и запрос о высылке приписывать одному лишь Брежневу. Он регулярно получал отчеты министерств юстиции и госбезопасности Молдавии об аресте и осуждении «кулаков, предателей и румынско-германских агентов», «украинских националистов и бандитов» в районе, пограничном с Румынией и Западной Украиной, «Львовского центра», финансировавшегося из США, других контрреволюционных организаций и свидетелей Иеговы. В этих документах МГБ, преемник НКВД, регулярно требовало «больше репрессий»[708]. Предложение о высылке «кулаков» могло быть как страховкой в отношении МГБ и Москвы, так и происходить из желания Брежнева позаботиться о «спокойствии» в Молдавии путем высылки всех, кто отказывался от коллективизации. Может быть, Брежнев уступил членам ЦК, желавшим сохранить сталинский репрессивный стиль.

Контролер А. Сыч, уполномоченный Москвой, все-таки ставил Брежневу и Рудю в вину, что местные суды слишком нестрого обходятся с нарушениями обязательных поставок и не проявляют ни достаточной строгости, ни последовательности в наказании, если крестьяне поставляют недостаточно зерна, молока, мяса или шерсти. Сыч порицал, что народные судьи часто отказывались вообще заниматься такими делами, но если они все-таки делали это, то назначали минимальные размеры возмещения ущерба, но никогда – наказания[709]. Следовательно, здесь имелись различные силы, которые по-разному оценивали поведение крестьян. В то время как Брежнев хотел меньше наказывать, кричать и угрожать, молдавское Министерство юстиции работало над заменой судей персоналом, верным линии партии. Во всяком случае, Верховный Суд Молдавии сообщал Брежневу, что все студенты четырех последних выпусков единственного юридического вуза Молдавии из-за «политической неблагонадежности» непригодны для работы в Министерстве юстиции. Они слушали «Голос Америки», обучал их профессор, клеветавший на Советский Союз и восхвалявший Израиль и США[710]. Конфликт с Верховным Судом обострился, очевидно, настолько, что дело дошло до проверки. 1 февраля 1952 г. в результате дискуссии на заседании Бюро ЦК компартии Молдавии в руководстве суда произошли кадровые изменения. Даже если об этом столкновении известно немногим больше, чем о других подобных событиях, представляется характерным, что Брежнев говорил с волнением, мол, суд под председательством товарища Кишляна слишком строго наказывал тех, кого можно было бы воспитывать, но зато щадил «настоящих государственных преступников»[711]. Вместо того чтобы сплотить сотрудников суда в единый коллектив, он притеснял всех, кто осмеливался ему возражать. Даже если остается неясным, кто был для Брежнева «настоящим государственным преступником», то понятно, что он считал контрпродуктивным драконовское наказание за малозначительные нарушения. Приходится оставить без ответа вопрос о том, действительно ли Брежнев хотел выслать «кулацкие семьи» или дважды направлял этот вопрос Москве, движимый таким качеством, как приспособленчество.

Создание круга сподвижников

В отличие от Днепропетровска в Молдавии Брежнев не располагал поддержкой и ему пришлось утверждать свои позиции, противодействуя некоторым представителям сталинских кадров, вроде судьи Кишляна. Чтобы отстоять свою линию и сдержать сталинские репрессии, он целенаправленно покровительствовал людям, поддерживавшим его политику. Для этого Брежнев пригласил на службу сотрудника МГБ Семена Кузьмича Цвигуна, которого он позже назначил заместителем председателя КГБ: в 1951 г. Брежнев дал ему пост заместителя министра госбезопасности Молдавии и в 1952 г. даже настоял на избрании кандидатом в члены ЦК[712]. С Цвигуном Брежнев к тому же находился в родственных отношениях: в 1950 г.

тот женился на двоюродной сестре Брежнева. Тем самым он обрел на ведущей позиции в аппарате власти верного сподвижника, который как «тень» министра госбезопасности Молдавии и в качестве члена ЦК прямо сообщал обо всем и оказался тесно связанным с партией, а значит, и с самим Брежневым. На Бодюла, сначала уполномоченного Союза по колхозам в Молдавии, Брежнев возложил в 1951 г. партийное руководство городом Кишиневом. Под его контролем находилась теперь и республиканская парторганизация[713]. Вероятно, они подружились[714]. Для ведения политико-воспитательной работы, столь близкой сердцу Брежнева, он смог прибегнуть к помощи товарища, уже занимавшего соответствующую должность. С 1948 г. Сергей Павлович Трапезников руководил Республиканской партийной школой в Кишиневе. В ходе идеологических дебатов, нередко весьма бурных, Трапезников выступал с докладами, поддерживавшими позицию Брежнева[715]. Позже в Москве Брежнев назначил его заведующим отделом науки и учебных заведений ЦК. Ближайшими его союзниками в Молдавии были Щёлоков, которого Брежнев вызвал сюда с Украины, и К. У. Черненко, с которым он познакомился здесь: один руководил государственным аппаратом, другой вместе с Трапезниковым занимался пропагандистской работой. 2 апреля 1951 г. пленум ЦК избрал Щёлокова заместителем Рудя[716], но выполнял он эту работу, очевидно, уже с начала 1951 г. С января он присутствовал на заседаниях бюро Совета министров, а с февраля регулярно руководил ими в отсутствие Рудя[717]. Таким способом Брежнев ввел практику, которая позже стала для него типичной. В случае недовольства должностными лицами или недостаточного к ним доверия, но при отсутствии объективных причин для их отстранения, он предлагал им заместителей из своего окружения, которые, будучи лояльными, информировали его или незаметно брали на себя руководство. Во всяком случае, в 1951–1952 гг. Щёлоков вел заседания бюро Совета министров так же часто, как и Рудь[718]. Обращает на себя внимание, что хотя Рудь, как и Щёлоков, состоял в Бюро ЦК и, следовательно, находился на высоком уровне власти, но Брежнев всегда поручал только Щёлокову вместе с другими, прежде всего Черненко, создавать комиссии или разрабатывать резолюции[719]. Очевидно, Щёлоков наряду с Рудем играл в Совете министров роль, которую Брежнев принял на себя наряду с Горбанем в ЦК: ввести новый стиль и прежде всего интонацию, формировать новый дух команды, делать ставку на доверие, а не на запугивание. На заседании Совета министров в январе 1951 г. Щёлоков представился такими словами: «Я должен высказать впечатление свежего человека. Перед отъездом сюда я присутствовал на Совете министров Украины по вопросу работы промышленности и должен сказать, что здесь я не чувствую той остроты и болезни, которую видел на Украине, и у членов Бюро Совета министров МССР это вызывает тревогу»[720].

Черненко уже с 1948 г. руководил Отделом агитации и пропаганды ЦК в Кишиневе; он и Брежнев должны были сразу же почувствовать друг к другу симпатию или проникнуться взаимным доверием. Их связала не только совместная работа, но и общая любовь к поэзии Есенина[721]. Между прочим, писатель Владислав Владимиров назвал их «политическими сиамскими близнецами»[722]. Действительно, казалось, что повсюду, где был Брежнев, находился и Черненко. Казалось, что Трапезников и Черненко вместе давали Брежневу идеологическо-пропагандистское прикрытие, в котором он нуждался в партии, в то время как Щёлоков был закулисным кукловодом в государственном аппарате, а Цвигун держал под контролем МГБ.

Черненко стал правой рукой Брежнева: когда Хрущев пригласил последнего в 1956 г. в Москву, он устроил там Черненко на работу в аппарат ЦК, а когда в 1960 г. он занял пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Черненко стал начальником Секретариата Президиума Верховного Совета[723].

Москва дает – Москва берет

Эти пятеро вместе взялись за стабилизацию сельского хозяйства, советизацию людей и культуры, а также индустриализацию республики. Конечно, во всем они были зависимы от тех мер, которые предписывала им Москва, какие проекты санкционировала и какие средства предоставила. Но ЦК компартии Молдавии надо было разработать еще и административную структуру. По предложению Брежнева ЦК ВКП(б) одобрил в январе 1952 г. разделение Молдавии на четыре округа[724]. Хотя Брежнев и попросил отметить аплодисментами это решение Москвы как «неоценимую помощь и внимание» правительства и «лично тов. Сталина»[725], ему пришлось год ждать этого разрешения. К тому же они ходатайствовали о создании не округов, а областей, наделенных большими правами и имевших свой партийный аппарат. Брежнев надеялся на большую свободу действий в ходе развития республики, если бы между центральным управлением и районами существовал еще один управленческий уровень, как он в декабре 1950 г. разъяснял Маленкову[726]. Бодюл критиковал снятие лучших людей из центра для новых административных структур, которые там в качестве чиновников всего лишь переписывали бумаги[727]. В конечном счете это принесло районам больше вреда, чем пользы, так как они теперь не имели прямого контакта с центром[728]. Как ни оценивай пользу, здесь лишний раз обнаружилось, с какими принципиальными проблемами приходилось иметь дело Брежневу.

Недоставало не только действующих административных структур и их сотрудников. В Молдавии практически не было промышленности. Даже если сельское хозяйство и оставалось серьезным очагом кризиса, Брежневу приходилось заботиться также о создании промышленности и строительства согласно предписаниям Москвы. Брежнев почти ежедневно посылал в Москву письма Маленкову по поводу строительства жилых домов. Он просил о предоставлении 1,4 млн руб. для возведения партийной школы, денег на сооружение Кишиневской теплоэлектростанции, о распределении грузовиков и горючего, а также об одобрении многих других проектов и ресурсов[729]. В противоположность риторике о «доброте и заботе Москвы» центр часто не предоставлял даже уже обещанные ресурсы. Так, одобренный в 1950 г. объем в 500 тыс. т цемента был сокращен до 150 тыс., из которых, однако, до Молдавии дошли только 20 тыс.[730] Однако Бодюл считал заслугой Брежнева, что в ноябре 1951 г. теплоэлектростанция вступила в строй, начатое в 1950 г. строительство гидроэлектростанции на Днестре удалось завершить в 1954 г., уменьшив тем самым постоянный дефицит энергии. Брежнев регулярно посещал стройки, узнавал, где возникали проблемы, и помогал, насколько мог. Он привык к этому еще на Украине[731].

Ввиду зависимости от плановых заданий Москвы и распределения средств, пространство для маневра, которым располагал Брежнев в качестве первого секретаря, было невелико, и успехи или неудачи его деятельности в значительной мере зависели от благосклонности Москвы. Если в 1950 г. Сталин заявил, что посевного материала для Молдавии больше нет и республике надо теперь самой справляться с ситуацией, то в начале 1952 г. он пересмотрел свой отказ и щедро предоставил средства для сельского хозяйства и промышленности. С их помощью надлежало развивать в первую очередь виноградарство и табаководство, а также пищевую промышленность[732]. Для этого в большом масштабе предоставлялись саженцы, площади для разведения растений, создавались давильни, а также системы орошения. Почти одновременно Совет Министров СССР послал Брежневу и Рудю новые, крайне амбициозные, плановые показатели того, сколько мяса, молока, консервов, сахара, вина и одежды Молдавия должна была в 1952 г. поставить в закрома Союза[733]. Как отмечает Бодюл, в глазах Сталина Молдавия была аграрной страной, которой надлежало снабжать Москву вином и фруктами и за это получать меньше средств, чем она должна была поставлять в виде продуктов[734]. Действительно, Политбюро, наряду с предоставлением новых средств и увеличением плановых показателей, усилило и давление на Брежнева. 26 января 1952 г. «Правда» атаковала его, заявляя, что Молдавия плохо подготовлена к севу, отремонтирована только половина тракторов[735]. На пленуме ЦК 26 января 1952 г. Брежнев информировал об этом указании товарищей. Он заявил, что слишком уж много самодовольства у ответственных работников, предпочитающих отмалчиваться о трудностях, нежели беспокоиться, опасаясь подобной головомойки на страницах «Правды»[736]. Хотя Молдавия и была не единственной республикой, которую заклеймила «Правда», Маленков послал контролеров, чтобы проследить за реализацией директив Москвы и доложить ему об этом. Таким образом, Брежневу приходилось считаться с подобными нападками и новой интригой[737].

Инфаркт и коварство власти

Не удивительно, что из-за произвольных предписаний, нападок и контроля со стороны Москвы Брежнев вновь и вновь требовал от своих товарищей выкладываться полностью. На своем первом пленуме в октябре 1950 г. он вбивал в голову товарищам: «В условиях Молдавии очень много трудностей, и мы должны работать с такой физической напряженностью, с какой, может быть, не работали руководящие работники в других республиках. Это наша обязанность, потому что ЦК ВКП(б) послал и поставил нас на этот пост и ждет, что мы поправим положение дела»[738]. Он неоднократно повторял, что ожидает абсолютной отдачи в работе, вплоть до полного изнеможения, и убеждал ответственных сотрудников райкомов, что ожидает и от них, что они не уйдут домой и не лягут спать, пока все не будет сделано: «В течение 5 с лишним часов ни один телефон не отвечал. Что такое? Потом как-то разбудили товарищей… Я понимаю, что тяжело, но и мы не спали ни одной минуты, из ЦК не уходили, никто из членов бюро домой не ездил, все находились в ЦК партии. Это даже мешало и вовремя подсказать, пытались сами выкрутиться, совершали новые ошибки. Ошиблись, сознайтесь, скажите: посоветуйте, как быть. Я думаю, что сейчас надо этих ошибок избежать»[739]. В «мемуарах» Брежнева говорится, что он во время своих поездок по районам ел «где-нибудь у обочины или в лесополосе», а так как гостиниц еще не было, ночевал большей частью дома у секретарей райкома[740]. Расплатой за такое отношение к себе оказалось для Брежнева расстроенное здоровье. В 1951 г. он подал Сталину ходатайство о разрешении лечь на месяц в больницу[741]. Год спустя, в мае 1952 г., у Брежнева в возрасте 45 лет случился инфаркт[742]. Ему снова пришлось просить Сталина об освобождении от работы, чтобы после госпитализации в течение месяца полечиться в санатории[743]. В результате он в начале июня и в конце июля пропустил VI и VII пленумы ЦК[744]. Длительное отсутствие Брежнева с середины мая до начала августа не осталось без последствий. Когда на VIII пленуме ЦК в конце августа Брежнев поднял вопрос «О состоянии и мерах по улучшению идеологической работы в партийных организациях Молдавии», из рядов делегатов на него напали необычно резко за то, что он недостаточно жестко действовал против «оставшихся кулаков, сектантов, свидетелей Иеговы и буржуазных националистов», хотя в своем докладе сам требовал беспощадно действовать против остатков этих групп[745]. Брежнев пытался в свойственной ему манере сделать критику более объективной: «Дело сейчас не в том, что покритиковали меня или другого товарища, а в том, что мы допустили ряд серьезных недостатков, что мы пассивно реагировали на целый ряд серьезных промахов и идеологических вывихов в работе на важнейшем участке, имеющем огромное воспитательное значение для трудящихся нашей республики»[746]. Важно, что сказал товарищ Трапезников о необходимой идеологической работе. Чтобы защититься от обвинения в излишней снисходительности, он цитировал партийного руководителя Ленинграда С. М. Кирова, убитого в 1934 г.: «…что у нас в партии не бывает слишком мягко, что и мы умеем задирать себя против шерсти»[747]. Но даже после заключительного слова Брежнева делегаты не дали себя отвлечь от продолжения оживленного спора о секретаре ЦК Артеме Марковиче Лазареве, отвечавшем за подбор кадров и ставшем объектом критики[748]. 7 сентября 1952 г. «Правда» сообщала о пленуме ЦК компартии Молдавии и подчеркивала, что, хотя Брежнев и хвалился тем, что провел уже «определенную работу» в области культуры и пропаганды, члены ЦК прежде всего закрыли глаза на недостатки в идеологической работе партийного руководства[749]. «Правда» атаковала Лазарева, который, вместо того чтобы воспрепятствовать публицистической деятельности «буржуазных националистов», предоставлял им свободу действий и замалчивал их ошибки. Брежнев не упоминался по имени, но было ясно, что под «руководящими работниками», которым надлежало доказать, что они твердо следовали теории марксизма-ленинизма, подразумевался и Брежнев, недостаточно жестко выступавший против националистов. Даже если речь не шла здесь о чем-то конкретном, «Правда» своей публикацией задела Брежнева, предпочитавшего дать кадрам второй шанс, нежели сразу же по-сталински осудить их. Согласно Мэрфи, Брежнев оказался втянут в борьбу за власть между Маленковым и Хрущевым. Первый из них надеялся дискредитировать второго перед Сталиным, очерняя его питомца. Вполне возможно, что и нападки на Брежнева в конце января были следствием этих политических интриг. Поэтому дело было еще далеко не решено: на пленуме, состоявшемся 13 сентября, на котором Брежнев представлял свой отчетный доклад для ближайшего съезда Компартии Молдавии, второй секретарь ЦК Горбань отважился выступить с критикой того, как изображалась идеологическая работа. Но его предложение перенести часть отчета, посвященную марксистско-ленинскому образованию, из раздела о культурно-просветительной работе в раздел о партийной работе, не нашло поддержки на пленуме[750]. И на открывшемся пятью днями позже IV съезде партии Брежневу снова пришлось отбиваться от резкой критики его «мягкой» кадровой политики. Эта критика доходила до него не в последнюю очередь в виде записок. Но Брежнев перешел в наступление: «2-я записка начинается с того, что “щадить самолюбие кадров, значит портить эти кадры, – так учит тов. Сталин. Почему я (тов. Брежнев) в своем докладе, давая характеристику членам ЦК, не указал на ошибки в работе Лазарева”. И дальше: “…он хороший человек, его следует критиковать и сохранить как работника, a щадить самолюбие, значит погубить”»[751]. В полном соответствии с тем, как того требовал ритуал критики и самокритики, Брежнев назвал указанное обоснованным, но странным образом объяснил свое неправильное поведение: «Я хочу делегатам пояснить, что раздел o работе членов ЦК и членов бюро ЦК не был написан, a докладывался устно и будучи крайне утомленным, я упустил этот момент, хотя об этом позже жалел»[752]. То, что первый секретарь забыл о критике в адрес близкого сотрудника из-за усталости, звучало подозрительно. С другой стороны, Брежнев только несколько недель назад оправился от инфаркта, так что эти слова, может быть, звучали даже убедительно. В такой критической для Брежнева ситуации он, очевидно, для собственной подстраховки, предложил избрать Цвигуна, заместителя председателя МГБ республики, кандидатом в члены ЦК и даже включил министра госбезопасности в качестве полноправного члена в Бюро ЦК. Кроме того, он наказал Горбаня за неподчинение: тот не получил ни одного из семи делегатских мандатов на XIX съезд ВКП(б) в Москве, Брежнев не выдвинул его на выборы на последующем пленуме ЦК на пост второго секретаря. Этот пост получил Дмитрий Спиридонович Гладкий, которому в октябре было суждено стать преемником Брежнева[753]. В то же время Брежнев оставил при себе Лазарева, которого снова предложил избрать секретарем ЦК и к тому же отметил, что Лазарев – способный человек и сможет сделать из критики правильные выводы[754].

Брежнев же нанес ответный удар критикам на другом уровне и другими средствами: в сентябрьском номере идеологического журнала ВКП(б) «Большевик» вышла статья Брежнева под названием «Критика и самокритика – испытанный метод воспитания кадров»[755]. По-видимому, это произошло не без помощи Черненко и Трапезникова, которые, вероятнее всего, участвовали в работе над текстом, а также Хрущева, который позаботился о быстром размещении статьи в самом авторитетном партийном издании. В статье объемом в девять страниц Брежнев предстал перед Сталиным восхваляющим новый устав партии и священную обязанность критики и самокритики. В то же время он таким способом выбил оружие из рук своих критиков, так как не только разъяснял обязанность критики с точки зрения партийной теории, но привел и из своей практики восемь примеров того, как они в Молдавии с помощью этого средства помогали хорошим кадрам преодолеть ошибки и показать себя на деле. Не вникая в упреки по своему адресу, он показал обвинителям, что для партии будет очень полезно дать кадрам второй шанс. Если они не поняли критику и не исправились, их и впоследствии можно будет сместить и строго наказать, что и происходит в Молдавии. Это был искусный прием, ибо Брежнев использовал слова Сталина и злободневную пропаганду накануне XIX съезда, чтобы представить собственную практику как образцовую.

Приглашение в Президиум

Укрепив таким образом свои позиции, Брежнев поехал 23 сентября в Москву на XIX съезд партии, который работал с 5 по 15 октября[756]. Рой Медведев утверждает, что, когда Брежнев выступил со своим отчетом по Молдавии, Сталин оказался под очень сильным впечатлением от «высокого, хорошо одетого 46-летнего» руководителя республики. Он, говорят, сказал: «Какой красивый молдаванин»[757]. Это означает, что он увидел его в первый раз, и легенды о его назначении в Молдавию таковыми действительно и являются. Биограф Млечин также утверждает, что Сталин впервые именно на съезде увидел Брежнева, который «внешне выгодно отличался от других партийных руководителей»[758]. Все-таки Брежневу было поручено огласить имена кандидатов в секретариат съезда[759]. К тому же его избрали членом мандатной комиссии, этой чести, наряду с ним, удостоились только 14 других первых секретарей республиканских ЦК и обкомов партии[760]. Тем самым Сталин не только обратил на него внимание уже в первый день работы съезда, но и еще раньше согласился с тем, чтобы Брежнев принял эти функции в процессе работы съезда. В обоих случаях речь шла, скорее, о ролях статистов, но они выделяли Брежнева из группы руководителей республик. Его речь на второй день заседаний, 6 октября 1952 г., была полна восхвалением Сталина, которому Молдавия обязана своим освобождением от «ига колониализма» в 1940 г., а также всеми дальнейшими успехами в сельском хозяйстве и промышленности[761]. Не удивительно, что Брежнев как партийный руководитель Молдавии оказался в списке тех, кто был избран в ЦК, расширенный до 125 человек. Но неожиданностью для Брежнева было то, что Сталин включил его кандидатом и в расширенный до 25 членов и 11 кандидатов Президиум ЦК КПСС, ранее Политбюро, и что он, наряду со Сталиным, получил пост одного из десяти секретарей ЦК[762]. Анекдоты, ходившие вокруг хорошего внешнего вида Брежнева и знакомства со Сталиным, получают, таким образом, определенный смысл. Для вождя речь шла вообще-то не о Брежневе, скорее, он нуждался для своих игр на поле власти в статистах, которые ставили с ног на голову иерархии в его окружении и вселяли неуверенность в мнимых фаворитов, вроде Маленкова или Берии. Для этого Сталин мог бы использовать любого другого партийного руководителя, но его выбор пал на Брежнева. Вождь придавал большое значение собственным инсценировкам и ему, очевидно, импонировал внешний вид руководителя молдавской парторганизации. Брежнев только-только оправился от инфаркта и атак «Правды» и не рассчитывал на такой поворот событий. Он прежде всего вернулся в Молдавию, чтобы там еще самому провести 25 октября последний пленум и избрание своего преемника[763].

Бодюл сообщает, что Брежнев позже при их встречах едва ли мог вспомнить о чем-то положительном в Молдавии; большие трудности, с которыми ему приходилось здесь бороться, всегда стояли на переднем плане. Он едва ли мог улучшить условия жизни обедневшего населения, измученного коллективизацией, засухой и депортациями[764]. «Ему хорошо запомнились суховеи с пыльными бурями, заросшие сурепкой поля, коровы, которых из-за того, что от истощения они не держались на ногах, пришлось подвешивать веревками к потолку, и другие несчастья. Его воспоминания были безрадостны, и улыбка только тогда трогала губы Брежнева, когда он вспоминал молдавские танцы в исполнении ансамбля “Жок” с виртуозной моканой и о песнях, которые пела Тамара Чебан…»[765] Это еще одно указание на то, что Брежнева уже в Молдавии заботило не только стремление выполнить планы, чтобы не подвергнуть себя и республику гневу Сталина, но очень волновала жизнь простого человека. На третьем съезде Компартии Молдавии он обратился к товарищам со словами: «Рост материального и культурного уровня жизни трудящихся является непреложным законом нашего советского социалистического общества»[766]. Частично это была официальная партийная риторика, частично же это звучало уже в соответствии с собственной задачей Брежнева, которую он позже должен был сделать программой своих дальнейших действий. Следовательно, если мы поверим словам Бодюла о том, что Брежнев покинул Молдавию недовольным результатами своей деятельности, потому что он мало чего смог добиться в улучшении жизненного уровня людей, то это окажется в противоречии с тем, что, опираясь на официальные плановые показатели, сообщают Мэрфи и Медведев, а также официальные биографии. Механизация сельского хозяйства в соответствии с первым послевоенным пятилетним планом привела к росту урожая на 150 %, по трехлетнему плану увеличения продукции животноводства поголовье скота выросло в семь раз, если выплаты колхозникам в 1949 г. равнялись 110 млн руб., то в 1951 г. эта сумма составила 567 млн руб., промышленное производство выросло в 1951 г. на 41 %, неграмотность была ликвидирована, открывались школы и высшие учебные заведения, в октябре 1952 г. в Молдавии насчитывалось 17,5 тыс. учащихся[767]. Интересно, что и в «мемуарах» Брежнева мало информации об успехах, на первом плане – забота об условиях жизни людей: «Частенько наведывался на базар, заходил в магазины, в столовые. Иногда звал с собой кого-нибудь из ЦК или Совмина – давайте поглядим, чем людей кормим, во что одеваем»[768]. Даже если «мемуары» совершенно официально работают над созданием образа заботливого Генерального секретаря, характерен отказ от сообщений об успехах, вероятно, за отсутствием таковых. Вероятно также, что одному инструктору, пришедшему к нему с докладом, Брежнев прежде всего выдал ордер на костюм, чтобы тому не приходилось посещать его в лохмотьях[769]. Можно, таким образом, исходить из того, что Брежнев с болью осознавал большие расхождения между сообщениями об успехах, которые он посылал в Москву, и подлинной ситуацией в республике.

Тем не менее его жена Виктория сообщает, что в Молдавии они вели хорошую жизнь, даже если она по-прежнему едва видела своего мужа, который постоянно находился в разъездах. Она ходила на рынок, покупала фрукты и овощи, которых в Молдавии было вдоволь, готовила[770]. Кроме того, она заботилась о своем сыне Юрии, который из-за учебы на инженера остался в Днепропетровске. Она регулярно приезжала на старую родину, чтобы приводить в порядок жилье и готовить для него[771]. Дочь Галина начала в Днепропетровске изучать историю, затем перебралась в Кишинев, как и племянница Виктории, которая жила в их семье[772]. Но по прошествии года, в 1951 г., Галина в возрасте 22 лет вышла замуж за артиста цирка Евгения Милаева, который был старше ее на 19 лет. Они познакомились еще в Днепропетровске, где гастролировал цирк, и так как Брежнев любил цирк, они посмотрели много представлений. Вопреки скандальным историям, Виктория Петровна пыталась в интервью противостоять представлению об этом браке, как о мезальянсе. По ее словам, они очень ценили Милаева как ответственного человека, и после развода 11 годами позже сохраняли с ним контакты. Галина прекратила тогда учебу, родила дочку, которую в честь бабушки назвала Викторией и которую большей частью та и воспитывала, потому что молодая пара ездила с цирком по стране[773]. Благодаря влиянию Брежнева Милаев сделал быструю карьеру и вскоре стал директором Московского цирка[774].

Виктория Петровна наслаждалась временем, проведенным в Молдавии. Они подружились с супругами Рудь и вместе отмечали праздники[775]. Когда Брежневы покидали Молдавию, немало людей провожали их на вокзал, это были друзья, которых они там обрели[776].

Сталинский статист в Москве

Осенью 1952 г. Брежнев приехал с женой и сыном в Москву, в трехкомнатную квартиру в доме на Можайском шоссе, которое в этой части было в 1957 г. переименовано в Кутузовский проспект. Здесь ему было суждено прожить до конца жизни[777]. Москва была для Брежнева своего рода terra incognita. Мехлис после инфаркта, перенесенного в 1950 г., находился на пенсии; его единственным знакомым и покровителем был Хрущев. Брежнев получил кабинет в здании ЦК на Старой площади. 18 октября, через два дня после его приглашения в Президиум ЦК КПСС, он в первый раз участвовал в заседании высшего органа власти. Здесь Сталин вверил ему не только «наблюдение за работой Главного политического управления Военно-морского министерства и Главного политического управления Военного министерства»; он стал также членом Внешнеполитической комиссии, а месяцем позже – Постоянной комиссии по вопросам обороны при Президиуме ЦК КПСС[778]. Двумя днями позже, 20 октября, он вместе с другими секретарями сидел в кабинете Сталина, который высказал очень большое недовольство пропагандистской работой[779]. Тем самым Брежнев снова оказался в сфере пропаганды, что его наверняка не обрадовало. К тому же из названия должности следовало, что речь шла о произвольной конструкции в соответствии с намерением Сталина держать в узде других сотрудников благодаря усилению наблюдения и созданию новых инстанций. Брежневу вменялось в обязанность не только контроль за деятельностью политработников в армии, но и принятие решений об их зачислении на службу, переводе и увольнении[780]. 7 ноября 1952 г., стоя в первый раз на трибуне мавзолея вместе со Сталиным и его окружением, он принимал военный парад, а также теперь регулярно участвовал в заседаниях в кабинете Сталина. Здесь он увидел в непосредственной близости, как диктатор осуществляет политику. Он присутствовал на заседаниях Президиума в начале декабря 1952 г., когда было принято решение о «деле врачей» – аресте всех кремлевских врачей-евреев. 26 января 1953 г. он последний раз встретился со Сталиным на рабочем заседании[781].

5 марта 1953 г. умер Сталин и, собравшись в тот же день, девять прежних членов Политбюро решили уменьшить искусственно раздутый Президиум до прежнего количественного состава. Брежнев потерял тем самым свое место в высшем центре власти и свой пост секретаря; он получил должность начальника Политического управления ВМФ. Но когда вскоре Военно-морское и Военное министерства СССР были объединены, последовало дальнейшее понижение в должности до заместителя начальника Политического управления в Министерстве обороны СССР[782]. Брежнев отслужил свое в качестве сталинского статиста и в качестве такового был удален из центра власти «старожилами» Президиума. Он не видел никакой другой возможности, как только в мае смиренно написать Маленкову. Тот ранее был скорее его оппонентом, но в качестве нового председателя Совета Министров, казалось, получил главную роль в коллективном руководстве: «Теперь, когда я приближаюсь к 50-летнему возрасту и мое здоровье подорвано двумя серьезными болезнями (инфарктом и окклюзией артерий на ногах), мне трудно настроиться на другую работу или сменить профессию. Я прошу Вас, Георгий Максимилианович, направить меня на работу в партoрганизацию Украины… Если в своей работе я допустил какие-либо ошибки или недостатки, прошу Вас о прощении и предоставлении возможности исправить их»[783]. Маленков передал письмо Хрущеву, который в это время, очевидно, не считал необходимым вступиться за Брежнева[784].

Действительно, мы мало что знаем о времени, которое Брежнев провел в Москве с марта 1953 до назначения в Казахстан в январе 1954 г. Даже будучи изгнанным из «центральной диспетчерской», он по-прежнему находился в центре власти. Он снова был востребован в роли статиста, когда 26 июня 1953 г. члены Президиума под предводительством Хрущева, Маленкова и Булганина приказали арестовать сталинского палача Берию. Они посвятили в свои планы маршала Жукова, которому с немногими людьми, достойными абсолютного доверия, надлежало осуществить арест, прибегнув в крайнем случае к оружию. В число этих четверых вооруженных военных входил и Брежнев[785]. Как полноправный кандидат в члены ЦК он присутствовал и на состоявшемся со 2 по 7 июля Пленуме ЦК, на котором Хрущев и Маленков свели счеты с Берией, вменив ему в вину фальсификацию доказательств, признаний и отдельных уголовных дел, в то время как Большой террор и массовые репрессии по-прежнему замалчивались. Брежнев ни разу не выступил за эти шесть дней[786]. Остается только гадать, как он пережил эти дни ареста Берии и последующего его коллективного проклятия. Это был для Брежнева первый опыт того, как можно снять с поста члена Президиума. Другие подобные мероприятия еще предстояли.

Привлечение Брежнева к этой крайне деликатной миссии доказывает, что он по-прежнему пользовался полным доверием Хрущева и ни в коем случае не оказался забытым. И в остальном, как представляется, время в Москве не было плохим. В повестке дня Брежнева значились, среди прочего, встречи на высоком уровне с делегациями из братских стран или участие в торжественных мероприятиях, посвященных Дню танкиста[787]. Вместе со вторым секретарем Московского обкома партии В. В. Гришиным он организовывал торжества в ЦПКиО им. Горького по случаю Дня Военно-морского флота СССР[788].

В состоянии ожидания

Если говорить о служебном положении Брежнева в 1953 г., то через шесть лет тяжелой восстановительной работы на Украине и в Молдавии, он находился на уровне, достигнутом им в 1945 г. Он вновь был военнослужащим и руководил пропагандистской работой, являясь заместителем. Единственное маленькое утешение было в том, что в августе 1953 г. Брежневу было присвоено звание генерал-лейтенанта[789]. Даже если это и были низшая точка и неудача в его карьере, он научился очень важным вещам и накопил опыт, необходимый для последующих назначений. Под давлением сталинских плановых заданий выработалась привычка к чрезвычайно высокому темпу работы. Чтобы не оказаться под подозрением в саботаже планов, он варварски относился к своему здоровью и в возрасте 45 лет перенес первый инфаркт. Далее, Брежнев понял, что из-за высоких плановых показателей и малых ресурсов, выделяемых Москвой, он в качестве единственного «ключевого фактора» всегда располагал кадрами, которые необходимо было мотивировать взяться за дело, не впадая в равнодушие или фатализм. Он отвергал сталинские окрики и нервотрепку как непродуктивные и вместо этого старался прислушиваться к людям и реагировать на их проблемы. При этом он культивировал казенный оптимизм, в соответствии с которым они смогут сделать все, если только захотят, что он доказывал себе и всей стране сначала в Запорожье, восстанавливая плотину и металлургический завод, и неоднократно в дальнейшем. Это был брежневский вариант сталинского лозунга «Кадры решают все». Таким образом, надо признать, что Брежнев был «сильным вождем» (но таким, который не тиранил подчиненных как «маленький Сталин»), а и не «слабым вождем», который позволял все и каждому. Можно сказать, что его стиль работы отличался умением делать акценты на деловых вопросах и поиске решений, а также открытостью в отношении применявшихся им мер наказания. Пространство для маневра, которым располагал Брежнев в рамках сталинских директив и риторики, было невелико; ему вновь и вновь приходилось прибегать к официальным лозунгам. Но обращает на себя внимание, что там, где он мог поступить иначе, не навлекая на себя высокий гнев, он выбирал другой – деловой, примирительный тон. Как оказалось, в Молдавии Брежневу довелось узнать, что подобной позицией он делал себя уязвимым, но был готов и способен защищать свой стиль. Его виртуозное балансирование между следованием директивам Москвы и их собственной интерпретацией проявилось не в последнюю очередь в статье «Критика и самокритика» в журнале «Большевик».

Благодаря неустанным поездкам по районам Украины и Молдавии Брежнев знал, как велика бедность, в которой жили люди, он не имел средств изменить что-то решающим образом в этой ситуации, если не считать просительных писем в Москву Маленкову. Особенно примечателен его призыв к председателям колхозов о необходимости платить крестьянам. Если верить немногим замечаниям и мемуарам Бодюла, Брежнев сам страдал от невозможности создать людям лучшие условия жизни.

Наконец, Брежнев усвоил решающие уроки того, что касается сетевых структур и политической интриги. На Украине он преуспевал потому, что Хрущев нуждался в лояльных людях, которые его подстраховывали. В Молдавии он в качестве руководителя республиканской парторганизации создал уже собственную структуру лояльных сподвижников, обеспечивших его политическое выживание, когда он стал объектом нападок. Сталин не включил его как клиента в свою структуру, а использовал, чтобы изменить свое традиционное окружение, которое после его смерти снова сомкнуло свои ряды и вытолкнуло Брежнева как «чуждый элемент». Все три опыта свидетельствуют о том, что продвижение на пост, отражение атак и обеспечение собственной позиции могли функционировать только на базе хорошо развитой сетевой структуры с мощными патронами и влиятельными клиентами. «Кадры решают все»: в этом смысле Брежневу не оставалось ничего другого, как ждать, пока новое «коллективное руководство» при Маленкове, Хрущеве и других стабилизируется или о нем вспомнит один из его прежних покровителей.

Фото. 13. Брежнев, второй секретарь ЦК КП Казахстана в целинном совхозе им. Таманской дивизии, Булавский район, 1954

Фото. 14. После вручения наград в связи с успешным полетом Юрия Гагарина, Москва, 19 июня 1961 г.; сидят (справа налево): Л. Брежнев, президент АН СССР М. Келдыш, Н. Хрущев, Ф. Козлов

Глава 4

При Хрущеве, или Годы учения Генерального секретаря – II

Десять лет, которые Брежнев с 1954 по 1964 г. работал рядом с Хрущевым, можно разделить на три этапа: около двух лет, с 1954 по 1956 г., он был сначала вторым, а затем первым секретарем ЦК Компартии Казахстана. Далее Хрущев снова вызвал его в Москву, и до 1960 г. он действовал не как статист, а в качестве одного из важнейших закулисных «кукловодов» Хрущева. С 1960 по 1964 г. он уже как Председатель Президиума Верховного Совета и тем самым формальный глава государства представлял Советский Союз за пределами страны и ездил по всему миру. Снимки Брежнева полностью по количеству и выразительности соответствуют характеру его деятельности в тот или иной период. От времени его деятельности в Казахстане осталось мало фотографий: на одной из немногих Брежнев сидит на корточках на поле вместе с женщиной – председателем колхоза. Они проверяют качество почвы, их руки на земле или в ней. Вероятно, это был моментальный снимок, так как Брежнева едва видно: он смотрит вниз, шляпа почти полностью скрывает его лицо. На заднем плане вспаханная земля. Фотография – характерное свидетельство его работы в Казахстане, где Брежневу пришлось еще больше, чем в Молдавии, заботиться о сельском хозяйстве. Его задача заключалась в успешном культивировании степных почв.

От московского периода работы рядом с Хрущевым осталось множество фотографий, которые, однако, после 1964 г. больше не публиковались в Советском Союзе и поэтому их не найти в официальной прессе того периода. Слишком уж наглядно они показывают, как близки были эти люди и как хорошо понимали друг друга. Хрущев и Брежнев рядом на трибуне мавзолея, во время дипломатических приемов, на охоте, вот они в хорошем настроении, сидя рядом, в октябре 1962 г. разговаривают по телефону с космонавтами на орбите, как смеются, шутят и чокаются друг с другом. Наконец, есть ряд снимков, запечатлевших Брежнева на посту главы государства: эти фотографии показывают его в хорошем настроении в Индии рядом с Индирой Ганди, на охоте с Тито в Югославии или обнимающим президента Ганы Кваме Нкрума. Кроме того, есть ряд фотографий, на которых Брежнев вручает ордена и другие награды. Его лицо, как ни странно, редко серьезно. Снимки большей частью отражают, какое очевидное удовольствие доставляет Брежневу эта роль – награждать людей. Его можно видеть в основном смеющимся, обнимающим награжденных и очень редко с серьезной миной. Со своей широкой улыбкой и шевелюрой он напоминает не столько аппаратчика, сколько театральную звезду.

Годы, проведенные рядом с Хрущевым, были для Брежнева и разрывом с прежним курсом, и одновременно преемственностью по отношению к нему. Усилия Хрущева, направленные на повышение жизненного уровня людей, зарплат и пенсий, его впервые прозвучавшее обещание платить крестьянам настоящую заработную плату, дать каждому собственную квартиру – все это весьма вероятно являлось тем, о чем мечтал Брежнев. Для него было большим облегчением больше не прибегать к сталинистскому дискурсу врагов и вредителей, не опасаться за карьеру и безопасность как свою, так и своих товарищей. И все же время, проведенное в Казахстане, было для него не менее напряженным: люди все еще жили в крайней бедности, не хватало буквально всего, ресурсы продолжали централизованно распределяться из Москвы, планы, как и прежде, следовало неукоснительно выполнять. Страх исчез, но большая загруженность работой оставалась.

Хотя Сталин умер и с политикой устрашения было покончено, механизмы борьбы за власть, осуществления политических программ и победы отдельных лиц едва ли изменились. Слова о «коллективном руководстве» Президиума ЦК партии были просто вывеской, за которой в первую очередь Председатель Совета Министров СССР Маленков, первый человек в государстве, и Хрущев, с сентября 1953 г. первый человек в партии, используя давно испытанные средства, продолжали соперничество. Речь шла о реализации определенных тем и занятии высоких постов своей клиентелой[790]. Это была техника осуществления власти, которую в 1920-е гг. установил Сталин: с помощью лозунгов «революция в одной стране», вместо мировой революции, и «поворота к крестьянству», вместо быстрой индустриализации, он исключил своих соперников в борьбе за наследие Ленина. Такой подход срабатывал согласно простому стереотипу: во-первых, тезис превращался в единственно истинное мнение и достоверную линию партии; во-вторых, лица, представлявшие иную позицию, оказывались дискредитированными и снимались со своих постов; в-третьих, с достижением этой цели можно было снова распространять мнение, противоположное возобладавшей линии партии как единственно верное учение.

В качестве арены своей борьбы Маленков и Хрущев избрали сферу народного хозяйства. Ввиду крайней нищеты населения Советского Союза, все партийные руководители сознавали, что здесь срочно требовалась помощь. Вопрос заключался только в том, какие средства наиболее пригодны для этого. Маленков руководствовался представлением, что это лучше всего сработает при поддержке легкой промышленности, до тех пор находившейся в Советском Союзе на последних ролях. Напротив, Хрущев настаивал на необходимости продолжать содействие тяжелой промышленности и на том, что жизненный уровень населения можно поднять только с помощью расширения возделываемых сельскохозяйственных площадей[791]. Так возникла кампания по освоению целины, вовлечению в сельскохозяйственный оборот 43 млн га земли в первую очередь в Северном Казахстане, кроме того, в Западной Сибири, на Волге и Урале, а также Украине и Дальнем Востоке. Эта кампания проходила под знаком борьбы за власть, принципиального столкновения направлений вокруг вопросов хозяйствования.

На сентябрьском Пленуме 1953 г. Хрущев смог отстоять свою позицию. Она представляла собой продолжение экстенсивного хозяйствования, увеличение объема ресурсов вместо более экономичного, более интенсивного применения имеющихся средств производства, сторонником чего обязан был выступать Брежнев позже, в годы своего пребывания в должности генсека. В то же время эта программа предполагала новый этап пропагандистской деятельности, создание нового мифа о завоевании необъятных пространств и духе первопроходцев. Подобно тому как большевики плотиной обуздали Днепр, из ничего создали Магнитогорский металлургический комбинат и заставили зацвести Голодную степь, они подчинят себе бескрайние степи Казахстана и превратят их в новую житницу Советского Союза. Тем самым кампания по освоению целины целиком соответствовала зарекомендовавшему себя стереотипу массовых кампаний сталинского времени, которые рекламировались во всех СМИ, поддерживались якобы всеми трудовыми коллективами и поначалу приводили к большим успехам благодаря предполагаемому энтузиазму молодых искателей приключений, а не применению экономических ресурсов. В свою очередь, они могли использоваться в пропагандистских целях. Таким образом, Хрущев располагал по сравнению с Маленковым преимуществом пропагандистского характера.

Для Брежнева, который в значительной степени организовал Хрущеву кампанию по освоению целины, это стало еще одной вехой его карьеры. Теперь он был ветераном Великой Отечественной войны, восстановившим Днепрогэс, и отцом кампании по освоению целины. В соответствии с этим третий том его «мемуаров» посвящен этой теме и имеет название «Целина». Ценя успехи и лояльность Брежнева, Хрущев пригласил его в 1956 г. в Москву, где он и после отстранения Маленкова от власти в феврале 1955 г. по-прежнему нуждался в поддержке надежных людей против своих соперников, которые в 1957 г. отважились на путч. Брежнев получил тогда, вероятно, один из важнейших для себя уроков относительно того, как создаются стабильные и сильные сетевые структуры и как легко пренебрежение собственной клиентелой может привести к свержению. Брежнев помог предотвратить первое свержение Хрущева, но вторым руководил сам. Для исполнения своих служебных обязанностей он собирал важнейшие эмпирические данные, касающиеся душевного состояния, пределов психологической устойчивости и уязвимых мест членов ЦК.

Лучшей порой для Брежнева были, вероятно, годы пребывания на посту главы государства с 1960 г. Даже если это чистой воды предположение, фотографии того времени и все, что мы знаем о его прежних привязанностях, говорят о том, что эта деятельность нравилась ему больше всего: представительствовать, пожимать руки, ездить по миру и вручать ордена. Это было время, свободное от нужды, бедности, грязи, в нем не было плохой одежды или интриг, оно было близко, вероятно, мечтам, которые лелеяла его мать когда-то давно, еще в царской России: беззаботная жизнь в условиях скромного благосостояния.

Поднятая целина

Когда стало ясно, что действующая власть Казахстана не готова реализовать честолюбивую целинную программу Хрущева, пленум ЦК КПСС[792] принял 30 января 1954 г. решение направить тандем из представителей команд Маленкова и Хрущева: Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко как партийного руководителя и Брежнева в качестве его заместителя[793]. В процедуре назначений год спустя после смерти Сталина ничего не изменилось: ЦК решил, кого съезд партии в Казахстане должен избрать новыми руководителями, а вторым шагом пленум ЦК «избрал» новых секретарей. Ничего не изменилось и в практике, согласно которой Москва присылала «соглядатая», который наблюдал за выборами и удостоверялся, что кандидаты, определенные Президиумом ЦК, действительно были избраны. Правда, Пономаренко утверждал в своих воспоминаниях, что Хрущев был озабочен тем, изберут ли их в действительности, так как они, в отличие от своих предшественников Жумбая Шаяхметова и Ивана Афонова, происходили не из Казахстана. Чтобы убедить членов ЦК, что отсутствие у него и Брежнева кровной связи с Казахстаном – это преимущество, Пономаренко пообещал им покончить со старой практикой, согласно которой уроженцы Западного Казахстана сотрудничали только с выходцами оттуда же, а происходившие из Восточного Казахстана назначали только своих земляков[794]. Но опасения по поводу результатов выборов были напрасными: в присутствии эмиссара из Москвы партийная дисциплина сработала по-прежнему хорошо, так что Пономаренко и Брежнев были единогласно утверждены съездом и пленумом ЦК[795]. Прежним остался и ритуал смены их предшественников. Уже 5 и 6 февраля 1954 г. Пономаренко и Брежнев участвовали вместе с инспектором ЦК КПСС П. Ф. Пигалевым в работе пленума ЦК Компартии Казахстана, на котором Шаяхметов, еще занимавший свой пост, выступил с обычным в такой ситуации самокритичным докладом об ошибках и упущениях. При этом он от имени ЦК КПСС сразу же предложил Пономаренко и Брежнева в качестве преемников. Брежнева представили с указанием его нынешних постов и как «опытного партработника». Однако «твердая рука» больше уже не была той оценкой, которой после Сталина еще мог бы гордиться представитель партийных кадров[796]. За самокритичной речью Шаяхметова последовали обвинения со стороны Пигалева, давшие старт критике в адрес других товарищей. При этом как Пигалев, так и казахстанские функционеры обратились прежде всего к моменту, которому было суждено стать одним из лейтмотивов для Хрущева – «живой связи» с массами. Вместо того чтобы ехать на село к людям и смотреть, каковы их проблемы и потребности, Шаяхметов в своем кабинете исписывал горы бумаги. Даже после острой критики на сентябрьском пленуме ЦК КПСС в 1953 г. он лишь несколько дней ездил по районам[797]. Следующим пленумом, на котором обсуждался отчетный доклад съезду, и следующим съездом руководили уже Пономаренко и Брежнев, хотя они еще не были избраны. Горькое время критики и самокритики для Шаяхметова еще не окончилось: Пономаренко распорядился, чтобы Шаяхметов сам выступал с отчетным докладом, потому что таким образом можно «лучше вскрыть недостатки»[798]. Поэтому Шаяхметов 18 февраля обвинял сам себя в том, что не относился всерьез к возделыванию целинных земель, действовал только под давлением ЦК из Москвы, не проявил необходимой инициативы и не оказал сельскохозяйственным организациям необходимой поддержки. Поэтому план 1953 г. по уборке зерновых был выполнен только на 50 %[799]. На состоявшемся 19 февраля пленуме вновь избранного ЦК Пономаренко и Брежнев были по предложению Пигалева единогласно избраны открытым голосованием[800]. Как это уже было с ушедшим со своего поста секретарем ЦК КП Молдавии Рудем, Шаяхметова не изгнали из республики, а только понизили в должности до секретаря Южно-Казахстанского обкома. Все же Пономаренко год спустя сместил его и с этого поста, так как он там «не работал», не очень-то обременял себя заботами и вместо заседаний обкома ходил в театр. Брежнев самокритично заметил, что было ошибочно вверить Шаяхметову такой регион, как Южный Казахстан[801]. Тем не менее частое отсутствие Шаяхметова имело, очевидно, серьезные причины: он страдал сильными головными болями и умер в 1966 г. после продолжительной болезни, вызванной опухолью головного мозга[802].

В Алма-Ате Брежнев сначала жил в комнате в доме отдыха на окраине города, в отрогах гор, после приезда его семьи, которая жила здесь во время войны, они вселились в деревянный дом на улице Джамбула. На протяжении двух лет семья четыре раза меняла жилище и, в конце концов, обосновалась в доме на углу улиц Фурманова и Курмангазы[803]. Утверждается, чтобы иметь возможность отапливать жилье, Брежнев выселил детский сад[804].

Казахстан был для Брежнева таким же вызовом, как и четырьмя годами ранее Молдавия – республика на периферии государства без сколько-нибудь серьезной инфраструктуры или промышленности, на которую взвалили огромную сельскохозяйственную программу, причем не потому, что речь шла в первую очередь о развитии региона, а потому что Москве нужны были зерно, хлопок и корм для скота. Подобно тому как в Молдавии румынский язык не являлся родственным русскому, казахский тоже был не славянским, а тюркским языком. Если в Молдавии Брежнев имел дело с «религиозными сектантами» в лице свидетелей Иеговы, то здесь он столкнулся с мусульманским населением, которое постилось по исламским праздникам, поэтому в эти дни не работало. Разговляясь, верующие забивали колхозный скот в нарушение всех плановых заданий[805]. Если Молдавия полностью обеднела в результате военных опустошений, последовавшего затем голода и депортаций, то казахи пережили разрушение своего традиционного образа жизни кочевых пастухов уже в 1930-е гг. С 1930 по 1934 г. умерла четверть населения: более 1,5 млн человек скончались от голода или болезней[806]. Террор коллективизации, который молдаване пережили, когда в республику приехал Брежнев, в Казахстане был отдален уже на 20 лет, или на целое поколение. Поэтому, по меньшей мере при ретроспективном взгляде, некоторые казахи усматривали в кампании по освоению целины нечто хорошее, так как теперь Москва не только грабила, но и впервые в большом объеме предоставляла ресурсы. Тем не менее освоение целины обеспечивало и дальнейшую русификацию Казахстана. Подобно тому как в Молдавии партия и правительство только из-за языковых проблем задействовали в первую очередь молдаван из Приднестровья, общесоюзная кампания по вербовке в Казахстан способствовала замещению большей части постов русскими, вскоре составившими больше половины населения[807]. Теперь это приводило к тому, что нередко во всем райкоме никто не владел казахским. За это секретарям райкомов приходилось оправдываться, всерьез воспринимая критику со стороны республиканской газеты «Социалистик Казакстан»[808]. Но если Молдавия была узкой полоской земли, Казахстан (16 областей) охватывал площадь, равную Западной Европе[809]. К населению примерно в 7 млн человек относились не только местные казахи и оставшиеся после эвакуации во время войны русские, но и некоторые народы, депортированные сюда, например немцы и чеченцы, а также многочисленные представители других стигматизированных этнических групп и «раскулаченных» крестьян, которые по амнистиям после 1953 г. постепенно выходили на свободу, но часто не имели права вернуться на родину[810].

В команде с Пономаренко

Пономаренко и Брежнев, представляя собой руководящий тандем, были по характеру очень разными. Пономаренко считался старым воякой Второй мировой войны, который, в отличие от Брежнева, с началом Великой Отечественной уже был членом военных советов ряда фронтов и армий, а затем начальником Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования. Пономаренко утверждал, что Хрущев завидовал этому его посту, потому что видел в таком факте предпочтение Белоруссии по сравнению с Украиной, и с того времени ненавидел его[811]. Если они тогда, как два клиента одного и того же патрона, боролись за благосклонность и влияние, то Пономаренко, как и Брежнев, был в 1953 г. выведен из Президиума ЦК и оказался теперь, будучи «человеком» Маленкова, зависимым от его успеха в борьбе с Хрущевым за власть в Советском Союзе. В то время как для Брежнева его назначение было продвижением по карьерной лестнице, откомандирование Пономаренко означало окончание его карьеры в Москве, которую он в 1947 г., годом ранее Хрущева, начал по рекомендации Маленкова рядом со Сталиным на посту секретаря ЦК[812].

Отправка «дуэта» означала для Маленкова потерю важного сотрудника в центре, но одновременно установление контроля над любимым проектом Хрущева. Мэрфи строит догадки о том, что Маленков, может быть, даже инструктировал Пономаренко относительно саботажа программы или, по меньшей мере, рекомендовал всячески способствовать ее неудаче[813]. Для Хрущева это означало, что он пока не смог провести в Казахстане своего кандидата, Брежнева, но в то же время позиция Маленкова в Москве была ослаблена[814]. С уходом Маленкова с поста председателя Совета Министров годом позже, 8 февраля 1955 г., всем участникам стало ясно, что дни Пономаренко в Казахстане сочтены[815]. Три месяца спустя, 8 мая 1955 г., Хрущев отправил его послом в Варшаву[816]. Это была практиковавшаяся со времен Сталина традиция – переводить неугодных или неудобных партийных руководителей на дипломатическую службу, то есть официально не наносить ущерб человеку и не вызывать внутри страны или за границей недовольства из-за чисток.

Но Пономаренко и Брежнев не только служили двум разным господам. Хотя разница в возрасте у них была всего четыре года, они использовали различный стиль руководства. В то время как Брежнев в годы Большого террора был только функционером низкого ранга, Пономаренко с 1937 г., будучи членом ЦК в Москве, организовал чистку белорусской парторганизации. Он и после 1953 г. считался представителем старой гвардии и охотно рассказывал, как хорошо ладил со Сталиным, а Хрущева называл «торопыгой» и «старым троцкистом»[817]. Уже на первом пленуме ЦК Компартии Казахстана это проявилось в грубом стиле речи Пономаренко. Уходившему со своего поста в педагогический институт для женщин первому секретарю алма-атинского горкома он крикнул: «Работать надо и меньше воображать… тут не слова, a дела нужны… Что это за работа преподавателя, это труд легкий, надо потяжелее»[818]. Вопреки утверждению Мэрфи о том, что Брежнев и Пономаренко были врагами[819], они находили общий язык, о чем Пономаренко сказал в интервью несколькими годами позже[820]. Он указал при этом и на различие между ними: он склонялся к увольнению работников при первой же ошибке, а Брежнев выступал за предоставление им второго шанса[821]. Свойственная им разная расстановка приоритетов вела де факто к разделению труда: Брежнев, будучи специалистом по сельскому хозяйству и ставленником Хрущева для проведения кампании по освоению целины, объезжал районы, помогал людям советами и информировал Алма-Ату, а Пономаренко оставался в столице и занимался там решением всех остальных острых вопросов[822].

Сначала, однако, обоим надлежало позаботиться о реорганизации партийных и правительственных органов. Как и в Молдавии, ЦК принял решение в Казахстане, вместо прежних трех, учредить пять секретарских постов в ЦК Компартии Казахстана и областях, чтобы распределить тяжелое бремя выполнения предстоящих задач на больший коллектив: Ф. Карибжанов должен был стать ответственным за сельское хозяйство, М. А. Сушиков – за партию, пропаганду и агитацию, И. Т. Тажиев – за промышленность, торговлю и финансы[823]. Последовала реорганизация всей работы: бюро ЦК должно было отныне собираться каждый вторник в 11 час., секретариат каждый четверг в то же время. Брежневу надлежало заняться секретариатом, которому в первую очередь вменялось в обязанность решение кадровых вопросов. Руководить бюро должны были по очереди первый и второй секретарь, а также председатель Совета министров Нуртас Ундасынов[824]. В этом отношении Пономаренко и Брежнев были едины, высказываясь, вопреки уставу партии, за разделение труда. Они согласовали и процесс планирования. Чтобы не оказаться в зависимости от отделов, которые часто излагали свои точки зрения только за два-три дня до обсуждения, секретари и члены бюро должны были проголосовать повестку дня, предоставив затем отделам ЦК возможность подготовить вопросы и на этой основе принять совместное решение[825]. Согласно принципу рационального использования ресурсов отделы не должны были больше направлять несанкционированные запросы в аппарат ЦК, чтобы он оставался работоспособным, когда речь шла о действительно важных запросах членов бюро[826]. В то же время обе структуры сообщали о потоке ходатайств и предложений, поступавших к ним: ежедневно к ним поступало более 100 заявлений, которые они просто не могли прочитать. Так как до 55 % поступающих материалов касались жилищных вопросов, в 30 % речь шла о жалобах по поводу несправедливых увольнений, то отныне подобные дела передавали на решение комиссии[827]. Чтобы справиться с поступающей корреспонденцией, Брежнев затребовал в Москве еще 14 штатных единиц[828]. Для эффективного планирования работы заранее устанавливалось на весь год, какой член бюро, когда и на какую тему должен провести собрание[829]. Но этим реорганизация не завершилась. В то же время от ЦК КПСС было получено разрешение создать отдел совхозов с 14 новыми штатными единицами, а также Министерство сельского строительства[830]. В июле 1954 г. Отдел промышленности ЦК разделили на четыре, Административно-финансовый на два новых отдела для того, чтобы лучше справиться с предстоящими задачами[831].

Стенограммы и протоколы показывают Пономаренко и Брежнева единой командой, в которой оба с большой энергией начинали реформы и инициировали развитие событий в нужном направлении. При перестройке работы оба, вполне в духе нового времени, подчеркивали «коллегиальность» и «ведущий коллектив»[832]. Однако тон Пономаренко отличался: «Мы будем оказывать помощь, поддержку, внимательно относиться к кадрам, а за неисполнение решений будем бить смертельным боем. И вам советую сделать по линии советских органов. Самим вам нужно быть жестоким к лицам, которые не выполняют решения партии, задачи партии»[833]. О том, что Пономаренко был партийным руководителем «с твердой рукой», высказался и В. А. Ливенцов, который стал заведующим вновь созданным Отделом совхозов ЦК: «[Пономаренко] отличался командным стилем, руководил партизанским движением в Белоруссии во время войны, что я испытал на себе с первых дней работы под его началом в должности зав. отделом совхозов»[834]. Пономаренко неоднократно отчитывал Ливенцова, потому что чувствовал себя перегруженным и искал виновника в ситуации, казавшейся безвыходной[835].

Разница с Брежневым было заметной: «Он был чрезвычайно энергичным, простым и внимательным в общении. В отличие от многих не позволял себе крепких словечек и повышенного тона»[836]. Шафик Чокин, тогда академик АН Казахстана, вспоминал: «Брежнев походил на растиражированный тип парторга из кинофильмов тех лет. Смотрит, слушает, курит одну за другой папиросу и в финале картины – бац! восстанавливает справедливость»[837]. К этой оценке присоединился и министр автомобильного транспорта и шоссейных дорог Казахстана Леонид Георгиевич Жуков: «Очень близким и доступным для нас, министров, был Л. И. Брежнев… К нему мы шли с большим желанием. Он располагал людей к себе своей общительностью, неиссякаемой энергией, терпеливо выслушает, расспросит, умело снимет у собеседника волнение и скованность, выскажет советы, пожелания, и руководитель уходил от него вдохновленным»[838]. Млечин также цитирует слова секретаря Уральского обкома[839] М. А. Жихарева: «В те годы это был в высшей степени культурный человек. Даже в неофициальной обстановке не выносил грубости и невежества. И с юмором у него было все в порядке, любил рассказывать анекдоты. Всегда одетый с иголочки»[840].

Обращает на себя внимание, что стиль руководства, который Брежнев практиковал уже при Сталине, теперь, при Хрущеве, получил название. Он соответствовал новому времени, Хрущев сделал «коллективное руководство», «коллегиальность» и «внутрипартийную демократию» лозунгами, посредством которых он провозгласил окончание эпохи Сталина и его эпигонов. Он добивался большего участия в обсуждении решений и коллегиальности и не в последнюю очередь попытался контролировать своих противников во главе с Маленковым. Следовательно, практика правления Брежнева получила при Хрущеве название, заслуженное признание и широкомасштабное распространение: «По всем важным вопросам Брежнев обычно советовался с членами бюро ЦК. Вообще, он в своей практике руководства опирался на коллективное мнение, умел в пестроте суждений найти верное решение»[841], – вспоминал завотделом совхозов ЦК Ливенцов. Подтверждает это и Динмухамед Кунаев, который с 1955 г. был при Брежневе председателем Совета Министров Казахстана: «У него был ровный, спокойный характер, он по-доброму относился к товарищам… При этом я хочу особо выделить, что в критике за допущенные ошибки никогда не допускалось унижение достоинства людей»[842].

«Живая связь с массами»

Можно почти утверждать, что в Казахстане Брежнев оказался в своей стихии: он был экспертом по сельскому хозяйству, находился в центре внимания Хрущева и многих министров в Москве, мог снова заботиться об интересах целой республики. Хрущев пропагандировал его стиль работы как панацею против пережитков сталинизма. Рой Медведев, порицавший Брежнева за «леность» в последние годы, пишет, что нигде он не работал так много, как в Казахстане[843]. Как и в Молдавии, он был постоянно в разъездах, к тому же республика была так велика, а дороги так плохи, что он преодолевал эти большие расстояния на самолете[844]. Так как на селе почти еще не было столовых, он вместе с директорами совхозов и сельскохозяйственными рабочими ел на полевых кухнях, где кормили трактористов и других рабочих[845]. Когда он ездил на легковой машине, автомобиль часто служил ему гостиницей[846]. Брежнев подружился со своим пилотом Николаем Моисеевым, с которым провел в воздухе более 100 часов[847]. Вскоре он уже лично знал каждого секретаря райкома или директора совхоза[848]. Того же Брежнев требовал от своих товарищей в ЦК, министерствах и отделах: они должны были отправляться на село и там помогать людям.

В 1954–1955 гг. планировалось во что бы то ни было освоить 6,3 млн га; это было больше, чем удалось распахать за 40 лет с 1913 г.[849] В 1954 г. должны были начать работу 90 новых зерносовхозов[850], в 1955 г. следовало организовать следующие 250 государственных сельскохозяйственных предприятий, в которых предстояло работать 170 тыс. вновь мобилизованных людей[851]. При этом действовали по-прежнему: вместо того чтобы сначала определить пригодные земли и на этой основе составить планы по зерну, Москва определяла, сколько зерна требуется в Союзе и сколько целины надо в соответствии с этим распахать, и только потом начинались поиски пригодной земли. Вот что говорится об этом в «мемуарах» Брежнева: «Почти треть территории Казахстана – 100 миллионов гектаров – пришлось изучить землеустроителям… Первые девяносто совхозов, образованные в 1954 году, естественно, так или иначе расположились на более удобных землях, поближе к железным дорогам и по берегам рек, где они имелись. Теперь надо было идти в глубину безбрежной степи»[852]. 16 марта 1954 г., когда Пономаренко и Брежнев рассказали о новом характере работы Секретариата и Бюро, Брежнев сразу же подчеркнул: «Встает вопрос о выезде в области, где осваиваются земли. Требуется выезд секретарей ЦК и всех членов бюро на места, чтобы разобраться, что происходит, помочь товарищам определиться и решить все вопросы, посмотреть, на каком уровне все происходит. Все это делается. Обкомы тоже впервые такой размах проявляют, им тоже необходимо помочь»[853]. В июне, а затем снова в августе 1954 г. Бюро приняло решение о том, какую область должен объехать тот или иной член ЦК[854]. В сентябре ЦК принял решение о реструктуризации аппарата, ведавшего сельским хозяйством, и размещении всех остальных сотрудников, за исключением двоих, на длительное время в областях, чтобы там они ежедневно занимались актуальными проблемами сельского хозяйства, знакомились с положением кадров и проникались их заботами[855]. Брежнев не только требовал, чтобы члены ЦК и министры сами постоянно находились в районах. Он убеждал и районные организации в необходимости отправиться на село и на предприятия, чтобы там, на местах, вместе с председателями колхозов и директорами совхозов разрешать проблемы. Брежнев азартно объяснял, как он представляет себе работу парторга: «Дело не в том, висит ли портрет или нет, но, когда вы не числитесь среди людей, которые организуют живое дело, – это самое страшное. Парторг должен приехать, остаться переночевать вместе с трактористами, организовать баню, потом собрание провести, это будет душа, он расположит к себе людей, они ему все расскажут. Нельзя себе представлять жизнь только как сводки и отчеты. Нужно думать о живых людях…»[856] В 1954 г., примерно год спустя после смерти Сталина, это было скорее исключением, Брежнев пишет: «Оказывается, никто из работников обкомов, райкомов, исполкомов ни на одном собрании колхозников не был»[857]. Правда, дело было не только в нежелании или неверии в результат: с одной стороны, у них просто не хватало транспортных средств, так что Пономаренко в марте 1954 г. в первый раз затребовал у Хрущева 130 автомобилей для районов и еще 14 для ЦК[858]. С другой стороны, обкомы и райкомы оказывались перегруженными многочисленными постановлениями и решениями, которые они получали из Алма-Аты; бумаги часто оставались необработанными и нерассмотренные складывались в сейф[859]. Таким образом, переизбыток бумаг и на селе, как в Алма-Ате, превращался в проблему. В отличие от сталинских времен, в распоряжении Брежнева имелись теперь другие средства. Правда, он, как и прежде, мог делать ставку на мотивацию и уговоры. Но в дополнение к этому он мог теперь безнаказанно требовать из Москвы все необходимые ресурсы. Брежнев настойчиво внушал секретарям ЦК республики, что они должны без стеснения добиваться от Москвы всего, в чем нуждаются: «Раньше был неправильный взгляд на Казахстан и давали меньше, а теперь надо заставить давать столько, сколько надо, чтобы не сорвать общее дело. Наши работники должны все это взвесить и законные претензии в Москву представить, если нужно, поехать добиваться фондов…»[860]

После того как их первый урожай, составивший 5,9 ц/га в колхозах и 6,2 ц/га в совхозах по сравнению с 15–20, а иногда 30 ц на Украине, оказался неудовлетворительным[861], Пономаренко и Брежнев решились в октябре 1954 г. распорядиться о систематическом исследовании положения в колхозах. Это была совершенно новая форма «живой связи с массами»: представление о возможности изучать людей, их потребности и проблемы. С такой целью Брежнев собрал ряд товарищей, которым надлежало проводить на селе исследования, а для наглядности фотографировать колхозы. В центре внимания стоял при этом вопрос трудовой дисциплины, точнее, того, как можно было бы мотивировать крестьян лучше работать: «Некоторые себе мыслят, что, мол, мы плохо командуем, плохо прикручиваем гайки и поэтому плохо работают»[862]. Проводившим «опрос» надлежало выяснить, как обстояло дело с заработком рабочих, правильно ли определялись трудодни, так чтобы были возможность и стимул для крестьян выполнять их: «Изучайте, что за люди не выполняют минимум. Нам нужна аналитическая статистика того, сколько среди них женщин и сколько мужчин…»[863] Брежнев поручил товарищам изучать национальный состав и его влияние на трудовую мораль и определить политический уровень: «Колхозники великолепно разбираются в политической обстановке и во всем, что происходит, но не всегда они имеют возможность для критики, как, например, рабочие на заводе»[864]. С одной стороны, партийное руководство хотело получить представление об этнически-социальном составе колхозов; с другой – как разъяснял Брежнев, речь шла о том, чтобы воспитывать людей вместо того, чтобы наказывать их. На вопрос о том, следует ли предавать суду колхозников, не выработавших свой минимум, он ответил: «Можно. Закон предусматривает судебную ответственность колхозников, не выработавших минимума трудодней, но мы в этом не заинтересованы, так как это подменяет меру воспитания мерами репрессии»[865]. Но, говоря о «воспитании», Брежнев помнил о том, что необходимо дать урок другим: «Будем проводить такие собрания, пленумы, активы, а потом посылать наших людей в колхозы, докопаемся до каждого, узнаем, за счет чего он живет, а потом выведем на собрание. Образумится человек – хорошо, нет, исключим из колхоза и все репрессии к нему применим. И потом посмотрим, как Советская власть крепка или не крепка»[866].

Будни в степи

Брежнев вновь и вновь разъяснял, что виновными он считает не колхозников, а тех председателей колхозов и парторгов, которые не только не заботились о работающих, но часто и придирались к ним. Его, как и раньше, больше всего волновало равнодушие партийных руководителей, не уделявших должного внимания ни планам, ни вверенным им людям. Из Южного Казахстана ему пришло сообщение: «Многие руководители колхозов всячески оскорбляют людей, нерегулярно выплачивают им заработанные деньги, не обеспечивают их питанием и т. д.»[867]. Повторно отмечались случаи, когда председатели колхозов пили, выменивали собственность артелей на водку или утаивали тысячи рублей[868]. На многих сельскохозяйственных предприятиях дело обстояло, как в Новочеркасском районе Акмолинской области: ввиду отсутствия моста приходилось доставлять на лодках как бензин для тракторов, так и другие товары. Здесь в большинстве совхозов не было столовых: «Пища готовилась в походных кухнях под открытым небом, часто из одного блюда (первое). Питание людей проводилось также на улице с грубым нарушением санитарных правил. Не хватало посуды, особенно ножей, вилок, чайных ложек и тарелок. Строительство столовых еще не началось ни в одном из 20 проверенных совхозов»[869]. Но это еще не все: недостало также воды. Не было водопроводов, и там, где отсутствовали естественные водотоки, питьевую воду приходилось доставлять в автоцистернах на расстояние до 40 км. «Из-за того, что воду часто привозили слишком поздно, в бригадах совхозов им. Кирова, Баумана и других завтрак и обед часто готовили не вовремя»[870]. Плохо обстояло дело с жильем. Для большинства приехавших на целину было обычным делом спать первые месяцы в землянках, выкопанных своими руками, палатках или железнодорожных вагонах. Все это были «жилища», непригодные для зимы, что Брежнев принимал близко к сердцу[871]. Вновь приехавшие спали в копнах сена, на электростанциях, чердаках или в коровниках[872]. Но даже если и имелась крыша над головой, нескольким рабочим часто приходилось делить постель, потому что не было матрасов: «Быт в совхозах организован все еще плохо. В общежитиях-палатках, а особенно в тракторных бригадах, грязно, скученно и нередки случаи, когда на одной койке спят по двое. Нет столов, табуреток. Не хватает подушек, простыней, полотенец, одеял и т. д. Бань нет совершенно. Мытье людей организуется редко, да и то в естественных водоемах, следствием чего в Бауманском, Мариновском, Островском и некоторых других совхозах вскрыто 20 случаев завшивленности»[873]. В Узункульском совхозе в Северном Казахстане 25 рабочих делили два полотенца и один умывальник. Они спали на голых каркасах кроватей потому, что не было матрасов[874]. Но список недостатков этим далеко не исчерпывался: недоставало одежды, трактористы работали при 39-градусной жаре в штанах на вате, потому что не могли получить легкой хлопчатобумажной одежды, жилищное строительство сильно отставало от плана и не было даже простейших инструментов, чтобы обеспечить себя жильем. Оба сотрудника ЦК, докладывавшие Брежневу, не только отмечали необходимость послать в совхозы 14 тыс. легких трусов и 6 тыс. хлопчатобумажных штанов, но и предлагали ему направить в совхозы 50 новых опытных руководителей[875].

Примерно в то же время, на исходе лета 1954 г., когда Брежнев разослал своих эмиссаров, чтобы узнать больше о жизни в совхозах, первый секретарь ЦК ВЛКСМ А. Н. Шелепин со своим другом, секретарем ЦК комсомола В. Е. Семичастным, предпринял поездку в Казахстан, чтобы также составить себе представление о том, как жил и работал 25 551 комсомолец, мобилизованный в республику со всего СССР по состоянию на 21 марта 1954 г. Обоим было суждено десятью годами позже участвовать под руководством Брежнева в заговоре против Хрущева. Их данные совпадали с тем, что знал Брежнев: вместо простой теплой одежды, весной можно купить только дорогие шубы за 2 тыс. руб. Так как в совхозах не было топлива, рабочие воровали строительные материалы, чтобы обогреться, из-за плохого снабжения работникам совхоза требовались деньги, чтобы иметь возможность завести собственный скот, они хотели получить право использовать остатки зерна на корм[876]. По предложению Шелепина и Семичастного на всесоюзном уровне был утвержден список мер, начиная от самопомощи, разрешения применять солому в качестве строительного материала, строить ветряные мельницы для выработки электроэнергии, использовать промоины в качестве прудов для разведения рыбы, до снабжения кирпичом, дополнительного направления людей, увеличения отпусков пионерам целины[877].

Новоселы

Несмотря на многочисленные издержки и недостатки, Хрущев распорядился продолжать кампанию по освоению целины, для которой Брежнев, как и ранее, в большом масштабе вербовал работников со всей страны. Он и сам объездил весь Советский Союз, посетив Украину, Ленинград, Минск и Москву, чтобы организовать, говоря словами заведующего Отделом совхозов Ливенцова, «утечку мозгов» в Казахстан[878]. Для каждого нового совхоза требовались шесть руководящих служащих – от директора и агрономов до бухгалтера[879]; только в 1954 г. в Казахстан приехали 8 тыс. специалистов[880]. Правда, советское правительство обязывало все республики присылать экспертов, но это вызывало сильное сопротивление на местах[881]. В «мемуарах» Брежнева говорится: «Министерство совхозов СССР создало специальный штаб по отбору специалистов. Комнаты штаба напоминали вокзальные помещения, столько в них толпилось народу. Я выезжал в этот штаб и неделями с раннего утра до полуночи принимал людей»[882]. Наряду с дипломированными специалистами, приезжали также рабочие и множество демобилизованных солдат: только поздней осенью 1954 г. было объявлено о приезде 40 тыс. бывших солдат[883].

Брежнев, вероятно, должен был сознавать, что план на 1955 г. – организовать в степных областях Казахстана 250 новых колхозов и размещение 170 тыс. человек, в местах, лишенных какой бы то ни было инфраструктуры, можно было реализовать, только преодолев большие трудности начального периода[884]. Поэтому он созвал 30 ноября 1954 г. собрание секретарей ЦК, чтобы обсудить с ними прием прибывающих на целину людей: «Если мы в прошлом году испытали немало трудностей и неприятностей и вынуждены были друг другу сказать много острых вещей при организации 92 совхозов, то надо ожидать неприятностей и трудностей больше, когда их будет 250, по одному вопросу поднимут, итого 250, по одному неприятному заявлению, итого 250 заявлений»[885]. Одна из важнейших проблем заключалась в отсутствии инфраструктуры для переселенцев: люди выходили из поезда и оказывались предоставленными самим себе. Никто их не встречал, не было ни справочных бюро, ни указателей, ни камер хранения для их имущества, ни столовых и общежитий[886]. Несмотря на увещевания и помощь Москвы, положение в 1955 г. еще больше обострилось ввиду увеличения численности приезжих. В конце мая 1955 г. Брежневу пришлось признать, что в течение пяти месяцев были выполнены только 10 % плана строительства[887]. Редактор газеты «Труд» М. Россовский, который на протяжении месяца объезжал Западно-Казахстанскую область, послал об увиденных им многочисленных недостатках обстоятельное сообщение Хрущеву, дошедшее и до Брежнева. Он заключал его словами, что единственное, что работает – это торговля водкой. Там, где ничего нельзя купить, всегда можно в больших количествах получить водку: «Уже сейчас имеются случаи пьянства и связанных с ним дебошей, нарушений трудовой дисциплины и т. д.»[888].

Рабочие совхозов после смерти Сталина решались открыто жаловаться партийному руководству, Брежневу, или Хрущеву, или в газету «Правда». В отличие от сталинских времен, речь не шла больше о доносах и обвинениях, Пономаренко и Брежнев воспринимали письма всерьез, приказывали проверить жалобы и распоряжались об оказании помощи. Рассмотрев большую часть жалоб, они должны были признать, что сообщения соответствуют действительности: о переселенцах не заботились[889]. Некоторым даже писали, что им здесь не рады и лучше бы им вернуться восвояси. Так, З. Н. Сергеева писала в «Правду»: «Мы прибыли в Алма-Ату для освоения целины. На вокзале нас никто не встретил. Мы не получили места для ночлега… Утром пошли в Трест совхозов. Там говорят, что нас не ждали. Послали нас в Министерство совхозов, но когда там заведующий экономическим отделом узнал, что мы – делегация в трест, а не к нему, он отказался разговаривать с нами. До вечера мы ходили из одной организации в другую и просили, чтобы нас разместили на вторую ночь»[890].

Брежнев целыми днями знакомился с подобными сообщениями, составляя представление о ситуации или вызывая к себе в кабинет для отчета ответственных секретарей райкомов и директоров. Едва ли проходило хотя бы одно заседание бюро ЦК, на которое не вызывался бы какой-нибудь парторг или директор треста. Брежнева очень волновало, что партработники и хозяйственники далеки от того, чтобы надлежащим образом организовать приезд людей, их размещение и работу. И столь же велико могло быть, вероятно, его удовлетворение возможностью теперь полностью сосредоточиться на социально-экономических вопросах, не занимаясь поиском «врагов» и «саботажников». Тем не менее аргументация в отношении ответственных руководителей районов оставалась прежней: партийные руководители всегда были ответственны за недостатки, плохое состояние инфраструктуры. Большой поток приезжающих не мог быть оправданием, так как теперь теоретически можно было требовать от центра все и все было доступно. Брежнев ожидал, что партработники рационально используют ресурсы и людей и переживал, если это, по его мнению, не происходило. Так, в мае 1955 г. Брежнев обрушился на председателя Булаевского райисполкома и директора треста за то, что никто не занимался решением трудных задач, с которыми столкнулся совхоз «Таманская дивизия». Он получил задание засеять 20 тыс. га, хотя люди туда только-только прибыли, техники у них еще не было. В результате этого совхоз засеял лишь 2800 га, которые пришлось списать с баланса[891]. Когда Брежнев на своем самолете приземлился в совхозе, он услышал не привычные жалобы, а настоящие вопли: «Люди прямо с криком говорили мне, что если вы не наведете порядок здесь, то мы к тов. Хрущеву поедем на свои деньги, а этого, говорили они, “толстомордого” если не выгоните, мы его убьем. Это речь шла о кладовщике. Мы, говорят, тов. Брежнев, не знаем и такого порядка не видели, чтобы русских людей от хлеба отучали. Вот так и заявили. А в чем дело? Да в том, что хлеба не дают, его возят из райцентра за 68 километров. Погода неустойчивая, дорог нет, хлеб поступает нерегулярно. Две недели нет и мяса, потому что скот был еще непригоден для убоя»[892]. Но отличие от времен Сталина было в том, что секретарь райкома теперь мог сразу же заказать полностью укомплектованную пекарню, двенадцать животных, пригодных для убоя, и два грузовика с предметами потребления. Вот как оценивал произошедшее Брежнев: «Мы должны сделать отсюда вывод, что можно загубить хороших людей и хорошее дело»[893].

Все трудности по-прежнему объяснялись недостатками партийной пропаганды. Это касалось и этнических конфликтов, которые возникали из-за напряженных жилищных проблем, состояния снабжения, условий и оплаты труда. Если вновь прибывшие вымещали свое разочарование в скверных условиях жизни и труда на чеченцах и ингушах, сосланных сюда Сталиным, то этническая принадлежность людей хотя и устанавливалась, но вспышку насилия объясняли плохой партийной работой соответствующих кадров. 15 мая 1955 г. подобный инцидент произошел в поселке Экибастуз Павлодарской области: массовое побоище с участием нескольких сот человек между вновь прибывшими, в том числе русскими, украинцами, казахами, узбеками, уйгурами и другими, с одной стороны, и чеченцами и ингушами – с другой. Три кавказца погибли, пятеро были ранены[894]. Сюда в марте прибыли 1500 демобилизованных солдат. Они оказались предоставленными сами себе: шесть недель приезжих не обеспечивали матрасами и едой. У некоторых диагностировали цингу. Они должны были возводить заводы для треста «Иртышуголь», но из-за отсутствия цемента и воды работы большей частью не велись. Переселенцы, которые на родине могли своим трудом прокормить семьи, здесь оказались в зависимости от денежной помощи родственников[895]. Брежнев вызвал для выяснения проблемы директора треста Бобченко и его парторга Устименко в Бюро ЦК: «Как могло случиться, что такие зрелые коммунисты – начальник треста и Вы – допустили такие факты? Ведь Вы знали, что вам не рабов привезли…»[896] Парторга он растерянно спросил: «Что вы, неопытный человек или такой по характеру?»[897] Оба руководителя, получившие по «партийному выговору», оправдывались тем, что слишком поздно начали партийную работу[898].

Чтобы справиться со значительной нехваткой кадров, а также из-за того, что недостаток машин и тракторов компенсировался в первые годы освоения человеческим трудом, министерства и обкомы командировали тысячи школьников и студентов на уборку урожая[899]. МВД Казахстана издало указание оборудовать 16 новых дополнительных трудовых лагерей, в которых разместить около 10 тыс. заключенных для строительства 16 новых совхозов и 102 зернохранилища[900].

Кукуруза для Москвы

На первый взгляд, сообщения обо всех проблемах и стенограммы заседаний из Казахстана лишь немногим отличаются от молдавских, но все-таки это очень существенное отличие: отсутствуют ссылки на «вредительство» и призывы к «разоблачению врагов». На место угроз и наказаний пришли убеждение и увещевание. Мы не знаем, что Брежнев ощущал при этом, но кажется, будто новая политика – помогать людям и требовать от них надлежащей работы – в точности соответствовала тому стилю, который он сам уже практиковал. Казалось, он отстаивал директивы Хрущева с полным усердием. Но это означало также, что он не понимал людей, не желавших подчиняться политике Москвы. Именно при Хрущеве сельское хозяйство стало приоритетным направлением, методы возделывания земли стали политико-идеологическим вопросом, к которому Брежнев относился в полном соответствии с представлениями Хрущева. Само собой разумелось, что кампания по освоению целины несла прогресс в отсталый Казахстан. Однако проблема была не только в том, что завербованные целинники часто и понятия не имели о земледелии и скотоводстве, потому что ранее они строили метро, трудились на фабриках или заводах[901]. Проблема заключалась и в том, что казахи большей частью пасли свой скот еще традиционным способом и не ориентировались на индустриализированное сельское хозяйство. Едва ли имелся опыт возделывания сахарной свеклы, табака или хлопчатника, крестьяне не знали, следовало ли для этого пахать землю и если да, то насколько глубоко. Из-за недостатка тракторов и бензина семена вносились в непаханную землю, что вызывало у Брежнева негодование[902]. В Казахстане ссылались на совет главного «генетика» страны Лысенко, который заявлял, что, если при тонком плодородном слое пахать слишком глубоко, то плодородная земля только смешивается с нижележащим песком. Поэтому многие высказывались против вспашки на целине[903]. В «мемуарах» Брежнева написано то, что можно было найти и в тогдашних сообщениях: плуги часто не подходили для здешней почвы, лемеха обламывались, рамы прицепных устройств перекашивались, трактора, которые применяли целинники, были непригодны. Чтобы ознакомиться с проблемой, Пономаренко, Брежнев и Хрущев выехали в Кустанайскую область. Решение свелось, наконец, к тому, чтобы вместо 22 см пахать на глубину только семи сантиметров[904]. Подобная практика типична для кампанейщины. Брежнев начал систематически собирать данные только после того, как первый урожай 1954 г. оказался неудовлетворительным, по состоянию на 10 августа было получено только 17 % зерна[905]. И решение об организации Института целины под эгидой Сельскохозяйственной академии последовало лишь после приобретения первого опыта сева[906]. То же обнаружилось и при выборе посевного материала: ни украинские, ни сибирские семена не годились для посева в казахстанском климате[907]. Урожай 1954 г. оказался недостаточен, чтобы предоставить посевной материал для нового расширения целины в 1955 г., так что Пономаренко в ноябре 1954 г. затребовал из союзных фондов 5,6 млн ц посевного материала[908].

Так же обстояло дело и с кукурузой. Независимо от того, подходили ли казахстанские почвы для возделывания кукурузы, Хрущев был твердо уверен, что кукуруза – лучший корм для животных, ее использование полностью позволит обеспечить людей мясом. Брежнев разъяснил на партийном собрании политику Хрущева в отношении кукурузы: эта культура поможет повысить урожаи[909]. Как уже в Молдавии, Брежнев и в Казахстане целиком полагался на методы возделывания Т. С. Мальцева, которые он ввел повсеместно и сделал обязательными для всех[910]. Брежнев сам ездил по стране и рекламировал этот метод, консультировал и проповедовал возделывание кукурузы[911]. Это имело силу особенно в 1955 г.: «Не было ничего важнее кукурузы. Вся страна заботилась только о кукурузе…»[912] Брежнев проводил линию Хрущева, не допускал сомнений по поводу необходимости и смысла крупномасштабного возделывания кукурузы в Казахстане, не оставлял возможности для интерпретации директив из центра: «В этом году республика возделывает впервые в таком широком масштабе эту ценную культуру – кукурузу, но, к сожалению, не все руководители поняли решение ЦК… Товарищи, мы переживаем известный процесс борьбы со старым. Новое, прогрессивное борется со старым, отживающим и уходящим на тот свет. Но старое сопротивляется, а вместе с ним держатся за старое и некоторые наши кадры»[913]. Некоторые руководители районов допускали, вопреки указаниям, засевание только 50 % площадей с применением нового, квадратно-гнездового способа, в то время как другая половина по-прежнему засевалась рядами[914]. В июне 1955 г. грозила потеря всей площади в 700 тыс. га кукурузы, потому что ввиду засухи растения не хотели прорастать и из квадратов. Положение было столь драматичным, что Брежнев послал Ливенцова для проверки в районы возделывания кукурузы, объявив, что в ближайшие два месяца они не будут говорить с секретарями ЦК ни о чем другом. Тем же, кто по халатности повреждал побеги кукурузы сельскохозяйственными машинами, он угрожал судом[915].

Падеж скота в степи

Подобным образом обстояло дело и со скотоводством: вместо того чтобы медленно развивать его и довериться опыту пастухов-казахов, здесь тоже действовал принцип, согласно которому современное знание лучше, чем традиционное, к тому же на первом месте всегда стояло выполнение плана. Тот факт, что при этом гибли десятки тысяч животных, был для Брежнева проблемой не планового хозяйства, а исполнителей. В мае 1954 г. он бранился из-за того, что «систематически не производятся корма», то есть, хотя и имелись все предпосылки, ответственные лица не заботятся о кормах. На протяжении зимы в Кзыл-Ординской области околели 200 тыс. животных. Многие умерли от жажды, хотя скотоводческие хозяйства и находились прямо на берегу реки[916]. В некоторых колхозах рабочие просто не уберегли 23 тыс. т сена от наводнения. Потеря животных составляла в некоторых хозяйствах до 50 %[917]. Брежнева приводило в ярость равнодушие руководства. Когда секретарь Казалинского райкома в Кзылординской области оправдываясь, сказав, что он, мол, старался, Брежнева прямо-таки взорвало: «Какое старание?.. Как там люди живут? Как вы можете относиться так к своим товарищам. Если 79 тыс. голов погибло, то все равно вы как политический руководитель района отвечаете за то, что у вас люди живут в таких условиях, вас надо исключить из партии. У вас нет никакой души»[918]. Здесь становится ясно, что Брежнев не знал пощады, если речь шла о партийной дисциплине, даже если он, вероятно, и осознавал, что эти партийные руководители еще вовсе не поняли, что сталинские времена прошли, что новые ассигнования из Москвы, возможно, туда еще не дошли. Этих партработников наказывали за летаргию, порожденную сталинистской системой с ее пренебрежительным отношением к крестьянам и их эксплуатацией. Типичным для Брежнева представляется, что он, с одной стороны, показал себя неравнодушным к судьбе секретаря, но с другой – остался тверд: «Конечно, нелегко смотреть на ваши слезы, но большевики не могут с этим считаться»[919]. Сходный урок он преподал первому секретарю Чиликского района Алма-Атинской области, Джамгарину, которому пришлось признать, что в его колхозах планы обеспечения кормами выполнены только на 50 %, из-за недостатка хлевов скот находился под открытым небом на пастбищах, удаленных на расстояние до 120 км[920]. Ливенцов, проводивший там проверку, выяснил, что, хотя Джамгарин утверждал, что они оснащены для сенокоса всеми необходимыми сельскохозяйственными машинами, фактически у них не было и половины. Это тоже доказательство того, что здесь на сталинистский лад имитировалось выполнение плана, чтобы избежать санкций. Но Брежнев настаивал на том, что теперь наступили новые времена: «В партии все построено на взаимном партийном доверии, это прежде всего честность, преданность делу, a если человек на бюро обманывает, какой же смысл держать такого секретаря… За то, что нечестно говорите, я предлагаю снять с работы»[921].

Во всех этих недостатках Пономаренко и Брежнев обвиняли еще своих предшественников. Для них не подлежало сомнению, что «рыба тухнет с головы», что райкомы могли быть настолько хороши, насколько на высоте было республиканское руководство. Следовательно, за то, что на протяжении нескольких лет пали 3 млн животных, ответственны их предшественники: «Из того, как изложено в докладе, выходит, что в результате плохого руководства бюро ЦК и в этом году положение плохое. Надо изложить, в чем дело, почему республика до сих пор не смогла достигнуть по развитию животноводства уровня 1928 года, что дело складывается из-за плохой организации зимовки, что не было заготовлено нужное количество кормов, плохая организация перегона, а все это ежегодно приводило к гибели скота. Эта история, к сожалению, продолжалась и в прошлом году, в результате допущения плохого руководства сверху донизу»[922].

Куда бы ни отправлялись весной 1954 г. сам Брежнев или его эмиссары, перед ними возникала одна и та же картина: многие колхозы получили только небольшую долю обещанных им кормов, уже в декабре 1953 г. начался вынужденный убой животных, большая часть скота за зиму погибла, а выжившие истощенные животные едва держались на ногах[923]. Брежнева радовала только начавшаяся доставка самолетом кормов на пастбища в отдаленные районы[924]. Чтобы лучше подготовиться к зиме 1954–1955 гг., ЦК КП Казахстана и Совет министров республики обязали всех секретарей обкомов до 1 ноября доложить о подготовке к зимовке скота. Но до 13 ноября сообщили только двое из 16 секретарей, так что Брежнев поручил секретарю ЦК по вопросам сельского хозяйства Ф. Карибжанову навести справки[925]. Фотографии, полученные Брежневым вместе с сообщениями, производили жуткое впечатление, и не имели ничего общего с современным сельским хозяйством: они показывали копны сена, незащищенные от капризов погоды, «хлева», вкопанные в землю и крытые сеном и ветками, мазанки без окон и дверей, задействованные в качестве «станций искусственного осеменения» животных[926].

Несмотря на все усилия, Пономаренко и Брежнев не справились с проблемами скотоводства. В конце мая 1955 г. они получили своего рода «предостережение» из ЦК КПСС, речь в котором шла «о серьезных недостатках в работе партийных организаций Казахской ССР с животноводческими кадрами»[927]. Им надлежало ответить за то, что зимой 1954–1955 гг. околели 155 тыс. животных, надои молока на корову упали ниже показателей 1953 г. В качестве главной причины Отдел партийных органов ЦК КПСС называл нехватку 56 тыс. скотников. То, в чем Пономаренко и Брежнев упрекали своих предшественников, теперь ставилось в вину им самим: недостаточная организация партийной работы и отсутствие заботы о специалистах, об их обучении и повышении квалификации, о заработной плате и условиях жизни[928]. Но теперь Пономаренко и Брежневу не угрожали последствиями; их только обязали направлять в скотоводство больше кадров, заменять слабых партийных руководителей сильными, заботиться об обучении скотоводов, больше работать с массами и улучшать их бытовые условия[929]. Придется оставить без ответа вопрос о том, способствовало ли это пониманию Брежневым того, что только сильного партийного руководства, хорошей организации работы и удовлетворительной помощи из Москвы недостаточно для принципиального изменения ситуации. Нельзя исключить того, что оценки из Москвы больше не укрепляли его уверенности в том, что партийные руководители на среднем и нижнем уровнях просто прилагают недостаточные усилия. Во всяком случае, через день после получения этого письма, 27 мая 1955 г., он созвал собрание в ЦК на тему сельского хозяйства, на котором призвал к «ревизии кассы»: «Нам нужно обнажить все недостатки, все подводные камни, о которых может разбиться наш корабль, договориться здесь о единой линии поведения и действий каждой парторганизации, исправить недостатки и ошибки, допущенные в хозяйстве, вопросы которого мы собираемся сегодня обсудить»[930].

«Год отчаяния»

Новый призыв Брежнева – объединить все силы, чтобы добиться повсеместного прорыва в освоении целины, сенокошении, строительстве и животноводстве, – был, однако, вызван не только письмом из Москвы, но также и засухой в 1955 г.: «За все лето, начиная с мая, на землю не упало ни капли дождя»[931]. «Малодушные», как говорится в «мемуарах» Брежнева, называли этот год «годом отчаяния», ведь официально о засухе не говорилось, несмотря на новые времена при Хрущеве, указывалось лишь на тяжелые климатические условия. Мы не знаем, только ли приспосабливался Брежнев к языковым «установкам» Москвы или сам чувствовал нечто подобное. Кажется, будто он был серьезно возмущен теми, кто показал себя разуверившимся и хотел сдаться. В отличие от сталинских времен, в его речах можно обнаружить критику официальной политики. На совещании в конце мая 1955 г. Брежнев добивался обязательств от всех своих соратников и не делал исключения также для своих министров: «А вот вы, тт. Мельник [министр сельского хозяйства] и Власенко [министр совхозов], видно, не все поняли. У вас грехов очень много. Почему бы не прийти в ЦК и не попросить о помощи?»[932] Резкость слов Брежнева свидетельствует о том, что он находился под сильным напряжением. Возможно, он не испытывал уверенности в том, не станет ли недовольство Москвы в связи с надвигавшейся засухой концом его карьеры. Принцип, согласно которому человек был ответствен за обстоятельства, имел силу и во времена величайшей суши. Но дождя не дождались и в июне, положение продолжало ухудшаться[933]. Ощущая нарастание напряженности, Брежнев жесткими словами предостерег на августовском пленуме от паники: «У нас был год, тяжелый в климатическом отношении, и мы не получили урожая, которого ожидали… Это огорчает всех, но приходить в уныние и тем паче хныкать о возникших трудностях – это уже другое дело. У нас, к сожалению, развелось немало товарищей, которые вместо того чтобы произвести определенные действия, хныкают: “Урожая нет, ничего нет”. Только и заняты тем, что хныкают и плачут. А некоторые невыдержанные элементы смешивают климатические неудачи с идеей освоения целинных и залежных земель. Я считаю, что это не только не наши попутчики, a наши враги. И беда состоит, на мой взгляд, в том, что многие товарищи этого недооценивают, думают, а почему бы не поговорить o недороде или засухе. Сами дуют в ту же дудку, не замечая, какой вред делу наносится этим»[934].

Брежнев воспользовался словом «враг», которого избегал во времена Сталина. За свое положение ему больше не приходилось опасаться – именно этот пленум ЦК только что избрал его первым секретарем ЦК Компартии Казахстана, в то время как Пономаренко отправили послом в Варшаву[935]. А боялся он, очевидно, того, что горячие ветры разрушат не только сухие почвы, но и слабые ростки результатов его партийной работы – его стремление добиться общего доверия. 16 директоров совхозов из-за неурожая просили об отставке. Брежнев сравнил их с дезертирами: «Это самострел на фронте, который видит, что бой будет жаркий, горячий, он высовывает палец из окопа, пусть подстрелят, сейчас в медсанбат уйду, все-таки там мирный фронт, живой останусь»[936]. Тем не менее Брежнев разъяснял, что видел ответственность, которая лежит на партийной организации, а значит, и на нем: «Мы не знали людей, не знали, с кем мы работали, не залезли, не заглядывали в их души»[937]. С одной стороны, он предостерегал, что такого рода паника может принести большие несчастья, так как под руководством 16 директоров совхозов работали 15 тыс. человек. С другой – разъяснял, следуя линии критики и самокритики, что каждый однажды может ошибиться. Бывает, что кто-нибудь впадает в панику, а потом разберется, пожалеет о произошедшем и будет критиковать сам себя[938]. Как всегда, Брежнев предложил в качестве решения созыв собраний, чтобы на них обсудить события. Он чистосердечно признался делегатам: «Я не считаю, что я не ошибаюсь, но, если ошибаюсь, иду в организацию и говорю, что я совершил ошибку. Если бы мы не совершали ошибок, мы были бы ангелами»[939].

В этом смысле Брежнев, как представляется, действовал по убеждениям, полагая, что, если только человек прилагает достаточно усилий, он достигает успехов все равно при каких условиях. На заседаниях Бюро он по-прежнему критиковал областных руководителей, которые, на его взгляд, в том числе ввиду засухи и именно из-за нее, принимали недостаточно эффективные меры. Так только через два дня после пленума, 8 августа 1955 г., он упрекнул Актюбинский обком: «Я должен сказать и вам… что, если бы вы заявили мне и членам бюро, что земля очень сухая, что плуги выскакивают, ломаются, мы бы поняли, что руководители знают дело. Но большое количество совхозов вообще не поднимают целину»[940]. Брежнев настаивал на том, что по научным расчетам целина должна приносить урожай: «Когда поднимался вопрос о подъеме целины, мы послали академиков, проводили исследования, были научные споры. Наконец, мы должны решить согласно только одному заявлению, что ветер подул, все занесло песком, и мы списываем 120 тыс. га. Этого делать нельзя. Мы должны условиться, что план остается планом»[941]. Но сколь Брежнев ни убеждал и ни обязывал руководителей областей и районов и председателей колхозов, как ни обещал им помощь, урожай 1955 г. оказался в значительной степени утрачен, потому что посевы не всходили в сухой почве, семена развеивались ветром[942]. В результате пришлось закупать овощи и фрукты в других республиках и снова требовать из Москвы посевной материал[943].

Сеть клиентов

Как уже говорилось, Пономаренко и Брежнев представляли собой команду. Смещение Пономаренко 8 мая 1955 г. не имело никакого отношения ни к его работе в Казахстане, ни к тяжелому положению в засушливый год, а объяснялось, очевидно, весьма давними враждебными между ним и Хрущевым, а также отстранением Маленкова от власти в феврале 1955 г.[944] Сеть клиентов, которую Брежнев создал в Казахстане или над развитием которой продолжал работать, не была столь сильна, как на Украине или в Молдавии. Едва ли кто-нибудь из лиц, которых он там увлек за собой, последовал за ним в Казахстан. Исключением был его близкий сотрудник Голиков, который работал с Брежневым в Молдавии, а в Алма-Ате в качестве личного секретаря руководил его бюро[945]. Тем не менее в Казахстане Брежневу было не столь уж важно создать мощную сеть сторонников для гарантии собственной позиции, так как он благодаря Хрущеву располагал покровительством высших сфер. Оба не только находились в постоянном контакте с помощью почты и телефона; Хрущев часто приезжал в Казахстан, как это делали в самом разгаре кампании по освоению целины многие министры и партийные работники, чтобы получить представление о целине, чтобы встретиться с Брежневым и поддержать его. Сразу же в мае 1954 г. Хрущев предпринял первую поездку с Брежневым и Пономаренко по Кустанайской, Акмолинской и Карагандинской областям[946]. Брежнев, со своей стороны, вновь и вновь ссылался на Хрущева в речах на партийных собраниях, сообщал о встречах с ним и излагал его советы, касавшиеся сельского хозяйства[947]. Как говорят, в кругу министров и советников он охотно брался за телефон, чтобы непринужденным тоном проинформировать Хрущева о положении вещей и демонстративно посоветоваться с ним[948].

Таким образом, обладая покровительством в Москве, на местах Брежнев нуждался в людях, точно так же преданных кампании по освоению целины, как и он сам. В его «мемуарах» говорится, что он образовал «оперативную рабочую группу», или неофициальный «целинный штаб». В него входили секретарь ЦК по сельскому хозяйству Фазыл Карибжанов, заведующий Отделом сельского хозяйства ЦК А. Морозов, уже известный нам заведующий Отделом совхозов ЦК Ливенцов, министр сельского хозяйства Г. Мельник и министр совхозов М. Власенко[949]. Правда, Брежнев расстался с некоторыми из этих людей, сочтя, что они не на высоте своих задач. Министру совхозов Власенко, которого он в мае 1955 г. подверг сокрушительной критике, пришлось уйти со своего поста месяцем позже. Вопреки сопротивлению советников Брежнев «пробил» назначение в качестве его преемника М. Г. Рогинца, который по формальным соображениям не подходил на пост министра, но зато несколько лет успешно возглавлял Черниговскую область Украины и, следовательно, был земляком Брежнева[950].

Этому предшествовали изменения в верхах исполнительной власти и Бюро ЦК Компартии Казахстана. 4 апреля 1955 г. как ставленники Маленкова были вынуждены распрощаться со своими постами председатель Совета министров Е. Тайбеков и председатель Президиума Верховного Совета Казахстана Н. Ундасынов[951]. Эти кадровые изменения также были санкционированы Москвой. Кунаев, возглавлявший тогда Академию наук Казахстана, вспоминает, как в марте 1955 г. в Москве он готовился к своей речи перед Верховным Советом и был вызван к Пономаренко и Брежневу. Они рассказали ему, что прямо сейчас представят его Хрущеву как нового председателя Совета министров Казахстана[952]. Кунаев стал одним из ближайших соратников и лучших друзей Брежнева[953], с которым тот провел много времени на целине. Вместе они предприняли «сотни поездок» на север Казахстана, провели «сотни встреч» с людьми на местах, пережили «бурные совещания» в областных и районных центрах или прямо на полях и участвовали в десятках выступлений в райкомах[954]. Когда в 1962 г. Хрущев сместил Кунаева, Брежнев и Кунаев заблаговременно сговорились о свержении Хрущева, после чего Брежнев в 1964 г. снова назначил Кунаева первым секретарем ЦК КП Казахстана[955].

В 1955 г. Председателем Президиума Верховного Совета Казахстана стал Ж. А. Ташенев, которого Брежнев знал и ценил в бытность того первым секретарем Актюбинского обкома[956]. Вскоре Кунаев и Ташенев заняли также места Тайбекова и Ундасынова в Бюро ЦК[957]. Как всегда, эти изменения руководства сначала обсуждались в Москве, затем последовало решение в Бюро ЦК и только потом, 18 апреля 1955 г., состоялось формальное утверждение пленумом, имевшим право на это[958]. Хотя Пономаренко был отозван уже в мае 1955 г., Брежнев созвал следующий пленум только 2 августа, после того как в июле заседал пленум ЦК КПСС и принял новые директивы. ЦК КП Казахстана избрал его Первым секретарем ЦК Компартии республики, а вторым секретарем по рекомендации Москвы – сибиряка И. Д. Яковлева[959]. Обращает на себя внимание то, что Брежнев поддержал Рогинца и Яковлева, потому что, как и он, они много лет накапливали опыт в кропотливой работе обкома и вместо того, чтобы сидеть в кабинетах, привыкли разговаривать с людьми на местах.

Казахстан был для Брежнева «безопасным» временем, поскольку ему не надо было бороться за покровительство, бояться за своего патрона и «гасить» на местах сильные проявления межкланового соперничества. Он мог спокойно наблюдать, как Пономаренко лишался своих полномочий. Мы не знаем, что Брежнев думал о его снятии с должности. У них был различный стиль руководства, но единственный, кто говорит о разладе между ними, – это Ливенцов, не считая Мэрфи, объявившего их «врагами»[960]. Все равно, приветствовал ли Брежнев уход Пономаренко, сожалел или остался к нему равнодушен, эта интрига была для него еще одним показательным примером на тему «отношения между патроном и клиентом». Качество работы было не настолько неважно. Падение патрона вызывало отставку всего окружения.

«Год промышленности» и новые времена

Брежнев снова был руководителем республиканской партийной организации, опирался на сильную команду, имел победоносного патрона и мог в 1955 г. без нареканий из Москвы изменять показатели урожайности. Так как Маленкова сместили под предлогом того, что он пренебрегал тяжелой промышленностью, то на июльском пленуме ЦК в Москве 1955 г. был дополнительно объявлен «годом промышленности», этот лозунг на августовском пленуме в Казахстане сразу же провозгласил и Брежнев: по его словам, предстояла новая промышленная революция[961]. Разумеется, промышленность не была первоочередной проблемой Казахстана. Ею оставались, как и прежде, сельское хозяйство, размещение новых переселенцев, организация работы на целине и создание инфраструктуры. Из крупных проектов имелось только начатое в 1953 г. строительство гидроэлектростанции у слияния Иртыша и Бухтармы. Проблема заключалась уже не в недостатке ресурсов, которые Москва предоставляла в изобилии, а в медленном продвижении строительных работ, в результате чего промышленности грозило нарушение энергоснабжения[962]. Когда в августе 1955 г. собралось Бюро ЦК, чтобы обсудить потребности в ресурсах для следующего пятилетнего плана (1956–1960), Брежнев указал на необходимость крупномасштабных вложений, чего следовало неуклонно добиваться. На пять лет планировать строительство 11 кинотеатров – это слишком мало; да и планирование пяти километров новой трамвайной линии – «курам на смех»[963]. Брежнев снова указывал на то, что в отношении Москвы следует выступать с достаточной определенностью, чтобы получить все желаемое: «Что касается союзных министерств, то здесь получается скандал. Они планов не имеют, что дают министры, то и берут. Мы оказались просто не воинствующими людьми. Я разделяю мысль товарищей о поездке в Москву группы работников, которые могли бы отстаивать наши предложения по строительству коммунальных предприятий, трамваев, кинотеатров, домов отдыха, водных станций и т. д. Сейчас мы не знаем, что нам дадут цветники, угольщики, строители, железнодорожники [имеются в виду министерства]»[964].

Индустриализация включала также создание жилищного фонда, культурной инфраструктуры и вообще «нового Казахстана». Уже в 1954 г. были затребованы средства из Москвы на строительство 70 квартир для руководящих функционеров и 24 для доцентов партийной школы[965]. Как и в Кишиневе, проблема в Алма-Ате заключалась в том, что те, у кого была квартира в столице, не отдавали ее, даже если их переводили в провинцию, так что постоянно не хватало жилой площади[966]. Следовало оживлять и культурную работу: Брежневу было важно, чтобы люди могли сходить в кино, его возмущало, что в некоторых районах киносеансов не было четыре года[967]. Он даже предоставил свой самолет звездам экрана Любови Орловой, Марине Ладыниной и Николаю Крючкову, чтобы актеры могли полететь в степь и там дать концерты[968]. Брежнев занимался качеством ежедневной печати, приказал полностью заменить редакционную команду и основать 11 новых газет, заботился о пополнении журналистских кадров, распорядился об издании казахстанского сатирического журнала «Рашпиль»[969].

Задача партийного лидера республики заключалась не только в возрождении культуры в целом, в особенности после Сталина. Ему надлежало заботиться и о высланных в Казахстан, которые теперь были реабилитированы, но, несмотря на это, не имели права вернуться на родину. Он распорядился, чтобы дети «спецпоселенцев» получили право на высшее образование, чтобы среди 200 тыс. чеченцев велась политическая работа, и рекомендовал основать газету на чеченском языке[970].

Новые времена означали также, что страна открывалась внешнему миру, и Казахстан впервые принимал официальных гостей, привлеченных кампанией по освоению целины. Из Великобритании приехала сельскохозяйственная делегация в составе трех человек, которую должны были принимать 60 специалистов и председателей колхозов, но без церемониальных мероприятий. Брежнев даже резко осведомился, почему, мол, он должен этим заниматься, и распорядился: «Флаг не вывешивается, оркестр не играет»[971]. Но затем он все же решил попросить пионеров вручить британцам в аэропорту цветы и вечером сводить их в оперный театр[972]. Совершенно другого внимания удостоились премьер-министры Индии и Бирмы – Неру и У Ну. Брежнев обязательно хотел появиться вместе с ними на людях, но столкнулся с трудностями, пытаясь раздобыть в Казахстане лимузин, соответствующий уровню государственного визита. Наконец, он распорядился доставить из Киргизии открытый автомобиль, в котором он, Кунаев и Неру 16 июня 1955 г. проехали по улицам Алма-Аты под приветствия собравшихся горожан[973].

Публичное осуждение сталинского террора началось только к концу 1955 г. и в ходе подготовки XX съезда КПСС в феврале 1956 г. В октябре 1955 г. был смещен заместитель председателя КГБ Казахстана Баисулда Сакенов, так как он не «понимал» решения ЦК КПСС от марта 1954 г. о реформе «органов», не преобразовал свое ведомство и еще в 1950 г., фальсифицируя доказательства, обрекал людей на гибель. В то время как второй секретарь Яковлев успокаивал, что-де при случае можно будет найти оправдательный материал, Брежнев настаивал на быстром исключении из партии: «Никаких опровержений не будет, все ясно и таких маралов, извините за грубое выражение, много было, все они туда влезли. Строго говоря, надо его исключить из партии. Имея за собой такую грязь, ему было не по себе, не ловко и поэтому он так работал. Если копнуть все дела, то там без него почти не обходилось, там подписал, там дал санкцию, там дал указание»[974].

В ходе подготовки к съезду КПСС Брежнев провел в Казахстане в конце января 1956 г. VIII съезд Компартии Казахстана. В своем отчетном докладе он посвятил только одну страницу вопросу «социалистической правовой государственности» и «преступной банды Берии», которая с помощью ложных обвинений репрессировала невиновных людей. Именно такова была официальная языковая норма для обозначения сталинского террора[975]. Больше места занимали лозунги «живая связь с массами» и «меньше бумаготворчества». На съезде объектом как живого обсуждения, так и резкого обличения со стороны многих секретарей обкомов стало то обстоятельство, что, хотя и проповедовалось уменьшение объема писанины, но ЦК и сами министерства этого не придерживались. П. И. Дельвин, первый секретарь Актюбинского обкома, жаловался на необходимость посылать в Алма-Ату так много отчетов, что их там, очевидно, теряют, и на местах второй раз получают запросы. Единственный, кто регулярно приходит к ним и на более долгое время – Брежнев. Все остальные секретари ЦК или министры появлялись только на несколько минут на аэродроме проездом в Москву[976]. С этим согласился и Полимбетов, секретарь Гурьевского обкома: «Очень редко бывают в областях заведующие отделами ЦК КП Казахстана, как об этом говорили в своих выступлениях предыдущие ораторы. В их работе совершенно недостаточно связи с обкомами партии, тогда как ЦК КПСС и лично Никита Сергеевич Хрущев требуют усиления связи вышестоящих органов с местными организациями»[977].

Брежнев и ЦК отреагировали сразу же: 1 февраля 1956 г. Бюро ЦК решило сократить аппарат на 19 %, 46 человек в ЦК и в общей сложности 193 человека, включая обкомы, чтобы уменьшить объем делопроизводства[978]. Но Брежнев не смог продолжить в Казахстане борьбу против «заседательской суетни, бумажной волокиты и канцелярщины»[979]. Как делегат от Казахстана, он поехал на XX съезд в Москву, где был избран кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, а на последующем пленуме снова секретарем ЦК[980]. Со своими товарищами он простился в номере гостиницы «Москва»[981].

Прощание с Казахстаном

Андрей Гаврилюк утверждает, что работа в Казахстане давалась Брежневу очень тяжело, поэтому он попросил своего друга, министра сельского хозяйства СССР В. В. Мацкевича, с которым 19 декабря 1955 г. праздновал день рождения в горах под Алма-Атой, чтобы тот уговорил Хрущева снять его с должности[982]. Проверить достоверность этого высказывания трудно. Если рассматривать ситуацию объективно, то в Казахстане Брежневу жилось легче, чем в Молдавии и Украине времен Сталина. Но он находился далеко от родины, Украины, и центра власти – Москвы – единственного места реализации долгосрочной карьеры. Алма-Ата была, правда, красивым городом с приятным климатом, но степные области, которые он посещал во время многочисленных поездок, были пустынны и суровы. И без Сталина сохранялось сильное давление центра, имевшее целью получить результат от кампании по освоению целины, который позволил бы Хрущеву добиться триумфа. К тому же это соответствовало его собственному намерению – бывать на местах, самому следить за порядком и общаться с людьми.

Неутомимость Брежнева приводила к тому, что он дважды оказывался на пределе физических возможностей: в Семипалатинске после трех бессонных ночей у него произошел сердечный приступ, в Акмолинске, нынешней Астане, он потерял сознание и очнулся только на носилках[983]. Если Брежнев работал в кабинете, он приходил очень рано и оставался до часу или двух ночи, сообщал Ливенцов, который пытался приспособиться к этому стилю работы и вскоре едва ли мог держаться на ногах от усталости и слабости. Но в течение дня Брежнев всегда выкраивал немного времени на отдых[984]. Пономаренко рассказывал, что Брежнева всегда можно было уговорить присоединиться к компании охотников, рыбаков или к вылазке «по бабам»[985].

Мы снова пришли к теме «Брежнев и женщины», но в этот раз у нас все-таки два свидетеля. Наряду с Пономаренко, и певица Роза Тажибаевна Багланова вспоминала, что Брежнев во время государственного визита У Ну, для которого она дала представление, не мог отвести от нее глаз; да и позже в Москве во время разного рода мероприятий он откровенно подмигивал ей: он всегда сдерживался, «но чувствовался, что на душе у него есть слова, которые он никак не может сказать мне»[986]. В этом отношении, возможно, имеет ценность, хотя скорее анекдотическую, факт, что Брежнев поддержал идею выступления девушек на физкультурном параде в 1954 г. вместо спортивных трусов в «юбочках»: «Было бы красивее»[987]. Следовательно, Брежнев остался верен своей увлеченности женщинами и в Казахстане всегда был безупречно одет[988].

Из Казахстана Брежнев, вероятно, извлек два урока, даже если это снова будет чисто умозрительным рассуждением. С одной стороны, впечатление, что после Сталина имелись все ресурсы, в которых ощущалась нужда, и, если не выполнялись планы, не строились дома и не возделывались поля, дело более чем когда-либо заключалось в людях и в том, как партия их организует. Другими словами, лозунг «кадры решают все», по сути сталинистский, выделялся и уже не подлежал критическому рассмотрению. Частью мировоззрения Брежнева становилось и понимание того, что не экономические системы, экологические условия или другие внешние влияния были решающими факторами, а только сам человек и был ответствен за успех и неудачу своей работы. С другой стороны, появилась уверенность в том, что в лице Хрущева он обрел настоящего патрона, пример Пономаренко показывал, что и величайшие успехи ничего не принесут тому, кто утратил покровительство.

Рядом с Хрущевым

Брежнев выступил на второй день XX съезда, 15 февраля 1956 г., с речью, которой ожидали от него как руководителя республиканской парторганизации. Она напоминала по стилю выступления всех остальных региональных партийных руководителей: он хвалил политику партии на всесоюзном уровне и перечислил успехи в развитии промышленности и сельского хозяйства Казахстана, не углубляясь в детали[989]. Съезд продолжался 12 дней, состоялись 20 заседаний, на которых все руководители республик и секретари значимых регионов в установленной последовательности излагали свои подготовленные заявления по отчетным докладам ЦК и Центральной ревизионной комиссии. Правда, Хрущев сделал предметом обсуждения восстановление «социалистической законности», и каждый оратор должным образом зачитывал свои предложения по этой теме, но ничто не указывало на какое-то особое развитие событий или дальнейшие разоблачения. Но на последнем заседании, 24 февраля, незадолго до окончания форума, было объявлено еще одно, закрытое заседание[990]. Рой Медведев утверждает даже, что съезд официально уже был закрыт, однако это противоречит официальному протоколу, когда делегатов вечером внезапно созвали на еще одно заседание. Четыре часа, до поздней ночи, Хрущев зачитывал свой доклад «О культе личности и его последствиях»: «Потрясенные делегаты молча слушали этот доклад, лишь изредка прерывая докладчика возгласами изумления и возмущения. Хрущев говорил о массовых незаконных репрессиях, санкционированных Сталиным, о жестоких пытках, которым подвергались заключенные, не исключая и недавних членов Политбюро, об их предсмертных письмах и записках… На Сталина докладчик возлагал ответственность за поражения Красной Армии в 1941–1942 годах и оккупацию громадных территорий Советского Союза. По свидетельству Хрущева, Сталин был также инициатором массовых репрессий послевоенного времени… Как следовало из доклада, на Сталине лежала ответственность и за глубокий кризис советского сельского хозяйства, и за грубые просчеты в советской внешней политике»[991]. Этот доклад Хрущева, который осенью 1955 г. был подготовлен комиссией Поспелова и в прочитанной редакции санкционирован всем Президиумом ЦК, обрел известность как «секретный доклад» – секретный потому, что дискуссия и вопросы не допускались, а текст хотя и зачитывался на партийных собраниях по всему Союзу, но комментировать его нельзя было и здесь[992].

Мы не знаем, как Брежнев реагировал на эту речь. Как и для большинства 1400 делегатов съезда, ничего из доклада не могло быть для него действительно новым. Он и сам пережил террор 1937–1938 гг., и тяжелые годы войны, а также все последствия пригвожденного ныне к позорному столбу «культа личности». Тем не менее многие делегаты оказались шокированными масштабом ужасов, хотя преступления раскулачивания и массовый террор 1937–1938 гг. по-прежнему оставались табу. Снова остается умозрительным рассуждением вопрос о том, повлияла ли эта речь на отношение Брежнева к его покровителю Хрущеву, утвердила ли она его в том, что он не только прагматически, но и верно сделал ставку на правильного патрона, был ли разочарован тем, что кошмары кампании коллективизации по-прежнему замалчивались, или, может быть, думал о том, что разоблачения заходят слишком далеко. Но на основании того, что мы знаем о Брежневе, представляется невероятным, чтобы он внутренне противоречил Хрущеву и оправдывал Сталина. Возможно, Брежневу важнее было больше знать о страданиях простого народа, а не о репрессиях против элит. В июне 1956 г. Президиум ЦК на четырех заседаниях занимался тяжелым наследием Сталина. Брежнев отметил в своей записной книжке все обвинения, которые Хрущев выдвинул здесь против Сталина, не комментируя их[993].

Сотрудничество Хрущева и Брежнева в Москве началось с «секретного доклада». После ареста Берии, кампании по освоению целины и вытеснения Маленкова оно было для Брежнева еще одним отчетливым знаком того, что Хрущев будет бороться за сохранение своей власти и свои реформы и что одно нельзя отделить от другого. Но сколь мало знаем мы о реакции Брежнева на «секретный доклад», столь же мало известно о его деятельности при Хрущеве с 1956 по 1964 г. И без того существующая проблема источников обостряется применительно к этому времени ввиду нескольких обстоятельств. Для периода до 1956 г. краевые или республиканские архивы открыты, дела же, в которых представлен следующий этап его деятельности, хранятся в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ), где и по сей день держат под замком фонды Отдела военной и космической промышленности ЦК, которые он курировал. Так как после 1964 г. Брежнев хотел по максимуму уничтожить все, что подтверждало его связь с Хрущевым, об этих годах нет и официальных «мемуаров». И так как он в то время был одним секретарем из многих, а не № 1, как в Запорожье, Днепропетровске, Кишиневе или Алма-Ате, о нем едва ли сохранилась мемуарная литература. Некоторый свет на этот период проливают его записные книжки, но и они содержат скорее ключевые слова, чем контекст.

Год 1956

Впечатление о политической атмосфере, борьбе за власть в Президиуме ЦК и некоторых цитатах Брежнева можно получить только из опубликованных «черновиков» Президиума, так же содержащих скорее ключевые слова, нежели стенограммы. Как эти «черновики», так и стенограммы Пленумов ЦК показывают, что между 1956 и 1964 г. Брежнев практически не выступал. Совершенно очевидно, он не был большим оратором и предпочитал предоставить дискутировать другим, в то время как сам слушал. Если Брежнев все-таки время от времени и просил слова, то в документах пленумов ЦК невозможно найти его выступления. Это интересно в двух отношениях: став в 1964 г. Генеральным секретарем и столкнувшись отныне с необходимостью выступать с многочисленными основными докладами, он установил порядок коллективного написания речей. Умение слушать ценилось как одно из его главных качеств. Как обнаружилось в эти годы, Брежнев был не из тех, кто важничал или хотел протолкнуть свое мнение – он внимательно слушал и выжидал.

Таким образом, Брежнев был самым осторожным из восьми секретарей ЦК, которые готовили, проводили заседания Президиума и участвовали в реализации политики Хрущева[994]. Именно 1956 г. характеризовался весьма натянутыми отношениями и часто подковерными конфликтами в Президиуме. В значительной степени бесспорными были развитие экономики и инфраструктуры, решения об окончательном прекращении строительства Дворца Советов и об учреждении Ленинской премии[995]. Брежнев участвовал в реформе норм выработки в промышленности, в разработке плана производства и испытания новых самолетов конструктора Туполева и определении контрольных цифр капитальных вложений на 1957 г.[996] При этом он занимался темами, которые позже должен был сделать главной целью собственной политики: повышение производительности труда на основе интенсификации производства, что сокращало потребление сырья и использование рабочей силы, материальное стимулирование занятых, в том числе повышение зарплаты[997]. Кроме того, в качестве члена проверочных комиссий Хрущев посылал его в разные республики и края, чтобы получать информацию о трудностях при возведении новых индустриальных гигантов или конструктивных недостатках самолета Ил-14[998]. Брежнева, ставшего теперь москвичом, по-прежнему волновало состояние дел в стране. Предприятия, созданные когда-то в голой степи, столкнулись с проблемами подвоза сырья, на новых стройплощадках недоставало всего: строительных материалов, жилищ для рабочих, продовольствия, воды, электричества и медицинских услуг[999].

В то же время Президиум ЦК спорил о политических вопросах, которые намечали направление развития государства и общества в послесталинский период. Брежнев участвовал в подготовке проекта резолюции по реформе уголовного права. Председатель Президиума Верховного Совета К. Е. Ворошилов защищал документ, министр иностранных дел Молотов заявил, что политическое значение этой реформы, мол, не ясно, а Хрущев, Председатель Совета Министров Н. А. Булганин и член Президиума ЦК Л. М. Каганович оказались едины в том, что эта реформа привела бы к нарастанию репрессий. Постановление было отвергнуто как «политически неправильное и вредное»[1000]. Решение о реформе уголовного права было принято только в 1960 г. после широкого обсуждения советской общественностью и юристами[1001]. Мы не знаем, какую роль играл Брежнев в этом диспуте, но, если он и просил слова, то всегда присоединялся к Хрущеву, хвалил его вклад в деятельность партии и высказывался за решение в соответствии с позицией Первого секретаря ЦК. Так, 28 мая 1956 г. он включился в спор вокруг поста главы МИД. Хрущев хотел сместить состарившегося на службе министра иностранных дел Молотова, который под конец карьеры хотя и впал в немилость Сталина, но все равно считался его человеком. В качестве преемников рассматривались, наряду с министром внешней торговли Микояном, также секретари ЦК М. Суслов и Д. Шепилов. Брежнев приводил следующие аргументы: нет возможности знать, не повторит ли Молотов свои ошибки, было бы рационально назначить теперь нового министра иностранных дел. Он высказался за Микояна, но был назначен Шепилов[1002].

Один факт, что обсуждались три кандидата, указывает на то, насколько слаба была позиция Хрущева в это время. Хотя утверждается, что, выдвигая Шепилова, Хрущев смог выдвинуть своего человека, но это не доказано[1003]. Брежнев никогда бы не стал высказываться за кандидата, против которого был Хрущев. Хотя Микоян считался членом «старой гвардии», он был единственным, который поддерживал Хрущева до последней минуты в 1964 г. Поэтому более правдоподобно, что Хрущев выиграл эту борьбу за пост министра иностранных дел. Иначе и не объяснить, почему он уже в феврале 1957 г. сместил Шепилова.

В 1956 г. Президиуму приходилось не только выбирать свой курс после XX съезда. Он должен был уже вскоре столкнуться с последствиями «секретного доклада» в «братских странах». Когда 28 июня 1956 г. в Познани забастовали рабочие, Президиум ЦК КПСС лишь немногими днями позже одобрил предоставление крупномасштабной экономической помощи ПНР. Надлежало попытаться использовать новую стратегию успокоения населения и в других социалистических странах с помощью широкомасштабных поставок сырья и продовольствия: «Если хотят получить золото – тогда и золота дать»[1004]. Таким образом, Брежнев «в первом ряду» пережил воздействие новых свобод и присутствовал на дискуссиях о том, как можно не допустить, чтобы разоблачения сталинских преступлений привело социалистическую систему к краху. Брежнев участвовал и в заседании Президиума 20 октября 1956 г., когда Хрущев, Микоян, Молотов, Каганович, маршалы Конев и Жуков сообщали о своей однодневной поездке в Варшаву, где они пытались воспрепятствовать смещению тамошнего министра национальной обороны Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского. После обещания Владислава Гомулки, преемника Болеслава Берута на посту первого секретаря ЦК ПОРП, не выходить из Варшавского договора, нежелательная группа быстрого реагирования из Москвы уехала. Хотя Хрущев и пообещал дать команду уже направленным на Варшаву войскам на возвращение, протокол заседания лишь кратко формулирует: «Выход один – покончить с тем, что есть в Польше»[1005]. Но танки действительно вернулись на свои базы. Польская партия достаточно продемонстрировала Хрущеву, что она не ставит под вопрос социализм и союз с Москвой.

По-иному проходила полемика с венгерскими товарищами о пути развития реформ в их стране. На том же заседании 20 октября Президиум еще обдумывал, не следует ли послать Микояна в качестве наблюдателя[1006]. Всего лишь три дня спустя студенческий протест в Будапеште превратился в вооруженное восстание. Президиум единогласно поддержал вступление войск и командирование Микояна и Суслова; Брежнев слова не просил[1007]. 24 октября советские войска вошли в Будапешт в количестве примерно 30 тыс. военнослужащих и 1100 танков, вызвав эскалацию конфликта, так как повстанцы взялись за оружие. Таким образом, Брежнев познакомился со всем спектром инструментов, находившихся в распоряжении партийного руководства: от экономической помощи до военного вмешательства. В совокупность этих методов входило и обсуждение ситуации с партийными руководителями других братских стран с целью обеспечения их поддержки. Он присутствовал также при ознакомлении с ситуацией Вальтера Ульбрихта (генеральный секретарь ЦК СЕПГ), Антонина Новотного (первый секретарь ЦК КПЧ) и Тодора Живкова (первый секретарь ЦК БКП)[1008]. Ввиду опасности перерастания конфликта в гражданскую войну, Президиум интенсивно обсуждал 28 и 30 октября варианты и поручил группе, в которую входил и Брежнев, подготовить соответствующие документы и заявления[1009]. Брежнев присутствовал на заседании и 1 ноября, когда Президиум пришел к решению о переговорах с реформатором Имре Надем[1010]. Вместе с Сусловым ему надлежало определить, на какие венгерские кадры Москва еще может опираться и какие шаги в этом отношении следует предпринять[1011]. На заседании 2 ноября, на котором присутствовали венгры Янош Кадар, Ференц Мюнних и Иштван Бата, Брежнев внес в свою записную книжку большие фрагменты их сообщений о положении в Венгрии[1012]. 3 ноября Президиум решил послать в Будапешт Микояна и Брежнева, чтобы они продолжали там переговоры[1013]. Но после того как Надь заявил о выходе Венгрии из Варшавского договора, руководство Венгерской партии трудящихся заявило о самороспуске. Хрущев полагал, что Надь играет на руку Франции и Великобритании, только что занявшим Суэцкий канал, Президиум еще 4 ноября отозвал Брежнева и Микояна и начал военную операцию, в течение немногих дней закончившуюся подавлением какого бы то ни было сопротивления[1014]. Погибли 20 тыс. венгров и 1500 советских солдат. Брежнев не только 6 ноября занес в протокол, что он считает уместным заявление в адрес нового венгерского временного правительства; Президиум также уполномочил его вместе с Сусловым и Микояном передать заявление и пожелания Москвы[1015]. По словам Александра Бовина, сотрудника Брежнева в более позднюю пору, он написал обращение, которое новый премьер-министр Венгрии Янош Кадар направил своему народу[1016].

Таким образом, 1956-й для Брежнева оказался очень бурным годом – от смены места работы и «удара молнии» на XX съезде, разрядившего обстановку, до кровавого подавления движения за реформы в Венгрии. Как для Хрущева, так, вероятно, и для него не подлежало никакому сомнению, что реформа, самоопределение и независимость братских партий кончались там, где под угрозой оказывались Варшавский договор как союз государств и стратегическое влияние Советского Союза. Брежнев почти не просил слова, и поэтому остается неясно, как у него сформировалась такая позиция, была ли она для него органичной или выработалась в результате тяжелого процесса осознания ситуации. В 1956 г. Брежнев пережил то, что вернулось к нему как Пражская весна в 1968 г., когда он уже являлся Генеральным секретарем ЦК. Можно было бы предположить, что он учился у Хрущева и вместе с ним тому, что вторжение может быть только крайней мерой, перед которой, однако, руководитель партии не имеет права останавливаться.

Решающая битва: июнь 1957 г

После треволнений 1956 г. следующий 1957 г. обещал быть спокойным: Президиум занимался, в частности, экономическими реформами и крупномасштабной программой жилищного строительства. Вместе с секретарями ЦК Е. А. Фурцевой и А. Б. Аристовым Брежнев помог Хрущеву в ликвидации центральных промышленных министерств и организации вместо них региональных советов народного хозяйства, в радикальной структурной реформе, которую ему самому позже пришлось отменять[1017]. В 1957 г. идея не руководить экономикой централизованно, из Москвы, а дать директорам предприятий больше свободы в принятии решений[1018], казалось интересной. Такое масштабное лишение власти многих министров, наряду со всем политическим стилем Хрущева, как и перспективы дальнейших разоблачений соучастников Сталина, побудили состарившихся на службе членов Президиума и бывших соратников Сталина 20 мая 1957 г. договориться о смещении Хрущева. В число заговорщиков входили верный соратник Сталина Каганович, лишенные Хрущевым своих постов Маленков и Молотов, Председатель Совета Министров Булганин и Председатель Президиума Верховного Совета СССР Ворошилов, а также члены Президиума Первухин и Шепилов[1019]. Их план заключался в том, чтобы полностью отменить пост Первого секретаря, а Хрущева сделать министром сельского хозяйства[1020]. Под предлогом обсуждения своих выступлений по случаю 250-летия Ленинграда они пригласили Хрущева прийти 18 июня 1957 г. на заседание Президиума[1021]. Но еще до заседания Микояну удалось предупредить молодых членов Президиума Фурцеву и Брежнева, что грозит опасность и необходимо вызвать всех отсутствующих. В то время как члены Президиума закончили в 15 час. отвечать на вопросы венгерских журналистов, а Фурцева звонком вызвала с учений маршала Жукова, Брежнев, согласно воспоминаниям сына Хрущева Сергея, сразу же повис на телефоне, чтобы вызвать генерал-майора Александра Сабурова, которого ошибочно считали сторонником Хрущева, и других членов Президиума[1022]. В записных книжках Брежнева от этого дня остались телефонные номера Жукова, а также два других правительственных номера, так что вполне может быть, что он звонком вызвал и Жукова[1023]. Кагановичу, заметившему отсутствие Брежнева и резко спросившему, где он был, тот солгал, что искал туалет, так как почувствовал себя плохо[1024]. Когда, наконец, далеко за полдень началось заседание, Маленков сразу же обрушился на Хрущева с острой критикой. Официальной стенограммы не было[1025], но Брежнев записывал обвинения заговорщиков. Они обвиняли Хрущева в том, что он «эксцентричный» человек и создал подлинный культ вокруг своей личности[1026]. Присутствовали, кроме Хрущева, семеро полноправных членов, выступавших за смещение, и трое кандидатов без права голоса: Брежнев, Фурцева и прибывший Жуков. Хотя противники Хрущева благодаря своему большинству голосов могли сразу же снять его с поста, Булганин, который вел заседание, позволил себя уговорить перенести решение на следующий день[1027].

Характерно поведение Брежнева в условиях этого кризиса: с одной стороны, именно он вместе с Фурцевой были теми, кто сразу же попытались вызвать других, верных Хрущеву, членов Президиума[1028]. С другой – его нервы, очевидно, не выдержали этого напряжения: после того как Брежнев соврал Кагановичу, ему, говорят, действительно стало плохо и он ринулся в туалет[1029]. Когда Маленков, Каганович, Молотов, Ворошилов и Булганин высказали, отчасти в очень агрессивном тоне, свои обвинения и требования сместить Хрущева, а Жуков, Шверник и Микоян защищали его, очередь дошла до Брежнева, который попытался по-деловому опровергнуть аргументы заговорщиков и указывал на все успехи Хрущева во внутренней и внешней политике[1030]. Он удостоился негодующего крика заговорщиков. Ему угрожал прежде всего Каганович: «Ты вместе с ним дискредитируешь партию, мы тебя за Можай загоним, забыл, как в ПУРе сидел? Живо вернем обратно!»[1031] Вслед за тем Брежнев, как утверждается, упал в обморок, был без сознания вынесен из зала и не принимал участия в дальнейших заседаниях Президиума[1032]. По словам кандидата в члены Президиума Н. А. Мухитдинова, который вечером обсуждал в кабинете Хрущева с Сусловым, Жуковым и Фурцевой, как спасти положение, Хрущев всерьез усомнился, было ли недомогание Брежнева настоящим: «Возмутительно повел себя Брежнев. Трусливый, беспринципный человек! Стоило Кагановичу резко выговорить ему, он тут же отошел от нас и вполне способен переметнуться к ним. Хорошо было бы выяснить, действительно ли он болен. Уверен, что симулирует, хочет остаться в стороне, спасти свою шкуру»[1033].

Но во время бурного заседания Президиума на следующий день, когда в зал заседаний устремились члены ЦК, требуя созыва пленума, Хрущев получил сообщение от Брежнева, в котором тот выражал глубокое сожаление, что заболел именно в этот момент, что он безоговорочно поддерживает Хрущева, который должен оставаться Первым секретарем, а заговорщиков следует исключить из Президиума и строго покарать[1034].

Тем самым Брежнев хотя и был полностью реабилитирован в глазах Хрущева, но в то же время стала заметной его неврастения, которая со временем стала бременем для Генерального секретаря Брежнева. Если в Молдавии и Казахстане у него возникали серьезные проблемы со здоровьем, потому что он работал на износ, то сейчас, очевидно, имело место значительное ухудшение физического состояния из-за нервного перенапряжения. Брежнев сказал семь лет спустя, что тогда он перенес инфаркт[1035]. Но на Пленуме ЦК 22– 29 июня, на который срочно прибыли 266 членов Центрального комитета и на котором уже рассматривалось не смещение Хрущева, а происходил разгром «антипартийной группы», Брежнев снова присутствовал и произнес пламенную обвинительную речь против заговорщиков. В ней он рассмотрел весь драматизм момента: «Приехал Георгий Константинович, я ему рассказал до входа в зал, что есть какой-то вопрос каверзный, который будет обсуждаться. Я говорю ему, на какой Вы стороне? На их стороне или нет? И в зависимости от этого будет решение. Мы сговорились стоять насмерть. Началось заседание… Мы заявили о том, что не согласны обсуждать этот вопрос на Президиуме, мы требуем Пленума, но наши нажимы не помогли»[1036]. Брежнев атаковал Маленкова, Молотова и Кагановича не только как приспешников начальников НКВД Ежова и Берии; после нападок Кагановича днем раньше он рассчитался лично с ним и за его происки на Украине, за умерщвление украинской партийной верхушки во время Большого террора и за его действия в Днепропетровске в голодные послевоенные годы: «Я должен вам, тов. Каганович, прямо сказать в глаза: что вы понимаете в селе? Вы вспомните, как вы приехали на Украину с яровой пшеницей и год третировали украинскую партийную организацию… Вы заставляли нас выводить озимую пшеницу, вы нас затравили, вы политические формулировки подводили под это… Мы, секретари обкомов, начиная с 15–20 каждого месяца, не могли появляться нигде. Мы звонили, шифровали, выпрашивали авансом… чтобы выпросить 100 граммов хлеба для рабочих»[1037]. С одной стороны, в этой ситуации было нетрудно выступать с большими обвинительными речами против террора, когда давно уже стало ясно, что победили сторонники Хрущева и речь шла разве только о форме наказания. С другой стороны, в речи Брежнева в полной мере дали себя знать ярость и отчаяние за 1937–1938 гг., а также 1947–1950 гг., когда он крикнул Кагановичу: «Вы, Каганович, вы были самым яростным организатором истребления партийных и беспартийных кадров. Вы написали дословно: “в месячный срок удалить с работы всех лиц, способных на диверсию”. (Шум, смех в зале.) Способных, значит всех. A как травили Постышева [расстрелянного в 1939 г. второго секретаря ЦК КП(б)У.], как вы его травили»[1038].

Попытка путча и Июньский пленум имели серьезные последствия: заговорщики были исключены из Президиума, а Хрущев вышел из этой борьбы несомненным победителем[1039]. Брежнев стал, наряду с Фурцевой, Жуковым и другими, спасшими Хрущева, членом Президиума. В то же время эти события должны были превратиться в политическое наставление, которое не могло не отразиться в его действиях, когда он сам семь лет спустя свергал Хрущева. Брежнев уяснил, что недостаточно исключить участие непосвященных в заседание Президиума. Их всех еще необходимо убедить. Да и Пленум ЦК должен был, конечно, стоять на стороне заговорщиков. Правда, в 1957 г. Брежнев еще не думал об этом. Путч показал только, насколько неустойчивым было политическое положение в тот момент, как быстро могла измениться ситуация.

Исключение других

После своей страстной речи на пленуме Брежнев продолжал действовать на заседаниях Президиума как эхо Хрущева, большей частью начиная свои доклады словами о том, что он целиком и полностью поддерживает Хрущева и оценивает его речи как нечто замечательное[1040]. На пленумах ЦК он выступил до 1964 г. только один раз с большой речью, которая с точки зрения страстности, структуры и значения была очень похожа на выступление против Кагановича. Лишь через несколько месяцев после июньских событий маршал Жуков на Октябрьском пленуме был исключен из Президиума и ЦК и утратил пост министра обороны СССР. Двухдневный пленум предназначался только для сведения счетов с министром обороны, который еще в июне предлагал Хрущеву арестовать антипартийную группу, чтобы спасти его. Современники предполагают, что именно это показало Хрущеву силу и независимость Жукова. Под тем предлогом, что он вывел армию из-под руководства партии и установил свою диктатуру, с ним рассчитался сначала Президиум, а потом и пленум ЦК[1041]. Как на заседании Президиума, так и на пленуме Брежнев произнес страстную речь против «культа личности» Жукова[1042]. На этот раз он производил впечатление независимого, уверенного в себе и категоричного человека, как сообщал присутствовавший на пленуме Мухитдинов[1043]. Не ясно, правда, действительно ли Брежнев лично так презирал Жукова, как он это представил. Его, в отличие от Кагановича, не связывала с Жуковым общая история. Но он приводил примеры своих посещений войск, во время которых офицеры жаловались, какой жестокий режим установил Жуков в армии: «Почти все… говорили, что при такой атмосфере нет уверенности в завтрашнем дне, не знаешь – не то работать, не то [для лагеря] сухари сушить»[1044].

Жуков якобы уволил из армии 50 % политработников, оскорблял офицеров и угрожал им за критику и самокритику предать суду; он заявил, что военные советы и политуправления должны быть упразднены[1045]. Брежнев возмутился: «Я верил Вам, всегда считал, что каждое наше обсуждение коллективно, направлено на выполнение решений XX съезда, что Вы всегда искренни, правдивы. Теперь я, конечно, отмежевываюсь от всего этого. Я не верю Вам»[1046]. Иными словами, Жуков был обвинен в стиле руководства, бравшем начало из сталинских времен, и теперь Хрущев воспользовался этим, чтобы покончить с потенциальным сильным соперником. Неоспоримо, что Брежневу был не по нраву такой стиль руководства, покоившийся на окриках, страхе и устрашении. Вопрос же о том, понимал ли он, что речь шла в меньшей степени об армии, а в большей о борьбе за власть в Президиуме, где он только играл свою роль, придется оставить без ответа.

Брежнев искренне находился на стороне Хрущева, когда он избавлялся от этих (предполагаемых) конкурентов или оппонентов. Так обстояло дело, когда 25 марта 1958 г. Булганин был смещен с поста Председателя Совета Министров, чтобы Хрущев мог взять на себя и руководство правительством, о чем Брежнев в Президиуме говорил: «Приход т. Хрущева на пост Предсовмина неизмеримо повысит авторитет Совмина. Во внешнюю политику вносит свою гениальность»[1047]. Так обстояло дело, и когда Хрущев устроил проработку в 1958 г. Ворошилову, а в 1959 г. А. И. Кириченко за опрометчивые высказывания или слишком независимую позицию, прежде чем оба были в 1960 г. изгнаны из Президиума[1048]. Мы не знаем мотивов Брежнева. Остается предполагать, что он действовал, движимый партийной дисциплиной, личной лояльностью к Хрущеву и твердой убежденностью в совей правоте. Во всяком случае, он как в высшей степени лояльный сподвижник успешно служил Хрущеву, который за это вознаградил его соответствующим образом: когда в начале 1958 г. при ЦК КПСС было создано бюро, в компетенции которого находилась Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР), его председателем формально стал Хрущев. Он, однако, сделал Брежнева своим заместителем и на практике передал ему руководство[1049].

После 1956-го, года мятежа, и 1957-го, года путча, 1958 и 1959 гг. принесли стабилизацию политической ситуации. В Бюро ЦК по РСФСР Брежнев был ответствен за подбор кадров и политику в области промышленности и использовал это, чтобы расширить свои личные сетевые структуры или перевести их в Москву. Черненко он смог сразу же в 1956 г. перевести из Молдавии в Москву, в Отдел пропаганды ЦК. В 1958 г. он забрал оттуда и Трапезникова, которого как инструктора также смог устроить в Отделе пропаганды ЦК. В том же году он вызвал из Казахстана в Москву и своего личного ассистента Цуканова, который и здесь стал его «правой рукой»[1050].

Секретарь по вооружению и ракетам

Правда, Брежнев был заместителем председателя Бюро по РСФСР всего лишь четыре месяца. 29 марта 1958 г. Хрущев перевел его на другую ключевую позицию – курирование военной промышленности, включая космонавтику, сверх того, тяжелой промышленности и строительства[1051]. Эта сфера деятельности была значима не только из-за свой экономической мощи. Брежнев мог с ее помощью создавать новые важные сетевые структуры в «военно-промышленном комплексе» и отличиться как личность, под руководством которой советская ракетная техника достигла мирового лидерства[1052]. Председатель КГБ Семичастный, смещенный Брежневым со своего поста и обычно очень критически и озлобленно писавший о нем, должен был признать, что первые успехи в космонавтике, разработке атомного оружия, создании водородной бомбы и модернизации систем оружия можно «как-нибудь» приписать Брежневу[1053]. Брежнев стал в то же время членом Совета обороны; с тех пор он руководил Комиссией по военной промышленности при Президиуме ЦК и как заместитель Хрущева возглавлял Военный научно-технический комитет по атомному, водородному и ракетному оружию при Совете обороны[1054]. Брежнев участвовал теперь на руководящей позиции в решении вопроса о том, какие следует разрабатывать и производить оборонительные и ракетные системы[1055]. Его в высшей степени детальные записи тех лет состоят в большой степени из технических данных о дальности полета ракет и топлива, а также имен конструкторов, названий ракет и производственных объектов[1056]. Он был до некоторой степени уже знатоком проблемы, так как конструкторское бюро М. К. Янгеля и производственные мощности по ракетостроению находились на второй родине Брежнева – в Днепропетровске[1057]. Возглавляя партийную организацию Казахстана, он не только участвовал в 1954 г. в выборе Байконура местом для старта ракет, но также с середины 1955 г. курировал строительные работы и не раз посещал эту стройплощадку[1058]. Теперь ему вменялось в обязанность наблюдение над предприятиями по производству ракет, в том числе в городах Куйбышеве, Перми, Омске и Оренбурге[1059]. Кроме того, новая сфера деятельности дала ему возможность свершить первую поездку за границу – на Запад, на Всемирную выставку в Брюсселе, на которую он взял с собой жену и сына[1060].

На своей новой работе Брежнев познакомился весной 1958 г. и с А. Д. Сахаровым, «отцом советской водородной бомбы», а впоследствии инакомыслящим, на которого Брежнев произвел вполне положительное впечатление[1061]: «Брежнев принял нас в своем новом маленьком кабинете в том же здании, где когда-то я видел Берию. Когда мы вошли, Брежнев воскликнул: – А, бомбовики пришли! Пока мы рассаживались и “осваивались” с обстановкой, Брежнев рассказывал, что его отец, потомственный рабочий, считал всех, кто создает новые орудия уничтожения людей, главными злодеями и говорил, что надо всех этих злых изобретателей вывести на большую гору, чтобы со всех сторон было видно, и повесить для острастки. – Теперь же я сам, – закончил Брежнев, – занимаюсь этим черным делом, так же как и вы, и так же с благой целью. Итак, я вас слушаю»[1062]. Сахаров и его коллега пришли, чтобы высказаться против нового постановления, готовившего создание комитета по военной технике во главе с Брежневым. «Мы рассказали Брежневу, что нас беспокоит. Он выслушал нас очень внимательно, что-то записывая в блокнот. Потом сказал: – Я вас вполне понял. Я посоветуюсь с товарищами; вы узнаете, что будет решено. Он встал со своего места и любезно проводил нас до дверей, пожав каждому руку. Постановление принято не было»[1063]. Подобно Сахарову, Брежнева тех лет описывают и многие другие как человека приветливого, доступного, рассудительного, без какого бы то ни было высокомерия, старающегося помочь. Конструктор ракет Б. Е. Черток тоже рассказывает, что они поначалу разочаровались, когда в феврале 1960 г. вместо Хрущева было заявлено о приходе «только» Брежнева в конструкторское бюро и на производственное предприятие, но затем его манеры понравились присутствующим: «Он ходил, внимательно смотрел и слушал, не перебивая и не задавая вопросов. Изредка удивленно шевелил необыкновенно густыми бровями»[1064]. Чтобы разрядить атмосферу, Брежнев рассказал анекдот[1065], но под конец испортил хорошее впечатление, бесцеремонно сказав в типичной для себя живой манере: «Но хорошо бы, вы какого-нибудь такого “жучка” запустили, чтобы наделал побольше шуму… Всех покоробило такое отношение к космической технике»[1066].

Несмотря на эти диссонансы, знаменитости авиационной и космической промышленности быстро сменяли друг друга на приеме у Брежнева, так как все планы и конструкции должны были проходить через его комиссию. Всех, будь то главный конструктор ракет С. П. Королев, начальник строительства космодрома Г. М. Шубников или ответственный за ракетную программу заместитель министра обороны М. И. Неделин, он внимательно выслушивал и пытался помочь[1067]. В соответствии с этим фрагмент «мемуаров» «Космический Октябрь», изданный после смерти Брежнева, подчеркивает его мнимую близость со всеми великими людьми космонавтики и летной техники: якобы Брежнев часто встречался с Королевым и без повода, чтобы просто поговорить и посмеяться. Иногда он поздно вечером приезжал к нему на предприятие, где с 1958 г. собирался космический корабль «Восток», который должен был доставить в космос Гагарина, чтобы выпить с Главным конструктором чаю и спросить, достаточно ли Королеву сна[1068]. При этом записи Брежнева показывают, что Королев его иногда раздражал, давая понять на совещании, что только он – единственный способный конструктор ракет, а все остальные – некомпетентны, и что он хочет совершенствовать не ракету «R–16», а «R–9A»[1069].

Далее в «мемуарах» говорится: «Как секретарь ЦК КПСС, занимавшийся вопросами дальнейшего укрепления оборонной мощи страны, развития гражданской авиации, я часто встречался и беседовал с нашими известными авиационными конструкторами – А. Н. Туполевым, С. В. Ильюшиным, А. И. Микояном, П. О. Сухим, А. С. Яковлевым, О. К. Антоновым, Г. В. Новожиловым, Н. Д. Кузнецовым, А. М. Люлькой и другими»[1070]. Но Брежнев не только оказался вблизи знаменитых конструкторов и космонавтов, с которыми он действительно постоянно имел дело; его литературные негры пытались также внушить, что именно Брежнев и дал зеленый свет старту спутника[1071], хотя известно, что уже в 1955 г. Хрущев поручил приступить к созданию «искусственного спутника Земли»[1072]. Тем не менее большие успехи советской космонавтики пришлись на время деятельности Брежнева в новой сфере: за первым спутником Земли, запущенным 4 октября 1957 г., последовали в 1959 г. первый спутник, облетевший солнце, зонды Луна-2, долетевший до луны, и Луна-3, сфотографировавший ее обратную сторону, и, наконец, 12 апреля 1961 г. успешный полет в космос первого человека – Юрия Гагарина. В этот момент Брежнев был уже Председателем Президиума Верховного Совета СССР и воспользовался случаем, чтобы наградить Гагарина за его подвиг.

Но сферу деятельности Брежнева затронули также кризисы и катастрофы в авиации и космонавтике: 6 марта 1958 г. Президиум уполномочил его и других разработать меры по недопущению дальнейших полетов американских самолетов-шпионов U2 над территорией Советского Союза. Наконец, 1 мая 1960 г. U2 был успешно сбит[1073]. Брежнев возглавлял и комиссию, расследовавшую причины взрыва ракеты на стартовой площадке Байконура 24 октября 1960 г., в результате которого погибли 126 человек, в том числе и главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения Неделин[1074]. Сын Хрущева вспоминает: «Брежнев отказался от отдыха, сразу же направились на площадку. Походили, посмотрели, картина производила удручающее впечатление даже на немало повидавших в войну Гречко и Брежнева… По возвращении в Москву Брежнев доложил отцу: случилось непреднамеренное несчастье из-за трагического стечения обстоятельств»[1075]. В среде ракетостроителей Брежнева высоко ценили за то, что он рекомендовал Хрущеву никого не привлекать к ответственности за катастрофу и твердо продолжать строительство ракет[1076]. Конструктору Янгелю, который взял на себя ответственность за катастрофу и требовал, чтобы его наказали, Брежнев, напротив, дал ему квартиру в Москве лучше, чем та, что он занимал ранее[1077].

Советские успехи в космонавтике удивляли мир, заставили США нервничать, их техническое превосходство было поколеблено. Они успокоили не только Хрущева, который пребывал в обманчивой уверенности в том, что предотвращенный путч и международная репутация укрепили его власть. Брежнев тоже согревался в лучах этого успеха и смог позже извлечь из него капитал. Но два года на посту секретаря по вооружению и ракетам имели, вероятно, и еще одно следствие, как предполагает журналист Владимир Кузнечевский. В этом секторе не было ограничений: одобрялись все ресурсы и любая технология, которые требовались ракетостроителям и производителям оружия. Поэтому Брежнев ошибочно полагал, что дело обстоит столь же хорошо и со всеми остальными отраслями хозяйства[1078]. Это походит на логическое заключение, но оставляет без внимания, что благодаря своей деятельности на Украине, в Молдавии и Казахстане Брежнев вполне знал положение в других отраслях экономики, включая сельское хозяйство. Вероятно, пусть даже это остается умозрительным рассуждением, что два года в должности секретаря по вооружению убедили инженера Брежнева в экономической мощи и потенциале, необходимых стране для превращения в технологическую сверхдержаву. Подобно многим другим советским людям, и он, вероятно, полагал, что СССР находится, наконец, на верном пути: положение со снабжением улучшилось, началась реализация огромных программ жилищного строительства, отношения с США разрядились и в 1959 г. обещали даже стать дружественными. Успехи в космонавтике обеспечили стране уважение и признание во всем мире. Все это, казалось, подтверждало, что начатый путь, каким бы болезненным он ни был, с какими бы огромными потерями он ни был связан, с учетом исправлений, осуществленных Хрущевым, являлся правильным.

«Президент» Советского Союза

4 мая 1960 г. по предложению Хрущева Президиум ЦК решил предложить Верховному Совету кандидатуру Брежнева на пост нового Председателя Президиума[1079]. 7 мая 1960 г. Брежнев был избран президентом СССР. Он освободил пост секретаря ЦК и был отныне ответствен за представление своей страны на международной арене, за визирование законов и прошений внутри страны. То, что долгое время воспринимали на Западе как понижение статуса Брежнева[1080], в действительности было маневром Хрущева, который хотел избавиться от уже несколько одряхлевшего Председателя Президиума Верховного Совета СССР Ворошилова. Его, как обычно бывало в таких случаях, попросили сложить свои полномочия «по состоянию здоровья»[1081], чтобы выдвинуть на эту важную позицию надежного соратника[1082]. Следовательно, Брежнева никоим образом не лишили власти или отодвинули; напротив, он сохранил свое членство в Президиуме ЦК и место в Совете обороны, по-прежнему заботился о развитии ракетной техники и дополнительно получил задачу представлять Советский Союз за границей. Именно при ретроспективном взгляде видно, что это лучшая позиция, которую когда-либо занимал Брежнев и которая больше всего соответствовала его способностям и предпочтениям. Совершенно очевидно, он любил вручать ордена и принимать верительные грамоты, представительствовать, для этого хорошо одеваться, вести светские беседы, шутить с собеседниками, посещать зарубежные страны, пожимать людям руки и рассказывать о чудесном Советском Союзе[1083]. Наблюдался недвусмысленный рост его престижа, улучшение репутации. На долю Брежнева выпала честь, которая была положена по рангу только руководителю партии и главе государства, когда при отъезде или прибытии на летном поле его приветствовал весь Президиум ЦК и Президиум Верховного Совета[1084]. Его имя становилось известно за границей, появлялось в печати почти столь же часто, как и Хрущева, причем в сравнении с последним обращалось внимание на внешний вид и упоминались хорошие костюмы Брежнева[1085].

В Москве Брежнев был приписан к Бауманскому избирательному округу, старому рабочему району, депутатом которого он оставался до своей смерти[1086]. Он взял в секретариат Президиума своих ближайших помощников Цуканова и Черненко, которые и там верно ему служили, и производил впечатление приятного, обходительного шефа. Он охотно курил со своими подчиненными на лестничной площадке[1087]. Он не только собирал всех сотрудников, чтобы обстоятельно познакомиться с ними и кругом их обязанностей, как сообщал служащий Е. Т. Юрчик: «Тов. Брежнев Л. И. интересовался сравнительно подробно и приходил на заседания редакционной комиссии, когда мы редактировали стенографический отчет сессии, интересовался – как мы это делаем»[1088]. В апреле 1961 г. он пригласил в Москву и секретарей президиумов верховных советов всех республик для обмена мнениями об их работе в законодательном процессе, о публикации текстов законов на языках республик, о работе с трудящимися, с зарубежными делегациями, о вопросах гражданства и награждениях[1089].

Насколько мог он расположить к себе других и какую роль играли при этом его привлекательная внешность и темперамент, описывал его будущий переводчик Виктор Суходрев, впервые встретивший его в 1956 г. на приеме в посольстве: «Выше среднего роста, крепкий, молодцеватый, с зачесанной назад шевелюрой, он излучал здоровье и силу. Вышел из машины и чуть ли не бегом поднялся по лестнице. К нему подошел заведующий протокольным отделом Ф. Ф. Молочков и, указав на нашу группу, объяснил, что мы – переводчики, которые на приеме будут помогать общаться с иностранцами. Брежнев окинул нас взглядом, поздоровался с каждым за руку, затем, улыбнувшись, галантно согнул руку в локте и предложил ее Татьяне Сиротиной – единственной в нашей группе женщине-переводчице. – Отлично! Мне как раз нужна переводчица, – произнес он своим красивым басом. Татьяна у нас была женщина боевая – она тут же взяла его под руку, и Брежнев, той же энергичной походкой, направился с ней в главный зал. Нам все это очень понравилось»[1090]. Зарубежным собеседникам Брежнева тоже нравилась его простая, сердечная манера, даже если она поначалу и казалась им несколько необычной. Индийский посол Трилоки Натх Кауль вспоминал: «Он произвел на меня впечатление человека мягкого, приятного и обходительного. После краткой беседы он протянул мне три русских шоколадных конфеты: “Съешьте одну за свою страну, другую – за себя и третью – за Ваших детей”. Позже я узнал, что это было его первым ходом в разговоре с большинством иностранных представителей»[1091].

Ордена и грамоты

Перед Брежневым как Председателем Президиума Верховного Совета стояла задача вручать вновь назначенным послам их грамоты, и он выполнял эту обязанность с большим достоинством. Дипломат Борис Колоколов вспоминал, что Брежнев со своей заметной внешностью и манерой держаться придавал бюрократическому административному акту особую торжественность. Он жал руку каждому, внимательно и с улыбкой смотрел на собеседника, распространяя обаяние гостеприимного хозяина[1092]. С большой добросовестностью и с очень большим удовольствием Брежнев выполнял обязанность Председателя Президиума Верховного Совета по вручению государственных наград.

Это видно прежде всего на фотографиях, сделанных по поводу многочисленных вручений орденов. Только на части из них представлена серьезная и по-государственному строгая обстановка, на других же видно, как Брежнев и секретарь Президиума М. Георгадзе непринужденно шутят, подтрунивают и подшучивают друг над другом. Казалось, что Брежнев поддерживал очевидно дружеские отношения не только с Георгадзе. Похоже, он по-прежнему ладил и с Ворошиловым, хотя тот противостоял ему на заседании Президиума в 1957 г., а в 1960 г. был смещен с поста. В ноябре 1960 и марте 1961 г. Брежнев награждал Ворошилова орденом, на фотографиях они смеются, жестикулируют, целуются[1093]. Брежневу доставляло явное удовольствие награждать руководителей республик, например первых секретарей ЦК компартий Грузии В. П. Мжаванадзе и Белоруссии К. Т. Мазурова или свою коллегу и министра культуры Е. А. Фурцеву[1094]. Он не просто контактировал с теми, кто имел звание и имя, но и, очевидно, извлекал пользу, встречаясь с ними по такому важному для них случаю в непринужденной обстановке и оставаясь, таким образом, в их приятных воспоминаниях. Высшая точка была, конечно, когда Брежнев награждал Гагарина за его полет в космос, при этом прикалывал знак отличия «Маршальская Звезда» военным, в чьей компетенции находилось освоение космоса, и фотографировался с ними[1095]. В то же время он сам вместе с Хрущевым, президентом Академии наук СССР М. В. Келдышем и другими был за успешный космический полет удостоен звания Героя Социалистического Труда[1096]. Снимок, сделанный в связи с этим, показывает не просто группу непринужденно улыбающихся политиков и ученых. Он свидетельствует также о большой близости между Хрущевым и Брежневым, которые, разделенные только Келдышем, вместе улыбаются в камеру[1097].

Фото 15. Брежнев вручает орден министру культуры Екатерине Фурцевой, 17 декабря 1960 г.

Фото 16. Брежнев вручает орден первому секретарю КП Грузии Василию Мжаванадзе; в центре Михаил Георгадзе, 22 сентября 1962 г.

Брежнев представлял политику Хрущева с большим воодушевлением и, вероятно, с полной убежденностью. В мае 1964 г. он наградил Главмосстрой орденом Ленина и подчеркнул, что в годы культа личности Сталина строительное хозяйство было разрушено и Хрущеву страна обязана тем, что начиная с 1954 г. половина населения СССР смогла переехать в новые квартиры. В полном соответствии со своей манерой Брежнев закончил речь на стадионе «Лужники» стихами поэта-авангардиста Владимира Маяковского, поэзией которого увлекался в юности: «Я знаю – город будет, / я знаю – саду цвесть, / когда такие люди / в стране советской есть!»[1098].

Конституционная реформа

Хрущев и Брежнев были, как и прежде, единой командой: они вместе грелись в лучах славы космонавтов, вместе проводили десталинизацию и работали над модернизацией партии и государства. За реформой Устава партии 1961 г. должна была последовать конституционная реформа. Брежневу постоянно ставилось в вину, что он никогда лично не проклинал Сталина[1099]. Это неверно, ибо после XXII съезда (октябрь 1961 г.), во время которого Хрущев приказал вынести тело Сталина из мавзолея, Брежнев выступил на партийном собрании Верховного Совета в декабре 1961 г. с речью, где очень ясно выразил свое отношение к Сталину: «Культ личности имел тяжелые последствия для всей экономической, политической и идейной жизни страны. Сталин грубо попирал ленинские принципы партийного и государственного руководства, практиковал злоупотребления властью… Тяжелым последствием культа личности было грубейшее нарушение социалистической законности, выразившееся в массовых репрессиях, в истреблении партийных, государственных и военных кадров. Культ личности сковывал активность и инициативу масс, душил живую творческую мысль, насаждал дух раболепия, низкопоклонства, подозрительности и недоверия друг к другу»[1100].

Но, по словам Брежнева, это время преодолено, антипартийную группу победили, социалистическое правовое государство восстановлено, социалистическая демократия процветала, партия находится теперь в фазе развернутого строительства коммунизма. Именно для этого партия приняла на XXII съезде новый Устав, и в соответствии с этим Верховный Совет занимался теперь подготовкой новой конституции[1101].

Работа над новой конституцией, которая должна была сменить сталинскую конституцию 1936 г. и тем самым окончательно покончить со сталинизмом, шла очень интенсивно, продолжалась более трех лет и была наконец прекращена незадолго до конца 1964 г. в результате отстранения Хрущева от власти. Только в 1977 г. Брежнев дал указание принять конституцию, которая в значительной части опиралась на проекты 1962–1964 гг. Тогда Брежнев лично руководил подкомиссией, которая занималась вопросами государственного управления, деятельности Советов и общественных организаций. Для него немаловажной идеей было всевластие народа, проявлявшееся, с одной стороны, в партии и общественных организациях, а с другой – учитывавшее элементы непосредственной демократии[1102]. Поэтому он ратовал за такое положение Советов, при котором они должны были быть не столько исполнительными органами государственной власти, сколько органами самоуправления на местах. Следовало возродить местные органы самоуправления и построить их на основе регулярно созываемых собраний граждан[1103]. Вместо исполкомов, следовало избирать президиумы местных Советов, которые должны были брать на себя между заседаниями Светов их функции, то есть на место «чиновников» должны были встать депутаты от населения[1104]. Реформа, которую Брежнев представил в июле 1964 г., предусматривала общенародные референдумы, обсуждение планов по принятию новых законов и право граждан на представление законопроектов[1105]. Конституционная реформа фиксировала и то, что уже практиковалось при Хрущеве: ограничение сроков пребывания в должности. Никого нельзя было избирать в Советы больше, чем на три периода[1106]. Одновременно Брежнев высказался за то, чтобы партия определялась в конституции как руководящая и направляющая сила общества[1107]. В его комиссии шли длительные дискуссии о том, является ли партия органом народа, делегирующего своих представителей снизу, или общественной силой, которая руководит сверху[1108]. Наконец, Генеральный секретарь распорядился записать это положение в конституции 1977 г. Неясно, почему после смещения Хрущева Брежнев не продолжил наблюдать за ходом конституционной реформы, которую он сам, очевидно, принимал близко к сердцу, или не реализовал ее. Мы можем только предполагать причину этого: с одной стороны, он был очень занят укреплением своей власти, с другой – вероятно, не хотел принимать новую конституцию, носившую имя Хрущева. Реформа 1977 г. была высшей точкой его карьеры и демонстрации самого себя: благодаря этому Основному закону он позволил снова избрать себя главой государства и тем самым был отныне первым человеком в партии и стране.

Путешествующий по всему миру

Со вступлением на пост Председателя Президиума Верховного Совета начались поездки Брежнева за границу. В 1961 г. он назначил своим советником по международным делам А. М. Александрова-Агентова, которому прямо заявил, что разбирается в сельском хозяйстве, промышленности и армии, но не во внешней политике и нуждается в ком-нибудь, кто ввел бы его в курс дела. Александров-Агентов оставался до 1982 г. движущей силой и одним из архитекторов внешней политики Брежнева[1109]. В отличие от своих предшественников Брежнев по поручению Хрущева активизировал деятельность на посту Председателя Президиума Верховного Совета, который ранее служил, скорее, формой предпенсионного статуса, и превратил его в составную часть внешней политики, что констатировало и Министерство иностранных дел в Бонне[1110]. Правда, он почти не посещал западные, капиталистические страны, с которыми позже должен был вести переговоры; эти встречи на высшем уровне оставались прерогативой Хрущева. Брежнев побывал в 15 зарубежных поездках, в том числе в Африке, в пороговых странах – Индии, Иране и Афганистане, а также в Финляндии и Югославии. Задача состояла и в том, чтобы найти на Западе новых друзей, и в возрождении старых дружеских связей, разрушенных при Сталине[1111]. Он не только выполнял программу визита, но и выступал послом своей страны, который агитировал за Советский Союз и социалистический путь развития; он привлекал деньгами, технологией, а иной раз и оружием. При этом речь шла не только о геостратегических соображениях или о надежде обеспечить себе источники сырья в «постколониальном мире». На фоне холодной войны Президиуму ЦК было очень важно представить Советский Союз как действительно лучшую государственную и экономическую систему. Если социализм символизировал достойную человека жизнь без эксплуатации, это должны были осознать и 17 африканских государств, ставших независимыми в 1960 г.[1112] Советская внешняя политика всецело делала ставку на то, что Россия, в отличие от Запада, никогда не имела колоний в Африке и теперь не была вовлечена ни в одну из кровавых войн, связанных с борьбой за независимость. Брежнев рекомендовал президенту Ганы Кваме Нкрума Советский Союз как бескорыстного помощника в борьбе за свободу: «На незыблемой основе полного равенства, невмешательства во внутренние дела друг друга, строгого уважения суверенитета и взаимного доверия развиваются хорошие отношения между Советским Союзом и Республикой Мали, Эфиопией, Республикой Сомали, Марокко, Объединенной Арабской Республикой, Республикой Судан и рядом других независимых африканских государств»[1113]. С одной стороны, Брежнев мог указать на то, что Советский Союз никогда не пытался силой навязать африканским народам европейскую цивилизацию. С другой стороны, успехи в космонавтике, достигнутые тогда СССР, способствовали тому, что советскому гостю было легко и приятно восхвалять Советский Союз как самую передовую страну мира. Так, в ноябре 1963 г., выступая с речью в иранском парламенте, он сказал: «Мы горды тем, что Советский Союз является мощной движущей силой мирового научного прогресса. Сокровищница человеческих знаний намного обогатилась открытиями отважных исследователей Вселенной – советских космонавтов»[1114]. Если в несоциалистических странах Брежнев расхваливал только технические и экономические успехи Советского Союза, то в социалистических «братских странах» он, конечно, не умалчивал, кому всем этим обязаны: «И неслучайно империалисты увидели в этом достижении социалистического лагеря свое общее поражение. Они понимают, что голос советского человека из космоса звучит как торжество разума и справедливости коммунизма. В этой великой победе человеческого гения – триумф ленинских идей, проявление грандиозных успехов нашего народа»[1115]. Сдержанность в отношении африканских государств объяснялась новой советской доктриной, разработанной при участии Брежнева в ноябре 1960 г. на Международном совещании коммунистических и рабочих партий в Москве и приспосабливавшей идеологическое вооружение к особой ситуации стран, освободившихся от колониальной зависимости[1116]. Ввиду отсутствия там рабочего класса, на который могло бы опереться революционное движение, этнические, панафриканские движения больше не рассматривались как угроза для классовой борьбы, а считались допустимой промежуточной ступенью на пути к социализму. Подобно тому, как в 1917 г. Советский Союз перепрыгнул «буржуазную революцию», Африка могла идти своим путем через «национальную демократию», что делало возможным сотрудничество коммунистических и националистических сил[1117].

Первая большая поездка Брежнева за границу состоялась в начале 1961 г., он на десять дней отправился в Африку, чтобы предложить там невмешательство во внутренние дела, экономическую помощь, торговое соглашение и оружие. Поездка началась с инцидента, который в конечном счете привлек к Брежневу внимания и симпатии: 9 февраля его самолет был у берегов Алжира обстрелян французским истребителем. Франция утверждала, что машина Брежнева отклонилась от воздушной трассы, и речь шла только о предупредительных выстрелах. Советская же и марокканская стороны предполагали, что имел место целенаправленный саботаж сближения Советского Союза с бывшими французскими колониями[1118]. В этих условиях «Правда» чествовала прибытие Брежнева в Марокко как «символ свободы», и Брежнев так убедительно сообщал наследнику марокканского престола Хасану о советских успехах – от планирования экономики и жилищного строительства до системы здравоохранения, что нейтральное Марокко приняло советскую помощь и оружие[1119]. Успех Брежнева в Марокко встревожил Запад, так как король Мухаммед обещал потребовать ликвидации американской авиабазы и согласился пропустить поставки оружия для алжирских повстанцев[1120]. Из Марокко Брежнев полетел дальше, в Гвинею, где его с распростертыми объятиями приветствовали равным образом президент Секу Туре и восторженные народные массы. Секу Туре восхвалял Брежнева как поборника прав человека и союзника угнетенных народов и вручил ему орден «Борец за независимость»[1121]. Брежнев выступал не только в столице Конакри перед 20 тыс. человек, но остался в стране на пять дней, чтобы поездить по стране и в городах Лабе и Канкан перед местным населением воздать должное общей борьбе Африки и Советского Союза за мир и свободу[1122]. Брежнев подчеркнул: «Мы различаем людей не по цвету кожи. Есть угнетатели и угнетенные, колонизаторы и эксплуатируемые. Мы против колонизаторов и эксплуататоров. Мы полностью на стороне угнетенных и эксплуатируемых»[1123].

Его вознаградили речи хозяев, превозносивших значение Октябрьской революции для Африки: «Великая Октябрьская социалистическая революция, которая осуществилась вашими трудящимися, явилась решительным поворотным моментом во всеобщей истории, который африканские народы оценивают по заслугам»[1124]. К этому добавлялось расширение торгового соглашения, заключенного на пять лет[1125]. Брежнев и Секу Туре опубликовали совместное коммюнике, в котором они осудили только что ставшее известным убийство конголезского премьер-министра Патриса Лумумбы как вероломный поступок колониальных держав, призвали к выводу бельгийских войск и потребовали окончания войны в Алжире. Лумумба погиб, но борьба за свободу увенчается победой – таков был лейтмотив документа[1126]. Американскому послу в Гвинее Уильяму Эттвуду пришлось признать, что визит Брежнева был триумфом, а перспективы влияния США сокращались[1127]. Из Гвинеи Брежнев полетел дальше, в Гану, где он мог отметить еще один триумф, так как президент Ганы Кваме Нкрума тоже оказался очень восприимчив к советским авансам и сразу же принял ответное приглашение посетить Советский Союз летом 1961 г.[1128] Брежнев и в Гане превозносил успехи Советского Союза в преодолении отсталости после Октябрьской революции и превращении в могущественную промышленную страну[1129]. Кваме Нкрума не пришлось повторять дважды: Брежнев гарантировал ему займы в размере 80 млн дол., а также техническую и военную помощь[1130]. С достигнутыми успехами и с обязательствами Брежнев покинул Африку после завершающей прощальной остановки у короля Мухаммеда V в Марокко[1131].

Шарм и галстук

После этого дебюта в Африке Брежнев в сентябре 1961 г. отправился на восемь дней в Финляндию. Еще в 1955 г. Хрущев подписал соглашение о научно-техническом обмене, и Финляндия была теперь заинтересована в том, чтобы Советский Союз построил ей атомную электростанцию[1132]. С первого же дня Брежнев подкупил всех своим шармом, юмором и общительностью. Финские СМИ были восхищены этим молодым, раскованным советским лидером, целовавшим всех в знак приветствия. «Брежнев выходит из поезда, улыбается и приветствует встречающих: “Посмотрите, какую погоду я вам привез! Даже погода радуется нашей встрече, и не зря!”»[1133]. Газеты так оценивали первую встречу с президентом Финляндии Урхо Кекконеном: «Глава соседней страны [Брежнев] своей непринужденностью превратил краткую церемонию встречи в непосредственное мероприятие, лишенное скованности»[1134]. Финские СМИ подчеркивали непринужденность и раскованность Брежнева: «Вечером во дворце президент Брежнев, находившийся в прекрасном расположении духа, казалось, чуть ли не веселился. Он вошел в зал, сопровождая супругу президента Сильви Кекконен. Затем он взял со стола две огненно-красные розы и преподнес их г-же Кекконен»[1135]. Все равно, говорил ли он с председателем парламента, с рабочими на фабрике, с обычной финской семьей у нее дома или с детьми в школе – везде советский лидер появлялся в хорошем настроении, склонным к шуткам и располагал собеседников к себе. 29 сентября 1961 г., на седьмой день поездки, газета «Мааканса» отметила: «Популярность президента Брежнева с каждым новым местом и объектом посещения только увеличивалась»[1136]. Под конец поездки Брежнев вместе с президентом Финляндии прогулялся по городу Каяни, где они зашли в магазин, торговавший галстуками. Здесь Брежнев еще раз пустил в ход все свое обаяние, заявив, что галстук – важнейший аксессуар к любому костюму. В шутку спросил, отвечая на предложение Кекконена подарить ему галстук: «Только один?» и будут ли теперь подарки в каждом магазине[1137]. После отъезда Брежнева финские газеты писали, что большой успех визита – в первую очередь заслуга самого гостя:

«Его непосредственный, сердечный и искрящийся шутками облик действительно завоевал симпатии»[1138].

Экономическая помощь рекламирует страну

Но командировки Брежнева в 1961 г. были еще не закончены. В ноябре последовал визит в Судан, проходивший в менее благоприятных условиях, чем январская поездка в Африку. Судан откровенно продемонстрировал тактику, которую применяла большая часть африканских стран: использовал в своих интересах соперничество между сверхдержавами. Непосредственно перед прибытием Брежнева суданские СМИ опубликовали успешный итог предоставления пакета помощи США, предусматривавший поставку зерна и муки на сумму в 4,6 млн дол., а на 1962 г. строительство радиостанций в объеме 567 тыс. дол.[1139] Таким образом, постколониальные страны толкали Советский Союз на состязание с США в том, кто будет щедрее и окажет бо́льшую помощь. Помощь, о которой должна была вести переговоры делегация во главе с Брежневым, включала строительство завода по консервированию рыбы, фруктов и овощей[1140]. В пользу экономического соглашения с Советским Союзом говорило, согласно аргументации газет, что советская помощь оказывалась «без условий и была незапятнанной» и что Советский Союз с 1945 г. выступал за самоопределение Судана[1141]. Между тем Западная Германия открыла в Хартуме торговую ярмарку, и было ясно, что Судан примет экономическую помощь от всех[1142].

Брежнев завершил год 14-дневной поездкой в Индию вместе с женой, где, как и в Судане, советскую экономическую помощь в объеме 720 млн руб. хвалили за то, что она не была связана «с участием в управлении предприятиями, в прибылях, не обусловлена никакими ограничениями и условиями»[1143]. Брежнев и здесь говорил о симпатии Советского Союза к «борьбе народов Азии, Африки и Латинской Америки против колониального и полуколониального гнета, за укрепление своей национальной свободы и независимости»[1144]. Из Бомбея он через Калькутту поехал в Мадрас, пожимал руки, принимал цветы, произносил речи и посещал стройки, которые финансировал Советский Союз[1145].

Борьба за союзников в Азии началась для Брежнева летом 1961 г. с приема президента Индонезии Сукарно, в честь которого не только устраивались разные встречи, но для которого даже построили целый стадион, чтобы индонезийский лидер не переметнулся на сторону США[1146]. В 1963 г. последовали поездки в Афганистан и Иран. С афганской монархией Советский Союз связывала с момента его основания тесная и стабильная дружба, выражавшаяся в многочисленных примерах сотрудничества[1147]. В соответствии с этим сердечно и непринужденно прошли пять дней в октябре 1963 г.[1148] Программа предусматривала не только совместную с королем охоту, но и речь перед студентами Кабульского университета, в которой Брежнев рассказал о своих суровых и все же счастливых студенческих годах. Он восхвалял Советский Союз как «бастион мира» и космонавта Валентину Терешкову, называя ее примером и для афганских женщин[1149].

Отношения с Ираном складывались труднее. Правда, Иран входил в число первых стран, признавших молодой Советский Союз, но во время Второй мировой войны СССР оккупировал Иран, и в конечном счете государство шаха попало в зависимость от США. Но шах Реза Пехлеви в 1963 г. дал старт программе реформ, из которой извлек выгоду и Советский Союз. Наряду с подписанием пограничного соглашения, была достигнута договоренность об экономическом и техническом сотрудничестве, а также о строительстве ГЭС на пограничной реке Атрек[1150]. Ввиду ситуации особой конкуренции с США вокруг Ирана, Брежнев заявил в речи перед иранским парламентом, что Советский Союз производил больше цемента, станков, электродвигателей и т. д., чем США, а в ближайшие семь лет удвоит их производство по сравнению с Америкой[1151]. Брежнев восхвалял крупные проекты Советского Союза по преобразованию природы, из которых смог извлечь пользу и Иран, прибрежное государство Каспийского моря, если в соответствии с этими планами будут повернуты на юг сибирские реки: «Советский человек преображает облик своей родины ради лучшей жизни, ради счастья людей»[1152]. Газеты сообщали о визите Брежнева весьма противоречиво: Иран – не зрелое яблоко, которое уже вскоре упадет в руки коммунистического государства; мы – друзья Запада, но ради лучшей жизни своего населения не должны отвергать и помощь Советского Союза[1153]. Брежнев, вместе с женой осмотревший старинные шахские города Исфахан и Шираз, был полон признания и глубокого уважения к персидской культуре: «Мы в музее “Эрмитаж” в Ленинграде имеем много исторических памятников Ирана, однако здесь я такое видел, что должен признаться: то, что есть в “Эрмитаже”, не может сравниться даже с частью этого великолепия и величия»[1154].

Намного проще и с меньшим блеском проходили поездки Брежнева в братские страны Югославию и Чехословакию. В сентябре 1962 г. он посетил Тито, с которым и позже, когда сам стал Генеральным секретарем, они, как говорят, очень хорошо ладили. Два лидера вместе стояли в открытом автомобиле, проезжая по городу под овации жителей Белграда, вместе ходили на охоту[1155]. Брежнев охотился и с чехословацким президентом Новотным. Здесь он провел пять дней в декабре 1963 г., чтобы отметить 20-летие советско-чехословацкого Договора о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве. Пребывание включало торжественный прием в Граде, возложение венков, участие в торжественном заседании ЦК, осмотр нескольких предприятий и посещение Братиславы[1156]. Здесь Брежнев вспоминал об общем военном опыте и собственных боевых годах: в 1943 г. был заключен договор, согласно которому чехословаки обязались так бороться за Киев, будто это Прага или Братислава. «А когда началось освобождение чехословацкой земли, то наши солдаты и офицеры бились за Прагу и Братиславу так же, как за Киев, за советские города и села!»[1157]

Похоже, Брежневу нравилось ездить и представительствовать. Он сам не должен был вести переговоры об экономическом соглашении, технической помощи, кредитах и оружии; для этого его всегда сопровождали большая делегация и отраслевые министры. Ему было суждено, не будучи обремененным такого рода деятельностью, в наибольшей степени рекламировать успехи Советского Союза и осматривать достопримечательности других стран. Его деятельность была важным элементом внешней политики Хрущева, он показывал Советский Союз как модель и «ходкий товар» и при этом своим обаянием и остроумием подчеркивал привлекательность социализма.

Будучи членом Президиума ЦК партии, он по-прежнему принимал участие и в решении всех остальных важных внешнеполитических вопросов. В их числе постановления партийного руководства сначала о размещении ракет в мае 1962 г. на Кубе, а в октябре, ввиду угрожавшей эскалации и нарастания напряженности в отношениях с США, – об их отводе[1158]. За исключением этих эпизодов, Брежнев на посту Председателя Президиума Верховного Совета, вероятно, прожил три своих лучших года, пусть даже это является простым умозрительным рассуждением. Тогда он мог ездить и представительствовать без необходимости брать на себя ответственность[1159]. Позже его жена говорила в интервью, какую интересную жизнь они вели[1160]. По словам Виктории Петровны, они поддерживали с Хрущевыми не очень тесные, но хорошие отношения. Нина Петровна всегда приглашала ее на 8 марта, а Никита Сергеевич регулярно организовывал по праздникам в охотничьем хозяйстве в Завидове большие торжества, на которые он приглашал, кроме членов Президиума, также актеров и писателей. Мужчины вместе удили рыбу и ходили на охоту, причем ее муж исключительно охотился[1161].

Зато эти годы принесли заботы личного свойства: после одиннадцати лет брака Галина развелась в 1962 г. с Милаевым и вернулась к родителям на Кутузовский проспект. Брежнев организовал ей соседнюю квартиру, приказал соединить две квартиры и замуровать входную дверь в квартиру Галины. Теперь он хотел, по словам его жены Виктории, знать, кто приходил к его дочери и уходил от нее, с кем она общалась. «Хватит шляться!» – сказал он[1162]. Восемь лет она жила под одной крышей с родителями[1163]. Виктория Петровна умалчивает, правда, что причиной расторжения брака с Милаевым стала новая, еще более скандальная связь 32-летней Галины с 18-летним иллюзионистом Игорем Кио[1164]. Осенью 1962 г. Брежнев самолично позаботился о том, чтобы брак Галины, который она утаивала от родителей, был аннулирован по прошествии девяти дней[1165]. Но их связь продолжалась еще четыре года, и замурованная входная дверь ее квартиры, вероятно, должна была предотвратить посещения Кио.

Смещение Хрущева

Окончание «хороших времен» наступило для Брежнева в связи с двумя событиями. В апреле 1963 г. Ф. Р. Козлов (1908–1965), доверенное лицо Хрущева, его заместитель как Председателя Совета Министров, так и Первого секретаря ЦК, а также потенциальный преемник, перенес инфаркт, от которого ему уже не суждено было оправиться. Поэтому в июне 1963 г. Хрущев столкнулся с необходимостью снова распределить власть в Президиуме ЦК: он отозвал Подгорного с поста Первого секретаря ЦК КП Украины и назначил его вместе с Брежневым секретарем ЦК[1166]. Брежневу тоже пришлось оставить свой пост Председателя Президиума Верховного Совета, но отозван с него он был только год спустя, в июле 1964 г.[1167] Одновременно с этой перестановкой шло развитие по второму направлению: руководящие партийные кадры все более чувствовали недовольство практикой отзыва и назначения, которой пользовался Хрущев, не считаясь с мнением партработников. Ни Подгорный не хотел покидать Украину,[1168] ни Брежнев оставлять свой «президентский» пост. Первый секретарь ЦК Компартии Грузии В. П. Мжаванадзе, которого, собственно, Хрущев хотел назначить секретарем ЦК, был единственным, кто сумел успешно воспротивиться переводу в Москву[1169]. Изменения в Президиуме проходили под лозунгом «укрепление хозяйственных кадров», так как и Подгорный, и Брежнев были инженерами с высшим образованием и имели опыт в деле управления народным хозяйством. Брежнев снова получил полномочия по военной промышленности и космонавтике[1170].

Разрушенные карьеры

Эти принудительные переводы были только верхушкой политики Хрущева, которая все более убеждала его сторонников, что он может распорядиться ими, как ему заблагорассудится[1171]. Он уже снял с должности многочисленных представителей кадров в республиках, которым протежировал Брежнев[1172]: Щёлоков утратил в 1962 г. свой пост заместителя Председателя Совета Министров Молдавии, Кунаеву в декабре 1962 г. пришлось оставить должность Первого секретаря ЦК КП Казахстана, а Щербицкому в 1963 г. – пост Председателя Совета Министров Украины, к тому же он потерял статус кандидата в Президиум ЦК партии[1173]. Но происходившее затронуло не только сподвижников Брежнева: в политических группах возникали недовольство разрушением карьер и страх перед такой перспективой. Хрущев истолковал «десталинизацию» как «социалистическую демократию», что для него означало транспарентность административных учреждений, ротацию на выборных постах и децентрализацию. В 1957 г. он ликвидировал ряд министерств, компетенция которых была передана новым, региональным советам народного хозяйства и тем самым лишил ряд бывших соратников их опоры[1174]. В 1961 г. Хрущев ввел принцип ротации, в соответствии с которым при каждых выборах менялась треть кадров. В любом партийном органе каждый мог пребывать в должности всего два срока[1175]. В 1962 г. он начал разделять партийные комитеты на сельскохозяйственные и промышленные[1176]. Далее Хрущев отменил «конверты», в которых заслуженные кадры ежемесячно получали дополнительную оплату, а также покончил с другими привилегиями, вроде служебных автомобилей с водителями[1177].

Однако неистовое стремление Хрущева к реструктуризации затронуло не только партию и аппарат правительств, но и армию, которую он сократил, а также КГБ и Министерство иностранных дел, которые советский лидер тоже хотел реформировать и перестроить[1178]. Он не только остановил предстоящие повышения в КГБ, но и поддразнивал публично председателя КГБ Семичастного насчет его столь страстного желания генеральской формы[1179]. Унизительное увольнение народных героев Ворошилова и Жукова усилило недовольство.

Его бывшим сподвижникам не нравилось, кроме того, что Хрущев больше даже формально не соблюдал нормы общения и своими неуважительными заявлениями ясно выражал, что он не больно-то высоко ценит и партийные институты. Например, он даже пошутил в начале пленума: «Тогда разрешите мне взять на себя самую ответственную функцию – предлагать людей [для выборов], потому что предлагать из такого состава нелегко – кого бы я ни предложил, не все будут внутренне удовлетворены (смех, оживление в зале). И это естественно. Каждый солдат хочет быть маршалом. Но если бы все были маршалами, то не было бы солдат, не было бы армии»[1180]. Только в первые годы пребывания на посту Хрущев говорил от имени коллектива, в котором люди обменивались мнениями[1181]. С 1960 г. он все больше говорил о самом себе (я думаю, я предлагаю и т. д.)[1182]. Недовольство руководством редакционных комиссий, вырабатывавших резолюции на пленумах ЦК, он выражал все откровеннее: «Тогда по страницам пройдемся с тем, чтобы скорее это сделать. Это уже, видимо, испытанный метод. По первой странице есть замечания? Нет. По второй странице есть замечания? Нет…»[1183] Наконец, у Хрущева появились манеры, которые ранее демонстрировал Сталин: он уверял в Президиуме ЦК, что стар и переутомлен, но если кто-нибудь соглашался с этим (как, например, в 1962 г. неопытный секретарь Ленинградского обкома И. Спиридонов), то с его карьерой было покончено[1184].

Расстроенные взаимоотношения

Наконец Брежнев и его товарищи считали нетерпимым удовольствие Хрущева, с которым тот насмехался над ними, воспитывал и компрометировал их. Чтобы не документировались всякого рода насмешки, ему пришлось во все большем объеме переписывать стенограммы пленумов. «Обмен ударами» со своими товарищами предъявляли ему в виде заведенных специально для этого дел, которые он затем подвергал чистке[1185]. Только для пленума ЦК в феврале 1964 г. Хрущеву с целью самоцензуры были предъявлены 86 листов с его словесными промахами. В их числе находились неуважительные слова об ученых, которых, как с издевкой сказал Хрущев, надлежало награждать за практическую работу, а не за репутацию и честь: «Они сами должны проявить инициативу и навести порядок, а то скажут – Совет Министров ученых обижает (оживление в зале)»[1186]. Он обвинял секретарей крайкомов, обещавших возводить пятиэтажные дома, но строивших только трехэтажные, или обязавшихся давать высокие урожаи, а потом отстававших от плановых заданий: «Я это к тому говорю, чтобы уяснить, не надули ли нас краснодарцы? Они взяли обязательство получать по 30 центнеров зерна с гектара. Думаю, что надули (оживление в зале)»[1187]. Или он резко обрывал одного из областных руководителей: «Заверения мы такие слышали. Нам нужен урожай. Урожай дадите – это главное заверение»[1188]. Хрущев не останавливался и перед тем, чтобы разоблачать просьбы о помощи как риторические маневры: «Нет, нет. Давайте уточним. Этот ораторский прием неплохой (оживление в зале) – я говорю, беру такие-то обязательства, но помогите, а когда не выполнил, скажет – не помогли. Это не выйдет… У вас имеются все средства производства. Это – главная помощь, а остальное – это уже от этой детали человека зависит (показывает на голову) (оживление в зале, смех)»[1189].

Последний пленум ЦК, который Хрущев созвал 11 июня 1964 г., чтобы наконец предложить Президиуму Верховного Совета заменить Брежнева А. И. Микояном, был, вероятно, высшей или низшей точкой его словесных промахов. В то время как в официальном протоколе зафиксирован обычный ход заседания[1190], первоначальная стенограмма показывает словесные выпады, которые Хрущев позволял себе в отношении не только Брежнева, но и Академии наук. Он вел все заседание в фамильярном тоне, не соблюдая дистанцию, ерничая: «Вместо товарища Брежнева выдвигается кандидатура товарища Микояна Анастаса Ивановича. Я думаю, что вы все-таки слышали о нем (смех). Кто дает ему отлуп, как сказал товарищ Шолохов, вернее, не Шолохов, а как сказал Щукарь [персонаж его романа]. Когда он давал отлуп, Анастас Иванович? Вот экзамен. Не знает. За это тебе, может быть, отлуп дать?»[1191]. После того как Хрущев таким образом сначала выдвинул Микояна, он посмеялся над Брежневым. Так как его вопрос, нет ли кого-то против такой смены, был встречен аплодисментами, он обратился к Брежневу со словами: «Почему они аплодируют? Эти рады, чтобы Вас освободить»[1192]. На слабое возражение Брежнева, мол, аплодисменты следует понимать как благодарность за его труд, Хрущев ответил словами: «Думаю, что никто не требует голосования, поэтому будем считать, что одни аплодируют – поддерживают, другие аплодируют – провожают»[1193].

Затем последовала яростная речь об экономическом положении и сельском хозяйстве, завершившаяся тирадой о физике-атомщике А. Д. Сахарове и угрозой в адрес Академии наук: «Товарищи, для политического руководства, я считаю, у нас достаточно нашей партии и Центрального Комитета, а если Академия наук будет вмешиваться, мы разгоним к чертовой матери Академию наук, потому что Академия наук, если так говорить, нам не нужна, потому что наука должна быть в отраслях производства…»[1194] Этим выступлением Хрущев не только окончательно восстановил против себя мир ученых. Оно оказалось свидетельством и того, что достигнута низшая точка в его отношениях с Брежневым, которого он дополнительно унизил, сказав о необходимости его замены, потому что новая конституция придает большее значение Президиуму Верховного Совета. Иначе говоря, Брежнев будет не на высоте нового значения. Самое смещение Брежнева он превозносил как акт демократии: «…чтобы было более демократично – надо устранить препятствия: освободить одного и выдвинуть другого»[1195].

Хотя Хрущев и Брежнев еще выступали вместе, они, очевидно, поссорились. Лояльность, которую Хрущев поначалу демонстрировал Брежневу и которой исходя из своего поведения и требовал, казалось, внушала ему все большее отвращение. Он называл Брежнева «пустозвоном», «рисовальщиком» и «немалым льстецом»[1196]. Да и в Президиуме он язвил в адрес Брежнева, постоянно предъявляя ему счета за торжественные обеды, которых тот вовсе не давал: «Стоит обед индийской парламентской делегации столько-то, а я не обедал с ней, я ее не принимал. Я думаю, что это Брежнев им подбросил»[1197]. Соответственно, Брежнев боялся приступов гнева Хрущева. После того как в начале июля 1964 г. Хрущев снова в его присутствии высказался о неспособности украинского партийного лидера П. Е. Шелеста[1198], Брежнев сказал ему: «Н. С. Хрущев с нами не считается, грубит, дает нам прозвища и приклеивает разные ярлыки, самостоятельно принимает решения. Он недавно заявил, что руководство наше старое и его надо омолодить. Он подбирает “ключи”, чтобы нас всех разогнать»[1199].

И действительно, 11 июля на пленуме ЦК Хрущев заявил, что в стране много молодых, талантливых, хорошо образованных людей, но только не в ЦК: «Но мы их не пускаем, потому что они усов не имеют»[1200]. Он заявил о намерении созвать в ноябре 1964 г. пленум, на котором кадры должны будут подвергнуться омоложению[1201]. Прежде чем уехать в отпуск, Хрущев подтвердил эту угрозу и объявил на заседании Президиума ЦК 17 сентября, что, вернувшись, разгромит и Президиум ЦК[1202]. Тем самым он распространял страх и ужас среди опытных партийных кадров, боявшихся за свои бенефиции и сетевые структуры. Первому секретарю ЦК Компартии Украины Шелесту он доверительно сообщил: «Наш Президиум – сборище стариков… в нем много людей, которые любят говорить, а работать не хотят». Потом он снова крайне пренебрежительно отозвался о Брежневе и назвал его дураком[1203]. И продолжил: «Мы созовем пленум, устроим всем головомойку и покажем каждому, где и как ему работать»[1204]. По всей видимости, он хотел исключить из состава президиума вместе с Брежневым также Косыгина, Суслова и Подгорного[1205].

Результатом стала быстрая договоренность представителей партии, армии и КГБ о неприемлемости Хрущева. В глазах своего ближайшего окружения Хрущев медленно превращался из реформатора и десталинизатора в тирана. Они ощущали, что Хрущев после перенесенного в 1957 г. путча, обновления Президиума ЦК партии и благодаря успешному запуску спутника осенью того же года оказался на такой волне успеха, что больше не обращал внимания на эмоциональное состояние своих товарищей и обращался с ними так, как ему заблагорассудится[1206]. Правда, было бы слишком просто объяснять развитие событий в эти годы только характером Хрущева и особенностями его личности. Так как товарищи в руководстве партии после исключения антипартийной группы в 1957 г. больше не выдвигали серьезных возражений против Хрущева и по меньшей мере в конце каждой дискуссии его мнение считалось единственно верным, возник культ личности со свойственной ему абсолютной преданностью «вождю», который был очень похож на существовавший при Сталине. Удивительно, однако, что члены ЦК сами организовали этот культ личности своим раболепием, хотя они и знали, что им не грозили ни заключение, ни пытки. Вероятно, взаимодействовали несколько факторов: это все еще ощущавшийся страх, даже если он и был преодолен в когнитивном отношении; практиковавшаяся со времен Ленина партийная дисциплина, согласно которой нельзя противоречить партийному руководителю и его генеральной линии; представление о том, что после совместной победы над старыми сподвижниками Сталина в июне 1957 г. имеется сообщество, основанное на преданности, которое не может позволить себе разногласий; наконец, «дисциплинарные меры» Хрущева, смещавшего с постов и лишавшего власти упрямых товарищей или потенциальных соперников. Поэтому удивительно, что Хрущев, который должен был бы лучше понимать все это, так оскорбил свою клиентелу, спасшую в 1957 г. его как политика. Он, вероятно, думал, что будет достаточно лишить власти потенциальных конкурентов – патронов вроде Жукова. Ошарашенный Хрущев спрашивал в 1964 г. заговорщиков, почему они, если были им недовольны, ничего не сказали ему раньше[1207]. Это свидетельствует о непонимании им как собственного характера, так и партийной культуры.

Заговор

Хотя мы не знаем, когда и как точно возникла идея убрать Хрущева с его должности, несомненно, что Подгорный и Брежнев вскоре договорились о том, что Хрущева дальше терпеть нельзя[1208]. Оба хорошо ладили, несмотря на объективно существовавшую конкуренцию между ними. Документов на этот счет нет, ибо заговорщики были в высшей степени осторожны и общались исключительно устно[1209]. Этому их научил многолетний опыт при Сталине, да и при Хрущеве они боялись мгновенного ареста[1210], хотя он позволил «антипартийной группе» в 1957 г. отделаться очень мягкими наказаниями.

Поэтому оспаривается или долго оспаривалось, кто руководил путчем и продумал его. Ф. М. Бурлацкий, соратник Хрущева, считает, что Брежнев играл абсолютно подчиненную роль[1211]. Многие считали движущей силой Суслова как партийного идеолога и мыслителя, наделенного стратегическим талантом. Хрущев «уничтожающим» образом выражался и о Суслове[1212]. Но, как считает Бурлацкий, настоящими «кукловодами» были А. Н. Шелепин, В. Семичастный и П. Е. Шелест[1213]. Это было якобы восстание «младотурок» против старшего поколения, так как Шелепин и Семичастный начали свою карьеру в руководстве комсомола. В 1961 г. Семичастный принял руководство КГБ от Шелепина, который стал секретарем ЦК. Они договаривались и формировали заговор на стадионах во время футбольных матчей[1214]. Хотя Бурлацкий упрекает сына Хрущева, Сергея, в том, что он ошибался, говоря, что заговором против его отца руководил Брежнев[1215], все участники подтверждают именно это[1216]. И Первый секретарь ЦК КП Украины Шелест, и Семичастный оставили подробные записи, в которых они доказывают, что подстрекал их Брежнев[1217]. Если Бурлацкий язвит, что власть досталась Брежневу как «подарок Бога»[1218], то Семичастный разъясняет, что формально Брежневу вовсе не было альтернативы: ни Шелепин, ни Шелест или Семичастный в Президиум не входили[1219]. К тому же Сергей Хрущев прав, говоря, что Шелепин, заместитель Председателя Совета Министров Д. С. Полянский и другие не имели причины для путча, потому что «омоложение» Президиума ускорило бы именно их карьеру, и Хрущев рассматривал их кандидатуры для замены Брежнева, Суслова и других[1220]. Те, однако, кому пришлось бояться за свои посты, разделили между собой высшие позиции: Брежнев сам стал бы первым секретарем ЦК партии, Косыгин – Председателем Совета Министров, а Подгорный Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Так началось осуществление заговора.

Шелест пишет в своих дневниках, что он с начала 1964 г. чувствовал, что в партийных верхах что-то происходит, там царит беспокойство и готовится схватка за власть. Отсюда он сделал вывод, что с начала года Брежнев и Подгорный постоянно осведомлялись о настроении Хрущева и о том, сказал ли он что-нибудь о них. При встречах, когда Хрущев с Фиделем Кастро и Подгорным в январе 1964 г. ездил на охоту на Украину, или заехал в марте по пути в отпуск, или когда Шелест праздновал свой день рождения, или уехал на Пленум ЦК в Москву, он всегда чувствовал некую «нервозность», слышал намеки на то, насколько неустойчиво положение в партийных верхах, и Брежнев донимал его вопросами о том, как Хрущев о нем высказывался[1221]. «Я стал замечать, что каждый раз Брежнев как-то ревностно-тревожно относится к моим встречам с Хрущевым, что он “смертельно-панически” боится Хрущева. Это уже становилось почти подтвержденным фактом»[1222]. 17 апреля 1964 г. Хрущев отмечал свое 70-летие, и партийная верхушка пришла к нему на Ленинские горы, чтобы там чокнуться с ним. Но и в этот день, если верить Шелесту, царило нервозное настроение, и Брежнев под предлогом нежелания утомлять Хрущева очень скоро поторопил товарищей с уходом, хотя Хрущев, очевидно, охотно продолжал бы праздновать[1223]. Но только в июле 1964 г. Брежнев и Подгорный посвятили Шелеста в свои планы и уполномочили его поговорить со всеми украинскими секретарями ЦК[1224]. Так Брежнев и Подгорный понемногу обеспечивали себе поддержку.

Но долгое время было неясно, как должно было осуществляться смещение. Тогдашний председатель КГБ Семичастный утверждает, что Брежнев спрашивал его в то время, не может ли КГБ на обратном пути из Швеции в июне 1964 г. арестовать и «физически уничтожить» Хрущева[1225]. Журналист Томас Снигон, помогавший Семичастному в сочинении его мемуаров, считает это высказывание абсолютно достоверным. Семичастный заверяет, что Брежнев совершенно очевидно искал способа не смотреть в глаза Хрущеву в момент его смещения[1226]. Он, Семичастный, сразу же отверг это, так как и в КГБ никто не был готов к убийству, к тому же такое противозаконное деяние вызвало бы шумиху во всем мире[1227]. Шелест по меньшей мере подтверждает, что вопрос об аресте обсуждался[1228]. Но посвященные делали ставку на смещение в соответствии с правилами, а именно на созыв Пленума ЦК, формально имевшего полномочия на смену руководителя партии. В начале сентября организаторы смещения встретились на даче Подгорного и обсудили свои действия. Среди них царила большая растерянность. Он сам, Шелест, даже предложил «под горячую руку» начать смещение на Украине: пригласить Хрущева на пленум ЦК КПУ, здесь выдвинуть против него обвинения и после этого настаивать на проведении пленума в Москве, темой которого должен стать его стиль руководства. Но Брежнев выступил против киевского варианта и настоял на том, что местом действия должна быть Москва[1229].

Однако обычное рабочее заседание Президиума 25–26 сентября 1964 г. прошло без осуществления заговорщиками своих планов[1230]. По словам Шелеста, большая часть уже знала об этих планах, но продолжали хвалить и превозносить Хрущева, чего он от них ждал и к чему привык[1231]. ЦК назначил группу под руководством Шелепина и Полянского, которые должны были подготовить предстоящий Пленум ЦК на тему сельского хозяйства. Хрущев назначил его на ноябрь, не имея представления о том, что Шелепин и Полянский используют эту группу, чтобы подготовить его смещение[1232]. Оба, Шелест и Семичастный, пишут, что в сентябре они давили на Брежнева, пора, мол, наконец перейти к делу: уже слишком многие знали о замысле, постепенно становилось все опаснее[1233]. Семичастный даже предупреждал Брежнева, что, если Хрущев узнает об этом, то он, Семичастный, получит как председатель КГБ приказ арестовать Брежнева, и он сделает это[1234].

И действительно, Хрущева предупредили, что против него готовится заговор. Заместитель Председателя Совета Министров Н. Г. Игнатов хотел, очевидно, оставить для себя открытыми все возможности и через своего телохранителя из КГБ информировал сына Хрущева, Сергея, который 27 сентября рассказал об этом отцу, но, очевидно, и сам не воспринял предупреждение всерьез[1235]. В это не хотел верить и Хрущев. Прежде всего он, очевидно, считал невозможным участие в событиях Шелепина и Семичастного[1236]. Микоян, находившийся рядом с ним в отпуске в Пицунде, укрепил его в убежденности, что эту информацию не стоит принимать всерьез, он как ближайшее доверенное лицо Хрущева тоже не был посвящен в заговор[1237]. Между тем, если верить Семичастному, Брежнев боялся разговора с министром обороны Малиновским, который оттягивал ответ до последнего. Он поехал в Берлин на празднование 15-летия основания ГДР, в Москву вернулся только 11 октября, уже после того как Малиновский согласился со смещением Хрущева[1238].

12 октября 1964 г. заговорщики встретились в квартире Брежнева. Под предлогом того, что тяжелое положение сельского хозяйства не терпит отлагательства и необходимо немедленно созвать пленум, Хрущева требовалось заманить в Москву[1239]. «Дрожащего Брежнева нам пришлось к телефону буквально тащить – такой страх он испытывал от сознания того, что именно ему приходится начинать всю акцию», – вспоминает Семичастный[1240]. Хрущев реагировал резко, отвечая, что это может подождать; только по настоянию Брежнева он пообещал обсудить ситуацию с Микояном. Лишь в полночь, по словам Семичастного, они узнали, что Хрущев действительно заказал на следующий день самолет[1241]. Микоян сообщает, что Хрущев в этот момент понял, о чем шла речь: «Сельское хозяйство здесь ни при чем. Это они хотят обо мне поставить вопрос. Ну, если они все против меня, я бороться не буду»[1242].

13 октября Хрущев прибыл с Микояном в Москву, где в аэропорту его не встречали, как обычно, все члены Президиума, а был один только Брежнев. Они сразу же поехали в Кремль, где все остальные уже собрались на заседание Президиума и с 15 часов ждали Хрущева[1243]. Хрущев занял свое место председателя и спросил: «Ну что здесь случилось?.. Кто же будет говорить, в чем суть вопроса?»[1244]

Фото 17. Брежнев в кругу своих сотрудников в охотничьем хозяйстве «Завидово», 1970

Глава 5

Заботливый Генеральный секретарь, или Коллективное руководство как театральное действо

Доверие и попечительство как сценарий власти

На фотографии запечатлен Брежнев со своими советниками в охотничьем хозяйстве «Завидово» в марте 1970 г. За столом сидят А. Е. Бовин, Б. Н. Пономарев, П. Н. Демичев, В. Г. Афанасьев, А. Н. Яковлев, П. Н. Федосеев, A. M. Александров-Агентов, К. В. Русаков, Г. А. Арбатов и А. С. Черняев. Все они работали в разных отделах ЦК и представляли коллектив сотрудников, которых Брежнев регулярно приглашал на свою дачу, чтобы вместе с ними разрабатывать отчетные доклады и речи для пленумов ЦК, съездов партии и по другим поводам. Таковы типичная форма работы и стиль руководства Брежнева, коренным образом отличавшиеся от тех, которые предпочитал Хрущев. Брежнев постоянно пытался вовлечь в работу возможно большее число лиц как из аппарата ЦК, так и из Президиума ЦК, который с 1966 г. снова стал называться Политбюро, чтобы с полным основанием можно было утверждать, что он, в отличие от своих предшественников, действительно практикует коллективное руководство.

Смещение Хрущева

Западные историки долгое время предполагали, что Хрущев был смещен потому, что он во время Карибского кризиса 1962 г. скомпрометировал страну во внешнеполитическом отношении, или потому, что ему ставился в вину продовольственный кризис «домашнего приготовления» вместе с восстанием в Новочеркасске в 1962 г.[1245] Правда, члены Президиума выдвигали против Хрущева и эти обвинения[1246], но прежде всего им не нравилось, что Хрущев решал все лично и попирал принципы коллективного руководства[1247]. Заговорщики в большинстве своем не были закоренелыми сталинистами, желавшими повернуть колесо истории назад. Речь шла не столько о политическом направлении, которому следовал Хрущев, сколько о политическом стиле, который они ощущали не только как недостойный, но и угрожавший их собственному влиянию. Хрущев собирался установить «личную диктатуру» и править, используя методы, характерные для культа личности[1248].

«Расправа» над Хрущевым продолжалась два дня, так как каждый член Президиума должен был высказать свои обвинения Хрущеву, чтобы таким образом подчеркнуть коллективный характер действий[1249]. 13 октября Президиум до позднего вечера заседал за закрытыми дверями. Первым с обвинениями против Хрущева выступил Брежнев; далее это сделали остальные 22 присутствовавших[1250]. «“Он перестал считаться даже с элементарными правилами и нормами поведения, и так отвратительно сквернословил, что, как говорится, не только уши вянут, но и чугунные тумбы краснеют”. “Дурак, бездельник, лентяй, вонь, грязная муха, мокрая курица, дерьмо, говно, жопа” – это только “печатные” из употребляемых им оскорблений»[1251].

На ночь Хрущева отпустили домой. Председатель КГБ Семичастный заменил для верности личную охрану Хрущева и приказал «обрубить» его телефоны[1252]. Президиум продолжил свое заседание 14 октября. После того как накануне Брежнев от имени собравшихся докладывал, что Хрущев игнорирует партийные органы и не считается с ними, какой вред он причинил сельскому хозяйству и экономике в целом[1253], он сказал во втором своем выступлении, как трудно ему смещать своего наставника, которого он знает с 1938 г., ценит и защитил в 1957 г. Он заявил, что долго и серьезно размышлял над этим, проблема заключается, видимо, во властолюбии Хрущева, его ослеплении, в вере в собственную непогрешимость: «Если бы вы обладали хотя бы небольшой скромностью, – вы бы тогда не допустили создания культа своей личности, – а вы, наоборот, все делали для того, чтобы укрепить этот культ»[1254]. В заключение говорил Хрущев, производивший, как вспоминал Шелест, впечатление усталого и сломленного человека. Он признал себя побежденным, согласился с большинством обвинений, выдвинутых против него, и попросил извинение за многое – грубо, на свой лад: «Не прошу милости – вопрос решен. Я сказал т. Микояну – бороться не буду… Радуюсь – наконец партия выросла и может контролировать любого человека. Собрались и мажете говном, а я не могу возразить»[1255]. Неясно, действительно ли он просил об избавлении от необходимости выступать на следующем пленуме ЦК, так как боялся заплакать[1256]. Но на пленуме он ничего не сказал. Хрущев согласился обратиться к пленуму с письменным ходатайством о своем освобождении от должности «в связи с преклонным возрастом» и «состоянием здоровья»[1257].

14 октября 1964 г. в 18 час. Брежнев открыл пленум в Свердловском зале Кремля и передал слово Суслову, который еще раз, теперь перед 329 участниками пленума, перечислил все обвинения против Хрущева: «Тов. Хрущев буквально страдал зудом всевозможных реорганизаций и перестроек, слепо верил в какую-то магическую, таинственную силу»[1258]. Это было не руководство, а «карусель»[1259]. Следует отметить, что пленум принял предложение Брежнева не открывать дискуссию[1260]. Во-первых, большинство присутствовавших были уже ранее посвящены в суть происходившего, во-вторых, Суслов уже зачитал решение президиума – удовлетворить просьбу Хрущева об освобождении от должности Первого секретаря ЦК КПСС и, в-третьих, было необычно, дискутируя, открыто обсуждать такие вопросы. Следовательно, здесь снова дала себя знать партийная дисциплина. Как утверждает Семичастный, Шелепин сообщал ему, что некоторые оппортунисты кричали «Исключить из партии!» и «Предать суду!», но это, по меньшей мере, в стенограмме не зафиксировано[1261].

Хрущев стал пенсионером; ЦК просил его больше не показываться в Москве и жить на своей даче, где он и умер в 1971 г. Президиум установил ему «содержание»: государственная дачу с обслуживанием, пенсия в 500 руб., право пользоваться столовой лечебного питания, медицинское обслуживание в поликлинике для кремлевского руководства, а также «Волга» с водителем[1262]. В соответствии с указанием Хрущев удалился на свою дачу, где цейссовский бинокль, когда-то подаренный Аденауэром, помогал ему «немножко раздвигать свой горизонт, имея возможность обозревать обширные поля, леса и прочие прелести подмосковного пейзажа»[1263].

Распределение постов

Но смещение Хрущева было только первой, пусть даже самой трудной частью смены власти. Члены ЦК проголосовали за следующее предложение Президиума: никогда больше не объединять в одном лице две должности – Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров[1264]. Таким образом партия хотела не допустить того, чтобы после Сталина и Хрущева третий руководитель занял два важнейших поста в партии и государстве и бесконтрольно правил. Следовательно, в качестве преемников Хрущева следовало избрать двух человек. Характерно, что протокол пленума несколько не соответствует тому, что было в действительности: утверждается, что предложение назначить Брежнева на пост Первого секретаря, а Косыгина – председателем Совета Министров прозвучало из рядов участников пленума. В действительности же дело обстояло так, как это зафиксировано в неправленой оригинальной стенограмме, согласно которой Подгорный предложил Брежнева, а Брежнев – Косыгина[1265]. Брежнев так нервничал, что оговорился и при голосовании кандидатуры Косыгина, назначение которого находилось в компетенции Верховного Совета[1266], сказал «избрать» вместо «рекомендовать», но он быстро исправился: «Я так волнуюсь. Может быть, научимся когда-нибудь без шпаргалок говорить в дальнейшем – тоже неплохо будет»[1267]. Брежнев, по-видимому, стремился провести пленум в точном соответствии с ранее согласованным сценарием. Когда после голосования слова попросил делегат М. А. Лесечко, отметивший, что до сих пор вместе с первым секретарем избирали и второго, Брежнев резко прервал его: это было не избрание, а каприз Хрущева, установившего такую норму совершенно произвольно, теперь этот вопрос не обсуждается[1268]. Столь грубый ответ позволяет сделать вывод о том, что Лесечко задел больное место. Вероятно, заговорщики обсуждали вопрос о должности второго секретаря, и Брежнев, возможно, был против.

Ноябрьский пленум, состоявшийся месяцем позже, всецело был посвящен аннулированию деления областных и краевых комитетов и вознаграждению участников заговора повышениями по службе. Брежнев предложил ввести своих сообщников – первого секретаря ЦК Компартии Украины Шелеста и председателя Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и Совете Министров СССР Шелепина – в Президиум ЦК, секретаря ЦК Демичева пленум по предложению Брежнева избрал кандидатом в члены Президиума. Председатель КГБ Семичастный был включен в Центральный комитет в качестве кандидата[1269].

Хотя между Подгорным и Брежневым существовала, вероятно, договоренность о том, что Подгорный получит должность главы государства, заговорщики подождали со смещением Микояна еще год[1270]. В то же время Микоян пишет в своих мемуарах, что он больше не мог находиться в «команде Брежнева» и по достижении им 70 лет в ноябре 1965 г. сам попросил об освобождении от должности «по состоянию здоровья»[1271]. Истина, вероятно, посередине: можно предположить, что Микоян не хотел публично признавать, что его отстранил от должности Брежнев и он находился на своем посту еще более года. Брежневу это должно было казаться, наоборот, реваншем за то, что в 1964 г. ему пришлось отдать Микояну пост главы государства. Его повторное вступление на этот пост было в это время исключено. Правда, Подгорный получил должность, которую хотел бы занять Брежнев. За это, однако, ему пришлось освободить пост секретаря ЦК, на который Брежнев назначил И. В. Капитонова, чтобы возложить на него ответственность за партийные дела[1272].

Следовательно, в то время как Подгорный утратил власть над партийным аппаратом, Брежнев свою власть расширил. Незадолго до этого на сентябрьском Пленуме 1965 г. он санкционировал назначение двух новых секретарей ЦК. Тем самым Д. Ф. Устинов и Ф. Д. Кулаков получили посты секретарей по вооружению и сельскому хозяйству соответственно и обеспечили влияние Брежнева в этих важных сферах[1273]. В 1966 г. были назначены А. П. Кириленко и М. С. Соломенцев, которые как секретари ЦК курировали промышленность и тяжелую промышленность[1274]. Брежнев в 1967 г. уволил Андропова из Секретариата, так как это было несовместимо с постом председателя КГБ, и в апреле 1968 г. назначил секретарем ЦК К. Ф. Катушева[1275], которому отныне надлежало заботиться об отношениях с социалистическим зарубежьем. Такими назначениями Брежнев создал абсолютно лояльный ему Секретариат, контролировавший все сферы.

«Новое издание» коллективного руководства

Но Брежнев обещал восстановить «коллективное руководство». Теперь ему приходилось доказывать, что он держит свое слово. Это было тем важнее, что он не хотел, как Хрущев в 1957 или 1964 гг., оказаться под прицелом заговорщиков[1276]. Благодаря своему богатому административному опыту, приобретенному при Сталине и Хрущеве, Брежнев хорошо знал механизмы власти и душевный склад членов Президиума. Ему, организатору путча, было лучше, чем всем остальным, известно, что Хрущева сместили не из-за неприятия его политических взглядов, а из-за стиля руководства. Брежнев, однако, считал себя альтернативой не только Хрущеву, но и Сталину. Оба обрекали способных людей на гибель: один репрессиями, другой – унижениями и отстранением от должности. Брежнев же провозгласил: «При Сталине люди боялись репрессий, при Хрущеве – реорганизаций и перестановок. Народ не был уверен в завтрашнем дне. Поэтому советский народ должен получить в дальнейшем спокойную жизнь для плодотворной работы»[1277].

Итак, Брежнев внедрял свой «сценарий власти», основанный на принципе «доверие и попечительство». Это понятие ввел американский историк Ричард С. Уортман, чтобы с его помощью объяснить силу русских царей. Она основывалась не на физическом насилии, но в большей степени на мифе, согласно которому цари посланы народу богом, чтобы спасти и сохранить Россию. Этот миф не только поддерживался с помощью церемоний, ритуалов и парадов, живописи, изображений на монетах и сказок, но он превратился в истину, не подлежавшую критическому рассмотрению[1278]. Миф о божественном спасителе оставался неизменным, но при этом каждый царь или царица избирали собственный «сценарий власти», с помощью которого он или она приспосабливал(а) миф к своей личности. Екатерина Великая избрала лейтмотивом своего властвования «любовь и науку», Николай I позиционировал себя как «любящего отца семейства» и т. д.[1279] Перед подданными разворачивался «театр власти», канонизированный в «картинах», текстах и распределении ролей и не подлежащий критике. Главным здесь было участие в инсценировке аристократической элиты, и превращение ее самой в часть сценария. Высшее дворянство присутствовало на церемониях, парадах и ритуалах и тем самым не только поддерживало царскую власть, но и чувствовало себя в результате этого возвысившимся и избранным.

Сколь бы насильственной ни была власть в Советском Союзе при Сталине, она все равно основывалась на мифе, воплощавшемся руководителями партии и опиравшемся на партийную элиту. Партия и Политбюро во главе ее считались авангардом борьбы за прогресс, просвещение и процветающее будущее[1280]. При этом партия претендовала на то, что ее борьба и победы основываются на исторической необходимости и законах науки[1281]. Ввиду постоянной угрозы со стороны «империалистических» держав, отсталости страны, унаследованной от царей, и незрелости собственного населения, партия должна была, согласно мифу, действовать как сильная сплоченная организация[1282]. Поэтому Ленин запретил в 1921 г. образование фракций, Сталин же с 1922 г. постепенно превращал генерального секретаря в единственно истинного выразителя воли руководящего коллектива[1283]. К. Н. Брутенц, сотрудник Брежнева, разъясняет: «Абсолютная власть генсека обеспечивалась не только силовыми факторами, но и прочно закрепившейся в партии традицией безусловного послушания. Оно глубоко въелось в партийную практику, в психологию кадров, порождая дефицит самодеятельности и самостоятельности»[1284]. Иными словами, миф о находящемся под угрозой и борющемся авангарде способствовал тому, что, с одной стороны, партия была обязана слепо следовать за своим вождем, но с другой – генеральный секретарь должен был убедить: именно он и представляет коллективную волю.

Следовательно, «коллективное руководство» не имело ничего общего с западными представлениями о демократии, а покоилось на мифе о партии-авангарде, сплоченной по отношению к внешнему мира. Какими средствами обеспечивать поддержку сплоченного руководства партии, генеральные секретари решали по-разному. Говоря словами Уортмана, каждый руководитель партии всякий раз избирал иной «сценарий власти», чтобы представить себя законным наследником Ленина и отличаться от своих предшественников. Сталин заявлял о себе как преследователь вездесущих врагов и, вселяя страх и ужас, сделал партию послушной. Хрущев окружил себя аурой реформатора и тем самым долгое время убеждал партийные органы, что он был приверженцем новых начал руководства. А Брежнев в качестве своего «сценария власти» избрал «доверие и попечительство»: партия должна была пойти за ним, веря, что он не угрожает, как Сталин, их жизни, и как Хрущев, их карьере[1285]. Он публично заявил об этом на XXIII съезде КПСС в марте 1966 г., провозгласив «доверие к кадрам» и «стабильность кадров» новыми принципами своей политики[1286]. Под громкие аплодисменты Брежнев пообещал, что впредь больше не будет ротации должностей или ограничения сроков пребывания в должности. Партийным кадрам не стоит больше бояться внезапных реформ и перемещений[1287]. Брежнев мотивировал эти изменения дальнейшим развитием «социалистической демократии», легитимировал также переименование Президиума ЦК в Политбюро, а должности Первого секретаря в Генерального секретаря, объяснив это возвращением к ленинским традициям[1288]. Он представлял себя на съезде «подлинным Хрущевым», тем, кто всерьез воспринимает призыв к «демократии» и «социалистическому правовому государству» и поможет каждому добиться своих прав: «Полная демократия, свобода мнений при обсуждении любых вопросов и железная дисциплина после того, как решение принято волей большинства, – таков непреложный закон партии»[1289].

Но с какой целью мы говорим о «сценарии власти»? Во-первых, оказывается, что Брежневу, как и его предшественникам, надо было легитимировать свое руководство. Во-вторых, этот сценарий обращает наше внимание на многочисленные малые ритуалы и практики, на которые опиралась власть Брежнева. Он тоже представил свой «театр власти», канонизированный в своих «картинах», текстах и распределении ролей и не подлежавший критическому рассмотрению. В этом «театре» за членами Политбюро и ЦК закреплялись постоянные роли, благодаря которым те становились актерами инсценировки, сами достигали власти и одновременно укрепляли власть Брежнева. В-третьих, концепция «сценария власти» раскрывает аспекты, которые до сих пор большей частью упускались из виду: Брежнев не был слабым лидером, что нередко вменялось ему[1290], он был более чем только «посредником» между конкурировавшими группами, как в течение длительного времени утверждали политологи[1291]. Он режиссировал эту инсценировку, и заслуга Генерального секретаря состояла в том, что члены Политбюро в своем «сценарии власти» следовали его сценарию и играли роли, отведенные им самим Брежневым.

Ритуалы для укрепления доверия

Польский социолог Барбара Мишталь сформулировала тезис, согласно которому доверие большей частью покоится на привычке[1292]. Она разъясняет, что доверие и привычки по своей структуре почти идентичны, так как делают мир простым, вносят стабильность в повседневность и проводят границы между «известным» и «неизвестным», «мы» и «они»[1293]. Следовательно, доверие должно основываться не на обдумывании риска, а может быть сформировано с помощью частого повторения ритуальных действий. Доверие имеет сильное перформативное измерение как раз потому, что оно проявляется в постоянно повторяющихся действиях. Возникает впечатление, что это понимал и Брежнев, создавая свои ритуалы руководства.

Со времен Сталина ход пленумов ЦК определялся одним и тем же ритуалом, дававшим представление о свободе слова и мнений, но в конечном счете предписывал всем участникам определенную роль или же устанавливал рамки, вне которых открытое противоречие или голоса «против» были запрещены. Брежнев пустил в ход свое обаяние. Ритуалы заседаний, обычные при Сталине и заставлявшие членов партии дрожать, а при Хрущеве ставшие невыносимыми из-за издевательских тирад, он наполнил дружелюбием, радостью и искренним уважением к своим товарищам. Всему ходу заседаний он придал те серьезность и достоинство, которых членам ЦК так не хватало при Хрущеве. В начале каждого пленума Брежнев зачитывал число присутствовавших, а также тех, кто отсутствовал по болезни или находился в командировке, после чего спрашивал, можно ли, тем не менее, открыть пленум. Согласие подтверждалось аплодисментами. Затем Брежнев зачитывал регламент заседания, объявлял, сколько времени предусмотрено для основного доклада, сколько для выступлений, когда и насколько объявлять перерыв. Члены ЦК должны были подтвердить репликами с мест свое согласие и этими процедурными моментами[1294]. Ход заседания следовал всегда по одному и тому же сценарию. Речи зачитывались одна за другой, новое же заключалось в том, что, хотя Брежнев часто председательствовал, но лишь в редких случаях претендовал на первое слово. Вместо этого он оставлял для себя заключительное слово, а затем постоянно спрашивал, есть ли еще вопросы или комментарии. На это присутствующие всегда давали отрицательный ответ. Такой порядок сохранялся и в том случае, если принималось решение по «организационным вопросам», т. е. о смещениях и новых назначениях. Формально каждый имел возможность выдвинуть другое предложение или проголосовать «против». Действительно, партийная дисциплина требовала, чтобы никто не желал дискуссии, не называл других кандидатов или не голосовал против, и этого никто и не делал[1295]. Тем не менее, по свидетельству Шелепина, Брежнев временами недвусмысленно требовал, чтобы члены Политбюро не выступали с содокладами, их мнение, в конце концов, входило в основной доклад, согласованный Политбюро[1296]. При подготовке в 1966 г. к XXIII съезду КПСС была достигнута договоренность, что никто, кроме руководящей тройки Президиума ЦК, выступать не будет, чтобы продемонстрировать сплоченность и не делать достоянием всех возможные разногласия в руководстве. Эта практика характерна и для следующих съездов партии[1297]. Можно сказать вместе с Уортманом, что все участвовали в «театре власти», так как чувствовали себя обязанными мифу о сильной партии, говорившей одним голосом, или уступили давлению Брежнева, который хотел сохранить этот миф.

При Хрущеве они подчинялись, боясь сами стать жертвой его язвительной критики. Брежнев, казалось, убеждал своим дружелюбием и любезностью. С первого дня Брежнев дал понять, что в отношении своих товарищей будет вести себя исключительно уважительно. На своем первом пленуме в ноябре 1964 г. он продемонстрировал, что с освобожденными от должности будет поступать так же уважительно, как и с вновь назначенными. Бывшего второго секретаря ЦК Ф. Р. Козлова, после инсульта все еще остававшегося членом Президиума, Брежнев уволил из высшего партийного органа не парой крепких выражений, чего можно было ожидать при Хрущеве, но с наилучшими пожеланиями выздоровления и словами, что, мол, отпуск для излечения «это – по-человечески»[1298]. Шелеста, которого Брежнев предлагал Президиуму в качестве полноправного члена, он представил способом, который впоследствии стал брендом партийного лидера: речь идет о человеке, которого мы знаем в качестве заслуженного и превосходного партийного руководителя, поэтому нет необходимости представлять его[1299]. Этот первый пленум ЦК при Брежневе принес всем членам ЦК успокоение: даже затруднительные вопросы, вроде смещения кадров с большим стажем, он решал с достоинством. Теперь после пленумов, которые вел Брежнев, не было необходимости, как при Хрущеве, править стенограммы. Так как Брежнев на всем протяжении своей карьеры говорил подобающим тоном и надлежащим образом, протоколы лишь в малой степени отклонялись от оригинальной стенограммы. Имелись и другие тонкие, но значительные отличия, часто выражавшиеся только в выборе слов. В то время как Хрущев с начала 1960-х гг. говорил только от своего собственного имени («Я думаю…», «Я предлагаю…», «Я назначаю…»)[1300], Брежнев снова выступал от имени всего Президиума или Политбюро и следовал этому принципу до своей смерти в 1982 г. Постоянную ссылку на «обмен мнениями» среди товарищей, считавшуюся гарантией коллективного руководства или, по крайней мере, проявлением уважения к остальным, от которой Хрущев довольно быстро отказался[1301], Брежнев сделал «точкой опоры» всех своих речей[1302].

Совместное редактирование

Еще разительнее было, вероятно, различие с точки зрения членов ЦК в составах редакционных комиссий, которые, как обычно, создавались на пленумах, чтобы редактировать тексты резолюций. При Брежневе это были не маленькие рабочие группы сотрудников низкого ранга (как при Хрущеве), а большие коллективы численностью до 70 чел., всегда включавшие весь Президиум или Политбюро ЦК и самых влиятельных членов ЦК. После 1947 г., когда Сталин в последний раз разрешил создание такой комиссии, Хрущев возобновил эту практику, но с начала 1960-х гг. все яснее давал понять, что работа этих комиссий является бесполезной тратой времени, что его нервирует трудный процесс редактирования, в ходе которого обсуждался текст. Брежнев же превратил заседание первой редакционной комиссии, которым он руководил на мартовском 1965 г. Пленуме, в настоящее дискуссионное мероприятие, где отвел себе скромную роль, он был ведущим, который не высказывал свое мнение, но побуждал других к дискуссии. Когда первый участник дискуссии предложил вычеркнуть всю вторую страницу резолюции, Брежнев всего лишь весело спросил, какие есть мнения на сей счет[1303]. Развернулся активный и живой обмен мнениями по поводу структуры резолюции, а также о том, какой объем критики состояния сельского хозяйства она должна содержать. В таких дискуссиях нередко возникал спор об отдельных словах, как, например, на заседании комиссии сентябрьского 1965 г. пленума. Главный идеолог М. А. Суслов выступал за то, чтобы заменить слова «пленум уполномочивает» словами «пленум предлагает», вслед за чем председатель Совета Министров Косыгин уверил, что он считает слово «уполномочивать» более точным. Сначала Брежнев поддерживал Суслова, но после того, как Подгорный высказался в пользу слова «уполномочивать», Брежнев решил: «Давайте напишем “уполномочивать”, если так хочет большинство»[1304].

Вновь и вновь обращает на себя внимание, что Брежнев не навязывал комиссии свое мнение, а только высказывал его, не заставлял собравшихся спешно принимать решения. Так было и в 1968 г., когда на апрельском пленуме комиссия обсуждала резолюцию о положении в ЧССР и в течение нескольких минут решала, какую выбрать формулировку о роли КПСС по отношению к другим братским партиям. После того как секретарь ЦК Пономарев зачитал проект, который подчеркивал «значение действий нашей партии», Брежнев предложил: «Может быть, стоило бы сказать: “Вместе с братскими коммунистическими партиями социалистических стран»?”» Высказался и премьер Косыгин: «Нам не стоит присваивать себе функцию вождя». Брежнев согласился: «Надо сказать, что мы действуем вместе с ними». На новое предложение Пономарева – говорить о «значении действий братских стран и партий Европы» министр иностранных дел Громыко ответил вопросом: «Почему вдруг “Европы»?”» Брежнев помог ему и сказал Пономареву: «Понимаешь, Борис Николаевич, чтобы не выделять КПСС, а подчеркнуть, что все братские партии действуют совместно». После новых предложений и комментариев была, в конце концов, согласована формулировка: «Значение совместных действий всех братских партий социалистических стран в борьбе против германского империализма». Председатель КГБ Андропов прокомментировал: «Хорошее предложение»[1305].

Западного читателя могло бы сбить с толку, что такой живой обмен мнениями происходил во время выработки формулировки. 70 руководителей партии спорили об отдельных словах и запятых. Кажется, будто единство партии и коллективного руководства подчеркивалось тем, что спорили лишь о формулировках, а не по содержанию вопроса. В то же время здесь устанавливались догмы, отклоняться от которых позже никто не имел права: ведь каждый голосовал за это. Брежнев обрел в редакционных комиссиях арену, где мог лучше, чем на формализованных и сильно ритуализованных пленумах, показать, что никому не навязывает свое мнение, выслушивает каждого и всем дает высказаться.

Он определенно нуждался в этих демонстративных выступлениях, особенно в первые годы пребывания у руководства партии, ибо после 1970 г. другие редакционные комиссии не назначались, хотя и не было каких-либо указаний на то, почему это происходило. Однако Брежнев не изменил практику, когда все решения обсуждались коллективно. Даже решение вопроса о своем отпуске он предоставил на одобрение Политбюро, то есть подобным символическим жестом он подчинялся воле своих товарищей. Например, 22 июня 1979 г. Брежнев заявил на Политбюро, что с 25 июня хочет уехать в отпуск, в Крым, и если товарищи ничего не имеют против, то он уехал бы уже завтра. Ответ был единодушным: «Правильно, Леонид Ильич, Вам надо отдохнуть, самое время пойти в отпуск»[1306]. Здесь важным было не само голосование или возможность дискуссии о необходимости его летнего отдыха или отсутствии таковой. Решающее значение имел ритуал, посредством которого Брежнев подчинился воле коллектива. Согласно Уортману, члены ЦК становились, таким образом, частью власти, которая поднимала их над массами. Брежнев не уставал подчеркивать, что вместе они команда и он ценит каждого. Например, Брежнев завершил февральский пленум 1981 г. словами благодарности за достижения последних пяти лет: «Мне кажется, что мы поработали неплохо, по-товарищески, как коллектив, ориентированный на дело. Позвольте мне сердечно поблагодарить всех членов и всех кандидатов в члены ЦК и ревизионной комиссии за хорошую совместную работу, за вклад, который каждый из вас, товарищи, внес в эти годы в наше общее партийное дело»[1307].

Коллективное написание речей

Наряду с «перезапуском» редакционных комиссий, Брежнев дал старт практике коллективного написания речей, которая сохранялась до конца его жизни. В то время как Сталин сам писал свои речи, Хрущев прибегал к услугам профессиональных спичрайтеров, при этом определяя темы и вставляя в текст свои шутки, но, в конце концов, большей частью все-таки импровизировал[1308], Брежнев превратил написание речей в коллективный ритуал. Каждая речь, которую он произносил, вначале обсуждалась сотрудниками аппарата ЦК, затем подвергалась критике со стороны членов Политбюро и членов ЦК[1309]. Соратник Хрущева Ф. М. Бурлацкий ругался: «Как раз при нем [Брежневе] расцвела пышным цветом практика многотрудных согласований, требовавшая десятков подписей на документах, что стопорило или искажало в итоге весь смысл принимаемых решений»[1310]. Сотрудник Брежнева Александров-Агентов описывал этот процесс коллективного писания как мучительный опыт: «Однажды мне пришлось присутствовать на заседании, где коллективно, в составе примерно 15 человек (члены и кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК, один-два заведующих отделами ЦК), создавался текст письма, задачей которого было оказать “образумливающее” воздействие на руководство КПЧ. Это было ужасное зрелище! Текст писался несколько часов подряд, причем каждый стремился внести свою лепту, нередко противоречившую другим»[1311]. Но то, что Бурлацкий и другие клеймили как присущие Брежневу недостаток идей и безынициативность[1312], было хорошо продуманной чертой его сценария власти. Цель состояла в том, чтобы вовлечь возможно больше лиц в формулирование политической повестки дня и таким способом имплицитно дать понять: смотрите, я никому не навязываю свое мнение или директивы, мы все делаем совместно.

А. Е. Бовин, который был сотрудником Международного отдела ЦК, сообщает, что Брежнев в преддверии XXIII съезда КПСС, первого после его избрания Первым секретарем ЦК, еще не вполне понимал, как следует лучше всего подготовить партийный форум. Вот он и пригласил осенью 1965 г. всех заведующих отделами на бывшую дачу Сталина, Волынское I, не давая им, однако, четких инструкций о том, что надлежало делать. «Если говорить серьезно, то Брежнев должен был собрать команду и дать общие установки, обозначить направление для текста. Но он не сделал это. Возможно, потому, что сам еще толком не понимал, как должен выглядеть доклад, не вообще доклад, а его, брежневский. Имея за спиной Сталина и Хрущева, тут было о чем подумать»[1313]. Но Бовин понимал, что всех этих заведующих отделами и их заместителей Брежнев пригласил не из-за беспомощности, а по тактическим соображениям. Приверженцы Сталина сидели здесь вместе со сторонниками процесса реформ, и их отпускали домой не раньше, прежде чем они находили общую линию, равнодействующую[1314]. Брутенц, коллега Бовина по Международному отделу, считал, что 20 человек, которых Брежнев позвал в Волынское, было слишком много и процесс работы оказался совершенно неорганизованным. Но они спровоцировали один из жесточайших политических конфликтов, которые, как утверждается, имели место при Брежневе. Оба его доверенных лица и многолетних сотрудника, Трапезников и Голиков, заявили о себе как о подлинных сталинистах, которые откровенно говорили сотрудникам Международного отдела, ориентированным на реформы: «Тебя надо будет расстрелять», «а тебя посадить»[1315]. Решающую же роль играл Суслов, который и при Брежневе оставался последней инстанцией в идеологических вопросах. То, что других доводило до предела терпения, оборачивалось триумфом генсека – совместным обретением общей линии поведения после жесткого обмена мнениями. Единожды обретенная, эта линия становилась обязательной для всех. Только после того как было установлено общее направление, Брежнев вмешивался и вставлял детали, важные для него[1316]. Поэтому сотрудник ЦК Бовин хвалил такой метод, называя его «максимально демократичным»: «Во время обсуждений можно было спорить, отстаивать свою точку зрения, свою позицию. Нервные могли шуметь и размахивать руками. Брежнев внимательно слушал, обычно сохраняя невозмутимый вид. Мог пошутить»[1317].

В соответствии с этим опытом Брежнев положил начало практике, которой он придерживался вплоть до смерти: для подготовки отчетных докладов к пленуму ЦК или речей на съездах он уезжал с группой сотрудников ЦК на одну из дач, большей частью в охотничье хозяйство «Завидово», чтобы здесь разработать текст. По словам Бовина: «Сначала Брежнев посылал “черновой” проект узкому кругу лиц, чье мнение его интересовало. Вместе с ним мы проходились по замечаниям, что-то принимали, что-то – нет. И только после этого следовала официальная рассылка всем членам и кандидатам в члены Политбюро и секретарям ЦК КПСС. Учетом (или неучетом) их замечаний кончалась работа над документом. Поэтому все, что говорил Генеральный секретарь, считалось не только его мнением, но позицией ЦК»[1318].

Так как этот процесс согласования представлял собой нечто необычное, Брежневу важно было сделать новый ритуал достоянием гласности. 16 сентября 1965 г. он разослал проект своей речи на предстоявшем пленуме всем членам ЦК и пояснил: «Я шлю вам свой проект речи. Прошу вас о комментариях. Продолжаю работать над ним. Л. Брежнев»[1319]. Подобно тому, как Генеральный секретарь постоянно ссылался на «обмен мнениями» в Политбюро, он в начале срока своего пребывания в должности подчеркнул и коллективный характер работы над речами. На мартовском пленуме 1966 г. он поставил на обсуждение отчетный доклад для предстоявшего XXIII съезда партии, сказав следующее: «Товарищи, отчетный доклад XXIII съезду, представленный здесь пленуму на проверку, является результатом коллективной работы всех членов и кандидатов, а также секретарей Центрального Комитета, прямо участвовавших в его составлении. Проект в целом был проверен президиумом ЦК и единогласно одобрен»[1320]. В июне 1967 г. он призвал собравшихся участников пленума ЦК прислать больше комментариев и предложений для речи к 50-й годовщине Октябрьской революции: «Мы были бы рады получить больше замечаний, потому что это только бы совершенствовало, только бы улучшало наш документ»[1321]. Брежнев придерживался этой практики коллективного написания речей. Как в 1973 г., когда вокруг его личности возник новый культ, так и став в 1977 г. Председателем Президиума Верховного Совета, он продолжал собирать мнения других, которые включались в текст речи[1322]. Например, в ноябре 1978 г. он спрашивал всех присутствовавших на Пленуме ЦК: «Проект постановления… был роздан своевременно. Все поступившие замечания включены в текст проекта. Есть ли еще дополнительные замечания по проекту постановления?» Только когда из зала раздались ответы «нет» и «принять», Брежнев поставил резолюцию на голосование[1323].

Олицетворение коллектива

Даже на внешний мир новая практика производила впечатление. Внешнеполитический советник Насера Мухаммед Хейкал стал в июне 1970 г. во время официального визита в Москву свидетелем подобного акта коллективного руководства. В разгар обсуждений открылась дверь, и в комнату вошел чиновник МИД, передавший документ заместителю министра иностранных дел В. М. Виноградову. Затем начался странный спектакль: «Виноградов передал бумагу Громыко, который ее прочитал, встал и отнес Косыгину. Тот прочитал документ и отдал Брежневу. Брежнев, прочитав, вернул Косыгину, который передал бумагу Подгорному. Подгорный прочитал и возвратил Косыгину, снова отдавшему документ Брежневу. Брежнев подписал и передал Косыгину, который тоже подписал. Затем последовала подпись Подгорного. Подгорный передал бумагу Громыко, который отдал ее Виноградову, а тот – чиновнику министерства. Последний унес ее обратно в МИД. Вся процедура длилась около пяти минут»[1324]. Брежнев объяснил изумленным египтянам, что они как раз подписали телеграмму, которая должна была предупредить сомалийского генерала Сиада Барре о покушении. Уходя из комнаты, Насер сказал Хейкалу: «Ты видел, что здесь происходило?.. Если телеграмма Сиаду требует подписей всех троих, то для нас это будет проблемой!»[1325] Об этой особенности – всегда ставить на первый план коллектив – говорилось в 1973 г. и в документах немецкого МИД: «Своей манерой поведения Брежнев вновь и вновь стремится в противоположность единоличному господству своих предшественников Сталина и Хрущева подчеркнуть коллективность руководства и производит впечатление человека ненавязчивого и сдержанного, хотя и решительного»[1326].

Но не только коллективным написанием речей и сбором подписей коллектива Брежнев демонстрировал важность для себя мнения других. Кроме того, он, так сказать, представлял себя воплощением коллективного руководства, произнося речи, полные пафоса и шуток. Вероятно, в том, что Брежнев придавал большое значение звучанию слов, проявился его опыт актера-любителя. Это началось с того, что он просил своих сотрудников зачитывать тексты речей. То, что его критики истолковывали как признак лености и интеллектуальной ограниченности[1327], было, по мнению его помощников, вопросом формы выступления[1328]. Сначала Брежнев объяснял, как он хотел говорить[1329]; ему важно было услышать звучание речи, чтобы решить, где следует еще что-то изменить или где неверна драматургия речи. Он отвергал все трудно воспринимаемые «академизмы», требовал «ораторского подхода» к тексту[1330]. Его сотрудник Г. Х. Шахназаров назвал эти пробные доклады Брежнева «Гайд-парком»[1331]. Брутенц подтверждает: «Леонид Ильич, как выяснилось, хорошо, гораздо лучше многих чувствовал устную речь, ее особенности и очень точно реагировал на то, что выпадало из стиля. Опытный пропагандист и политработник, Брежнев умел говорить с людьми, с массой и чувствовал, что должен произнести»[1332]. Бовин дополняет: «Не менее чем содержанию Брежнев уделял внимание форме выступления. Его допингом были аплодисменты. Поэтому, чтобы расшевелить аудиторию, он настойчиво требовал внедрения в текст “ударных мест”, “пафосности”»[1333]. Наверное, можно сказать, что Брежнев считал себя шоуменом, и в ранние годы, до середины 1970-х гг., этот театр одного актера ему удавался. К тому же он поручал сотрудникам вписывать в свои речи возможно меньше цитат Ленина. С одной стороны, они не годились для его действа. С другой – он понимал и говорил, что ему никто не поверит, что он читает Ленина[1334]. Это был еще один жест смирения по отношению к другим руководителям партии, с помощью которого Брежнев демонстрировал отсутствие у него намерений выступать высшим теоретиком партии или непогрешимым толкователем Ленина.

Таким образом, Брежнев очень успешно показывал себя «представителем» партии, воплощением коллективной воли и шоуменом для партийных масс. Придерживаясь ритуалов, подчеркивая значение коллектива и уважительно относясь к своему окружению, он поддерживал в своих сотрудниках и соратниках уверенность в то, что не превратится в тирана на манер Сталина или Хрущева.

«Заботливые перемещения»

С одной стороны, жестами, выражающими согласие с мнением товарищей, возрождением ритуалов коллективного руководства и совместного написания речей Брежнев хотел убедить партию в том, что он как ее руководитель заслуживает доверия, он не стремится возвыситься над партией. А с другой стороны, он хотел представить себя заботливым патроном, который не обречет товарищей на гибель. На первом же своем пленуме в ноябре 1964 г. Брежнев заверил, что важнейший вопрос для партии – кадровый – тщательный отбор кадров и их назначение. Он обещал, что и кадровая политика будет осуществляться коллективно[1335].

Однако важнейшим инструментом каждого руководителя партии является возможность своей властью назначать и увольнять и тем самым удалять соперников и собирать вокруг себя сподвижников[1336]. Брежневу приходилось иметь дело с пятью конкурировавшими сетевыми структурами и таким же числом участников заговора, которых он хотел контролировать, а лучше всего – лишить власти[1337]. Преобладание сообществ, основанных на отношениях между патронатом и клиентелой, обязано своим происхождением, наряду с многими другими историко-культурными корнями, системе советского господства и условиям сталинского террора. Большевики сформировались в царской России в подполье и эмиграции и выжили только благодаря конспиративным структурам. Когда Ленин въехал в Кремль вместе с другими руководителями партии и их семьями, они жили там как большой клан: личное знакомство и доверие, основанное на этом многолетнем знакомстве, значили больше профессиональной компетенции и формальных должностей. Как мы видели в главах 2 и 3, в годы террора эта тенденция усилилась. Даже если влиятельный секретарь парторганизации или хозяйственный руководитель в качестве патрона больше не спасали от ареста, шанс не стать жертвой доноса был в круге доверенных лиц наибольшим. Завышенные плановые задания также делали необходимым сотрудничество в рамках сетевых структур: практиковалась взаимная помощь материалом и машинами, которые нельзя было получить официальным путем, а в случае приукрашивания партийными или хозяйственными руководителями производственных показателей, они взаимно прикрывали друг друга. Следовательно, объединения «патрон – клиент» проявляли себя двояким образом. В первом случае они представляли собой защиту от произвола и арестов, во втором – означали доступ к дефицитным средствам производства, а сверх того, в частной сфере к постам, квартирам и служебным автомобилям. Таким образом, Брежневу приходилось иметь дело с двоякого рода наследием времен Сталина: недоверие, страх, подозрительность и система личных связей, которые для своей безопасности создали товарищи и он в том числе. Необходимость сравнять с землей и эти «осадные крепости», чтобы обеспечить рокировку кадров согласно их квалификации, а не принадлежности к клану, не подлежала сомнению. Может быть, именно этого пытался достичь Хрущев своим принципом ротации, ограниченными сроками пребывания в должности и децентрализацией? Но это привело к его свержению. Нет, создается впечатление, что для Брежнева руководство с помощью личных связей представляло собой основу, которую он не хотел поколебать, с ее помощью он получил свой пост. Он привел к рычагам власти своих сподвижников из Днепропетровска и Молдавии, и если не пренебрегал своими потенциальными соперниками – Сусловым, Шелепиным, Семичастным, Шелестом, Подгорным и Косыгиным, то все же контролировал их.

Таким образом, Брежневу пришлось совмещать несовместимое – с одной стороны, расширять свою власть, создавая клиентелу, с другой – ни в коем случае не допускать впечатления о том, что он делает это против воли коллектива и тем самым губит карьеры[1338]. Напротив, ему приходилось изображать «доброго попечителя», который заботится о кадрах и принимает решение только в их пользу[1339]. Брежнев будто бы заверял Федора Бурлацкого: «Мои сильные стороны – организация и психология»[1340]. А. Н. Яковлев, один из интеллектуальных отцов перестройки, подтверждает (пусть даже и несколько пренебрежительно), что Брежнев не обладал никакими талантами, кроме одного, – всегда точно понимать, кто был его другом, а кто врагом[1341]. В своих воспоминаниях и М. С. Горбачев описывает, как искусно Брежнев выстраивал систему личных связей, сначала ставя потенциальных конкурентов под наблюдение, а затем лишая их власти[1342].

Во времена Брежнева не без оснований ходил анекдот о том, что русская история делится на три фазы – допетровскую, петровскую и днепропетровскую, при этом имелось в виду, что Брежнев заместил все посты своими сподвижниками из Днепропетровска[1343]. Брежнев поступал осторожно: он не торопился, оставляя для окончательного решения время, чтобы увериться в том, что его шаги не только не столкнутся с противодействием, но и будут одобрены[1344]. Лиц, которых он не мог сразу лишить власти, он окружал своими сподвижниками из Днепропетровска. В помощь одному только Председателю Совета министров Косыгину он предоставил пятерых заместителей со своей родины[1345]. Действительная утрата власти часто приходила как формальное повышение: Брежнев превращал изгнанных членов Политбюро в заместителей министров, бывшие министры становились секретарями влиятельных областных комитетов партии, а смещенных членов ЦК он отправлял послами в Данию, Бельгию или Норвегию[1346]. Г. А. Арбатов комментирует: «Одно из этих достоинств видели в том, что он не злой, не жестокий человек. “Ссылка” в послы или выход на пенсию (персональную) – это не тюрьма, не пытки, не расстрел и даже не исключение из партии и жестокая публичная проработка, которой подвергались противники Хрущева»[1347]. Брежнев постоянно оставался вежливым, любезным и заботился о том, чтобы впоследствии изгнанные не нуждались ни в чем. Когда в 1967 г. генсек сместил первого секретаря МГК КПСС Н. Г. Егорычева, сподвижника Шелепина[1348], он позвонил ему: «Ты уж извини, так получилось… Нет ли у тебя каких там проблем – семейных или других?»[1349] И действительно, дочь Егорычева, которая только что вышла замуж, сразу же получила по поручению Брежнева квартиру. Сам же Егорычев стал сначала заместителем министра, а позже послом в Дании. Таким способом Брежнев очень успешно избегал возникновения серьезной агрессии против себя[1350].

Как уже упоминалось, Брежневу прежде всего в начальный период на посту генсека пришлось доказывать, что он заслуживает доверия, в то же время, очевидно именно в первые год-два были еще члены партии, надеявшиеся на другого руководителя, вроде Шелепина, и считавшие именно его настоящим первым секретарем[1351]. Действительно, именно ему летом 1965 г. члены Президиума в отсутствие Брежнева вверили руководство Президиумом[1352]. Тем самым он выдвинулся в своего рода заместители Брежнева, против чьего назначения выступал очень активно. Ходили слухи, что Шелепин сменит Брежнева, который вернется на свой старый пост Председателя Президиума Верховного Совета[1353]. Шелепин был опасен еще и потому, что он занимал три важные должности – секретаря ЦК, члена Президиума ЦК и председателя Комитета партийно-государственного контроля[1354]. Прошло десять лет, пока Брежнев лишил его всех должностей. Зато сделал он это столь прилично, что никто не мог пожаловаться. Первый удар последовал на декабрьском Пленуме в 1965 г.: неожиданно Брежнев включил в повестку дня пункт «Реорганизация государственного и партийного контроля» и заявил, что Советскому Союзу больше не нужен государственный контроль; передовое общество нуждается в народном контроле. Но так как председатель органа народного контроля не может быть одновременно и секретарем ЦК, Президиум предлагает освободить Шелепина с поста председателя Комитета партийно-государственного контроля: «Если участники пленума не придерживаются иного мнения, нам даже не надо принимать решение, так как Шелепин – секретарь ЦК»[1355]. Из зала прозвучало «Правильно!». Было важно, что Брежнев говорит от имени Президиума, от имени «нас», что, кажется, действительно есть убедительные объективные причины снятия Шелепина с должности. Против этого никто не смог возразить, участники Пленума играли свои роли и восклицали «правильно», отказываясь тем самым от голосования. Мы не знаем, что ранее произошло в Президиуме, обсуждался ли вопрос в присутствии Шелепина. Вероятно, на Пленуме Брежнев застал его врасплох.

Брежнев обладал большим талантом осмотрительного, но настойчивого превращения своего мнения в консенсус, хотя на первых порах он и был в меньшинстве. То, чего Сталин и Хрущев добивались или с помощью террора, или посредством унижения, он достигал приветливостью и общительностью. В 1966 г. он выиграл в борьбе с Шелепиным и его другом председателем КГБ Семичастным за пост министра внутренних дел. Это была его первая проба сил. Брежнев делал вид, будто согласен с их кандидатом, но пригласил членов Политбюро на свою дачу – поохотиться. Там он так долго пил и разговаривал с ними, пока все не согласились с его кандидатом, Н. А. Щёлоковым, вместе с которым он работал еще до войны в Днепропетровске и позже в Молдавии[1356]. Для него было важно иметь в лице министра внутренних дел противовес КГБ. В 1967 г. Брежневу удалось полностью вытеснить Семичастного и Шелепина с должностей. Бегство дочери Сталина, Светланы Аллилуевой, в посольство США в Индии, было удобным поводом для замены председателя КГБ Семичастного Андроповым. Семичастного отправили в Украину. Однако Брежнев внимательно следил за тем, чтобы Семичастный не критиковали, не говоря уже об обсртукции. Ему подготовили достойный уход на другой пост. Обеспечение большинства и на сей раз потребовало от партийного лидера сложного лавирования. Если верить Семичастному, то Брежнев убедил сначала Подгорного в том, что Семичастного больше нельзя оставлять на посту председателя КГБ, так как есть свидетельства того, что они вместе с Шелепиным организуют теневой кабинет[1357]. Суслов тотчас же поддержал Брежнева и Подгорного, так как чувствовал личное нерасположение к Семичастному. В день заседания Политбюро самый близкий соратник Семичастного Шелепин находился в больнице. Члена Политбюро Г. И. Воронова, который мог в случае чего взять Семичастного под защиту, Брежнев благоразумно отправил в командировку, тогда как А. Я. Пельше, в чьей лояльности не сомневался, вызвал из командировки[1358]. Других членов Политбюро, во мнении которых Брежнев не был уверен, он перед заседанием 18 мая 1967 г. пригласил в свой кабинет, чтобы по-дружески уговорить их[1359]. Так он подготовил «консенсус» и попытался предотвратить спор в Политбюро с неопределенным исходом. Брежнев сообщил совершенно неподготовленному Семичастному, который думал, что его вызвали в Политбюро только для доклада: «Мы, т. е. Подгорный, Косыгин и Суслов, вносим предложение освободить тов. Семичастного от занимаемой должности председателя КГБ. Он уже давно работает, претензий к нему никаких нет, но, чтобы приблизить КГБ к ЦК, мы рекомендуем на эту должность Андропова»[1360]. Для стиля Брежнева было характерно, что он не обратил внимания на возмущение Семичастного и его требование создать следственную комиссию и спокойно настаивал на том, что речь идет не о наказании. То, что Семичастный считал свое новое назначение на Украину ссылкой, Брежнев успешно превратил в безобидную смену места работы, с которой Политбюро коллективно согласилось.

От Шелепина Брежнев в 1967 г. отделался, расхваливая его на все лады. В отличие от Семичастного, тот не отбивался, а играл роль, предписанную ему Брежневым. Генсек выиграл благодаря смешению тактики нападения врасплох с невозмутимым дружелюбием и партийной дисциплиной. Шелепин сообщает, что перед заседанием Политбюро Брежнев пригласил его в свой кабинет, где уже сидел Суслов, в присутствии которого и объявил ему следующее: «Знаешь, надо нам укрепить профсоюзы. Есть предложение освободить тебя от обязанностей секретаря ЦК и направить на работу в ВЦСПС председателем. Как ты смотришь?»[1361] Шелепин ответил, как и подобало солдату партии, что место работы он никогда не выбирал и никогда не отказывался[1362]. На пленуме ЦК 26 сентября 1967 г. Брежнев объяснил освобождение Шелепина от обязанностей секретаря ЦК тем, что они несовместимы с его новой деятельностью[1363]. В 1975 г. Шелепин утратил также пост председателя ВЦСПС и членство в Политбюро. Шелепин сообщает о том, что Брежнев по-прежнему ревниво наблюдал и за его деятельностью профсоюзного лидера, в то время как ему самому в таких условиях работалось все труднее. Западная пресса продолжала рассматривать его как потенциального преемника Брежнева, что очень не нравилось Генеральному секретарю[1364]. Все было сделано по известному стереотипу. Брежнев попросил Шелепина заглянуть к нему до начала апрельского Пленума и при встрече заявил собеседнику, что он работает уже давно, многого достиг, теперь он утомлен и нуждается в смене места работы: «Есть предложение освободить тебя от членства в Политбюро ЦК. Ты не беспокойся – все будет достойно»[1365]. Шелепин ответил, как и восемь лет назад: «Я солдат партии. Вам решать»[1366]. По просьбе Брежнева он написал заявление об освобождении с поста, которое Брежнев поставил на голосование на пленуме ЦК и, разумеется, получил единогласную поддержку[1367]. Это была мастерская инсценировка, в ходе которой снятый с должности образцово участвовал в игре. Брежнев на пленуме ЦК в который уже раз создал впечатление, что сделал одолжение уставшему представителю партийных кадров, избавив его от выполнения трудной задачи.

Смещение Шелеста с поста Первого секретаря ЦК КП Украины состоялось в 1972 г. по очень похожему сценарию и с участием того, кого снимали. Шелест сообщает, что во время обеденного перерыва на пленуме ЦК 19 мая 1972 г. все расхаживали вокруг кабинета Брежнева, и только его самого туда не приглашали. В конце концов, Брежнев позвал и его и сказал, что он ведь уже десять лет работает на Украине, и наступило время для перемены обстановки. Если, мол, долго работать на одном месте, то утрачивается чутье, действуешь на нервы людям, да и люди тебя самого нервируют. Короче, предлагается работа в Москве в качестве заместителя Председателя Совета Министров[1368]. Брежнев не согласился с Шелестом, когда тот сказал, что ему лучше уйти на пенсию. «С большой болью в сердце я сказал: “Ну что ж, если по-другому нельзя поступить, делайте как хотите”. Он встал обрадованно: свершил “великое” дело, обнял меня, расцеловал и почему-то сказал “спасибо”»[1369].

Лишение власти Председателя Совета министров и Председателя Президиума Верховного Совета

Сценарий, избранный Брежневым для смещения обоих политиков, с которыми он делил власть, требовал другой драматургии. Главным образом потому, что Брежнев не мог рассчитывать на то, что председатель Совета Министров Косыгин и председатель Президиума Верховного Совета Подгорный будут подыгрывать ему, движимые партийной дисциплиной. Косыгин на должности председателя Совета Министров был в принципе неприкосновенен, так как партия решила в 1964 г., что пост Генерального секретаря и пост главы правительства больше никогда нельзя будет занимать одному человеку. По свидетельству Шелеста, Брежнев хотел, тем не менее, стать преемником Косыгина, но Подгорный убедил его, что это невозможно[1370]. Поэтому генсек использовал сначала свою испытанную тактику – назначил Косыгину сразу пятерых заместителей, всех из Днепропетровска[1371]. В конце концов, судьба подыграла Брежневу: 31 июля 1976 г. с Косыгиным произошел несчастный случай. Его врач сообщает, что в это безветренное воскресенье, когда глава правительства шел по Москве-реке в скифе, гоночной байдарке-одиночке, у него произошло кровоизлияние в мозг, он потерял сознание, перевернулся, вскоре после этого его подобрал телохранитель, следовавший за главой правительства на байдарке[1372]. Только через несколько дней Косыгин пришел в себя и затем 70 дней провел в больнице[1373]. После этого состояние его здоровья оставалось критическим. Осенью 1979 и в октябре 1980 г. он перенес два инфаркта[1374]. Брежнев, который, находился в отпуске в Крыму, но просил постоянно информировать его о состоянии здоровья Косыгина[1375], воспользовался удобным моментом и в сентябре 1976 г. продвинул на место первого заместителя предсовмина своего друга с днепропетровских времен Н. А. Тихонова[1376]. Министерство иностранных дел в Бонне сообщало о внезапности назначения, что может свидетельствовать о готовящемся смещении Косыгина: «Тихонов – соратник Брежнева и считается членом так называемого Днепропетровского клана, кружка влиятельных друзей, группирующихся вокруг Брежнева. Брежнев снова сумел поместить одно из своих доверенных лиц на ключевую позицию»[1377]. Первым заместителем Косыгина был до тех пор К. Т. Мазуров[1378], избавиться от которого Брежнев хотел как можно скорее, и в 1978 г. известным способом выпроводить из Политбюро. После беседы с Брежневым Мазуров попросил об освобождении от своих обязанностей из-за «плохого состояния здоровья»[1379]. Брежнев прокомментировал этот факт членам ЦК в своей типичной доброжелательной манере: «Мы беседовали с тов. Косыгиным полчаса. Тов. Мазуров сам написал заявление, он понимает, что он болен. Вы знаете, по 50–60 суток в году он не бывает на работе, работает иногда один час, а участок его группа “Б” [1380] и прочие, тяжелый участок, поэтому после беседы он написал заявление [об увольнении]»[1381]. Ноябрьский пленум единогласно вывел Мазурова из Политбюро и избрал Тихонова кандидатом[1382]. Брежнев поблагодарил Мазурова за его работу и пожелал ему выздоровления[1383].

Но только два года спустя, к Пленуму ЦК 21 октября 1980 г., Брежнев получил долгожданное письмо Косыгина с просьбой об освобождении от должности «по состоянию здоровья»[1384]. Как ни странно, в оригинальной стенограмме этого заседания отсутствовал вопрос, по которому Брежнев, возможно, доложил Пленуму о письме и попросил согласия[1385]. Исключение «по состоянию здоровья» было засвидетельствовано только в протоколе и решениях пленума ЦК, подвергшихся, вероятно, соответствующему «причесыванию»[1386]. Два дня спустя Брежнев доложил и Верховному Совету о «просьбе» Косыгина об освобождении с поста председателя Совета Министров. На его место был избран Тихонов[1387]. Косыгин умер двумя месяцами позже, 18 декабря 1980 г., так и не выйдя из больницы. Так как Брежнев хотел 19 декабря с размахом отметить свое 74-летие, он попросил сделать сообщение о смерти бывшего премьера и своего соратника только 21 декабря[1388].

В то время как в ситуации с Косыгиным Брежневу помог несчастный случай, относительно председателя Президиума Верховного Совета Подгорного он не надеялся на помощь судьбы. Однако Подгорный сам указал путь своего отстранения от власти. Брежневу как Генеральному секретарю ЦК партии запрещалось управлять государством, но путь на должность главы государства, стоявшего к тому же над правительством и назначавшего его, был генсеку открыт. Брежнев мастерски и заранее подготовил этот ловкий ход. Со свержением Хрущева в 1964 г. конституционная реформа снова исчезла из повестки дня. В 1977 г. Брежнев вновь приступил к реформе с почти тем же содержанием и сделал это «своим» изменением конституции. Эта реформа повышала роль председателя Президиума и впервые содержала главу о направлениях внешней политики. На пленуме ЦК 24 мая 1977 г. Брежнев гордо провозгласил преимущества новой, прогрессивной, конституции в соответствии с идеалами социалистической демократии. То, что последовало затем, свидетельствовало о превосходной режиссуре. Друг за другом вставали пятеро первых секретарей обкомов и требовали, чтобы должность главы государства и руководство партией принадлежали отныне одному человеку – Брежневу. Первым выступил Б. В. Качура, первый секретарь Донецкого обкома: «Товарищи! Мы хорошо знаем, что все основные вопросы внутренней жизни страны, ее международных связей решаются у нас ЦК, его Политбюро при самом активном участии Генерального секретаря ЦК нашей партии товарища Брежнева (аплодисменты)… Учитывая все это, я вношу практическое предложение, которое, как мне кажется, уже назрело и получит полную поддержку всех членов ЦК: Генеральный секретарь ЦК партии Л. И. Брежнев должен одновременно быть и председателем Президиума Верховного Совета СССР (бурные аплодисменты)»[1389]. За выступлением партийцев из Донецка последовали хвалебные речи партийных руководителей из Пензы, Кокчетава (Казахстан), Куйбышева и Ташкента. Завершил эту хвалебную песнь хор представителей мощных партийных организаций Москвы, Ленинграда и Украины. После того как восемь партийных руководителей спели гимны Брежневу и потребовали, чтобы он стал, наконец, и председателем Президиума Верховного Совета, Суслов перешел к голосованию. Пленум ЦК единогласно решил предложить Верховному Совету освобождение Подгорного и назначение Брежнева. Словно всего этого было недостаточно, Подгорный утратил в результате того же голосования и свое место в Политбюро[1390]. Брежнев, абсолютно спокойный, сидел рядом с Подгорным, пребывавшим в состоянии шока, и изображал наивность: «Сам не пойму, но, видать, народ так хочет, народ…»[1391]

Вероятно, по просьбе Брежнева, но, может быть, и для того, чтобы уменьшить свой позор, Подгорный дополнительно подал свою просьбу об освобождении от должности «по состоянию здоровья», что было соответствующим образом исправлено в протоколе[1392]. 16 июня 1977 г. Брежнев написал в своем ежедневнике: «10 ч. утра – заседание Верховного Совета. Избрание тов. Брежнева председателем Президиума Верховного совета (много поздравлений)»[1393].

Трудно сказать, держал ли Брежнев уже в 1964 г. в уме, что он будет отстранять от власти одного своего соратника за другим. В то же время мышление в категориях клановых структур было настолько само собой разумеющимся, что для Брежнева, вероятно, вовсе и не существовало вопроса о том, могли бы стать ему опасными конкурировавшие патроны – Шелепин, Семичастный и Шелест. Вопрос заключался в соответствии с этим не столько в том, избавится ли он от конкурентов, сколько в том, как это произойдет. Памятуя об устрашающих примерах Сталина и Хрущева, он избрал сценарий «доверия и попечительства» в качестве «гуманного» пути, сопряженного по существу с малым риском. Хотя все, раньше или позже разгадывая его игру, принимали отведенные им роли. Слишком уж глубокое влияние оказали на этих людей партийная дисциплина и идея, согласно которой генеральный секретарь воплощает линию партии. В своих мемуарах, часто написанных с обвиняющей интонацией, проникнутых ожесточенностью, они рассказывают, как лицемерно подыгрывал им Брежнев, но одновременно отдают ему должное за то, как он это мастерски проделал. Брежнев не только до конца остался верен своему сценарию власти – «доверие и попечительство». Не было ни одного из участников пленума ЦК, кто бы мог сказать, что что-то происходит вопреки его воле. Даже когда Брежнев использовал пленум только в качестве сцены, а его участников как статистов для своих инсценировок, никто не возражал против предписанной роли. Все играли свою роль как часть коллективного руководства и зачитывали сценарий согласно авторским ремаркам. В конце концов, это гарантировало им, пока они участвовали, долю власти.

Фамильярность в Политбюро, Или Лёня, Костя и Андрюша

Руководство Брежнева основывалось не только на доверии и заботе, но и опиралось также на фамильярность в Политбюро. В то время как доверие – действие, основанное на привычке, все еще предполагает на когнитивном уровне размышления о безопасности и риске, фамильярность – чисто бессознательное, эмоциональное состояние, которое не требует решения, так как оно благодаря доверительности внушает безопасность[1394]. Согласно философу Никласу Луману фамильярность способствует тому, чтобы сложность мира исключалась из сознания и он представал в результате этого простым, известным и безопасным[1395]. После четырех десятилетий неуверенности при Сталине и Хрущеве представляется как нельзя более логичным, что восстановление доверия было не только ментальным, но и эмоциональным процессом[1396]. Принимать во внимание мир чувств было тем важнее, что, если верить философу Мартину Хартману, жертвы террора и насилия часто демонстрируют нарушенную способность к формированию доверия. Если утрачено «доверие к миру», то риски обретают чрезвычайное значение[1397]. Даже если почти все члены Политбюро и ЦК в той или иной форме становились в условиях Большого террора палачами, они чувствовали себя и жертвами основанного на страхе режима Сталина, после смерти которого к этому времени (1964) прошло только 11 лет. Таким образом, значимым было то обстоятельство, что Брежнев заставлял забыть все предполагаемые и действительные риски и предлагал себя в качестве защиты. Вот что наблюдал польский социолог Петр Штомпка: группа, травмированная в результате злоупотребления доверием, иногда полностью отгораживается от внешнего мира, словно сама себя «геттоизирует» и заботится внутри о доверительности, исключая все чуждое и угрожающее[1398]. «Они становятся чем-то вроде мнимой семьи во главе с сильным эрзац-отцом, заботящимся обо всех членах сообщества»[1399]. Стоит, следовательно, взглянуть на ближний круг власти как на травмированную группу, которой Брежнев предложил себя в качестве образа отца, благодаря доверительности позаботившегося об «ощущаемой безопасности». Это открывает новую точку зрения на практики, которым Брежнев положил начало в Политбюро.

Фамильярность в Политбюро и Центральном комитете выражалась сначала в постоянном контакте и личных встречах в непринужденной атмосфере[1400]. Началось с того, что Брежнев ежедневно, даже если и находился в отпуске, часами говорил по телефону со своим окружением и секретарями ЦК компартий союзных республик[1401]. В соответствии с наблюдениями его сотрудника Шахназарова эти разговоры происходили в точно установленной последовательности. Для начала Брежнев осведомлялся о самочувствии секретаря обкома или ЦК нацкомпартии, его семьи и при необходимости предлагал помощь. Затем он спрашивал о производственных планах в промышленности и сельском хозяйстве. Под конец заходила речь о политике партии, кадровых вопросах и следующем Пленуме ЦК[1402]. Об этом свидетельствуют записные книжки Брежнева, в которых он отмечал, с кем говорил лично и по телефону: «10 января 1967: Беседовал с тов. Косыгиным… Беседа с тов. Руденко Р. А. … 27 января: принял товарища Семичастного B. Еф., очередной доклад – по всем текущим делам – особый доклад о писательских делах молодых – откровенный разговор о доверии… 15.2: Звонил А. Н. Косыгин… характеризовал как исторический визит в Англию»[1403]. Регулярными беседами Брежнев демонстрировал участие и солидарность и в то же время обеспечивал себе лояльность. Шахназаров оценивал ситуацию следующим образом: «Это и есть новая версия общественного договора между вождем и номенклатурой: я – вам, вы – мне»[1404].

Но эта забота выходила за рамки обстоятельных телефонных разговоров; Брежнев заботился и о том, чтобы регулярно видеть товарищей в непринужденной обстановке[1405]. Эти постоянные личные встречи дополнительно повышали ощущение его предупредительности. Каждый четверг он созывал на заседание всех секретарей ЦК, которые для этого съезжались со всего Союза. Накануне пленарных заседаний Верховного Совета 15–20 секретарей обкомов и крайкомов всегда собирались дома у Брежнева и вели там откровенный обмен мнениями[1406]. Брежнев жил в одном доме на Кутузовском проспекте с министром внутренних дел Щёлоковым и председателем КГБ Андроповым, также он регулярно приглашал своих доверенных лиц, например генерала КГБ Г. К. Цинева или заместителя Председателя Совета министров Тихонова[1407].

Фото 18: Брежнев звонит по телефону во время отпуска в Крыму, 1982

Брежнев заботился о теплоте отношений, используя для обращения к большинству товарищей из Политбюро уменьшительные имена, и позволял называть себя «Лёня»[1408]. Это было немыслимо во времена Сталина, а Хрущев к концу своей карьеры находил для каждого оскорбительное прозвище[1409]. Брежнев же обращался к Андропову – Юра, к Черненко – Костя, к Громыко – Андрюша и т. д. Только к Суслову и Косыгину он обращался по имени и отчеству, ибо, как говорят, понимал, что уступает им в интеллекте[1410]. Это тоже был жест, показывавший, что он не считал себя первым и единственным умом в Политбюро.

Брежнев поддерживал такой тесный контакт и по праздникам, а также во время отпусков. Он выезжал с членами Политбюро и их семьями на дачу или в отпуск в Крым, где у них были летние дома по соседству. Кроме того, они вместе ходили на футбол и хоккей, так как Брежнев по-прежнему болел за московский футбольный клуб ЦСКА[1411]. Устинов, Громыко, Кириленко, Андропов, Черненко и Кулаков или, точнее говоря, Дима, два Андрюши, Юра, Костя и Федя по праздникам приходили на дачу, чтобы провести день с Лёней[1412]. Брежнев охотно изображал из себя мажордома, лично принимавшего гостей у двери, забиравшего у них пальто и сервировавшего стол простой домашней едой[1413].

Здесь возникала ментальная культура доверия, покоившаяся на эмоциональной близости. Благодаря тому, что на передний план выдвигались личные, чуть ли не семейные отношения, все риски на служебном уровне, вроде смещения или репрессий, казались устраненными. С помощью постоянных встреч, телефонных разговоров и совместного проведения досуга вновь и вновь перформативно создавались доверие и камерность.

«Приглаженные» иерархии

Не только члены Политбюро и секретари ЦК получали удовольствие от непринужденного, «семейного» обмена мнениями с Брежневым. О доверительной, свободной атмосфере, царившей на правительственной даче «Заречье» недалеко от Москвы или в охотничьем хозяйстве «Завидово», сообщали и сотрудники аппарата ЦК, собиравшиеся там на рабочие встречи. Брежнев обращался к ним на ты, отказывался даже от галстука и воротника, ожидая и от собеседников удобной одежды, и болтал с ними о том, как те спали, что им снилось и в каком они настроении[1414]. В то время как его сотрудника Брутенца раздражала «вульгарность поведения, фамильярность в отношениях со стенографистками»[1415], спичрайтеру Бовину приятельское обращение нравилось: «Застолье было формой общения, “расслабухи”, как теперь говорят. Не чувствовалось скованности: вот – Генеральный секретарь, а вот – машинистка. Перед выпивкой и закуской все были равны. Читали стихи. Брежнев прекрасно знал Есенина и, встав на стул, декламировал почти всю “Анну Снегину”. Пели песни»[1416]. Большей частью Брежнев появлялся в 11 часов к завтраку, говорил затем по телефону, после этого работал над текстами речей и пользовался послеобеденным временем для охоты. Вечерами сидели вместе за домашней едой и водкой. Брежнев любил веселое общество, великолепно развлекал сотрудников рассказами из своей жизни и следил за тем, чтобы никто не пил слишком много[1417]. Он был в курсе не только своего распорядка дня, но и трудностей, недугов и недостатков сотрудников. Тем самым генсек практиковал устранение разницы между частным и служебным и в равной мере превращал сотрудников аппарата ЦК в «членов семьи». Вот, например, оценка Брутенца: «Но взгляд с нескольких шагов полностью разрушает иллюзию, и “действо” часто оказывается примитивным, даже пошлым делом, напоминает семейные, клановые и коммунальные отношения»[1418]. То, что Брутенц считал предосудительным, вероятно, как раз и было целью Брежнева или основой его руководства. Благодаря сглаживанию иерархических различий и стиранию социальных границ он стал запанибрата со своим окружением. Эти люди должны были воспринимать его как одного из своих, а не как чужака, который мог бы представлять собой опасность.

Брежнев практиковал это уравнивание и превращение в единое целое не только на уровне Политбюро и аппарата ЦК, но и в отношениях с третьим кругом лиц – своими телохранителями и обслуживающим персоналом. Брежнев знал имена всех своих охранников, поваров и служащих и постоянно осведомлялся, как их дела, в добром ли здравии семья, не нужно ли им чего-нибудь[1419]. Он заботился обо всех них, обеспечивая этим людям квартиры и распределяя денежную помощь. В записной книжке генсек отмечал дни рождения всех упомянутых лиц, чтобы должным образом одарить их[1420]. Насколько советский лидер любил получать подарки и ордена, настолько и ему самому нравилось дарить и награждать[1421].

Особенно тесные отношения поддерживал Брежнев со своим телохранителем Владимиром Медведевым, который с 1968 г. больше не отходил от него и сам считал себя членом семьи: «Я вошел в эту семью как свой. Вплоть до того, что собирал и складывал в чемодан Леонида Ильича все вещи, когда мы отправлялись в командировку. И Виктория Петровна была спокойна за мужа, когда я был рядом»[1422]. Хотя Медведев и был обучен ближнему бою, эвакуации с линии огня, искусству спасения утопающих и лыжному спорту[1423], но востребован он оказался как близкий друг семьи, приятель на охоте и нянька во время отпуска. В Крыму он должен был присматривать за внуком Брежнева Андреем, который полюбил телохранителя и целыми днями не давал ему расслабиться[1424]. Кроме того, Брежнев любил играть в домино со своими охранниками и обслуживающим персоналом, и, как когда-то в Каменском, уделял много времени голубятне и в Заречье[1425]. Медведев вспоминал: «К людям Брежнев привыкал, привязывался, держал их на близкой дистанции – ни кичливости, ни барства себе не позволял. Простота в общении была более чем естественной»[1426]. Символичным в свете этого является событие, о котором вспоминал Шелест: когда Брежнев посетил его летом 1964 г. на даче, ему представили и внука Шелеста Петю, который сходу заявил: «А, знаю, ты дядя Леня из кинобудки». Брежнев на мгновение остолбенел, затем расхохотался и с тех пор всегда, когда видел Шелеста, просил передать мальчишке привет от «дяди Лени из кинобудки»[1427].

Особую радость Брежнев испытывал, когда делил поровну свою охотничью добычу между министрами, членами Политбюро, друзьями и обслуживающим персоналом. Все это его телохранители аккуратно фиксировали[1428]. Он не только записывал точные данные о том, кто сколько уток или какую часть кабаньей туши получил, но вскоре после этого и звонил, узнавая, поступило ли мясо[1429]. Регулярно получал дичь его портной – иногда 15 диких уток зараз[1430]. Брежнев распорядился посылать охотничьи трофеи даже своим зубным врачам в Рейнской области, заботившимся в 1970-е гг. о его челюсти[1431].

Этот обмен дарами имел, очевидно, решающую функцию в сохранении опоры в Политбюро и более широком окружении. Здесь объединялись две различные практики: обязательство и спаянность, создаваемые благодаря дарам, и в то же время иерархии сглаживались и люди оказывались «на одной ступени». С этой целью Брежнев звонил лично, будто он сам и был службой доставки. На манер отца семейства, по воскресеньям собственноручно разрезающего и раздающего жаркое, он был добрым попечителем, заботившимся о физическом здоровье своих близких. Таким образом, Брежнев как с помощью ритуалов, жестов и уменьшительных имен создавал обстановку камерности, так и обеспечивал с помощью даров лояльность своего окружения и разыгрывал из себя патриарха-опекуна. Именно эти действия –«забота обо всех» и «раздача подарков» – часто клеймились как коррупция[1432]. Но согласно практике, с помощью которой он постоянно заручался лояльностью своего окружения и подкреплял сценарий заботливого генерального секретаря, это представляло собой норму, а не отклонение. Так он позаботился о том, чтобы социальные границы сглаживались и чтобы ни одному из его служащих не могло прийти в голову, что, мол, Брежнев обращается с ними несправедливо. Он поступал с ними всеми как с большой семьей.

Мужские сообщества

Как представляется, сценарий власти Брежнева опирался на еще один элемент, наряду с доверием, заботой и фамильярностью, – поведение, зиждившееся на мужском сообществе. Это тоже было формой общения, подчеркивавшей спаянность и опору группы на совместную позицию, создававшей сильное чувство «Мы» и позволявшей видеть мир безопасным. Названный компонент более, чем другие, примыкал к практикам руководства при Сталине и Хрущеве. Внутренний круг партийного руководства, созданный в виде конспиративного сообщества, действовавшего в подполье и основанного на клятвенной преданности, считавший себя авангардом в борьбе, был со времен Ленина чисто мужским. Только одна-единственная женщина сумела стать членом Президиума или Политбюро, а именно Е. А. Фурцева при Хрущеве в 1957–1961 гг., прежде чем ей пришлось ограничиться должностью министра культуры. Политика была и оставалась мужским делом, и это тем более имело силу, когда собирались в неофициальной обстановке и шли на стадион или охотиться. Для Брежнева казалось несомненным, что мужчины преобразовывали мир, в то время как женщины украшали его работой по дому и своим присутствием в компании облагораживали ее. Напротив, встреча со своими товарищами в неофициальной обстановке в рамках мужского сообщества служила, казалось, двум целям: с одной стороны, торжественно праздновать нерушимое сообщество и на гендерном уровне, а с другой – стилизовать самого себя как вожака. Создается представление, что Брежнев, ссылаясь на свою роль мужчины, позволял себе то, на что не отваживался как партийный руководитель – открыто проявлять себя в роли первого и лучшего. То, что было слишком опасно с политической точки зрения, делала возможным гендерная роль – важничать как № 1 и выдвигать претензию на руководство: Брежнев стрелял лучше всех, обладал самыми красивыми женщинами и выглядел лучше всех.

Страсть к охоте

Как мы знаем, охота уже с 1920-х гг., когда ее целью было добыть пропитание для семьи, являлась большой страстью Брежнева, спортивный же аспект тогда не играл значительной роли. Сталин, насколько известно, не охотился. Вероятно, он слишком боялся покидать дом и получить «случайную» пулю. К тому же в 1951 г. Сталин из-за мнимых нарушений приказал закрыть несколько сот охотничьих хозяйств[1433]. При Хрущеве отношение к охоте принципиально изменилось. Во время своего визита примирения к Тито в Югославию в 1956 г. он узнал, что охота могла быть и общественным событием, в ходе которого Советский Союз показывал бы себя щедрым хозяином и в то же время делал возможным провести встречу в непринужденной обстановке. Тито пригласил советского лидера в старые королевские охотничьи угодья на острове Бриони с роскошным охотничьим замком, обученными егерями, дрессированными собаками и множеством дичи[1434]. Как контакт с Тито побудил Хрущева развивать советский туризм, так и поездка руководителя КПСС привела к идее создания в Советском Союзе нескольких охотничьих эдемов. Вероятно, этот характер протокольного общения на природе, когда охотник обут в грубые сапоги и держит в руке ружье, пришелся как нельзя более по нраву Хрущеву, с отвращением относившемуся к утонченному церемониалу и какому бы то ни было официозу. Он приказал создать четыре охотничьих хозяйства, пригодных и для дипломатов с Востока и Запада. Наряду с Завидово, расположенным в 125 км на северо-запад от Москвы по направлению к Твери, где в 1917 г., еще до революции, был основан частный охотничий клуб, национализированный в 1929 г., было создано по участку в Крыму и на Черном море, а также в заповедных лесах Беловежской пущи в Белоруссии недалеко от границы с Польшей. Когда Тито в ходе ответного визита приехал в 1962 г. в Крым, его уже могли пригласить на охоту по всем правилам[1435].

Фото 19. Брежнев с убитым оленем. Завидово, 1977

Брежнев регулярно охотился с Хрущевым в Завидово, а став Председателем Президиума Верховного Совета, по приглашению Тито в 1962 г. в Югославии и в качестве гостя короля в 1963 г. в Афганистане[1436]. Таким образом, он был знаком с охотой как с практикой представительства, благодаря которой, с одной стороны, высокому гостю воздавалась подобающая честь, а с другой – формировалось мужское сообщество. Поэтому когда в 1964 г. Брежнев сменил Хрущева, он продолжил расширение охотничьего угодья в Завидово. Так как дичи здесь было не особенно много, государственная охотничья инспекция еще в 1930-е гг. приказала доставить сюда изо всех уголков страны прежде всего кабанов и зайцев[1437]. Завидово стало для Брежнева любимым уголком, который он, с одной стороны, использовал, чтобы предаваться своей страсти к охоте[1438], с другой – чтобы формировать с членами Политбюро, секретарями ЦК коммунистических и рабочих партий братских стран и высокопоставленными гостями из стран Запада сообщество без иерархии. В Завидово он охотился с Эрихом Хонеккером, с финским президентом Урхо Кекконеном, с Тито, с лидерами кубинской революции Фиделем и Раулем Кастро, а также с женой Фиделя Кастро, стрелявшей лучше многих мужчин[1439]. Однако здесь действовал принцип, согласно которому исключения лишь подтверждают правила.

При этом в охоте не было ничего аристократического или барского. Мужчины, одетые в зеленые охотничьи костюмы, становились похожи друг на друга, играли одну и ту же роль охотников, вместе преследовали зверя и, в конце концов, отмечали охотничьи успехи водкой. Даже здания и комнаты, казалось, подчеркивали отсутствие в обществе иерархии. В Завидове все жилища были невелики и практичны; только Брежневу предоставили трехкомнатную квартиру. Французской посол Роже Сейду, которого Брежнев принимал здесь в 1972 г., воротил нос: «Дача меблирована ужасно, простовата и без вкуса. Комната Генерального секретаря выглядела как гостиница “Интурист” класса “люкс”. Он повел меня в зимний сад с прекрасными цветами и странно длинным столом, за которым, вероятно, помещается все Политбюро. Сад запущенный, как большинство русских садов, но растения красивые и вид чудесный»[1440]. Длинный стол и атмосферу некоторой семейственности Брежнев использовал в своих политических целях: здесь он договорился о том, что Щёлоков будет министром внутренних дел[1441], здесь он обсуждал с председателем Госплана Н. К. Байбаковым и председателем Совета Министров Косыгиным экономическую политику и многое другое[1442].

Фото 20. Стоят, слева направо Брежнев, первый секретарь ЦК Компартии Украины Владимир Щербицкий, Громыко, сидит справа – Тито. Охотничье хозяйство Залесье под Киевом, 1976 г.

Его сотрудник Бовин, в декабре 1966 г. впервые приехавший с Брежневым в Завидово, вспоминает, что лозунгом было «тактически работать, стратегически отдыхать». Другими словами, кроме работы, должно было оставаться достаточно времени и для развлечения. Когда он и В. В. Загладин, еще один сотрудник Международного отдела, катаясь на тройке по зимней дороге, выпили слишком много, так что Андропову пришлось призвать их к порядку, то Брежнев отклонил их извинения: его радует, если люди развлекаются[1443]. Он чаще и охотнее всего проводил день рождения, 19 декабря, в Завидове, в кругу своих товарищей по Политбюро[1444].

Они не только вместе охотились; охота часто определяла и тему застольной беседы[1445]. Брежнев охотно рассказывал, как он убил кабана. Очевидно, ему нравилось не только развлекать компанию, но и благодаря своей мастерской стрельбе поддерживать представление о себе как о вожаке в этом сообществе. Он создавал имидж настоящего мужчины, понимавшего толк в обращении с оружием, в то время как Суслов всегда отказывался от охоты, вероятно, из-за боязни, как подтрунивал Брежнев, а Косыгин предпочитал охоте не особенно волнующую рыбалку[1446]. В своем ежедневнике Брежнев часто отмечал, сколько кабанов, уток или гусей он убил. 22 октября 1976 г. он отметил: «Черненко – убил 3-х, Цуканов 3-х, Я – 8»[1447]. Встречаются и другие подобные записи: «Черненко К. У. – 1, Громыко А. А. – 3, Я – 11»[1448]. Брежнев был отличным стрелком, сообщает его телохранитель; на природе он попадал в цель с большого расстояния и без оптического прицела[1449]. Правда, это утверждение следует поставить под сомнение, так как Брежнев под конец жизни охотился преимущественно с вышки, около которой подкармливали кабанов, чтобы они появлялись прямо перед стрелком[1450]. Но доказательств того, что егеря, как часто издевательски утверждалось, привязывали медведей к деревьям для его выстрела, нет, зато имеется дневниковая запись Брежнева от 11 сентября 1976 г., указывающая как раз на обратное: «Охотился – вечером ездил на медведя. Приехал в 2 ч. 30 м. ночи. Медведя не видел»[1451].

Завидово было любимым местом Брежнева, где он по ту сторону партийных иерархий демонстрировал себя с оружием в руках как «мужик что надо». Не имеет значения, преднамеренно это было или нет, но умный маневр заключался в деполитизации притязания на руководящую роль и в его перенесении на упомянутое мужское сообщество. А когда врачи Брежнева хотели запретить ему охотиться, так как он отдачей ружья повторно повреждал бровь или ломал ключицу, он не позволял лишить себя любимого занятия. В этих случаях он перед официальными визитами просил гримировать себя, чтобы синяк не особенно бросался в глаза[1452]. В СССР и за границей знали, что Брежнев с удовольствием охотится и ценит хорошее оружие, в результате с годами он получил в подарок около 90 ружей, которые хранил в оружейных шкафах, а его телохранитель чистил стволы[1453].

Быстрые автомобили

«Его хобби – охота, футбол и автомобили. Поэтому Президент Никсон подарил ему во время визита в Москву “Кадиллак”, Помпиду в Париже – “Ситроен-Мазерати”».[1454] Так западногерманское Министерство иностранных дел характеризовало Брежнева перед его поездкой в Бонн в 1973 г. Это описание не типично для Генерального секретаря, и возникает впечатление, будто Брежнев намеренно придавал себе другой имидж. Тем самым не утверждается, что Брежнев на манер царей демонстрировал себя «не принадлежащим к этому миру». Но обращает на себя внимание то обстоятельство, что его выделяли хобби, которые были не свойственны его предшественникам и не символизировали социалистические ценности. Неизвестно, отдавали ли Ленин, Сталин и Хрущев предпочтение какому-либо способу проведения свободного времени. Напротив, образ партийного руководителя требовал, чтобы тот всецело жил для дела революции. Свободное время не предусматривалось. Советский народ имел право на отдых, но это должно было происходить «осмысленно с точки зрения культуры» и служить в первую очередь поддержанию рабочей силы на должном уровне, способствовать физическому укреплению организма при помощи спорта и интеллектуальному развитию. Ни охота, ни гонки на автомобилях не входили в канон досуга. Но охота могла быть легитимирована в качестве средства дипломатии или как отсылка к революционной борьбе, а вот страсть к гонкам на автомобилях однозначно можно отнести к хобби, присущему западному образу жизни. Правда, с 1930-х гг. легковой автомобиль считался символом прогресса и готовности к высоким результатам в труде, так как только стахановцы получали автомобиль. Однако Хрущев в 1959 г. заявил, что легковушка ничего не значит для советского человека, который предпочитает ездить на автобусе и по железной дороге. В отличие от Хрущева, Брежнев считал, что каждая молодая женщина должна получить автомобиль в качестве приданного[1455]. Следовательно, при нем происходила переоценка ценностей в сторону индивидуальной мобильности и тем самым потребления. Но это было весьма далеко от того, что практиковал сам Генеральный секретарь. Конечно, от его безумной увлеченности автомобилями можно отмахнуться просто как от личной причуды. Мальчишкой он влюбился в автомобиль нотариуса и теперь мог потрафить своей слабости. Но должность Генерального секретаря обязывала, Брежнев не был «частным лицом», который мог позволить себе делать что-либо бесконтрольно. Он находился под наблюдением обслуживающего персонала, сотрудников аппарата ЦК, Политбюро и некоторых членов ЦК. Роскошь и расточительность были исключены уже потому, что со времен Ленина аскетизм считался высшим принципом для руководителя партии. Он не имел частной собственности и не позволял себе излишеств. Таким образом, Брежнев должен был быть уверен, что его страсть к автомобилям не будет истолкована в Политбюро как нарушение табу и не вызовет неприязненного чувства. Представление о себе, которое он создал, конечно, не было образом нувориша или денди, собирающего автомобили как символы статуса, свидетельствующие о власти и богатстве. Как мы знаем, Брежнев хотел любой ценой избежать впечатления, что он считает себя лучше других. В обвинениях Роя Медведева не учитывается подлинная суть этого увлечения – страсть к автомобилям[1456]. Правда, стоявшие в частном гараже роллс-ройс, два лимузина мерседеса, японский «Президент», кадиллак, линкольн и немало других автомобилей представляли собой предметы роскоши[1457]. Но в данном случае посыл Брежнева, как и в случае с охотой, был следующим: посмотрите, какой я крутой: 148 км от Кремля до Завидово преодолеваю всего-то за 50 минут, что соответствовало скорости 180 км/час. В записной книжке он порой отмечал: «Приехал в Крым – на отдых. Ехал за рулем – на Рой-Рольсе [так в оригинале]»[1458]. Его телохранители содрогались, если Брежнев, что он часто и охотно делал, сам садился за руль и до отказа нажимал на газ. По окончании поездки они выскакивали все в поту[1459]. Так как в государственных машинах генсек сам не рулил, они пытались перехитрить его, предлагая сесть лучше на ЗИЛ, но Брежнев большей частью не соглашался и спрашивал: «В прошлый раз на какой машине ездили? На “линкольне”? Давай “мерседес”»![1460] Как с ружьем в руке, так и за рулем он демонстрировал, что он «настоящий мужик», чем и отличается от своих товарищей по Политбюро. Например, Косыгин подаренные ему западные автомобили передавал в общественный гараж, и сам за руль не садился[1461]. Зато Брежнев за рулем демонстрировал роль лидера, вытекавшую из мужественности, ту роль, которую на политическом уровне пытался затушевать.

Красивые женщины

Помимо охоты и быстрых автомобилей, Брежнев обладал и еще одной страстью. Речь идет о красивых женщинах. Адекватно проанализировать эту сторону жизни Генерального секретаря особенно трудно. В связи с его многочисленными романами и их утаиванием возникала масса слухов и сплетен о его романах, надежных же источников мало. Но бесспорно, что Брежнев не делал тайны из своего увлечения «прекрасным полом». Это обстоятельство удивительно и место ему не только в газетных колонках светской хроники, так как советскому партийному руководителю со времен Ленина было предписано иметь очень щепетильное представление о морали, чего, насколько известно, придерживались все предшественники генсека. Но Брежнев пренебрег таким кодексом поведения, нарушая этим, как и своей увлеченностью автоспортом, рамки, установленные генеральному секретарю как образцу для всей партии. Скажем, чтобы избежать недоразумений, что он не уподоблялся наркому внутренних дел Берии, печально известному своими оргиями с изнасилованиями[1462]. Брежнев со свойственным ему старомодным представлением о женщине воспринимал ее не как объект, а скорее, в качестве существа, достойного преклонения. Брежнев, по словам его фотографа, «почитал» женщин[1463]. Во всяком случае, неизвестно, чтобы Брежнев злоупотреблял своей властью ради сближения с женщинами, и если бы такое когда-либо произошло, то многочисленные злые на него бывшие соратники, конечно, не преминули бы выдвинуть против него такие обвинения, сделали бы их достоянием гласности. Брежнев использовал возможности, представлявшиеся ему как председателю Президиума Верховного Совета, а затем Генеральному секретарю, чтобы искать общества прекрасных и знаменитых женщин и наслаждаться им. Приму-балерину Большого театра Майю Плисецкую он после ее выступления в «Лебедином озере» подвез домой, при этом цитируя своего любимого поэта Есенина, спел песню «Шумит и стонет Днепр широкий» и «цапнул» за колено[1464]. Он ухаживал и за оперной певицей Галиной Вишневской, декламировал Есенина и ей тоже пел смешные частушки. Очарованные обаянием Брежнева, дамы восприняли его поведение как своего рода комплимент. И более того, Вишневская не только сочла общество Брежнева приятным, а его манеры артистичными, но даже засвидетельствовала у него наличие художественного таланта[1465].

Достоверно не известно, с какими дамами Брежнев вообще имел интимные отношения. Казалось, ему часто было достаточно романтики и комплиментов. Певица Анна Шалфеева, которая пела популярную военную песню «Огонек», сообщает, что она познакомилась с Брежневым во время войны на концерте, который давала для фронтовиков. Затем он часто сопровождал ее во время выступлений на фронте. И после войны Брежнев нередко встречался с певицей, если проводил отпуск в Сочи без семьи. Когда их отношения закончились, он позаботился о том, чтобы она смогла переехать из коммунальной квартиры с соседями-алкоголиками в небольшую квартиру. Анна Васильевна рассказывала: «Леонид всегда заботился о своих женщинах и хорошо устраивал их в жизни. Но больше всего он любил не певиц, а медсестер»[1466]. В какой-то мере это подтверждает и председатель КГБ Семичастный, который зло заявлял, что КГБ пришлось больше разбираться с любовными историями Брежнева, чем заботиться о государственной безопасности. Брежнев взял нескольких своих фронтовых подруг в Днепропетровск, а затем в Москву, где обеспечил им квартиры и устроил их браки с влиятельными мужчинами[1467]. Как утверждается, в Молдавии он влюбился в буфетчицу Аллу Мохову, которую назначил своей секретаршей и до поздней ночи смотрел с ней свои любимые фильмы «Волга-Волга» и «Трактористы»[1468]. Семичастный доходит до утверждения, что Брежнев подбирал своих товарищей в зависимости от красоты их жен или продвигал лишь тех, в чьих супругах был заинтересован. И только поэтому будто бы Щёлоков стал министром внутренних дел, Цвигун заместителем председателя КГБ, а Бодюл – Первым секретарем ЦК Компартии Молдавии[1469].

Можно по-разному оценивать истории обиженного бывшего председателя КГБ, но обращает внимание то обстоятельство, что «любовные интриги» не вредили Брежневу. Напротив, он использовал свой успех у красивых женщин, чтобы показать себя «настоящим мужчиной» по сравнению со своим товарищами из Политбюро. По свидетельству Шелеста, Брежнев появлялся на охотничьих вылазках в Завидово всегда в сопровождении «какой-то девки», которая проводила с ним и ночи[1470]. Очевидно, Брежнев со столь же большой ловкостью, как и с удовольствием, разыгрывал карту «настоящего мужчины», который не отказывает себе в удовольствии, в то время как других товарищей из Политбюро он считал очерствевшими занудами, чуждыми радости. Суслова и Косыгина он, как говорят, поддразнивал за их абсолютную верность женам[1471]. По поводу Суслова он иронизировал и относился «как бонвиван к кабинетному сухарю»[1472], – говорил его советник Бовин. В Политбюро он подшучивал над Сусловым, предлагая собрать деньги, чтобы тот купил себе новое пальто[1473]. Когда в командировке Косыгин сказал Брежневу, что хочет провести вечер с книгой, Брежнева это развеселило[1474]. Осмеянные таким образом, очевидно, не хотели или не осмеливались противоречить Брежневу, который мог торжествовать как лидер в мужском сообществе.

Это не означало, что Брежнев не любил и не чтил свою супругу. По свидетельству своих охранника и фотографа, он обращался с Викторией Петровной очень уважительно и нежно. Супруги поддерживали «старомодные» отношения[1475]. Виктория Петровна рассказывала, что муж еще в пору работы землеустроителем каждый день приносил с поля цветы, да и позже регулярно делал ей подарки[1476]. Для Брежнева она была той женщиной, в чьей компетенции находились дети, дом, она была опорой для мужа, который искал приключений и романтики в обществе молодых красавиц, чем отличался от своих товарищей по Политбюро.

Привлекательный внешний вид

Наконец, Брежнев обладал и еще одним пристрастием, что выделяло его из серой массы товарищей в Политбюро, не свидетельствуя о его руководящей роли на политическом уровне. Речь идет о его хорошем внешнем виде, что отмечали многочисленные соратники, о его склонности хорошо одеваться и желании нравиться. Таким образом, Брежнев открыл новую область, в которой соревновался с другими партийными руководителями: как на охоте или при быстром вождении автомобилей, так и при общении с красивыми женщинами, он демонстрировал им, что у них нет шансов победить его. Такие манеры тоже были своего рода показательным выступлением в стиле мужского сообщества, отвлекавшим от борьбы на политической арене, проба сил происходила на гендерном уровне. Брежнев, весьма вероятно, понимал, что его внешний вид как отличительный признак был частью его капитала. Даже если многочисленные свидетельства о том, что Сталин обратил внимание на Брежнева из-за его внешнего вида, и являются легендами, то они во всяком случае говорят о том, что современники полагали это возможным, принимая во внимание привлекательную внешность Брежнева. Об этом и о тщательности, с которой он одевался, рассказывала также его жена: «Костюмы обновлял постоянно. Одевался не броско, но всегда был наглажен, в белоснежной сорочке, цветные рубашки или в полосочку не любил. Галстуки, правда, выбирал яркие, но одного цвета. И чтоб были с готовым узлом. Не любил завязывать – узел у него не всегда получался»[1477]. Затем в Москве Брежнев обзавелся собственным портным, которому заказывал костюмы, сшитые по индивидуальным меркам, и у которого позже одевалась также известная своей элегантностью Р. М. Горбачева. С 1970 г. для него шил Александр Игманд, называвший себя не портным, а художником и гордившийся тем, как его костюмы шли Брежневу: «Он совершенно преобразился. Как будто стал выше, стройнее, хотя у него был пятьдесят шестой размер»[1478]. Брежнев неоднократно отмечал в своих ежедневниках, когда заказывал новый костюм или был на примерке в ателье индпошива, что с него сняли мерку[1479]. Игманд шил и для приближенных Брежнева: Щёлокова, министра внутренних дел и друга генсека, Чурбанова, зятя, а также одевал писателей и кинозвезд, но не других членов Политбюро[1480].

Брежнев, однако, обращал на себя внимание не только тем, что носил хорошо сидящие на нем костюмы из более дорогих материалов, что отличало его от товарищей по Политбюро. Он всегда тщательно следил за стрижкой, лицом и просил парикмахера Толю приходить дважды в день. Утром и во второй половине дня, после обеденного отдыха, он просил причесать и постричь себя[1481]. Он часто отмечал это и в своей записной книжке: «11 апреля – понедельник – постригся – побрился – мыл голову – Толя»[1482].

Брежнев был очень фотогеничен, как считал его личный фотограф Владимир Мусаэльян, встретившийся с генсеком в конце 1960-х гг. и вскоре включенный в его окружение[1483]. Ни у Сталина, ни у Хрущева не было собственных фотографов, которые сопровождали бы их постоянно. А Брежнев охотно позировал перед камерой. Он делал это уже во время войны, снимая сам себя немецким фотоаппаратом «Роллейфлекс». Если до 1964 г. фотографии были для него больше забавой и щегольством, то позднее, после знакомства с Мусаэльяном, он, по словам фотографа, искусно использовал их как часть своей политики[1484]. Чтобы получить хорошие снимки, Брежнев посещал с Мусаэльяном фотостудию[1485]. Когда в 1976 г. генсеку было присвоено звание маршала, он сразу же попросил сфотографировать себя в новой форме и особенно охотно дарил этот портрет своему окружению и руководителям братских стран[1486]. Во время визита на Кубу в 1974 г. Брежнев подарил Фиделю свою фотографию на Параде Победы 24 июня 1945 г. в парадной форме[1487].

Но привлекательная внешность сама по себе и как его оружие в политике приносила Брежневу все меньшее удовольствие и все более становилась причиной плохого настроения, по мере того как он старел, слабел и чем больше толстел. Долгие годы он строго следил за своей фигурой и с трудом мирился с увеличением веса. Навязчивая идея Брежнева оставаться в одной весовой категории угадывается в записях вроде той, которая относится к августу 1977 г.: «Вес до завтрака 85,5. Вес после з. 85,5. После плавания 2 часа в бассейне 85.150» или: «85,8. Голый 85,7» [1488]. Если генсек сохранял или даже сбрасывал вес, то весь день пребывал в превосходном настроении. Наоборот, в случае увеличения веса день для советского лидера был испорчен, его настроение, по свидетельству охранника Медведева, надолго омрачалось[1489].

Действительно, на его фотографиях последних лет жизни трудно разглядеть в седом, одутловатом и рыхлом старике прежнего молодого рослого красавца. Осознание этого, наверное, было болезненным для Брежнева. Так как он превратил свой внешний вид в отличительный признак, благодаря которому оказывался непохож на своих товарищей и уподоблялся человеку из западного мира, это его особенно печалило. С возрастом генсек стал выглядеть как любой старый аппаратчик из его окружения. Он вернулся в их скучное общество.

Резюме

Брежнев использовал три «сцены», на которых демонстрировал себя. На политической сцене благодаря умению располагать к себе людей с помощью дружелюбного отношения и постоянству он добился доверия. С помощью интуиции он позиционировал себя как альтернативу Сталину и Хрущеву, политика, которого никто не должен бояться. Он восстановил достоинство и неприкосновенность старых партийных ритуалов, показал себя человеком, уважительно относившимся ко всем товарищам и заботившимся обо всех, хотя он их и смещал. Брежнев понимал, что речь шла не о политическом содержании, а форме осуществления политики, об отношении друг к другу и о простых вещах вроде порядочности. Козырь лидера и, в конце концов, триумф заключался, так сказать, в «навыках межличностного общения», которыми он владел как никто другой. Во-вторых, он убедил своих товарищей не только на сознательном когнитивном, но и на бессознательном эмоциональном уровне, что он – «свой парень», которого не стоит бояться. Дело заключалось не только в том, что члены Политбюро просто очень хорошо понимали друг друга, что они постоянно встречались и в свободное время. Важнейшее значение имело и частное, неформальное обращение друг к другу с использованием прозвищ, чтобы позволило после сталинского террора и унижений, испытанных при Хрущеве, восстановить экзистенциально разрушенное доверие и снова миру стать безопасным и надежным. Интересно, что Брежнев, на политическом уровне перформативно установивший доверие, а на частном – создавший обстановку семейственности, на третьем уровне, мужских сообществ, распространил совсем другой месседж. На первых двух аренах он делал все для того, чтобы его воспринимали как одного из многих, ну, может быть, в качестве рупора коллектива или доброго попечителя, чье внимание было всецело направлено на благо группы. Но на гендерном уровне он откровенно позиционировал себя как вожака, превосходившего товарищей во всем – стрельбе, вождении автомобиля, успехах у женщин, привлекательной внешности. Это была, очевидно, запасная арена для притязаний Брежнева на безусловное лидерство. Здесь он мог безопасно показывать свое превосходство, так как его хобби и страсти были деполитизированными и поэтому ни у кого не вызывали тревогу. Они находились за свойственным его товарищам по Политбюро политическим порогом восприятия. Однако эти сумасбродства, как представляется, на подсознательном уровне предостерегали товарищей: не забывайте, кто сильнее всех в этом сообществе. По меньшей мере Брежнев мог таким способом наслаждаться исключительностью своего иерархического положения, хотя в остальном он пытался по возможности нивелировать его. Таким образом, Брежнев избрал двойной сценарий власти: «доверие и попечительство» как официальный девиз и «быстрые автомобили и красивые женщины» в ситуациях, когда на первый план выходили мужские сообщества.

Фото 21. Л. И. Брежнев на заводе по производству пепси-колы в Новороссийске, 1974

Глава 6

Живи и давай жить другим, или «Все должны иметь возможность спокойно жить и работать»

На фотографии Брежнев на заводе по производству пепси-колы (Новороссийск, 1974), видно, что он в хорошем настроении. Он склонился над конвейером с полными бутылками пепси и шутит с молодой работницей. Таким образом, снимок отражает многие направления общественно-политического развития, которые Брежнев символизировал или по меньшей мере хотел символизировать. На первом месте находилось обеспечение населения продовольствием и другими товарами широкого потребления на достаточном уровне. Но представление Брежнева заключалось, очевидно, не только в том, чтобы советский народ поел досыта, он должен был при этом иметь возможность ощутить вкусы Запада и насладиться ими. В рамках экономических соглашений, подписанных в 1972 г. в Москве, Брежнев и президент США Ричард Никсон договорились, что в США будет производиться водка «Столичная», а в Советском Союзе – пепси-кола, для чего и построен завод в Новороссийске. Пепси символизировала не только благосостояние и западный стиль жизни, но и компромисс с США, а также открытость по отношению к американской культуре. Брежнев хотел быть партийным лидером, давшим эти блага советским людям, при этом доступным и всегда склонным к шутке или флирту.

И тем не менее вокруг вопроса о том, осуществлял ли Брежнев политическую программу действий или только обладал идеей о том, чего хотел достичь на посту Генерального секретаря, много спорят до сих. Согласно все еще преобладающему мнению, недавно высказанному Леонидом Млечиным, программы у Брежнева не было[1490]. Однако окружение Брежнева уверяет, что он имел цель, и очень простую: все советские люди должны жить лучше и не испытывать больше страха перед войной[1491]. Сразу же после прихода к власти он, как утверждается, сказал Косыгину, что главная задача заключается теперь в том, чтобы гарантировать всем жизнь, свободную от проблем: «При Сталине люди боялись репрессий, при Хрущеве – реорганизаций и перестановок. Народ не был уверен в завтрашнем дне. Поэтому советский народ должен получить в дальнейшем спокойную жизнь для плодотворной работы»[1492].

Следовательно, у Брежнева не было эпохальных, грандиозных планов, как у Сталина с его культурной революцией и форсированной индустриализацией в 1930-е гг. или Хрущева, начавшего проводить политику открытости общества и осуществившего поворот к повседневным нуждам населения. Брежнев хотел продолжить линию Хрущева: строить еще больше квартир, повышать пенсии и зарплаты и заботиться о повышении уровня жизни простых советских людей. Его девиз вполне мог бы звучать: «Мы не будем делать все по-другому, но многое будем делать лучше». Если анализировать внутреннюю политику Брежнева как часть сценария власти, то он был нацелен на то, чтобы стать тем, кто принес ЦК безопасность, а народу рост благосостояния. Такая его политика была продолжением агитации за доверие, будто советский лидер хотел сказать: «Вам нечего бояться, при мне вам будет еще лучше, чем при Хрущеве».

В конечном счете Брежнев обещал совсем не право на жизнь, свободную от забот, и на частное счастье. Поэтому Рой Медведев провел параллель между Брежневым и главным героем рассказа Даниила Гранина времен оттепели «Собственное мнение». Тот намеревался, если станет руководителем, делать все лучше, исключить коррумпированность, не довольствоваться приятной ложью и полуправдой, но, когда получил власть, повторил путь предшественников[1493]. Медведев, вероятно, правильно отметил стремление Брежнева решать задачи лучше Хрущева. Но сомнительно, хотел ли Брежнев на деле строить общество, основанное на правде и беспощадной критике недостатков. Кажется, что его больше интересуют условия жизни народа и возможность предстать перед ним великодушным благодетелем. Его опыт – голод 1920-х, бедствия коллективизации в начале 1930-х гг., ужасы Большого террора и Великой Отечественной войны до времени его деятельности в Запорожье, Днепропетровске, Молдавии и Казахстане – породил у него настоятельное желание избавить народ от нищеты. Колхозники и пенсионеры должны были иметь средства к жизни, рабочие и инженеры должны были быть в состоянии что-то купить на свою зарплату, а семьи должны были позволить себе маленькую квартиру и автомобиль. Мечта, предложенная Брежневым советскому народу, оказывалась вполне мелкобуржуазной, но той, осуществления которой измученная страна через 20 лет после окончания войны жаждала всем сердцем.

Покровитель и попечитель

По сей день много спорят о том, был ли поздний Советский Союз государством всеобщего благоденствия и действительно ли социальные программы и социальные выплаты, реально доходившие до населения, соответствовали стандартам современного государства всеобщего благоденствия[1494]. Но независимо от использования тех или иных критериев или от того, насколько целесообразно применять к СССР западные мерки, четко выраженная воля Брежнева заключалась в том, чтобы обеспечить населению более высокий жизненный уровень. «Благосостояние» или «благоденствие» народа было не только понятием, о котором Брежнев постоянно говорил, но и концепцией, которую он избрал в качестве основной линии политики партии, экономики роста и разрабатывавшихся при нем пятилетних планов.

Осенью 1964 г. он сформулировал в своей рабочей тетради программу действий, которую хотел обсудить с секретарями ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов и осуществлять в течение следующих лет его пребывания у власти: «Наш ЦК неуклонно будет проводить линию, строить свою работу на выполнение наших планов по созданию материально-технической базы коммунизма и поднятия жизненного уровня нашего народа»[1495]. В списке афоризмов, который Брежнев хранил в своем письменном столе, он подчеркнул цитату Альбера Камю: «Общее благо создается счастьем каждого»[1496]. Повышение жизненного уровня народа оставалось лейтмотивом его действий, изменявшимся лишь в небольшой степени. На XXIII съезде КПСС в марте 1966 г. Брежнев представил эту линию в качестве важнейшей цели восьмого пятилетнего плана (1966–1970). Для «существенного подъема уровня жизни народа» следовало применять все методы развития, все меры и средства[1497]. «По мере роста общественного богатства повышается благосостояние каждого трудящегося»[1498]. С большим пафосом он провозгласил: «Все, что уже сделано в нашей стране для подъема жизненного уровня и культуры советских людей, для расцвета науки и просвещения, литературы и искусства, подтверждает ту простую истину, что главная цель социализма – благо человека, его всестороннее развитие»[1499]. Этот курс на благосостояние народа исследователи называют «малый пакт» (little deal), который Брежнев заключил с населением: он обменял благосостояние на его лояльность[1500].

Если на первых порах Брежнев обосновывал народное благосостояние в качестве стимула, побуждающего трудящихся работать больше и лучше, то в 1970 г. он поменял местами причину и следствие и объявил подобающий жизненный уровень предпосылкой улучшения производительности труда. Брежнев разъяснил, что это – закономерность марксистско-ленинской теории, согласно которой «по мере развития производительных сил постоянное повышение жизненного уровня народа является объективной экономической необходимостью»[1501]. На Декабрьском пленуме ЦК (1970) Брежнев декларировал: «Мы не только хотим, но и должны обеспечить постоянный рост народного благосостояния, так как это становится важнейшей предпосылкой ускоренного хозяйственного развития страны»[1502]. Тем самым он объяснил свою позицию критикам, не понимавшим, почему все больше средств вкладывается в легкую промышленность и сельское хозяйство, что вызывало нехватку капитальных вложений в тяжелую и оборонную промышленность. Брежнев напомнил об этом и предупредил, что достаточно долго можно было бы наблюдать, чем оборачивались низкие зарплаты трудящихся в городе и деревне: «Известно, какое это создавало настроение у многих людей»[1503]. Таким способом он, вероятно, намекал не только на волнения в собственной стране – в Новочеркасске в 1962 г., но и на Пражскую весну 1968 г. и забастовки рабочих в Польше в 1970 г. Поэтому, считал он, важнейшей задачей было и остается поднятие жизненного уровня[1504].

Таким было основное направление, на которое год спустя, на XXIV съезде был сориентирован IX пятилетний план (1971–1975). С учетом того что уже вторую пятилетку Брежнев подчинил интересам народного благосостояния, он разъяснил, что этот подъем требует много времени, серьезных усилий и огромных средств и ресурсов: «Сила наших планов, залог их реальности в том, что они неразрывно связывают подъем жизненного уровня с подъемом общественного производства, с повышением производительности труда»[1505]. На Декабрьском (1972) пленуме он подчеркнул свою позицию и признал, что принята очень напряженная пятилетка, «напряженная потому, что, сохраняя высокие темпы роста экономики, мы решили выделить больше, чем когда-либо раньше, средств на повышение благосостояния народа и на развитие сельского хозяйства…»[1506]. Снова в его речи звучали нотки оправдания перед предполагаемыми противниками: «Мы считали невозможным для себя и не имели права откладывать на будущее реализацию программы улучшения жизни народа и обеспечения его социально-бытовых нужд»[1507]. В декабре 1973 г. Брежнев сообщал, что усилия оправдались, удалось приблизиться к важнейшей цели – росту благосостояния трудящихся: «Советские люди стали лучше питаться и одеваться; более чем 11 миллионам человек улучшены жилищные условия»[1508]. В 1975 г., к концу IX пятилетки, Брежнев объявил, что успехи в промышленности и сельском хозяйстве создали стабильную основу для подъема жизненного уровня населения[1509], для того лишь, чтобы опять сделать десятую пятилетку (1976–1980) пятилеткой повышения уровня благосостояния народа: Советский Союз будет располагать в 1976–1980 гг. более чем в два раза большим объемом средств, чем в предшествующие пять лет. Это должно было в первую очередь служить повышению «благосостояния советских людей, улучшению условий их труда и быта, значительному прогрессу здравоохранения, образования, культуры… То есть речь идет обо всем, что способствует формированию нового человека, всестороннему развитию личности, совершенствованию социалистического образа жизни»[1510].

Так Брежнев впервые ввел в оборот понятие «новый человек»: благосостояние было не только приметой «развитого социализма», но и создавало основу для более высоких форм бытия. Только люди, обеспеченные в материальном отношении, могли достигать новых ступеней сознания. Таким образом, советский лидер снова связывал свою политику «благосостояния для всех» с марксистской идеологией, желая разъяснить, что благосостояние – не самоцель, а преследует политическую цель. И именно так он и формулировал свою позицию. Он напомнил, что до сих пор не каждый осознал первостепенную важность производства потребительских товаров: «Не все еще поняли, что речь идет о деле огромного политического и экономического значения, о программных установках партии»[1511].

В июле 1978 г., став уже главой государства, Брежнев первый раз высказал то, что давно было очевидным: повышение народного благосостояния являлось «генеральной линией партии»[1512]. Он отказался от оправдания, согласно которому повышение благосостояния представляет собой закономерность марксистско-ленинской теории, содействующую росту производительности труда или формированию нового человека. Под гром аплодисментов Брежнев заявил, что взятый курс будет сохраняться и далее[1513]. К концу десятой пятилетки, в 1980 г., он возвестил, что в течение следующих пяти лет для подъема благосостояния будет ассигновано на 329 млрд руб. больше, чем во время девятой пятилетки. Обосновывая свой курс, Брежнев ссылался на им же реформированную в 1977 г. конституцию: миллиардные платежи «расширили экономическую основу осуществления конституционных прав советских людей на бесплатное образование, медицинскую помощь, отдых, материальное обеспечение в старости»[1514]. Наконец, и свой последний одиннадцатый пятилетний план (1981– 1985) он охарактеризовал как пятилетку благосостояния: «Разговор об этих вопросах я бы начал не с металла, не с транспорта и даже не с топлива и энергии – при всем их огромном значении, а с вопросов, от решения которых наиболее непосредственно зависит условия жизни советских людей»[1515]. Брежнев объявил свою программу единственно верной партийной точкой зрения: «Думается, что это и есть самый партийный подход, когда во главу угла кладется забота о благе народа»[1516]. До самых последних дней Брежнев оставался приверженцем этой линии, понятие благосостояния и программу партии он использовал как синонимы: «Конкретная забота о конкретном человеке, его нуждах, потребностях – начало и конечный пункт экономической политики. А значит, и производство товаров для населения, и развитие сферы услуг – это первейшее партийное дело»[1517].

Не похоже, чтобы обращение к идее государства всеобщего благоденствия было для Брежнева пустым обещанием. Против этого, как уже отмечалось, говорит его собственный опыт, приобретенный в сталинские годы. К тому же в его речах было слишком много страстности. И, наконец, во время ежедневных разговоров с секретарями региональных парторганизаций он справлялся у них и о настроении народа, отмечая затем в своих записных книжках: «Настроение народа прекрасное». Так сообщил ему Б. Е. Щербина из Тюмени осенью 1967 г.[1518] «Настроение народа хорошее», – информировали в мае 1972 г. из Владивостока[1519]. Далеко не ясно, в какой мере секретари обкомов сообщали Брежневу не то, что ему хотелось бы услышать. Но он располагал и другими источниками информации. Наряду с докладами о моральном состоянии населения, которые представлял КГБ, он получал письма из редакций газет или с телевидения, которые пересылали адресованные им письма и жалобы. В ноябре 1972 г. тележурналист Андрей Жуков сообщал Брежневу, что он получает ежемесячно 3 тыс. писем с 10–15 критическими вопросами каждое по темам «повышение цен», «недостаточное снабжение продовольствием» и «помощь развивающимся странам». Люди высказывали недовольство по поводу того, что продовольствие идет на экспорт при его нехватке в отечественных магазинах[1520]. Наконец, Брежнев и сам совершал поездки в республики и края, к чему он привык в свою бытность секретарем на областном и республиканском уровнях и что показывает размещенная в начале главы фотография с завода по производству пепси-колы. Показать себя доступным и общительным партийным руководителем, который на месте лично формировал представление о реальной жизни людей, было не только частью его сценария власти. Как свидетельствуют сотрудники генсека, люди действительно открыто и дружески приветствовали его[1521]. Сдержанности, которую местные руководители все более демонстрировали по отношению к Хрущеву, в обращении с Брежневым не было. К примеру, Брежнев сообщал ЦК на Ноябрьском пленуме в 1978 г., что в текущем году он посетил Сибирь, Дальний Восток, Белоруссию и Азербайджан: «Разные были впечатления, обсуждались разные проблемы. Но всюду я видел и чувствовал огромную уверенность людей в своих силах, в правильном политическом курсе нашей партии»[1522]. Не поддается проверке, действительно ли советский лидер говорил о том, что чувствовал. Но можно сказать, что настроение народа было для Брежнева важной точкой опоры его политики, даже если, может быть, не настолько существенной, как настроение в Политбюро и ЦК. С одной стороны, он хотел показать свои заслуги, если положение людей улучшалось. С другой – слишком хорошо сознавал, что недовольство или даже волнения среди народа очень быстро могут поставить под угрозу его власть.

Больше денег для всех

Брежнев сменил Хрущева как раз тогда, когда тот принял решение о второй большой пенсионной реформе. При Сталине пенсию получали менее 1 % населения, ее минимальный размер составлял 5 руб. Первая реформа 1956 г. гарантировала всем рабочим минимальную пенсию в 30 руб., но крестьянам опять ничего не полагалось[1523]. Только 15 июля 1964 г., за три месяца до смещения Хрущева, партия и государство предоставили пенсию и колхозникам. Правда, ее минимум, составлявший 12 руб., был существенно ниже, чем в городе. Крестьяне могли уходить на пенсию только в 65, крестьянки в 60 лет, в то время как рабочие промышленности получали право на пенсию в 60 и 55 лет соответственно[1524]. Брежнев участвовал в 1956 г. при Хрущеве в реформе системы оплаты труда и разработал некоторые предложения[1525]. На этой основе Хрущев установил для рабочих минимальную заработную плату в 40 руб.[1526] Таким образом, Брежнев был знаком с проблемой и начал там, где он остановил Хрущева. Но, хотя Кулаков, секретарь по сельскому хозяйству, уже в декабре 1965 г. предложил уровнять пенсионный возраст колхозников и рабочих, Брежнев не смог добиться этого. Президиум ЦК принял решение включить это мероприятие в обстоятельный перечень мер по повышению жизненного уровня на 1966–1970 гг.[1527] Накануне XXIII съезда партии в 1966 г., на котором Брежнев провозгласил выравнивание условий жизни в городе и деревне, он отметил в своей тетради: «Еще раз обсудить, какая существует пропасть между средней заработной платой в городе и деревне»[1528]. В соответствии с этим генсек заявил на XXIII съезде о благах, предусмотренных на восьмую пятилетку: минимальная заработная плата для рабочих повышается до 60 руб. в месяц, гарантированная оплата труда колхозников постепенно будет доведена до уровня зарплаты рабочих совхозов, а также предполагалось поднять уровень жизни в деревне до городского уровня. Цены и налоги должны снижаться, а пятидневная рабочая неделя (41 час) обеспечить более высокую производительность труда[1529]. Как пришлось признать Брежневу полгода спустя на Декабрьском пленуме в 1966 г., это были обещания, невыполнимые в течение одного-двух лет, но и нарушать их тоже нельзя. Из-за сильного отставания в выполнении плана имелось сопротивление повышению социальных выплат: «Я не буду делать никаких намеков, о чем и с кем мы спорили. Мы не осуждаем это. Спор – естественный процесс»[1530]. Но так как партия решила, министрам пришлось подчиниться[1531]. Юбилейный 1967 г., год 50-летия Октябрьской революции, был, учитывая преобладавшие в народе мнения и сомнения, верным моментом для того, чтобы выплатить населению больше денег[1532]. Действительно, на Сентябрьском 1967 г. пленуме Брежнев представил широкомасштабные социальные реформы, и пленум принял решение об их реализации к 1 января 1968 г. Он провозгласил повышение минимальной заработной платы до 60 руб. и щедрые доплаты для рабочих на Дальнем Востоке и Крайнем Севере. Минимальный отпуск возрос с 12 до 15 дней, налоги на низкие зарплаты до 80 руб. были снижены на 25 %. Государство установило единый пенсионный возраст для рабочих и крестьян: 60 лет для мужчин и 55 лет для женщин, минимальные пенсии для колхозников были повышены до 30 руб.; были повышены или впервые введены пенсии для нетрудоспособных крестьян и многое другое[1533]. В заключение Брежнев сообщил о переходе на пятидневную рабочую неделю. Он пошутил: «Я с трудом себе это представляю (смех), но, наверное, придется подчиниться (смех). У нас с Алексеем Николаевичем [Косыгиным] возник спор: я говорю, что ЦК должен первый перейти на два выходных дня, а он говорит – нет, Совмин»[1534]. Шутки прикрывали тот факт, что в Политбюро по-прежнему были сомнения в том, справится ли экономика с переходом на пятидневную рабочую неделю. Партийный лидер Украины Шелест сообщает, что он отговаривал Брежнева от этого[1535]. Да и Брежнева, казалось, беспокоила эта реформа. В свою записную книжку он занес еще в декабре 1967 г.: «Как нам быть, что посоветовать в отношении 5-дневной рабочей недели, что делать с 41-часовой неделей, [имеются] различные подходы»[1536]. Тот факт, что Брежнев сохранял приверженность реформе и плану, лишний раз свидетельствует о том, что скромное благо человека стало для него важнее возможного ущерба народному хозяйству. Вероятно, таково было его самое глубокое желание, во всяком случае, это соответствовало имиджу заботливого покровителя, на который он претендовал: «Наша партия всегда с большим уважением и с большой любовью относилась к народу. Так будет и впредь. И наш народ всегда отвечал на эту любовь безграничным доверием к политике партии»[1537]. Четыре года спустя, в 1971 г., Косыгин заявил на Мартовском пленуме, что план значительно перевыполнен: средняя заработная плата рабочих и служащих, которая должна была вырасти на 20 %, в действительности увеличилась на 26 %. Повышение оплаты труда колхозников составляет 42 % вместо планировавшихся 35–40 %[1538]. Одновременно Брежнев сказал о повышении заработной платы и социальных выплат на предстоявшую девятую пятилетку: минимальная зарплата должна была, увеличившись еще на 10 руб., составить 70 руб. Рабочих следовало привлекать на Дальний Восток и Крайний Север ростом надбавок к заработной плате, предполагалось также повысить надбавки за ночную работу. В качестве цели Брежнев назвал рост средней зарплаты рабочих до 148 руб. и колхозников до 100 руб. Одновременно он обещал широкомасштабные выплаты многодетным семьям, охрану материнства при полном сохранении заработной платы, дальнейшее повышение пенсий для рабочих и крестьян, а также более высокие стипендии студентам[1539].

После того как Брежнев засвидетельствовал выдающиеся итоги выполнения девятого пятилетнего плана, а тем самым заслуги свои и партии в деле роста реальной заработной платы почти на 25 %[1540], он объявил в октябре 1976 г. для десятого пятилетнего плана «новый этап повышения минимальной заработной платы»: «В среднем зарплата рабочих и служащих увеличится до 170 p. в месяц, а оплата труда колхозников до 116 р.»[1541]. Вместе с дальнейшим повышением пенсий он обещал введение «частично оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком до достижения им одного года[1542].

В 1971 г. Брежнев объявил еще об одном благе, равнозначном возмещению за вымогательскую политику, проводившуюся при Сталине: во время развернутой индустриализации 1930-х гг., а также после войны население принуждали часть заработков отдавать государству в виде займов на восстановление разрушенного хозяйства. В 1958 г. Хрущев начал возвращать первую часть. Брежнев заверил, что оставшиеся 25,8 млрд руб. долга, который первоначально планировалось вернуть населению в 1996 г., государство вернет до 1990 г.[1543]

В феврале 1981 г. Брежнев заявил, имея в виду новый одиннадцатый пятилетний план: «Цель социальной политики партии – это укрепление единства народа, расцвет демократии, благо и счастье советских людей»[1544]. К этим словам стоит прислушаться, если нет намерения сразу же отмахнуться от них как от примитивной пропаганды. Можно только умозрительно рассуждать о том, как Брежнев представлял себе идеальное советское общество. После всех речей советского лидера представляется очень убедительным, что он всерьез относился к материальному обеспечению и мелкобуржуазному счастью. Но как следовало понимать «расцвет демократии»? Имелась в виду не безусловная демократия как политическая система, подобная западной. В советском словоупотреблении демократия означала право участия в принятии решений, вовлечение населения в административные процессы и учет мнения рядовых партийцев. В связи с этим важно также сообщение Анатолия Ковалева, заместителя министра иностранных дел во времена Брежнева, о разговоре с председателем КГБ. Андропов заявил в конце 1970-х гг., что через 15–20 лет партийное руководство сможет позволить себе то, что Запад делает уже теперь – экспериментировать со свободой слова, допустить больше информации и большее разнообразие в обществе и искусстве: «Но это только лет через пятнадцать – двадцать, когда удастся поднять жизненный уровень населения»[1545]. Короче говоря, только если большая часть населения будет жить в достойных условиях, то можно пойти на риск и разрешить больше свободы слова и участия в принятии решений. «А сейчас – ты даже не представляешь, какие настроения в стране, – говорил он мне. Может все пойти вразнос – жизненный уровень народа крайне низок, культурный уровень тоже, школьное дело поставлено отвратительно, литература… что это за литература?»[1546]

Мы не знаем, разделял ли Брежнев это мнение, была ли его оценка столь же циничной. Его племянница утверждает, правда, что у Брежнева больше не было иллюзий по поводу построения коммунизма[1547], дядя отказал ей в выезде к другу в ГДР со словами: «Тебя выпусти, других, а там, глядь, мы с Косыгиным останемся, да и тот при случае удерет!»[1548] Даже если Брежнев не верил (больше) в миссию партии, он все же с мужеством отчаяния заботился о том, чтобы в социальную сферу вкладывалось все больше средств. Это была, по крайней мере, попытка подкупить население, умиротворить и примирить его с политической системой. Если основываться на современных воспоминаниях, то с помощью нерабочей субботы, приличной оплаты труда в 120 руб. и оплаченного отпуска по уходу за ребенком Брежневу удалось создать «социальный рай». «Впервые на всем протяжении своей истории советская власть сказала людям: “Отдыхайте” и не потребовала от них никакого энтузиазма. Достаточно было простой лояльности. Впервые советская власть, основанная на системе подавления, смягчилась», – так в 2008 г. оценивал прошлое один журналист[1549]. Даже 1970-е гг. нельзя назвать сытыми, какими их ностальгически объявляют сегодня, например, в 1972 г. более половины всех женщин и четверть всех мужчин пенсионного возраста жили ниже черты бедности[1550], но это время было временем выравнивания доходов и других социальных выплат, пусть и на низком уровне.

Крестьяне становятся гражданами

Оценка положения Хрущевым в 1953 г. была похожа на ту, которую давал Брежнев в 1964 г. Он знал как нельзя лучше, где в стране слабое место – в сельском хозяйстве. Производительность труда в аграрном секторе достигала только 20 % уровня США[1551]. Как и его предшественник, Брежнев первым делом взялся за крупную аграрную реформу – еще прежде, чем Косыгин смог приступить к своей гораздо более известной экономической реформе. Снова перед нами только умозрительное построение, но оно напрашивается само собой: на Брежнева произвела сильное впечатление его собственная деятельности в деревне, начиная с работы землемером во время коллективизации в годы первой пятилетки, в республиках, разоренных войной, – Украине и Молдавии и заканчивая периодом руководства кампанией по освоению целины в Казахстане. Он сам видел, какую жалкую и недостойную человека жизнь вели колхозники, что они питались почти исключительно продуктами со своих участков и жили за счет их продажи, так как не получали систематической оплаты за свой труд. Ему было известно, что на селе практически отсутствовала инфраструктура и ничего нельзя было купить[1552]. Как формулировал сам Брежнев, социализм еще не пришел в село[1553]. А сельское население составляло 40 %[1554]. Для Брежнева речь шла не только о компромиссе и справедливости, но и о форме организации общества. 21 ноября 1969 г. он писал в своей записной книжке: «Но вопрос демократизации имеет отношение к вопросу жизни и деятельности колхозов… Вопросы подъема с/хоз-ва не столько зависят от таких факторов, – как член профсоюза или не член – имеет паспорт или нет»[1555]. Таким образом, Брежнев ломал голову над проблемой, которую он только в 1974 г. разрешил законодательным путем. С 1935 г. по 1 января 1975 г. колхозники не имели права на паспорта. Из-за этого они стали «крепостными», которым не разрешалось покидать деревню[1556]. Следовательно, «демократизация» была для Брежнева не только словом, которое он использовал в речах на пленумах, но и концепцией, которая владела его мыслями. «Демократизация» подразумевала распространение всех прав и на сельское население, чтобы селяне как полноценные советские граждане смогли, наконец, участвовать в общей жизни. Поэтому Мартовский пленум в 1965 г. Брежнев полностью посвятил сельскому хозяйству. Если в более поздние годы речь шла о «Мартовском пленуме», то всегда имелся в виду пленум 1965 г., на котором было положено начало реформированию сельского хозяйства.

Брежнев говорил очень откровенно и критически. Хотя имя и не прозвучало, всем было ясно, что он пригвоздил к позорному столбу политику Хрущева. Атака Брежнева на политику последних лет как неправильную тоже немногого стоила, ибо он, как и все остальные, знал, что главная проблема была создана при Сталине. Но со времени смещения Хрущева не прошло еще и года, так что ему пришлось заклеймить «крупные недостатки и ошибки в руководстве сельского хозяйства»[1557], чтобы оправдать смену власти и представить себя новатором. Цены, по которым крестьяне продавали свои продукты государству, не покрывали издержек производства, так что колхозы и совхозы все больше залезали в долги. Сельскохозяйственные предприятия получали от центра только высокие плановые показатели, чего не скажешь о машинах, необходимых для выполнения заданий, или достаточном количестве бензина для тракторов[1558]. Программа Брежнева была сколь проста, столь же и революционна. Колхозы и совхозы должны были впервые получать такое количество денег, чтобы покрывались издержки производства, труженики села действительно стали получать зарплаты, благодаря которым они могли жить и к тому же покупать потребительские товары. То, о чем Косыгин смог полгода спустя объявить применительно к промышленности, Брежнев постулировал в марте 1965 г. для сельскохозяйственного производства – принцип покрытия расходов. Впредь при решении вопросов сельского хозяйства играть роль должен был только критерий объективной рентабельности. Предполагалось покончить с любой формой «субъективизма», как с оговорками назывались идеологические промахи и личные прегрешения[1559]. Вместо этого «материальным и моральным стимулам» надлежало в будущем обеспечить, чтобы крестьяне увеличили свое производство[1560]. Предполагалось предоставлять предприятиям больше тракторов и расширить сеть ремонтных мастерских, чтобы уборка продолжалась не два месяца (как до сих пор, что оборачивалось большими потерями), а 20 дней.

На Мартовском пленуме Брежнев объявил об окончании эры Т. Д. Лысенко, в высшей степени «сомнительного генетика». Он не только идеологизировал биологию и доносил на многих своих коллег при Сталине, но и при Хрущеве позаботился о том, чтобы, в частности, советская аграрная наука оставалась отрезанной от западной. Лысенко консультировал Брежнева в Молдавии и Казахстане[1561]. Брежнев заявил, что время шарлатанов, кампаний и принудительных мер прошло: «Мы не можем пройти мимо того, что во многих случаях грубо нарушаются демократические основы колхозного строя»[1562]. Даже если эта речь и не была окончательным расчетом со сталинским сельским хозяйством, Брежнев все же был тверд в своей решимости начать новую эру, в которую деревня будет обладать теми же правами, что и город, а с селянами не будут больше обращаться как с людьми второго сорта. Потребительские товары должны предлагаться в деревне по той же цене, что и в городе, а не выше. Парторганизации обязаны заботиться о культуре и повседневных потребностях крестьян и посодействовать тому, чтобы в деревне строились клубы, библиотеки, школы и магазины[1563].

Показательно, что Брежнев в конце Мартовского пленума предупреждал о том, что в «разъяснительной работе» могут возникнуть недоразумения и реакции отторжения, если просто сказать, что жизненный уровень жизни крестьян должен быть равен уровню жизни рабочих. Конечно, и рабочие должны зарабатывать больше, но нельзя же сделать все в одночасье[1564]. Иными словами, преимущественное положение рабочих со времен Сталина было основой политики, так что отход от этой аксиомы приходилось осторожно доводить до сознания народа. 13 лет спустя в своей речи на Июльском пленуме в 1978 г. Брежнев превозносил историческое достижение, заключавшееся в том, что «впервые за многовековую историю крестьянство было на деле избавлено от эксплуатации и нищеты, приобщено к социализму»[1565]. Тем самым Брежнев признал, что с крестьянами при Сталине обращались не как с членами социалистического общества, а как с его рабами.

Брежнев придерживался политики «лицом к деревне» до самой своей смерти. Капитальные вложения в сельское хозяйство получили приоритет и были согласно восьмому пятилетнему плану (1965–1970) увеличены на треть по сравнению с предшествующей пятилеткой[1566]. Брежнев сделал проблему села важной частью своих компетенций[1567]. Всего лишь через год после Мартовского пленума Майский пленум 1966 г. был снова посвящен сельскому хозяйству, а именно ирригации и водному хозяйству. Даже если Брежнев и предоставил выступление с основным докладом соответствующему министру, а его собственное предложение о выращивании на аэродромах травы на корм скоту было скорее некомпетентным, он очень четко высказал позицию, заключавшуюся в том, что Политбюро и Совет Министров внимательно наблюдают за улучшением положения, так как повышение урожайности имеет существенное значение для «построения материально-технической базы коммунизма»[1568]. Он недвусмысленно критиковал министров, отвечавших за качество почвы и ее обработку и не просивших слова. Оставаясь верным себе, он сохранял деловой стиль общения, исключал агрессию, но непременно называл по именам тех, кого касались эти вопросы, в частности своего протеже, только что назначенного министра сельского хозяйства и старого товарища по Украине: «Очевидно, товарищу Мацкевичу и другим, кого это касается, надо думать об этом. Как, Владимир Владимирович?»[1569]

Сельское хозяйство в условиях холодной войны

Брежнев боролся, с одной стороны, за лучшее обеспечение населения. С другой – сельское хозяйство все более приобретало внешнеполитическое значение, о чем генсек напомнил два года спустя, на Октябрьском пленуме 1968 г., снова занимавшемся аграрным сектором: в 1966 и 1967 гг. развивающиеся страны просили Советский Союз о поставках зерна в 500 млн пуд.[1570] «Мы смогли удовлетворить их заявку только на одну треть. Вы отлично понимаете, товарищи, как это влияет на политический престиж нашей страны и как это используют в своих целях реакционные элементы внутри развивающихся стран против своих прогрессивных правительств, против их дружбы и сотрудничества с Советским Союзом»[1571]. В то время на капиталистические страны приходилось 95 % мирового экспорта зерна (104 млн т). Социалистические государства, чья доля на рынке составляла только 7 %, намеревались обеспечить себе влияние в странах, освободившихся от колониальной зависимости[1572]. Цифры, представленные Брежневым, вызывали тревогу: США за прошедшие 15 лет смогли повысить урожайность с 12 до 20,8 ц с га и использовали на 1000 га 63 тракторов, Советский Союз сильно отставал по производительности труда: вместо запланированных 167 млн т зерна в год он смог в 1966–1968 гг. получать 160 млн в среднем в год и применять только 15,6 тракторов на 1000 га[1573]. В то время как Болгария орошала 20, Франция 13, США 10 % сельскохозяйственных земель, в СССР этот показатель составлял всего лишь 4,5 %[1574]. Таким образом, Брежнев не закрывал глаза на действительность и откровенно говорил на пленумах о бедственном состоянии сельского хозяйства, но одновременно распорядился, чтобы такие пассажи не появлялись в печатном варианте протокола, которые рассылались секретарям ЦК союзных республик, крайкомов и обкомов[1575]. В начале февраля 1968 г. он, поглощенный размышлениями о событиях в Чехословакии, все же находил время, чтобы сделать подробные записи о промышленности удобрений: «Надо иметь генеральную линию или генплан – по химизации – или по удобрениям что строить – куда вести дело. Пока получается так, что сегодня – просят одно – завтра говорят, это брать не будем, это не годится»[1576].

Страсть Брежнева к сельскому хозяйству разделяли отнюдь не все члены Политбюро, хотя лишь в редких случаях эта критика звучала вслух. Брежнев считал, что государственное плановое ведомство Госплан пытается воспрепятствовать его помощи деревне, и предполагал, что за этим стоит Косыгин[1577]. Он жаловался, что регионы часто и без чувства вины переоформляли капитальные вложения, предназначенные для села. В Азербайджане были использованы не по назначению 3,1 млн руб., чтобы построить дома в Баку, в Молдавии деньги вкладывались в дорожное строительство с аргументом, что дорога идет через деревню[1578]. В октябре1968 г. Первый секретарь ЦК КП Украины Шелест, которого Брежневу в 1973 г. пришлось снять с работы, осмелился выступить с критикой политики направления огромных сумм в сельское хозяйство, но, правда, искусно выдал свою позицию за мнение третьих лиц: «Между тем уже кое-где раздаются голоса о том, что не пора бы уменьшить выделение колхозам и совхозам денежных и материально-технических средств, что, мол, уже следует отменять установленные сверхплановые надбавки на скот, изменить твердые планы, ослабить стимулирование на сверхплановые закупки зерна и т. д.»[1579]. Но Брежнев не дал сбить себя с толку и заявил, что сначала следует достичь трех целей: роста производства удобрений, прогресса в производстве сельскохозяйственной техники и орошении. Он довольно жестко предупредил скептиков: «Я думаю, что никто не должен подвергать наше терпение и уважение каким-то испытаниям. Лучше, если товарищи это примут за должное, будут делать соответствующие выводы и окажут необходимую поддержку селу. Я считаю, что такое замечание относится ко всем присутствующим в зале»[1580].

Насколько беспокоила Брежнева тема сельского хозяйства, можно заметить и в его страстном заявлении год спустя, в июне 1969 г., когда он на пленуме ЦК пригласил на совещание всех его участников из краев и районов, чтобы обменяться мнениями о положении сельского хозяйства[1581]. Он не делал тайны из того, что сельское хозяйство находилось в очень тяжелой ситуации: урожай 1967 г. оказался плохим, а в 1968 г. ради умиротворения населения ЧССР стране были обещаны щедрые поставки продовольствия. Наряду с этим, гарантированная минимальная зарплата не мотивировала сильнее колхозников к труду, а, напротив, они стали равнодушнее относится к своему делу[1582]. Об этом Брежнев только намекнул: «Практические ошибки, к сожалению, есть»[1583]. Намного откровеннее высказался в начале 1970-х гг. один председатель колхоза: если раньше крестьяне не работали, потому что за это они все равно не получали денег, сегодня они не работают, потому что зарплата гарантирована[1584]. Тем не менее Брежнев предостерегал от пессимизма и злорадства: «Я хотел бы сразу оговориться: у некоторых товарищей проявляются такие настроения, что… в 1970 г. положение в животноводстве будет еще хуже. Я осмелюсь сказать, что это оппортунистические разговоры»[1585]. Брежнев выразил на удивление ясно то, что их политическая судьба может зависеть от вопроса, будут ли люди сыты: «Мы переживаем сейчас очень ответственный момент. Если мы нарушим нормальное снабжение населения, мы можем подвергнуть сомнению нашу политику. Люди могут спутать политику с практическими ошибками, а я думаю, что политика наша на селе правильная, хотя практические ошибки, к сожалению, есть»[1586].

Зарплата по результатам

III Всесоюзный съезд колхозников состоялся в ноябре 1969 г. и принял Примерный устав колхоза[1587]. В связи с этим Брежнев сделал в своей записной книжке немало записей. Его волновали три главных проблемы. Прежде всего, речь снова шла об оснащении машинами, ирригации и удобрениях, а также об экономическом стимулировании производства. Затем его мучила политическая проблема паспортов, а значит, свободы передвижения крестьян, ждавшая своего решения, «но не на съезде», как он отметил[1588]. Наконец, и это была, вероятно, труднейшая задача, речь шла о «воспитании колхозников в духе трудолюбия и бережливости»[1589]. Брежнев не пользовался такими оборотами, но то, что он себе представлял, было культурной революцией, направлявшейся патерналистским государством: крестьяне получали гарантированную месячную зарплату и свободу передвижения, но должны были понимать это не как импульс к бегству из деревни или праздности, а призыв к их чувству ответственности, чтобы труженики села теперь добровольно перевыполняли план. Реализацию таких мер Брежнев вверял райкомам и райисполкомам, ибо они, по его словам, имели в этом опыт; «сверху» это было нельзя осуществить[1590]. Тем самым он делегировал серьезную общественную проблему нижестоящим кадрам, которые были не в состоянии ее решить. Проблемы оставались те же, ситуация со снабжением по-прежнему была напряженной.

Менее года спустя Брежнев снова полностью посвятил сельскому хозяйству Июльский пленум 1970 г. Чтобы не допустить сомнений в том, что снабжение населения продовольственными товарами все еще остается высшим приоритетом, он дал своей речи название «Очередные задачи партии в области сельского хозяйства». В ней Брежнев открыто признал, что хотя истинное положение в Советском Союзе не имеет ничего общего с выдумками заграницы, но следует признать значительное отставание СССР от других стран в том, что касается питания населения. Следовательно, укрепление сельского хозяйства и в ближайшем будущем останется одной из важнейших экономических и политических целей[1591]. Брежнев недвусмысленно возразил против оборота речи, прокравшегося в партийные круги: «Мы оказали помощь сельскому хозяйству». Это выражение оправдано только при оказании помощи загранице. «И дело здесь не в словах, а в том, что нередко к решению назревших вопросов сельского хозяйства действительно подходят как к кому-то одолжению»[1592]. Тем не менее Брежнев заклеймил имеющуюся в колхозах тенденцию направлять от 80 до 90 % валовых доходов на зарплату и премии колхозникам, чем «искусственно повышать» их доходы, очевидно, чтобы воспрепятствовать утечке из села, и оставлять на инвестиции в колхозах совсем немного или вовсе ничего[1593]. Эту практику подтвердил первый секретарь ЦК Компартии Молдавии И. И. Бодюл с достойной внимания откровенностью, в то время как руководители республиканских парторганизаций обычно маскировали свои отставания от плана[1594]. Но Бодюл разъяснил в конце 1973 г., что ввиду увеличения свободы в планировании распространилась практика, когда председатели колхозов и директора совхозов устанавливали для своих организаций заниженные планы, перевыполняли их и за это получали премии, хотя в действительности прироста не было[1595]. Учитывая такие сообщения, Брежнев потребовал, чтобы Министерство сельского хозяйства добивалось от колхозов и совхозов покрытия издержек, хозяйствования согласно предписаниям и достаточного обеспечения семенным фондом, племенными животными и предоставляло требуемые кадры ветеринаров[1596]. Брежнев не ослабил контроль и на следующем, Декабрьском (1970), пленуме защищал свой курс: «Кстати, хочу сказать, что по этому поводу может сложиться впечатление, что в последние годы мы этому участку уделяли особенно много внимания. Это верное впечатление. ЦК партии действительно уделял большое внимание развитию сельского хозяйства и, я думаю, что члены ЦК, наверное, согласятся с тем, что это было правильным, оправданным»[1597].

Жили-были…

Но, несмотря на инвестиции и дотации, положение в сельском хозяйстве не стабилизировалось. В 1971 г. СССР пришлось бороться с засухой[1598]; в 1972 г. его снова поразила тяжелейшая засуха, столь опустошительная, что Брежнев отложил госпитализацию, чтобы поехать в Сибирь и Казахстан и помочь тамошним хозяйствам[1599]. Он начал не только заниматься синоптическими картами, долгосрочными прогнозами погоды и климатическими зонами, но и распорядился представить документы о том, как Ленин в 1921–1922 гг. реагировал на засуху и какие меры партия принимала в 1931–1933 гг. для борьбы против засухи[1600]. Цифры из Днепропетровска, родного города генсека, о предоставлении которых он просил Черненко, были просто сокрушительными: обычно область поставляла более миллиона тонн зерна. В 1972 г. здесь не собрали и 200 тыс. т[1601]. Советский Союз, который с 1962 г. ввозил в среднем в год 3,8 млн т зерна, закупил в 1972 г. 25,4 млн, чтобы компенсировать гибель урожая[1602]. Зато 1973 г. принес рекордный урожай, но который поставил сельское хозяйство перед новыми проблемами из-за нехватки грузовиков для транспортировки хлеба. Армия должна была предоставить 45 тыс. автомобилей, но Брежневу удалось уговорить министра обороны Гречко только на 20 тыс.[1603] Он снова поехал в Киев, чтобы там самому составить представление о ситуации[1604]. Опять генсек попросил подобрать статистические данные о том, с какими скромными средствами он в свое время, в 1948 –1949 гг., собрал урожай и, наоборот, каким огромным грузовым парком обладал его преемник, который, несмотря на это, не смог справиться с ситуацией. Он записал: «Посовещаться с В. В. Щербицким, напомнить ему о прошлом»[1605].

В 1975 г. Брежнев жаловался, что на протяжении всей пятилетки только один год, 1973-й, был спокойным в климатическом отношении. Пришлось констатировать гибель урожая на «десятки миллиардов рублей»[1606]. Возможно, именно из-за отсутствия успехов сохранялось недовольство миллиардными вливаниями в сельское хозяйство. В сентябре 1975 г. Брежнев получил записку от своего верного сотрудника Голикова, который делал вывод, что есть люди, вроде председателя Госплана Байбакова и заместителя заведующего отделом плановых и финансовых органов ЦК Б. И. Гостева, ставившие под сомнение достижения в сельском хозяйстве и считавшие, что сельское хозяйство не приносит дохода, а только поглощает дотации. В своей привычно негативной манере Голиков заявил Брежневу, что эти высказывания в аппарате планового ведомства затмят любую антисоветскую буржуазную газету. Там господствует «дух компрометации», ибо имеется мнение, что проблемы в других отраслях экономики исчезли, если бы такое количество ресурсов не направлялось в сельское хозяйство[1607]. Мы не знаем, как реагировал на это Брежнев, но он, похоже, начинал мало-помалу разочаровываться. По словам Млечина, в середине 1970-х гг. Брежнев отстранился от сельского хозяйства. С одной стороны, разочаровывала необходимость сообщать о столь малочисленных успехах, о гибели урожая, перебоях с поставками и отставании, постоянно выслушивая недовольство товарищей. С другой – его все больше парализовала начинавшаяся наркотическая зависимость[1608]. Ответственность он сваливал на секретаря ЦК Кулакова, которому приходилось расхлебывать неудачи и постепенно утрачивать благосклонность Брежнева.

И все-таки 1976 г. с его рекордными урожаями принес некоторое облегчение. Воодушевление, с которым Брежнев реагировал на сообщения об успехах в уборке урожая, представляется подлинным. Оно лишний раз продемонстрировало всю важность для него этой сферы. «Вот это да!» – воскликнул советский лидер, не будучи больше в силах владеть собой, когда на Октябрьском пленуме Кунаев огласил показатели по Казахстану[1609]. Уже в 1972 г. генсек, когда ему доложили о цифрах урожая в год катастрофической засухи, отметил на документе: «Для этого года здорово. Сохранить»[1610].

Горбачев рядом с Генеральным секретарем

Только в 1978 г. Брежнев снова посвятил пленум партии сельскому хозяйству. По словам Млечина, он больше не вовлекал Кулакова, страдавшего тяжелым хроническим алкоголизмом, в подготовку; Кулаков умер через несколько дней после этого Июльского пленума[1611]. Брежнев постулировал начало нового этапа развития в сельском хозяйстве. Теперь, после того как партия и правительство создали в деревне новые основы для увеличения производства и роста благосостояния крестьян, следовало эффективнее использовать инвестированные средства. Велением времени стали теперь эффективность и качество. Брежнев требовал средней урожайности в 20 ц с га[1612]. Но это был показатель, которого США, по их данным, достигли 10 годами ранее, в 1968 г. Хотя советский лидер и заявил, что сельское хозяйство следует продолжать укреплять в «материально-техническом» отношении, он, казалось, впервые сделал уступку своим критикам, сказав, что даже если они обсуждали проблемы сельского хозяйства, то всегда осознавали «ведущую роль нашей промышленности»[1613]. Но генсек оставался верен своей привязанности к деревне. Несколько месяцев спустя он заявил на Ноябрьском (1978) пленуме: «Требуется также создать определенный общественный климат, при котором колхозники и работники совхозов ощущали бы, что, выращивая дома скот и птицу, они делают полезное государственное дело»[1614].

Своим новым консультантом и союзником по вопросам сельского хозяйства он сделал М. С. Горбачева, с которым познакомился летом 1978 г. На Ноябрьском пленуме Брежнев назначил его преемником Кулакова в качестве секретаря ЦК по сельскому хозяйству[1615]. Столь же быстро, только год спустя, он сделал его кандидатом, а в октябре 1980 г. и членом Политбюро[1616]. Брежнев хвалил Горбачева: «Он хорошо работает, входит в весь комплекс проблем, находящихся в его компетенции»[1617]. Восторг, однако, не был взаимным, о чем позже говорил Горбачев: во время их первого разговора Брежнев его не слушал и производил впечатление отсутствующего[1618]. Тем не менее он, как представляется, был важен для Брежнева в качестве опоры, в которой тот нуждался, чтобы не дать сбить себя с толку при проведении своего аграрного курса. Брежнев опять инвестировал «новую энергию» в аграрную политику и добился в октябре 1980 г. создания нового сельскохозяйственного отдела, в ведении которого находилось развитие «агропромышленного комплекса»[1619]. Как и прежде, отсутствовали трактора и комбайны, необходимые для уборки урожая. В 1980 г. обследование 1249 совершенно новых сельскохозяйственных машин показало, что только восемь из них соответствовали техническим требованиям. «Повторяю, товарищи, лишь восемь», – говорил, волнуясь, Брежнев[1620]. Поэтому он приказал представить на одиннадцатую пятилетку обширную программу, которая должна была прежде всего оптимизировать распределение продовольствия и его доставку конечным потребителям. Слишком часто зерно отправляли, чтобы вскоре после этого вернуть на переработку; скот и молоко увозили на сотни километров, вместо того чтобы переработать на месте, говорил Брежнев в ноябре 1981 г. Чтобы воспрепятствовать большим потерям картофеля и овощей, он заявил о строительстве новых хранилищ[1621]. Еще в мае 1982 г., за полгода до смерти, советский лидер представил список мер по «улучшению управления сельским хозяйством и другими отраслями агропромышленного комплекса», который подготовила рабочая группа Политбюро под руководством Горбачева. Были приняты документ об укреплении экономики колхозов и совхозов, о мерах по «усилению материальной заинтересованности» занятых в сельском хозяйстве, дополнительный проект по улучшению жилищных условий и снабжения сельского населения, а также задействованию большего числа специалистов в руководстве сельскохозяйственных предприятий и животноводческих ферм[1622]. Одновременно Брежнев подвел итог: с Мартовского пленума 1965 г. жизнь и работа в деревне изменилась коренным образом: «Во многих районах страны изменился весь облик села. Иным – значительно более содержательным, интересным становится образ жизни сельских тружеников»[1623].

Мясо – народу

Несмотря на этот официальный положительный итог, Брежнев видел, что не удалось справиться с главными проблемами, а именно доставить полученные урожаи конечному потребителю без серьезных потерь и регулировать климат, так как в 1979–1981 гг. в Советском Союзе снова разразилась засуха. О сокращении дотаций или даже о рентабельности сельского хозяйства не могло быть и речи[1624]. В 1981 г. генсек объявил: «Пока мы не научились командовать погодой, работу в сельском хозяйстве надо более умело приспосабливать к климатическим невзгодам»[1625]. Приходится оставить без ответа вопрос о том, оценивал ли инженер Брежнев управление погодой как реальную цель или в этом заявлении звучал сарказм. Так или иначе, климатические условия оставались долгосрочной проблемой с далеко идущими последствиями. В то время как Голиков писал Брежневу, что социализм – это «ежечасная, повседневная и абсолютно повсеместная борьба за снижение себестоимости и цен»[1626], повышение цен вследствие гибели урожая, недостатков животноводства и нерентабельного производства было постоянной темой обсуждений на Политбюро[1627]. Особенно снабжение населения мясом и молочными продуктами оставалось для Брежнева предметом постоянных забот. Он отмечал в своей рабочей тетради, в какой республике плохо обстоят дела со снабжением мясом[1628]. О том, к чему может привести рост цен, свидетельствовали народные волнения – в Новочеркасске в 1962 г., в Праге в 1968 г. и в 1970 г. в Гданьске, где в 1980–1981 гг. снова дошло до забастовок. В декабре 1968 г., всего через несколько месяцев после военного вмешательства в Праге, Брежнев предостерегал, что в производстве мяса что-то идет не так. Хотя дотации в эту отрасль составили 6 млрд руб., в магазинах едва ли можно было купить мясо[1629]. «Это непростой вопрос. Страна огромная – 230 миллионов человек населения. Если такие вопросы будем упускать или не вовремя замечать, то более острыми мерами придется это дело поправить»[1630].

Вероятно, когда Брежневу сообщили на пленуме ЦК, что в течение весны 1968–1969 гг. пали 12 млн животных, он вспоминал о времени работы первым секретарем ЦК компартии Казахстана[1631]. Брежнев разволновался: раньше можно было объяснить такие потери отсутствием кормов, но сегодня предприятия больше не могут ссылаться на это. Хотя государство по отношению к колхозам и совхозам и было очень «щедро», в 1967–1968 гг. было на 1,4 млн голов скота меньше, чем в предыдущем году, поголовье свиней снизилось на 15 %[1632]. «Но без мяса жить невозможно даже на селе, а не только в городе», – бушевал Брежнев[1633]. При этом проблема заключалась не в численности животных, а в выходе мяса. Помощник Брежнева Голиков отметил, что в Советском Союзе на душу населения приходится больше скота, чем в других странах, а именно 0,43 животных на жителя (в ГДР и ФРГ 0,36 и 0,25 соответственно). Но в СССР на единицу убойного скота приходилось 117 кг мяса, в ГДР – 198, в США – 214 кг[1634]. Еще и в декабре 1975 г. Брежнев предостерегал от легкомысленного отношения к зимовке животных, подчеркивал необходимость экономично применять корма и бороться с резким уменьшением поголовья[1635]. Достаточное производство кормов для животных оставалось темой, к которой генсек часто обращался на пленумах[1636]. Он регулярно слышал от секретарей местных парторганизаций, когда звонил им, противоречивые ответы: «По животноводству план с дополнительным заданием… выполним, мяса в магазинах мало»[1637]. Брежнев не ослаблял контроль и настойчиво напоминал: «Вполне закономерен тот факт, что рост народного благосостояния вызвал в последнее время резкое повышение спроса на продукты животноводства»[1638]. Но животноводство отставало от этого растущего спроса. Потребление мяса возросло с 16 кг на душу населения в 1965 до 57 кг в 1977 г.[1639] До 1990 г. оно должно было увеличиться до 70 кг[1640]. Но, учитывая тот факт, что в 1977 г. 22 % предприятий не выполнили план по производству мяса и птицы[1641], Брежнев сделал вывод: если они в первые три года пятилетки произвели так мало мяса, то в последние два, чтобы реализовать плановые задания, потребуются «просто ужасные темпы»[1642]. При этом государство дотировало в 1975 г. производство мяса и молока в сумме 19 млрд руб., в то время как их оборот составлял в общей сложности 28,7 млрд руб. На всю пятилетку 1976–1980 гг. предусматривались дотации в сумме 100 млрд руб.[1643] Брежнев комментировал: «Главное – добиться ощутимого роста производства мяса, молока и других продуктов животноводства»[1644]. Брежнев якобы сказал Горбачеву, выдвигая его в Политбюро: «Займись мясом. Это твое главное дело. Затем тебя и избрали»[1645].

Импорт продовольствия

Несмотря на все попытки повысить урожайность и улучшить логистику[1646], Брежневу, как и ранее Хрущеву, в качестве крайнего средства оставалась только закупка продовольствия за границей. В 1968 г. он согласился с предложением министра сельского хозяйства закупить за границей за 1,2 млн золотых руб. оборудование для десяти свиноводческих комплексов, которые должны были производить до 12 тыс. т свинины в год. Сверх того, советское правительство заказало десять заводов концентратов и три селекционные станции для выращивания телят[1647]. В августе 1971 г. Политбюро коллективно проголосовало за приобретение в Канаде 4 млн т пшеницы[1648]. В начале 1972 г. Кулаков посоветовал Брежневу поручить Министерству торговли и Госплану заключить долгосрочное соглашение с США о закупке сои, так как соя срочно требовалась для животноводства, а прежних закупок за границей не хватало[1649]. После заключения московских договоров с Никсоном западная печать писала в июле 1972 г. о том, что Советский Союз закупил на 750 млн дол. кормов в США, но Брежнев распорядился, чтобы, пока он жив, это не стало достоянием гласности в Советском Союзе[1650]. 16 мая 1979 г. Брежнев отметил: «Подписал документ Косыгина о мясе – масле – закупке за границей»[1651]. В 1980 г. министр внешней торговли Н. С. Патоличев сообщал Брежневу о только что подписанном соглашении с Аргентиной, которое предусматривало до 1985 г. ежегодную поставку 4 млн т кукурузы и другого зерна, а также 0,5 млн т соевых бобов. К тому же Советский Союз получил в этом году 2,2 млн т зерна из США, 1,5 млн из Аргентины, 1 млн из Австралии. Последовали другие поставки из Канады, Венгрии, Румынии[1652], а также 100 тыс. т сахара по цене 30 млн дол.[1653] В мае 1982 г., в кульминационный момент нового внешнеполитического ледникового периода, Брежнев напомнил о необходимости переориентировать импорт на закупки из братских стран, так как «руководство некоторых государств стремится превратить обычные коммерческие операции, такие, например, как продажа зерна, в средства нажима на нашу страну, в оружие политического давления»[1654].

Итак, Брежнев не только допускал то, что страна инвестировала миллиарды в сельское хозяйство, но и то, что это делало ее зависимой от импорта, на который она тратила свою валюту. Он не хотел допустить голод или волнения из-за недовольства, равно как и прибегнуть к сталинским методам угроз, арестов и расстрелов. Генсек не понимал проблемы сельского хозяйства как структурные, что ставило этот сектор экономики перед все более серьезной дилеммой. Горбачеву суждено было унаследовать это от Брежнева, что и стало причиной его поражения.

Курс на потребление

Мать Брежнева мечтала о мелкобуржуазном счастье для своего сына. Определенный комфорт, включавший собственную крышу над головой, кое-какую мебель и предметы быта, при большом везении еще машину и дачу, – вот то, что Брежнев, несомненно, хотел осуществить для своих соотечественников. Лозунг «внимательного, заботливого отношения к человеку»[1655], выдвинутый Брежневым и часто осмеивавшийся, а то и изображавшийся как циничный, он воспринимал явно всерьез. Промышленное производство должно было ориентироваться на потребности людей, создать основу для выполнения его обещания, чтобы все смогли жить и работать в покое и мире. Это означало, с одной стороны, продолжение совершенной уже при Хрущеве корректировки курса – от преобладания тяжелой промышленности к развитию и интенсификации легкой. С другой – промышленность должна была, наконец, стать рентабельной. Положение промышленности было в 1964 г. хотя и не столь драматичным, как сельского хозяйства, но достаточно тяжелым. Проблема заключалась в том, что вследствие дотационной политики Брежнева государство инвестировало существенно больше, чем произведенная товарная стоимость. В сельском хозяйстве эта тенденция только возникала, а в промышленности обнаружилась уже в полной мере. Поэтому новым волшебным принципом производства, который ввели Брежнев и председатель Совета Министров Косыгин, стал хозрасчет – самоокупаемость производства. Для этого предприятия должны были получить определенную свободу в планировании, а также возможность самим реинвестировать часть выручки и с помощью премий создавать стимулы для рабочих.

Экономическая реформа Косыгина

Таким образом, неверно, что Косыгин осуществлял экономическую реформу силовыми методами, вопреки Брежневу, или что Брежнев пытался остановить ее, как предполагалось в пору закрытых архивов[1656]. Это не означает, что обнародованные уже в сентябре 1962 г. идеи харьковского профессора-экономиста Е. Г. Либермана по либерализации плановой экономики не встретили сопротивления[1657]. Но к числу скептиков относились Подгорный и представители министерской бюрократии, боявшиеся за свое влияние, в то время как Брежнев и Косыгин преследовали одинаковые цели[1658]. Брежнев и сам в бытность секретарем ЦК участвовал в 1957 г. в разработке рекомендаций о том, как предоставить директорам предприятий и фирм больше свободы в хозяйствовании и отчетности. Уже тогда рассматривалось то, что позже, в 1965 г., стало фактом с началом реформы: директора должны были получать немногочисленные задания, в соответствии с которыми устанавливались финансовый объем производства, количество продукта и розничная цена, а также величина резервных отчислений и заработной платы. В рамках этих показателей каждый директор мог планировать и свободно решать, не зависимо от каких-либо предписаний[1659].

На Сентябрьском пленуме 1965 г. Брежневу пришлось предоставить основной доклад Косыгину. ЦК принял решение освободить центральное плановое ведомство Госплан от какого бы то ни было детального планирования, а организацию производства на основе предоставленных средств передать хозяйственным руководителям. Они имели право так распределять зарплаты и премии, чтобы трудовой коллектив получал стимулы не только выполнять планы, но и поставлять высококачественные продукты. Косыгин, как Брежнев в связи с реформами сельского хозяйства, называл мотивом реорганизации экономики повышение жизненного уровня[1660]. И очень похоже на то, как Брежнев сделал это в марте для сельского хозяйства, Косыгин представил на Сентябрьском пленуме 1965 г. объективный анализ состояния советской промышленности, который, правда, из-за содержащихся в нем критических пассажей не был разрешен к печати: валовой национальный продукт снижался, как и промышленное производство. Если в 1958 г. на каждый вложенный в промышленность рубль еще можно было получить 95 коп. вновь созданной стоимости, то в 1964 г. рубль давал всего лишь 83 коп.[1661] Но, согласно критическим замечаниям Косыгина, чем меньше ВНП, тем меньше средств на повышение жизненного уровня. Темпы же роста падали – с 6,5 % в 1956–1960 гг. до всего лишь 4,6 в 1961–1965 гг.[1662] В то время как в капиталистических государствах наблюдается рост, в Советском Союзе не выполняются собственные планы. Главная проблема заключалась, возмущался Косыгин, в неэффективном использовании ресурсов, для инвестиций в новое строительство расходовалась непропорционально высокая доля ВВП, а именно около 40 %, в то время как США использовали с этой целью только 20 %. Производительность труда в СССР в 2–2,5 раза ниже, чем в США. Национальный доход Советского Союза составляет только 53 % США и 74 % западногерманского[1663]. Объективная картина советской экономики, которую в своей речи нарисовал Косыгин, отрезвляла. Между тяжелой промышленностью, называемой в СССР группой «А», и легкой промышленностью (группа «Б») существует диспропорция. Но и тяжелая промышленность отстает, строительство сталкивается с большими проблемами, внешнеторговый баланс отрицателен. За границей приобретается слишком много готового оборудования и слишком мало готовой продукции экспортируется. Экспорт по-прежнему большей частью состоит из сырья, так как отечественные машины не конкурентоспособны по сравнению с капиталистическими: «Это связано как с конструктивными недостатками машин, так и с качеством их изготовления»[1664].

В ходе последовавшей очень оживленной дискуссии, которая продолжалась три дня с участием комиссии по выработке проекта резолюции, никто не ставил под сомнение критическое состояние экономики. Дискуссия полностью сосредоточилась на том, какие отраслевые министерства и на каком уровне следует создавать заново. Как под конец заявили Брежнев и Косыгин, предпринимается комбинированная «централизация и демократизация»[1665]: введенные при Хрущеве местные советы народного хозяйства были преобразованы снова в министерства в Москве. Одновременно и на уровне республик создавались отраслевые министерства[1666]. Брежнев и Косыгин были едины в том, что с помощью правильной организации и правильной системы стимулирования можно будет справиться с проблемами. И все же речь Брежнева имела иную направленность. Устами Косыгина говорили экономические аналитики, давшие прочную математическую основу, Брежнев же оставался партийным политиком, который в общих чертах нарисовал более утешительную картину. По его словам, речь не шла о том, что экономика в принципе плохо работает, все-таки СССР – страна номер два в мире, а в некоторых отраслях в количественном отношении даже номер один. Для Брежнева существовал только вопрос правильного планирования, чтобы полностью могли проявить себя преимущества социалистического способа производства. Надо только ликвидировать параллельные институты управления, использовать хорошие управленческие кадры и предлагать действенные стимулы для рабочих, и тогда недостатки будут устранены[1667]. Брежнев и Косыгин соглашались в том, что Госплан следует наделить новыми функциями: он в качестве последней инстанции должен наблюдать за составлением и выполнением планов, но при этом никоим образом не диктовать плановые показатели, а консультироваться с регионами. Он не должен ни давать жесткие, нереалистичные задания сверху, ни соглашаться с предлагаемыми снизу минимальными планами, продиктованными местными интересами. Будущие плановые показатели должны устанавливаться не произвольно, а ориентироваться на научные прогнозы и быть результатом «творческой» работы в Госплане[1668].

В сентябре 1965 г., когда после смещения Хрущева не прошло и года, Президиум ЦК партии при Брежневе совершенно не был уверен в том, как население примет новые преобразования. Поэтому ЦК начал общесоюзную разъяснительную и информационную кампанию во всех СМИ и через эмиссаров, которые знакомили коллективы предприятий с решениями Сентябрьского пленума[1669]. Наряду с этим, ЦК требовал от КГБ сообщать, как трудящиеся в республиках и краях реагировали на ликвидацию совнархозов, создание министерств и расширение полномочий директоров. Сводка показала озабоченность населения тем, не окажутся ли реформы приглашением к злоупотреблениям, например, при установлении оплаты труда для рабочих и инженеров и при закупке дефицитных товаров. Люди задались вопросом, не было ли это только дальнейшей бессмысленной реорганизацией, о которой через несколько лет снова заявят, что она потерпела неудачу. К обещаниям, что жизнь станет лучше, население относилось скептически[1670].

Своя крыша над головой и стиральные машины

Таким образом, на Брежнева и Косыгина давила необходимость доказать народу, что реформы принесли ощутимые результаты, например, в широком ассортименте появились потребительские товары[1671]. XXIII съезд партии принял решение о том, что объем производства легкой промышленности (группа «Б») в следующей пятилетке должен составить от 43 до 46 % общего объема экономики по сравнению с прежними 36 %[1672]. Госплану поручили в восьмой пятилетке осуществить широкомасштабный рост производства потребительских товаров, расширить спектр услуг, предоставляемых населению и продолжать интенсификацию жилищного строительства[1673]. Особенно отставал в развитии сектор услуг. В 1965 г. в СССР на одного человека приходился ремонт трети пары обуви, одна пятая часть предмета одежды подвергалась химической чистке, стирались 2 кг белья горожанина, в то время как в ГДР на душу населения ремонтировались 2,5 пары обуви, стирались 6,8 кг белья и сдавались в химчистку 1,3 предмета одежды, не говоря уже об Англии, где на человека стиралось 33 кг белья[1674]. Ко времени вступления Брежнева в должность практически не было производства стиральных машин, холодильников и подобных предметов обихода[1675]. Поэтому специалисты изучали качество и мощность стиральных машин фирм «Вестингауз», «Бош», «Миле» и др., чтобы на этой основе приобрести лицензии для их производства в СССР[1676]. С целью до 1968 г. создать по всей стране 1 тыс. прачечных Госплан обязал даже Министерство гражданской авиации произвести на авиазаводах 700 единиц необходимого оборудования и проконтролировать ход его монтажа. Опытные образцы предполагалось закупить в Западной Германии и Великобритании[1677].

Не менее значимым Брежнев считал и обеспечение населения достойным жильем. В 1960 г. только 40 % всех советских граждан жили в своей квартире; большинство ютились целой семьей в одной-единственной комнате коммунальной квартиры, т. е. вместе с другими семьями делили кухню и ванную, так в 1930-е гг. жил и Брежнев[1678]. На протяжении всего пребывания Брежнева у власти непрерывно прилагались усилия для улучшения ситуации с жильем, росли инвестиции в сельское хозяйство. В девятой пятилетке (1971–1975) планировалось сдать около 575 млн м нового жилья[1679]. В 1980 г. Брежнев объявил, что уже 80 % городского населения проживает в собственной квартире; по сравнению с 1960 г. это был прирост в 40 %, или удвоение. Строительство квартир по-прежнему оставалось приоритетной задачей. Но в сообщениях Брежнева об успехах прослеживались и проблемы: хотя на жилищное строительство было израсходовано на 1,5 млрд руб. больше, чем предусматривалось бюджетом, объем завершенного строительства для десятого пятилетнего плана (1976–1980), составляя 530 млн м, отставал от показателей на первую половину 1970-х гг. почти на 8 %[1680].

Пустые магазины

Помимо того что Брежнев постоянно напоминал всем местным партийным кадрам, что их важнейшая обязанность – лично заботиться о жилищном строительстве[1681], он не уставал подчеркивать, что обеспечение населения потребительскими товарами имеет также первоочередное значение: «Видимо, нам не удалось еще преодолеть до конца отношение к производству товаров народного потребления, как к чему-то второстепенному. Не все еще поняли, что речь идет о деле огромного политического и эк. значения, о программных установках партии»[1682].

Брежневу приходилось, с одной стороны, бороться против попыток местных партийных руководителей самовольно снизить плановые показатели жилищного строительства и производства потребительских товаров, так как они считали нереалистичными нормы, устанавливаемые Госпланом[1683]. С другой – иногда и Госплан с Косыгиным представляли генсеку цифры, возмущавшие его, потому что они явно ориентировались на их осуществимость, нежели на его представления о желаемом. Правда, советский лидер тоже знал реальную экономическую ситуацию, свидетельствовавшую о том, что не только экономический рост в целом отставал от плана, но в особенности пробуксовывало производство предметов потребления. Если в ходе реализации девятого пятилетнего плана (1971–1975) объем тяжелой промышленности должен был увеличиться на 46,3 % и по официальным данным все-таки вырос на 44,7 %, то легкая промышленность, достигнув 37,6 % вместо плановых 48,6, явно отставала[1684].

Это привело к возникновению проблемы, заключавшейся в том, что, хотя люди в городе и деревне располагали все большими суммами денег на расходы, в магазинах они находили все меньше товаров. Но для Брежнева такая ситуация еще не была причиной корректировки планов. Наоборот, он требовал большей активности и укрепления дисциплины. Когда в 1977 г. Госплан предложил для сокращения разрыва между предложением товаров и покупательной способностью населения, исчислявшегося в 12 млрд руб., отказаться от повышения заработной платы, ликвидировать премии, повысить цены на вино, табак и проезд в такси, генсек и его сотрудники отнеслись к этому негативно: в 1977 г., когда праздновалось 60-летие Октябрьской революции, нельзя ухудшать условия жизни населения. Вместо сокращения и вычеркивания надлежало выполнять планы, от министерств требовали дополнительного выпуска холодильников, стиральных машин, радиоприемников и телевизоров. Кроме того, следовало увеличивать закупки за границей других товаров[1685].

Лишить народ части благ ради сбалансированного бюджета и реалистических планов – такого варианта для Брежнева не существовало. Это не сочеталось с его имиджем, да и невозможно было идти на риск возникновения недовольства и волнений. Генсеку приходилось защищать свою линию. В ноябре 1978 г. Брежнев высказал в Политбюро крайнее недовольство: в течение трех лет в производство потребительских товаров было инвестировано в общей сложности на 1 млрд руб. меньше, чем планировалось, а план на следующий год был самовольно снижен на 200 млн руб. По словам Брежнева, некоторые специалисты по планированию, очевидно, полагают, что с помощью средств, предназначенных для группы «Б», можно как заблагорассудится латать финансовые прорехи в других отраслях[1686]. Год спустя на Ноябрьском пленуме он возмущался тем, что множились жалобы населения на перебои в снабжении определенными товарами, «которые почему-то принято именовать “мелочами”: простейшие медикаменты, мыло, стиральные порошки, зубные щетки и паста, иголки, нитки, детские пеленки, другие товары легкой промышленности»[1687]. Рассерженный Брежнев воскликнул: «Это, товарищи, непростительно»[1688].

Ссылаясь на низкое качество и нехватку продукции отечественного производства, Брежнев и Косыгин снова высказались за увеличение импорта из социалистических и капиталистических стран. Партийное руководство хотело к майским и ноябрьским праздникам осчастливить людей импортными товарами, чтобы таким способом связать годовщину революции с положительными эмоциями, связанными с потреблением[1689]. Например, в 1967 г., когда отмечалось 50-летие Октябрьской революции, министр торговли А. И. Струев заказал в братских социалистических государствах одежду и обувь на сумму примерно 1,5 млрд руб.[1690] Но так как производственные мощности в социалистических странах были исчерпаны, в то время как в Советском Союзе магазины быстро пустели, ЦК предоставил еще 112 млн руб., чтобы заказать в капиталистических странах, в том числе Англии, Франции, Италии и Западной Германии, одежду и цитрусовые[1691]. Но и этого не хватало, так что министр торговли просил о предоставлении новых миллионов, чтобы можно было продолжать закупки за границей[1692]. Для удовлетворения спроса населения были задействованы даже золотые резервы. Так, в 1972 г. Косыгин осведомлялся у Брежнева, можно ли ему продать 100 т золота, чтобы закупить на полученные деньги потребительские товары[1693].

Автомобиль в приданое

Наконец, Брежнев занимался тем, что самым тесным образом было связано с одним из его личных увлечений. Правда, и Косыгин чувствовал, что уже давно пора забыть слова Хрущева, что пусть советский человек пользуется общественным транспортом, и содействовать индивидуальной автомобилизации[1694]. Косыгин горячился на заседании Госплана в марте 1965 г.: «Вы знаете, с каким упорством навязывалась идея о том, что в нашей стране нет необходимости широко развивать производство легковых автомобилей. Все люди будто должны ездить только на автобусе. Было сделано все, чтобы лишить руководителей даже крупных предприятий и хозяйственных организаций права пользоваться легковым автотранспортом. Разве это правильно? Ведь это привело к тому, что многие руководители вынуждены незаконно использовать грузовой транспорт для своих служебных поездок»[1695]. Те же эмоции звучат и в речи Брежнева: «Должен сказать (выйдет ли у нас или нет), мы ориентируемся на производство, скажем, легковых автомобилей, чтобы можно было удовлетворить и потребность народа (это отвлечет и молодежь от всяких дел)»[1696]. Ни планируемое ранее ежегодное производство в 210 тыс. легковых автомобилей, ни предлагаемый теперь объем производства в 700 тыс. неудовлетворительны: «Мы ставим задачу на миллион легковых автомобилей»[1697].

Брежнев мечтал о большом спросе, и если при этом хотя бы одна-две легковушки добирались до деревни, это уже было для него большим успехом, потому что там в то время вообще не было машин. «Я уже не говорю о том, чтобы и бригадир купил. Или, скажем, девушка выходит замуж, и родители решили ей не сундук в приданое давать, а машину – современное приданое»[1698].

Так как отечественное производство было не только минимально, но и низкого качества[1699], советское правительство во главе с Косыгиным заключило в августе 1966 г. соглашение с фирмой «Фиат» о строительстве автозавода в городе Тольятти на Волге, который должен был производить 2 тыс. автомобилей в день и 600 тыс. в год, о чем с гордостью заявил Брежнев в декабре 1966 г. на пленуме ЦК[1700]. О том, как генсек переживал за это предприятие, рассказывает одна из пометок в его записной книжке от июня 1967 г.: «Экспертиза по заводу Тольятти – какой срок, успеем ли?»[1701] В январе 1970 г. референт Брежнева Е. М. Самотейкин, ввиду большого спроса на легковые автомобили, все еще остававшиеся предметом роскоши даже для элиты, посоветовал с учетом того, что в очереди на машины в Москве записаны 30 тыс. чел., оставлять от 10 до 15 % автомобилей для лучших рабочих, которые по рекомендации руководства предприятия получают право на покупку вместе с государственным кредитом. Это имело бы, по его словам, два положительных результата: во-первых, у трудящихся появлялся стимул работать производительнее, во-вторых, они, откладывая деньги на автомобиль, меньше будут тратить на водку[1702].

После того как завод в Тольятти 1970 г. был пущен в эксплуатацию, Советский Союз в 1972 г. впервые произвел больше легковых автомобилей, чем грузовых[1703]. В 1977 г. в СССР насчитывалось 5 млн легковых автомобилей на примерно 250 млн чел., один автомобиль на 50 чел., в то время как в США и Западной Германии на 1 тыс. жителей приходилось 500, в ГДР – 206 машин[1704]. Автомобиль оставался страстно желаемым предметом роскоши, которого приходилось долго ждать.

Брежнев против Косыгина и Госплана

Развитие экономики имело, однако, решающее значение не только для роста благосостояния людей и улучшения имиджа Брежнева. Эта сфера была и «ареной борьбы», на которой он соперничал с Косыгиным. В аграрной политике Брежнев чувствовал себя вынужденным оправдываться и прибегать к увещеваниям. Там он был ведомым, который никогда полностью не контролировал ситуацию. Что же касалось промышленности, Брежнев выступал в другой роли: он предъявлял претензии Косыгину, ответственному в качестве премьера за экономику, ввиду отсутствия успехов и не упускал возможности проработать его министров и упрекнуть их в упущениях.

Нет записей ни Брежнева, ни Косыгина или их высказываний, которые позволили бы понять, на чем основывалось их соперничество. Многие соратники заверяли, что они были диаметрально противоположными личностями. С одной стороны, сдержанный, аскетичный, интеллигентный, всегда владеющий собой, небольшого роста и казавшийся слегка сутулым Косыгин, «по характеру сухарь»[1705]. С другой – пользовавшийся всеми удовольствиями жизни, прочно стоящий на ногах, доброжелательный, рослый и импозантный Брежнев. Как говорят, Брежнев ценил интеллект Косыгина, но и боялся председателя Совета министров, вызывавшего у него раздражение[1706]. Он ревновал к успехам главы правительства и его авторитету[1707]. Косыгин ассоциировался с типом представителя контролируемых партийных кадров, к которым принадлежал и Суслов, но ни первый, ни второй не подчинялись добровольно и однозначно. Когда в апреле 1973 г. Брежневу вручали Ленинскую премию мира и все ораторы на пленуме ЦК поздравляли его, хвалили за личный вклад в дело мира и льстили награжденному, Косыгин был единственным, кто ни слова не проронил о присуждении премии и не поздравил лауреата[1708]. Правда, с течением времени Косыгин, очевидно, приспособился. Потом свои выступления на пленумах он украшал обычной лестью и реверансами Брежневу[1709].

Таким образом, с одной стороны имелись личные антипатии, с другой – оба благодаря своим должностям пребывали в состоянии конкуренции за власть, порожденной самой структурой властной системы. Эта конкуренция продолжалась до тех пор, пока Брежнев в 1977 г. не приказал однозначно зафиксировать в Конституции, что партия руководит правительством, и тем самым встал над Косыгиным сразу в двух ипостасях – как Генеральный секретарь, наделенный правом издавать распоряжения, и в качестве вновь избранного главы государства, который формально назначал правительство. Но, невзирая на взаимное нерасположение и борьбу за власть, в политическом отношении они являлись приверженцами одинаковых реформаторских идей. В 1965 г. общего стремления обеспечить рост экономики, дать директорскому корпусу больше автономии, а трудящимся – больше материальных благ оказалось достаточно для совместных кадровых решений. Брежнев и Косыгин были едины и в том, что реформу можно осуществить только с новым руководителем Госплана. Косыгин, потому что на этой ключевой позиции он нуждался в своем сподвижнике, Н. К. Байбакове, изгнанном Хрущевым, а Брежнев, потому что ему было по нраву любое изменение в кадровой политике Хрущева. Осенью 1965 г. они вместе попросили Байбакова вернуться на его старое рабочее место[1710]. Брежнев считал Байбакова ставленником Косыгина, терпя и критикуя его, но, очевидно, уважая, как и Косыгина, за его компетентность[1711]. Только Горбачев отправил Байбакова на пенсию.

С присущим ему постоянством Брежнев требовал, чтобы каждый год на декабрьском пленуме ЦК председатель Госплана Байбаков и министр финансов В. Ф. Гарбузов докладывали о плановых и финансовых показателях соответственно на следующий год, прежде чем он сам, выполняя свою часть ритуала, начинал клеймить позором тех, кто допустил отставание от плана, и критиковать министерства за их недостатки в работе. То, что часто представлялось как спор или конфликт между правительством и партией, вытекало на самом деле из соперничества между Косыгиным и Брежневым, которые внедрили своих приверженцев в соответствующие аппараты. Это был не конфликт институционального свойства, а конкуренция двух патронов, сильно различавшихся по личностным качествам и в стратегии решения проблем. Насколько сильно Брежнев, с одной стороны, желал быть первым человеком и в правительстве, настолько же, с другой стороны, ему доставляло удовольствие формально не нести ответственности за экономику и из года в год иметь возможность на декабрьском пленуме упрекать за промахи и выставлять на посмешище Косыгина и соответствующих министров[1712]. При таком подходе это было очень удобное для Брежнева разделение задач: он проповедовал эффективность, дисциплину и чувство ответственности, в то время как Косыгин должен был докладывать о разбазаривании ресурсов, отставании и невыполненных планах. Байбаков сообщает о том, что и на заседаниях Политбюро, где он представлял годовые планы для Госплана, Брежнев с годами реагировал все более раздраженно, если он и Косыгин сообщали ему о проблемах, отставаниях и невыполнимых планах[1713]. Кульминацией такого развития событий было заседание 2 апреля 1975 г., когда Брежнев под конец очень трудной из-за трех засушливых лет девятой пятилетки пожаловался, что Госплан нарисовал слишком уж мрачную картину, и заявил: «Ведь это наша лучшая пятилетка»[1714]. Но в то время как он, если это верно, на заседаниях Политбюро выступал примирителем, то на пленумах использовал имевшиеся у него данные и факты, чтобы добиться принятия обязательств правительством Косыгина.

Еще в декабре 1965 г. Брежнев напоминал, что правительство не выполняет свои обязанности: «Дело в том, что, несмотря на большие усилия, которые в этом году приложили трудящиеся, партийные организации, в целом как будто бы неплохие результаты этого года, тем не менее приходится быть откровенным и доложить пленуму, что мы терпим очень крупные государственные издержки, убытки, ущерб наносим нашему народному хозяйству тем, что, видимо, и неправильно планируем, и несвоевременно обеспечиваем технической документацией, материально-техническое снабжение у нас хромает»[1715]. Брежнев признавал, что ситуация отчасти могла быть еще следствием деятельности совнархозов времен Хрущева, во что вложили много денег, но несмотря на это освоили только 50–60 % проектных мощностей[1716]. «И речь идет не вообще, а это – целое поветрие»[1717].

Секретная речь Брежнева в 1969 г

В то время как в декабре 1966 г. в центре внимания находилось удачное подписание договора с «Фиатом», в декабре 1967 г. в виде исключения не состоялся пленум, а в 1968 на фоне преодоленного «пражского кризиса» характер пленума определяла тема снабжения населения продовольствием, речь, с которой Брежнев выступил на Декабрьском пленуме 1969 г., считается первым серьезным сведением счетов с Косыгиным и очень серьезной критикой в его адрес. Слова Брежнева ошеломили своей остротой как ЦК, так и Политбюро[1718].

Вопреки привычке Брежнева и его сценарию власти, речь была не согласована с Политбюро, а подготовлена Секретариатом генсека под руководством его сотрудника Бовина[1719]. На ней имелась пометка «секретно». Выступление принципиально отличалось от всех предыдущих тем, что в нем не говорилось сначала о достижениях, потом рассматривались отдельные недостатки, и в завершение снова звучала хвала партии. Брежнев избрал форму выступления западного политика, занявшись преимущественно и без прикрас всеми проблемами советской экономики[1720]. Правда, генсек предпослал своей речи слова, что было бы неверно заниматься только недостатками и трудностями, но затем именно это и сделал. В соответствии со старой манерой он разделил причины снижения экономического роста, застоя в строительстве и уменьшения народного благосостояния на «объективные» и другие, «субъективные». К числу первых он отнес международное положение и два года трудной климатической ситуации. Оба фактора нанесли ущерб советскому народному хозяйству, и их нельзя было быстро преодолеть. Другие же причины заключаются в ряде проблем «домашнего приготовления», связанных с тем, что необходимо было преодолеть хозяйствование «на старый лад». Страна вступила на верный путь, решившись в 1965 г. радикально повысить эффективность и переориентироваться с экстенсивного хозяйствования, поглощавшего все новые средства и рабочую силу, на интенсивное использование уже инвестированных средств. В Советском Союзе работали девять из десяти человек трудоспособного возраста, но все равно остро стояла проблема нехватки рабочей силы. В этой области и происходит подлинное соревнование двух систем – социализма и капитализма[1721]. Чтобы лучше организовать экономику, снова были созданы министерства, которым предстояло вместе с Госпланом доказать, что они находятся на высоте поставленной задачи. «На Госплане лежит большая ответственность. В его адрес раздается серьезная критика»[1722].

План, который Госплан представил на 1970 г., последний и решающий год пятилетки, продуман плохо, не сбалансирован в пропорциях и его перспективы не соответствуют существующей ситуации: «В современных условиях даже опытным и талантливым организаторам становится не под силу руководить по старинке, полагаясь только на чутье и здравый смысл»[1723]. Это была личная атака на Байбакова и Косыгина, имевших репутацию отличных специалистов по экономике. Правда, они никоим образом не полагались только на свое «чутье», а хорошо разбирались и в показателях планового хозяйства. Но Брежнев упрекал их: «Управление превращается в науку, и этой наукой надо возможно быстрее и возможно глубже овладеть, упорно учиться даже тем, кто занимает в управлении высокие командные должности»[1724]. Он завершил эту атаку цитатой Ленина. По словам генсека, уже Ленин говорил, что правильное решение можно принять только на основе правильной информации. Поэтому надлежит срочно и в ускоренном порядке развивать информационную технологию[1725]. После того как Брежнев таким способом дал знать Косыгину и Байбакову, что он думает об их работе, он собрался нанести удар по всем подчиненным им министерствам. Если говорить о «необъективных» причинах, то речь идет не об отдельных случаях злоупотребления властью или нарушения закона: «Пожалуй, еще опаснее такие проявления недобросовестности и недисциплинированности, которые становятся как бы узаконенными, превращаются в распространенную практику»[1726].

Затем Брежнев начал приводить цифры, свидетельствующие о том, в каких отраслях, подведомственных тем или иным министерствам, планы выполнялись только на 15, 20, 55 или 60 %[1727]. Он сказал, что, если какой-либо район отстанет от плановых показателей, это может иметь объективные причины. «Если в той или иной отрасли народного хозяйства зарплата растет быстрее производительности труда, медленно повышается рентабельность и эффективность, если не осваивается новая техника, а министр не замечает этого, молчит – значит, он успокоился на достигнутом, значит, у него притупилось чувство ответственности»[1728]. Он привел на сей счет характерные примеры: четыре портовых крана, заказанных в ГДР, были отправлены сначала на Дальний Восток вместо того, чтобы привезти их прямо на место назначения, на Черное море. Эта «прогулка» в 20 тыс. км обошлась стране в 50 тыс. руб. На складах находится нераспакованное оборудование стоимостью в 5,5 млрд руб., из них импортного на 1,5 млрд руб. Каждый год из-за халатности теряется 10 млн т цемента, 11 млрд куб. м газа и 15 млн т угля[1729]. Министерства систематически исправляли плановые показатели в сторону понижения, а инвестиционные – в сторону повышения; органы местной власти строили, вместо квартир, по собственному усмотрению административные здания, дворцы культуры и спортивные комплексы[1730]. Брежнев не обошел и проблему алкоголизма. Злоупотребление алкоголем наносит большой ущерб народному хозяйству: 90 % всех случаев прогулов объясняются пьянством. Пьющих коммунистов следует привлекать к ответственности, а в крайнем случае исключать из партии[1731].

Брежнев в этой речи во многом нарушил табу: он не согласовывал свое выступление, он не придерживался позитивного изложения, он беспощадно сводил счеты, что делалось с вполне недвусмысленной целью скомпрометировать Косыгина и Байбакова и возложить на них ответственность за отставание экономики. На пленуме не последовало никакой необычной реакции на «нарушение правил» Брежневым, и нет известных или доступных источников, указывающих на протест. Рой Медведев сообщает, однако, хотя и не называя источники, что Суслов, Шелепин и Мазуров, первый заместитель Косыгина, подготовили документ, в котором они критиковали речь Брежнева и предлагали обсудить ее на Мартовском пленуме 1970 г. Но Брежнев отказался созывать Мартовский пленум и уехал на маневры в Белоруссию, на которых присутствовал министр обороны Гречко[1732]. Это был жест, символичный в двух отношениях, с помощью которого Брежнев, с одной стороны, подчеркнул, что именно он и устанавливает, когда и о чем говорить, а с другой – разъяснил: если Политбюро не последует за ним, есть ведь и армия. Когда Брежнев вернулся в Москву, Суслов был первым среди пресмыкавшихся перед ним[1733].

Это описание событий Медведевым оценить трудно, так как никто, кроме него, не сообщает о подобном. Во всяком случае, имеются определенные свидетельства: действительно, в 1970 г. не было пленума, как обычно, весной, а состоялся только пленум в июле. Еще одно указание заключается в том, что в апреле 1970 г. «секретный канал», установленный между Западной Германией и Москвой, сообщал в Бонн, что в недалеком будущем вероятно исключение из Политбюро Суслова, Подгорного, Шелепина и Косыгина[1734]. Слухи о кризисе в руководящей тройке распространялись и в Париже[1735]. Независимо от того, имела ли место эта проба сил или нет, Брежнев, вероятно, выиграл ее, даже если он и существенно позже приказал исключить из Политбюро Подгорного, Шелепина и Мазурова, а Суслова, может быть, из-за его раболепного извинения, и не лишил власти. Медведев сообщает, что на первомайской демонстрации 1970 г. несли только портреты Брежнева, портретов других членов Политбюро не было[1736]. Брежнев приказал перенести XXIV съезд партии, планировавшийся на ноябрь 1970 г., на весну 1971 г. На этом съезде он распорядился расширить Политбюро с 11 до 15 членов, ввести в него еще четырех человек, входивших в его клиентелу[1737].

Год за годом

Таким образом, Брежнев прочно «сидел в седле», но сохранялся конфликт с Косыгиным. Какой бы банальной, может быть, даже детской не казалась бы сегодня эта «игра в черного Петера» (детская карточная игра типа «Акулины». – Примеч. пер.), часть ответственности за крах советской экономики лежит и на этом конфликте. Личное соперничество, а также разногласия политического свойства, связанные с борьбой за влияние, между премьером и генеральным секретарем воспрепятствовали тому, чтобы они вместе проводили дальнейшее реформирование экономики. Вера Брежнева в превосходство советской экономической системы, пусть даже не очень искренняя, заставляла его искать причины проблем везде – в международном положении, в человеческом факторе, но не в самом советском строе. Коротко говоря, решение с его точки зрения звучало так: с проблемами советской экономики можно справиться при условии верной позиции, правильной этики и сознания ответственности. «Сегодня партия строит свое отношение к кадрам на доверии, полагается прежде всего на высокую партийную сознательность и ответственность коммунистов в целом»[1738].

Мы не знаем, вытекал ли этот тезис из желания взвалить вину за все проблемы на Косыгина и его министров, или из догматичности мышления, заставлявшей Брежнева считать невозможным крах планового хозяйства. Вот каково должно стать «ceterum censeo» [«Кроме того, я думаю» (лат.). Слова взяты из высказывания римского полководца и государственного деятеля Катона Старшего, заканчивавшего все свои речи в сенате, независимо от их тематики, следующим образом: «Ceterum censeo Carthaginem delendam esse» («Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен»). – Примеч. пер.]. Брежнев из года в год подчеркивал превосходство советской экономической системы, да только ответственные личности вели себя безответственно.

После того как Брежнев на Декабрьском пленуме 1971 г. полностью сконцентрировался на своей политике сближения с Западной Германией и США, в декабре 1972 г. он снова подверг Госплан широкомасштабной критике. «Прошло два года, а к составлению этой программы [по снабжению населения высококачественными товарами] ни Госплан, ни министерства, ни соответствующие отделы и даже ЦК по существу еще не приступили. Так, товарищи, дело дальше идти не может»[1739].

Указанные в выступлении «два года» относились не к Декабрьскому пленуму 1969 г., а к XXIV съезду КПСС (апрель 1971 г.), но «товарищи» поняли, что им напоминают о головомойке, устроенной Брежневым в декабре 1969 г. Брежнев критиковал Госплан не менее остро, чем двумя годами ранее: «Госплан еще далеко не стал тем экономическим центром, который способен эффективно противостоять напору ведомственных и местнических интересов»[1740]. Генсек обвинял Госплан в либерализме: «Это и либерализм Госплана, я уж так, как говорят, с любовью называю это либерализмом, а подчас и стоящих за ним органов. Это напор ведомственных и местнических интересов, это и заинтересованность заказчиков, которые норовят зацепиться за все новые объекты, тем более что деньги-то даются на строительство не из собственных доходов, а из общей государственной казны»[1741]. Брежнев прямо атаковал разработанные Косыгиным реформы и подчеркивал, что теперь их называют «экономическими реформами», хотя они были известны как «реформы Косыгина» (что его, как утверждается, очень сердило)[1742]. «Кое в чем принятые меры, прямо надо сказать, себя не оправдали. Они недостаточно помогают в решении таких вопросов, как принятие напряженных планов, рост производительности труда, ускорение научно-технического прогресса и повышение качества продукции»[1743].

Правда, Брежнев спешил создать впечатление о себе, что он сам был и все еще остается приверженцем этих реформ. Но это был залп по Косыгину, ведь генсек вменял в вину провал реформ планирующему центру, т. е. Байбакову и Косыгину, которые не смогли воспрепятствовать злоупотреблениям с новыми показателями: предприятия отмечали рост прибыли, завышали цены, а объем производства увеличивали, выпуская товары, в которых не нуждался рынок и которые поэтому никто не хотел покупать[1744].

Проработка министров

Но какой бы серьезной ни была критика Брежнева, предпринимаемые меры оказывались в конечном счете мягкими. Точнее говоря, он ограничивался призывами к морали и сознанию ответственности членов партии. Все, чего он требовал, заключалось в постановке более высоких задач: «…утвердив план на 1973 г., мы не можем разойтись с чувством, что впереди год спокойной жизни и неторопливой работы…»[1745] Тем самым Брежнев остался в итоге верен своему сценарию власти: хотя он и критиковал остро и беспощадно, но результатов не было. Министры, подвергнутые проработке, директора предприятий, первые секретари обкомов могли втянуть голову в плечи, услышав критику в свой адрес, но были при этом уверены, что в результате ни лично им, ни их карьере ничего не угрожает. Брежнев остался верен себе и в том, что не ругал и не высмеивал министров и руководителей предприятий, которых знал по именам, а разговаривал с ними хотя и жестко, но все же по-отечески. Например, генсек побывал в Барнауле на вновь построенном шинном заводе, который должен был изготовлять шины для автозавода в Тольятти, но все еще не достиг запланированной мощности в 9 млн покрышек. Министр нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности В. С. Федоров предоставил предприятию 30 месяцев для выхода на плановые показатели. Как рассказывал Брежнев, он сказал рабочим: «Я знаю тов. Федорова, очень хороший министр, хороший человек, но добрый за счет государства. Как я им сказал – молите бога, что не я ваш министр, я бы вас прижал. Это какие 30 месяцев вы хотите на освоение?»[1746]

Недавно, продолжал Брежнев, Федоров позвонил ему и сообщил, что после этой встречи они приняли меры и завод уже выполняет план. Брежнев горячился: «Почему же т. Федоров раньше не мог этого сам сделать?»[1747] Из таких анекдотов проглядывало не удовольствие от колкостей, которое демонстрировал Хрущев, а кажущаяся честной, прочувствованная забота об экономической ситуации и возможных следствиях: «Надо, наверное, добавить к этому, товарищи, что трудности с реализацией растущих доходов населения ослабляют материальные стимулы к труду, порождают спекуляцию, создают плохое настроение у людей»[1748].

Следовательно, Брежнев и здесь показал себя заботливым главой государства; он выступал и в качестве инженера, считавшего ситуацию просто нетерпимой. На том же Декабрьском пленуме он критиковал министра черной металлургии И. П. Казанца и министра строительства предприятий тяжелой индустрии Н. В. Голдина, которые не сумели сдать в эксплуатацию единственную запланированную на 1972 г. домну на Новолипецком металлургическом комбинате. «Неужели у нас, у страны, способной выделить на капитальные вложения в текущей пятилетке 500 миллиардов рублей, не нашлось цемента, не нашлось металла, оборудования, чтобы в срок сделать одну-единственную домну? Я как инженер, как металлург, как партийный работник этому никогда не поверю»[1749]. На сей раз Брежнев представил себя возмущенным специалистом, который одновременно видел и общую ситуацию: «Если мы гордимся тем, что по чугуну, стали и прокату обогнали США, то в то же время нам известно, что по выходу конечной продукции в отраслях, являющихся главными потребителями металла, мы отстаем от Соединенных Штатoв примерно на 30, а то и больше процентов. Так что, тов. Казанец, это немаловажный фактор»[1750]. Брежнев сказал о втором серьезном итоге: «Не хочу употреблять, товарищи, громких слов, но, выступая на Пленуме ЦК, все мы обязаны говорить партийным языком»[1751].

Тем самым выступление Брежнева звучало более примирительно, чем в 1969 г.; может быть, и генсек извлек урок из «ноты протеста» Суслова. Он начал Декабрьский (1973) пленум еще более миролюбиво: прямо сослался на Декабрьский пленум прошлого года и заявил, что все они «выдержали экзамен», отставание преодолено, недостаточно развитая энергетическая отрасль, наконец, ускорила свое развитие и выполнила директивы XXIV съезда[1752]. Правда, по-прежнему требовалось «прежде всего поднять ответственность, повысить плановую дисциплину, значительно поднять уровень руководства экономикой»[1753].

Брежнев снова говорил об отдельных случаях, чтобы проиллюстрировать общие недостатки. Из-за неправильно сконструированных прокатных станов автомобильная промышленность получила на 300 тыс. стальных листов меньше, чем планировалось: «Не знаю, смогут ли это убедительно объяснить пленуму товарищи Казанец и Жигалин»[1754]. В 1955 г. началось строительство фабрики зеркального стекла в Салавате (Башкирия), были вложены 20 млн руб., но из-за проблем производства, поглотивших еще 9 млн руб. инвестиций было рекомендовано приостановить проект, хотя с 1967 г. предприятие имело английскую лицензию, с которой в других местах успешно работали. «Спрашивается, кто же виноват во всем этом вопиющем деле? Из объяснений, которые дали ЦК, получается, что вроде бы и никто»[1755]. Брежнев снова резко критиковал то, что Советский Союз экспортирует почти исключительно сырье, хотя готовые продукты на мировом рынке продаются по более высоким ценам. И даже в сырьевом экспорте отмечаются слишком большие потери, если за год в воздух уходит 18 млрд м³ газа, трубопровод для подачи газа в Западную Германию вводится в строй с отставанием, и вместо того что получать прибыль, скоро придется платить неустойки[1756].

Таким образом, Брежнев снова готовился нанести удар по Косыгину. По его словам, теперь, ввиду всех этих недостатков, следует поразмыслить о подлинной консолидации руководства и планирования: «Не назрело ли объединение многих из них [около ста союзных министерств и ведомств, органы руководства] в какие-то группы, возглавляемые зампредами Совета Министров?»[1757]

Брежнев предложил расширить права министров, одновременно требуя от них принятия на себя большей ответственности. Он поспешил сказать, что ни в коем случае не собирается вернуться к «зуду реорганизаций». Но Госплан однозначно перегружен слишком большим объемом обязанностей. Поэтому, наряду с оптимизацией структуры управления, Брежнев предложил и улучшить методы руководства. Так как Госплан перегружен работой, качество плановых показателей оказывается низким. Наконец, Брежнев предложил развивать систему стимулов и позаботиться о том, чтобы все, что на пользу народному хозяйству и государству, положительно воздействовало и на трудящихся[1758].

Это предложение о реформе было в конечном счете двойной непорядочностью по отношению к Косыгину: с одной стороны, Брежнев, выдвинув предложение, подразумевал, что Косыгин и его команда не контролируют ситуацию; с другой – он тем самым присвоил идеи, олицетворением которых с 1965 г. был Косыгин, а именно достижение самоокупаемости благодаря большей личной ответственности и стимулам для индивида. Представляется, что это была еще одна «проба сил» с Косыгиным, о которой, правда, снова известно лишь немного. Косыгин, очевидно, счел попытку посягательства на его сферу деятельности столь неприемлемой для себя, что, как утверждается, подал заявление об отставке, которое Брежнев не принял[1759]. Конфликты, которые обычно разрешались за кулисами, стали достоянием гласности на Июльском пленуме 1974 г., когда Брежнев заявил: «Тов. Косыгин отказался от поста Председателя Совета Министров. Не совсем. – Голоса: Передумал»[1760].

На декабрьском пленуме того же года больше не было речи о структурных преобразованиях. Брежнев ограничился требованиями большей эффективности производства и предупреждениями. Хотя в план 1975 г. были включены чрезвычайно низкие показатели и производство потребительских товаров далеко не покрывалось соответствующими финансовыми средствами и ресурсами, его следовало, несмотря на это, рассматривать как минимальную цель и обязательно перевыполнить[1761]. В октябре 1975 г. генсек снова сообщал о фабрике зеркального стекла в Салавате, откуда получил письмо о том, что предприятие запустило, наконец, в эксплуатацию новую технологическую линию. Брежнева радовало, что товарищи «по-партийному» отреагировали на критику: «Но не могу удержаться в этой связи от одного замечания, уже не только в их адрес. Неужели о недостатках, чтобы их быстро и эффективно исправляли, надо обязательно говорить с трибуны пленума?»[1762] Он использовал это для еще одного выпада против министров Косыгина: «И не вправе ли ЦК партии потребовать от уважаемых наших товарищей министров и других хозяйственников держать под постоянным контролем все, что происходит на подведомственных предприятиях, своевременно выправлять положение там, где это необходимо?»[1763]

В списке афоризмов, который Брежнев хранил у себя, он подчеркнул слова Жозефа Пеле де ла Лозера: «Плохо, если министры часто меняются; но еще хуже, если плохие министры остаются на местах»[1764].

Борец за эффективность и качество

Брендом Брежнева оставались необычно откровенные выступления на пленумах по поводу всякого рода недостатков, отставания и проблем с выполнением плана. Это соответствовало высказыванию Прентиса Малфорда, которое нравилось генсеку: «Мы стоим за терпимость, но терпеть нетерпимость чрезвычайно трудно, а терпеть нетерпимое – просто невозможно»[1765]. Если Байбаков упрекал советского лидера за смягчение проблем на заседаниях Политбюро и возлагал на Брежнева вину за то, что его окружение приукрашивает положение и в итоге препятствует принятию действенных мер[1766], то это только полуправда. Совсем наоборот, Брежнев каждый год снова проявлял свою озабоченность при обсуждении бюджета и плана на пленумах ЦК и настаивал на изменениях. Следовательно, если о времени его пребывания у власти говорят как об эпохе застоя, то необходимо учитывать, что Брежнев, с одной стороны, каждый год сам вскрывал имевшиеся проблемы и при таком взгляде в определенной степени был бы согласен с последующим мнением историков. С другой – он не был пассивен, что ему необоснованно приписывалось. Скорее, он подавал себя как человек боевой, активный и требовательный. Это не должно означать, что его требования и меры были адекватными и эффективными; но картину, предлагавшуюся им на пленумах ЦК, создавал человек, страстно боровшийся за процветание своей страны, политик, поставивший себя на службу реализации триады «эффективность, повышение качества, оптимизация руководства»[1767]. «Эффективность и качество – эти два слова стали теперь девизом всей хозяйственной деятельности»[1768], – заявил Брежнев в октябре 1976 г.

Брежнев с болью сознавал, что советской экономике не удалось осуществить вторую индустриальную революцию и совершить переход в электронную эру интенсивного хозяйствования, оставив позади экстенсивную тяжелую промышленность. Он настоятельно, пусть и безуспешно, говорил о необходимости перестроить советскую промышленность: «Я надеюсь, что товарищи из Минчермета, наконец, поймут – так хозяйствовать нельзя. Надо работать по-новому!»[1769]

Далее генсек напоминал: «Складывается, замечу в скобках, впечатление, что Госплан и Госкомитет по науке и технике занимаются перспективой еще недостаточно. А дело это очень важное, и жаль, что приходится напоминать об этом»[1770]. При этом он не сомневался в плановой экономике, а, скорее, верил в то, что она предоставляет все инструменты для рационального хозяйствования. Если каждый год из-за нехватки уборочных машин и транспорта приходилось списывать от 20 до 25 млн т зерна, а миллионы тонн удобрений не доходили до полей из-за отсутствия упаковочного материала, так это недостатки, которых не должно быть в советской экономике: «Но неудивительно ли, что такого рода вопросы вообще возникают в нашем плановом хозяйстве? А если уж возникают, то неужели их нельзя решать оперативно, не довода дело до Политбюро?»[1771]

Недостаточная эффективность при использовании уже произведенной продукции постоянно беспокоила советского лидера: «Мы больше всех в мире добываем нефти и угля, производим стали и цемента, минеральных удобрений, многих других видов продукции. Тем не менее почти все они остаются дефицитными, даже когда полностью выполняется планы»[1772].

Брежнев сознавал также, что, если не удастся достичь большей эффективности, то в ближайшем будущем Советский Союз ждут проблемы с рабочей силой: «Товарищи, я считаю необходимым сообщить вам цифры, над которыми надо серьезно задуматься. В 80-e годы прирост населения в трудоспособном возрасте будет в четыре раза меньше, чем в 70-e: 5,9 млн против 24 млн. Каждый должен понять, что это значит»[1773]. Но вместо того чтобы ускорить механизацию, заменять людей машинами, по-прежнему увеличивался объем ручного труда[1774].

Улучшить руководство

С точки зрения Брежнева, фактором повышения эффективности являлась и более четкая организация руководства экономикой. Поэтому в феврале 1974 г. он поручил разослать всем партийным и советским органам указание о том, как сократить управленческие расходы, контролировать выполнение всех указаний и уменьшить объем переписки[1775]. В октябре 1976 г. он требовал снова: «Совету Министров СССР необходимо разработать мероприятия по переходу в 1977 г. на новые методы планирования и финансирования капитального строительства»[1776]. И в 1979 г. диагноз, поставленный Брежневым, гласил: «Задача упирается в недостатки организационной структуры управления. Совет Министров должен разрабатывать соответствующие предложения. Речь идет о таких кардинальных проблемах, как дальнейшее развитие объединений, координация деятельности однородных и смежных отраслевых министерств»[1777].

На Октябрьском пленуме в 1980 г. Брежнев был настроен мягче, когда отсутствовал тяжело больной Косыгин, и он мог быть уверен в том, что лишил власти своего последнего значительного оппонента. Два месяца спустя Косыгин умер. В речи Брежнева отсутствовала острота высказываний, характерная предшествовавшим годам, как и разоблачения виновных и называние их имен. Он объявил о структурной реформе, проведения которой ранее требовал от Госплана и Косыгина: в ЦК создан новый отдел по сельскохозяйственному машиностроению, чтобы, наконец, справиться с проблемой нехватки уборочной техники. Кроме того, следует установить равновесие между централизмом и «демократической основой»: «Совет Министров готовит предложение по совершенствованию организационной структуры управления»[1778]. Оно должно было быть представлено в 1981 г. XXVI съезду, чтобы «не тащить» в новую пятилетку устаревшие структуры[1779]. Брежнев выглядел уверенным: «B 80-е годы должен быть завершен перевод экономики на рельсы интенсивного развития, должны быть резко подняты производительность и качество труда»[1780].

Но этот новый оптимизм рассеялся уже год спустя, в ноябре 1981 г. Вероятно, генсеку пришлось осознать, что одна только замена Косыгина его сподвижником Н. А. Тихоновым не поставит экономику на «новые рельсы». Но теперь он больше не мог сваливать неудачи на Косыгина. В качестве объяснения у него оставалось только напряженное международное положение: «Ухудшение конъюнктуры на мировых рынках сузило наши экспортные возможности [для зерна]. Дополнительных затрат потребовала кризисная ситуация в Польше. Мы столкнулись с усилением давления американских империалистов и пекинских гегемонистов в Афганистане и Кампучии. Администрация Рейгана пытается взять реванш за Анголу и Эфиопию. Она нагнетает напряженность вокруг Кубы. США и ряд их союзников предприняли попытку, – хотя и провалившуюся, – организовать экономическую блокаду нашей страны. Осложнение международной обстановки, естественно, пришлось учитывать при разработке наших планов»[1781].

Сверх того, он смог и далее списывать ошибки в развитии на Госплан, его руководителя Байбакова и некоторых министров: «Но, к сожалению, стиль хозяйственной деятельности и экономического мышления, методы планирования, система управления перестраиваются недостаточно энергично»[1782]. Также Брежнев, вместо Косыгина, теперь назвал в качестве ответственных так много министров, как никогда ранее: «Нужно, чтобы т. т. Ежевский А. А., Беляк К. Н., Хитрун Л. И. вместе с Госпланом вплотную занялись этим и навели тут [в перевозке и хранении сельскохозяйственной продукции] порядок»[1783]. «На министерства, возглавляемые товарищами Мальцевым Н. А., Братченко Б. Ф., Непорожним П. С., Щербиной Б. E., Динковым B. А. прежде всего ложится ответственность за то, чтобы страна бесперебойно снабжалась нефтью, углем, газом, электроэнергией, чтобы обеспечивался в необходимых размерах экспорт топлива в братские страны и на мировой рынок»[1784].

У Брежнева на будущее были большие планы: он объявил о намерении в ближайшее время целиком посвятить пленум системе управления экономикой[1785]. Правда, этого не произошло, но последний пленум ЦК, которым руководил Брежнев, состоялся в мае 1982 г. На нем приняли Продовольственную программу СССР до 1990 г., он был полностью посвящен будущему. Брежнев хотел тем самым отметить начало обновления в пищевой промышленности, заключавшееся в том, чтобы в будущем сельское хозяйство начнет тесно сотрудничать с соответствующими отраслями экономики, транспортом и торговлей[1786]. Вновь созданный «агропромышленный комплекс» будет самостоятельно планировать и регулировать свою деятельность[1787]. Ему предстояло заново оживить лозунг «демократических принципов управления производством» – идею Хрущева, состоявшую в том, что, если все рабочие получат право голоса в решении проблем, они будут больше заинтересованы в результатах своего труда[1788].

Тем самым Брежнев до конца создавал впечатление, что он – решительный разработчик планов, который мыслит далеко вперед, принимая конкретные меры. И действительно, он подчеркнул в своих записях девиз Фрэнсиса Герберта Брэдли: «Тот, кто не смотрит вперед, оказывается позади»[1789]. Сказанное никоим образом не должно означать, что все задуманное им было реализовано, не говоря уже о том, что члены ЦК верили в это. Но Брежнев, очевидно, до самой смерти смог сохранить сценарий активного хозяйственного руководителя, и члены ЦК выполняли свою часть ритуала таким образом, будто они считают Брежнева лучшим в стране специалистом по экономике.

«Кадры решают все»

То, что прежде всего обращало на себя внимание в речах Брежнева на пленумах ЦК, так это очень критический анализ экономической ситуации, с помощью которого он имитировал стиль западного политика, нападающего на своего политического противника и вскрывающего его промахи. То же, что Брежнев затем предлагал в качестве способов решения проблемы, резко противоречит этому анализу по меньшей мере для внимательного читателя. Правда, Брежнев из года в год требовал реформы культуры руководства и системы управления экономикой. Но его действительные призывы к изменению положения, устранению недостатков и соблюдению планов адресовались отдельным лицам. За систематическим анализом и глубокой критикой следовали персонализированные решения и индивидуальные увещевания. Можно только предполагать, почему так было. Во-первых, партийная дисциплина запрещала ему публично ставить под сомнение целесообразность планового хозяйства как такового. Доказательств тому, что он сомневался в его преимуществах, нет, но, как утверждает его племянница, он о своих сомнениях говорил[1790]. Во-вторых, этот способ приписывания проблем другим давал ему возможность нападать на своего соперника Косыгина и при этом представлять самого себя как компетентного специалиста по решению вопросов.

Наконец, такой подход соответствовал опыту, который и сам Брежнев приобрел в качестве секретаря парторганизаций при Сталине и Хрущеве: если человек был настроен на результат и даже готов жертвовать своим здоровьем, тогда даже в самых неблагоприятных условиях удавалось выполнять планы и соблюдать сроки. Прозвучавший в 1935 г. сталинский девиз «Кадры решают все», с помощью которого тот пропагандировал, что люди для него важны и их следует окружать заботой, так как от них зависит ход индустриализации, имел еще и второе значение, закрепившееся при Сталине в умах: если только человек по-настоящему ставил себе цель, он мог достичь всего. И наоборот, это означало, что те, кто не справлялся со своими обязанностями на том или ином посту, не прилагал достаточных усилий, в сомнительных случаях оказывались саботажниками и врагами народа. Даже если после 1953 г. эта криминализация и прекратилась, в советской идеологии коренилось представление о всемогуществе воли человека: если человек захочет, он сможет покорить природу, изменить направление рек, управлять расщеплением атома и, разумеется, выполнить все планы.

Брежнев всегда различал «объективные» и «субъективные», то есть рукотворные, причины, что было типично для мышления людей такого типа. Так как научность социализма и планового хозяйства считалась непогрешимой, вину за проблемы надлежало нести кадрам. В своем списке афоризмов Брежнев подчеркнул слова Теодора Готтлиба фон Хиппеля старшего: «Одно тухлое яйцо портит весь пирог»[1791]. Это вписывалось в представление о том, что сначала должен быть создан новый человек, то есть в случае ошибок считалось, что он еще не достиг правильной ступени бытия или прекратил работать над собой. Кажется, что Брежнев, который, отчасти с опасностью для жизни, в Днепропетровске собирал для Сталина зерно, в Запорожье запустил в эксплуатацию металлургический завод, советизировал Молдавию и провел для Хрущева в Казахстане кампанию по освоению целины, ожидал такой же готовности идти на жертвы от других, но эти другие сейчас уже больше не боялись ареста и расстрела, как он в те времена. Когда он в засушливый период начала 1970-х гг. обнародовал свои сельскохозяйственные успехи времен Сталина, это, возможно, свидетельствовало о его удивлении тем, почему новая когорта руководителей при объективно лучших условиях и меньшей опасности для жизни достигает худших результатов, чем он тогда, когда приходилось считаться с возможностью ареста. Казалось, в его речах на пленумах ЦК звучит: «Вы ведь и не знаете, как вам хорошо живется и как вам хорошо со мной».

В соответствии с этим он обращался к кадровым работникам, напоминая, что, стоит только захотеть, они могли бы всего достичь: «Если мы хотим улучшить положение, то не сумеем так успешно изменить его с помощью каких-либо резолюций и программ, как с помощью кадров. Я желал бы, чтобы вся наша партия, все наши партийные организации в республиках, краях и областях, включая наши ведущие парторганизации, обратили внимание на подбор и расстановку кадров»[1792], – сказал Брежнев в апреле 1968 г. Десятью годами позже он все еще придерживался того же мнения: «Ключевой проблемой партийного руководства сельским хозяйством была и остается работа с кадрами… Не только производство, но и отношения между людьми, их быт, культура, психология, сознание являются предметом постоянного внимания партии»[1793].

Обязанность партии состояла в правильном подборе кадров; кадры же обязаны понимать свою ответственность: «Но если на промышленных предприятиях области не растет рентабельность, если в сельском хозяйстве не повышается урожайность, если сокращается поголовье скота, падает его продуктивность, а руководители области молча созерцают, то есть все основания сказать об утрате чувства ответственности»[1794]. Брежнев подчеркивал, что партийное руководство полагается на «партийную сознательность и ответственность коммунистов»: «Думаю, что отходить от утвердившихся в партии стиля и методов работы у нас нет никаких оснований. Но такой стиль работы обязательно требует и от кадров сознательности, партийного отношения к государственным интересам, высокой ответственности»[1795].

Серьезные структурные проблемы советской экономики Брежнев пытался решить моральными призывами и делал ставку на давно зарекомендовавшие себя «критику и самокритику»[1796]. Это был способ, с помощью которого советского человека приучали, опираясь на товарищей по партии, осмысливать и оптимизировать в ходе критического процесса собственное продвижение к новым ступеням сознания. Таким образом, работа по совершенствованию индивида служила и здесь ответом на глобальные вопросы. Некоторые советы, предложенные Брежневым, звучали прямо-таки терапевтически: «Не вдаваясь в детали, мне хотелось бы сказать руководителям этих министерств и ведомств, чтобы они нашли в себе силы и умение подняться выше чисто ведомственных интересов и по-настоящему позаботиться о выполнении поставленных перед ними задач»[1797]. Брежнев пытался увещивать хозяйственных руководителей, требуя взглянуть на положение дел глазами народа: «Советские люди могут понять трудности, вызванные погодными условиями или связанные с осложнениями на международной арене. Но они не могут и не хотят принимать в качестве объяснения имеющихся трудностей факты бесхозяйственности, безответственности и халатности»[1798]. Вслед за тем снова звучал моральный призыв: «За народное добро каждый коммунист, каждый хозяйственный и партийный работник должен болеть душой»[1799]. В соответствии с этим Брежнев отметил крестиком в своем списке цитату Стефана Цвейга: «Ответственность почти всегда возвышает человека»[1800]. Каждый человек на своем посту должен чувствовать себя лично ответственным: «Внимательное, заботливое отношение к человеку должно пронизывать весь стиль работы партийных, советских, хозяйственных органов и, конечно же, профсоюзов… Бюрократизму, черствости, чванству не может и не должно быть место в нашем советском образе жизни»[1801].

Брежнев оставался верен старым лозунгам, даже когда с середины 1970-х гг. прогнозы становились все хуже и хуже. Когда он подчеркивал в октябре 1976 г., что планы на наступающую пятилетку «напряженные», то есть нереалистичные, так как они основывались на приросте, недостижимом уже тогда, он призывал к перевыполнению плана и «встречным планам», к постановке трудовыми коллективами еще более грандиозных целей, что было характерно для индустриализации 1930-х гг.[1802] В декабре 1977 г. он реагировал на сложную ситуацию повторным обращением к пропагандистскому арсеналу 1930-х гг.: «Надо мобилизовать партию, кадры, весь народ поднять трудовой энтузиазм масс и инициативу с мест. Надо развернуть в полную силу социалистическое соревнование, ориентируя трудовые коллективы на выполнение задания пятилетнего плана. Так мы поступали уже не раз и добивались успеха»[1803].

Брежнев делал ставку на силу пропаганды, требуя, чтобы комсомол, печать и литература обратили большее внимание на открытие нефтяных месторождений в Западной Сибири. Может быть, полагал он, стоит создать соответствующую награду для работающих там в тяжелых условиях людей[1804], и все наладится. Брежнев как продукт системы не был, по мнению его сотрудника Бовина, способен рассматривать проблемы системно[1805]. До самой смерти он оставался верен советской идее, согласно которой общий результат зависит от усилий каждого отдельного работника: «Надо, чтобы каждый коммунист, – а нас почти 18 млн, – на своем участке, отдав все силы, опыт и знания для изыскания резервов, повышения эффективности труда, был достойным примером трудовой самоотверженности»[1806].

Коррупция как незначительный проступок

Этот стереотип мышления, согласно которому ключ к решению всех проблем кроется в отдельном человеке и его правильном воспитании, препятствовал и систематической борьбе Брежнева с нараставшей в стране коррупцией. Это не значит, что он закрывал глаза на ситуацию. Наоборот, в июле 1973 г. он приказал направить министру внутренних дел Щёлокову записку, в которой возмущался широким распространением в стране нелегального бизнеса. Он сам при поездке на работу мог ежедневно наблюдать из машины, как люди в Москве на улице Горького поблизости от магазина «Подарки», а кроме того, около магазина «Сантехника» и гостиницы «Украина» торговали дефицитными товарами. Генсек знал также, что Бауманский район, где находился его избирательный округ, пользовался известностью как часть города, в которой все можно было приобрести на черном рынке. На Садово-Кудринской открыто предлагались радиоприемники, телефоны и фотоаппараты. Ни милиция, ни печать ничего не предпринимали против этого: «Это возмутит население»[1807]. Брежнев дал характерное указание: чтобы устранить эти недостатки, следует подключить партию и «общественные организации», то есть профсоюзы и комсомол[1808]. Тем самым он рассматривал присвоение чужого имущества, спекуляцию и обогащение как проявление моральной несостоятельности отдельных работников или безрезультативности воспитательной работы общественных организаций.

К тому же его устойчивая система стабильности кадров не позволяла советскому лидеру жестко действовать против таких местных партийных руководителей, которые входили в его клиентелу, будучи наместниками. В 1974 г. до Москвы стали доходить жалобы и слухи, согласно которым председатель грузинской республиканской организации Центросоюза А. П. Климов растратил более миллиона рублей, израсходовал громадные суммы на строительство роскошных ресторанов, создал мафиозную структуру торговых кооперативов и наряду с этим спекулировал на черном рынке легковыми автомобилями. Когда ЦК вызвал Климова на беседу в Москву, выяснилось, что для всех происходивших событий у него находилось вполне приемлемое объяснение[1809]. Точно так же обстояло дело с кланом Алиева в Азербайджане. Брежнев закрывал глаза на его самообогащение, пока представители этого клана сохраняли ему верность[1810].

Правда, в феврале 1975 г. ЦК принял решение об усилении борьбы против «хищения и разбазаривания социалистической собственности»[1811]. В ходе его реализации со своих постов были смещены несколько партийных руководителей в Азербайджане, Киргизии, Узбекистане, Армении, Таджикистане и на Украине. Милиция и прокуратура интенсифицировали свою работу. Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности смог в 1975 г. конфисковать 25 млн руб. К этому добавились 476 кг золота, 11 кг платины, 2527 карат драгоценных камней, 75 тыс. дол.[1812] В то же время ущерб от разного рода махинаций составлял более 102 млн руб.[1813]

С очень большим опозданием Брежнев оказался готов систематически заняться рассмотренным явлением, и снова сделал это на уровне кадров. В качестве меры борьбы с этим злом ЦК разослал в октябре 1981 г. всем членам партии закрытое письмо, в котором партийное руководство было призвано к «бескомпромиссной борьбе с такими уродливыми явлениями, как воровство, взяточничество, спекуляция»[1814]. Здесь снова дала себя знать принципиальная позиция: если коммунисты подадут хороший пример, за ними последуют все остальные, и коррупции больше не будет. Местные парторганизации обсуждали это письмо на своих заседаниях и сообщали в Москву, насколько активно было их участие в этих дискуссиях, а также о том, что коммунисты единодушно оценили письмо как «очень важный документ, правильно отражающий направление движения»[1815].

Но Брежнев в начале 1982 г. отказался предать суду первого секретаря Краснодарского крайкома партии С. Ф. Медунова за злоупотребление властью и растрату, хотя Андропов и настаивал на открытии уголовного дела[1816]. С 1973 г. при Медунове Краснодар превратился в узловой пункт для контрабанды икры на Запад[1817]. Но Брежнев чувствовал себя особенно связанным с Медуновым, так как «Малая земля», место действия его воспоминаний о войне, входила в Краснодарский край, и Медунов сделал все, чтобы чествовать Брежнева как героя войны. Генсек неоднократно был гостем краевого лидера, обнимал его и фотографировался с ним[1818]. Когда Андропов настоятельно посоветовал генсеку открыть уголовное дело, Брежнев долго молчал и наконец сказал: «Юра, этого делать нельзя. Он – руководитель такой большой партийной организации, люди ему верили, шли за ним, а теперь мы его – под суд?.. Переведи его куда-нибудь на первый случай, а там посмотрим, что с ним делать»[1819]. Андропову пришлось подождать со своей широкомасштабной антикоррупционной кампанией до смерти Брежнева.

В сценарий власти Брежнева как заботливого и доброго патрона не вписывалось придание суду своих сподвижников. Он рассматривал спекуляцию и обогащение как кадровую проблему или незначительный проступок, но не как нечто значимое с точки зрения уголовного права. Брежнев знал, что благодаря такому великодушию он обеспечивал себе поддержку и лояльность. Казалось, что он сам в борьбе с коррупцией очень стремился к тому, чтобы не оказаться поблизости от Хрущева, разрушавшего карьеры. Он не уволил даже своего парикмахера, хотя тот регулярно прогуливал или же абсолютно пьяный работал опасной бритвой[1820]. Шофера, которого кремлевская администрация уволила из-за пьянства, он лично «реабилитировал»[1821]. Все должны были иметь возможность спокойно жить и работать.

Резюме

То, что Брежнев-руководитель формировался при Сталине, как и пережитое им в те времена, сказались на его экономической политике, включая положительные и отрицательные стороны этого. Лишения и тяготы жизни, которые он видел повсюду в Союзе, способствовали тому, что он не только продолжил социальные программы Хрущева, но и объявил их своей главной целью и даже «генеральной линией» партии. Для этого он поменял причину и следствие местами: люди не должны заслужить благосостояние в результате построения социализма, а достойный человека жизненный уровень является предпосылкой того, чтобы можно было в полную силу строить социализм. Еще в одном пункте Брежнев пошел дальше Хрущева: его интересовало не только благосостояние всего народа, но и частное счастье отдельного человека. Каждый должен был не только иметь отдельную квартиру, но и быть мобильным благодаря собственному автомобилю. Наконец, если мы говорим о Брежневе, бросается в глаза, что он целенаправленно повышал также жизненный уровень крестьян и был готов осуществлять эту политику, даже вопреки сопротивлению в рядах своей партии. В этом проявлялась его близость к крестьянам, возникшая в пору его землеустроительной деятельности и освоения целины.

Отрицательная сторона заключалась в том, что Брежнев вполне усвоил лозунг Сталина «Кадры решают все» и превратил его не только в основной принцип своей деятельности, но и в единственный подход к решению проблем. Брежнев был продуктом этой политической системы, он не мог и, вероятно, не хотел допускать, что необходимы гораздо более глубокие реформы, которые нельзя было осуществить одними только моральными призывами к партийной дисциплине и к осознанию ответственности хозяйственных руководителей. Конечно, разносы, которые генсек устраивал министрам, были беспощадны и откровенны, но одновременно безопасны, так как он не практиковал ни сталинские аресты, ни хрущевские увольнения. Его жесткая критика оставалась в конечном счете безрезультатной, так как Брежнев отказывался от более глубоких реформ. Советники Помпиду в Париже считали, что Москва не может сделать выбор между необходимостью рационализировать экономику и необходимостью сохранять ведущую роль партии[1822].

То, что реформы Косыгина вскоре тихо сошли на нет и новых реформаторских усилий не последовало, объяснялось большей частью также структурой советской политической системы, характеризовавшейся отношениями «патрон – клиент», и вытекающим отсюда личным соперничеством между Брежневым и Косыгиным. На результаты экономического анализа влияла их конкурентная борьба, исключавшая совместные действия. Сомнительно, смогли бы они, вопреки сопротивлению многих хозяйственных руководителей и аппаратов министерств, действительно осуществить серьезные структурные преобразования. Но они, конечно, могли совместно положить начало совершенно другой, новой динамике.

Брежнев и Косыгин ежегодно упражнялись в ритуалах обмена колкостями и требованиях изменений. Брежневу не оставалось ничего другого, как только удивляться тому, почему он при Сталине сумел достичь гораздо большего, чем его молодые преемники в «объективно» лучшие времена.

Фото 22. Л. И. Брежнев посещает участок строительства БАМа в Сковородино, 1978

Глава 7

«Развитой социализм», или Перезапуск советского проекта?

На фотографии Брежнев, приехавший в 1978 г. на строительство БАМа – Байкало-Амурской магистрали. Он окружен молодыми строителями. БАМ символизирует время Брежнева: последняя большая пропагандистская кампания вокруг крупной стройки, которой партия хотела доказать, что советское общество в состоянии осваивать необжитые края, подчинять природу и эффективно использовать ресурсы. БАМ, однако, был не только продолжением славных времен крупных проектов, но и обнажал растущую оторванность партийного руководства от действительности. Оно не видело, что лозунги, призывавшие к трудовому энтузиазму и дружбе народов, теперь все чаще воспринимались многими молодыми людьми на стройке как нечто бессодержательное, становились объектами насмешки. Они работали на БАМе не для того, чтобы участвовать в грандиозной стройке социализма, а чтобы побольше заработать и, вернувшись домой, обставить квартиру или приобрести автомобиль. БАМ, воспевавшийся и рекламируемый в печати, на кино-, телеэкранах и в романах, казалось, странным образом выпал из своего времени. Это был проект поколения Брежнева, еще понятный его детям, но внукам уже нет, если не считать высказываний отдельных убежденных партийцев и абсолютно формальных заявлений.

«Развитой социализм»

БАМ символизирует и подход Брежнева к социализму. Генсек был не теоретиком и мыслителем, а прагматиком и инженером, который видел социализм, лучше всего осуществленным в крупных проектах. В соответствии с этим он в начале пребывания на посту Генерального секретаря давал указания своим сотрудникам не вписывать в тексты его речей цитаты Ленина, так как ему все равно никто не поверит, что он читал труды классика. В 1970-е гг., однако, в его статьях и речах все же встречаются обычные ссылки на работы Ленина. Как и все партийные руководители, он использовал Ленина для легитимации собственной позиции, для подтверждения новых тезисов и мер и для того, чтобы позиционировать себя в качестве его наследника. Но это были общие фразы ритуального характера, его спичрайтеры разыскивали для него правильные цитаты Ленина и в ходе редактирования вставляли их в тексты. Нет никого из его окружения, кто рассказывал бы об изучении Брежневым классических произведений социализма. Указания на это отсутствуют и в его записных книжках.

Следовательно, отношение Брежнева к идеологии можно описать как прагматическое или функциональное. На первом месте находилось общественное благо, затем следовало найти правильную цитату Ленина, чтобы обосновать свою позицию; в случае необходимости он просил своих помощников свободно интерпретировать теоретиков и при необходимости изобрести новую стадию социализма. Очевидным было его убеждение, что социализм должен служить народу, а не наоборот. Таким образом, прослеживаются истоки идеологического новшества, которое разработали для Брежнева его сотрудники. Речь идет о «развитом социализме».

Он впервые сформулировал новую концепцию в связи с 50-летием Октябрьской революции в 1967 г., подчеркнул ее во время празднования 100-летия со дня рождения Ленина 22 апреля 1970 г. и окончательно завершил ее формирование на XXIV съезде КПСС в 1971 г.[1823] Новая директива сочетала прагматизм с честолюбием[1824]. С одной стороны, с ее помощью Брежнев отменил опрометчиво данное в 1961 г. Хрущевым обещание о том, что в 1980 г. советские люди будут жить при коммунизме[1825]. С другой, – выдвигая эту концепцию, он теперь обосновывал движение к новой стадии общественного развития: к высокому уровню потребления и интенсивному росту экономики. «Развитой социализм» был нововведением для оправдания и гарантирования политики, проводившейся Брежневым, которая в центр внимания ставила благо народа, провозглашая его предпосылкой второй промышленной революции. Брежнев следующим образом изложил суть дела: «Основной плацдарм борьбы советского народа за победу коммунизма – это экономика, создание материально-технической базы коммунизма»[1826]. Если Ленин некогда выдвинул формулу «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны», то Брежнев, так сказать, преобразовал эту формулу следующим образом: «Развитой социализм есть потребление плюс интенсивный рост».

Сначала его советники весьма интенсивно спорили, целесообразна и приемлема ли новая концепция. После речи, посвященной дню рождения Ленина, Голиков, консервативно настроенный в идеологическом отношении, заявил Брежневу, что утверждение, согласно которому развитой социализм достигнут, не соответствует марксистскому учению: «Это выдуманная и ненаучная формула»[1827]. Другой советник воспользовался этим как поводом, чтобы подать Брежневу (не подписанную) записку по данной теме. Там говорилось, что никто из отцов-основателей марксизма не указывал на что-то вроде «развитого социализма» или «развитого коммунизма». У коммунизма две ступени: социализм и коммунизм, ничего другого не существует. В Советском Союзе с построением социализма достигнута первая фаза, его определение не нуждается в каких бы то ни было дополнениях вроде слова «развитой»[1828]. Но, как утверждал далее советник генсека, в работах Ленина обнаруживаются некоторые указания на «развитое общество» как ступень на пути к коммунизму. Так как Советский Союз – страна, дальше других продвинувшаяся по пути социализма, то существует достаточно причин для предположения о том, «что избранная Вами и подтвержденная Политбюро формула, согласно которой в нашей стране достигнуто развитое социалистическое общество, подтверждается на XXIV съезде КПСС»[1829]. Это было равносильно «практическому и политическому сигналу»[1830]. Во-первых, урок получили те, кто полагал, что социализм – самостоятельная стадия по отношению к коммунизму; во-вторых, таким способом можно доказать китайским товарищам, что они находятся на ложном пути; в-третьих, теперь Советский Союз мог претендовать на роль социалистического конкурента развитых капиталистических стран – США, Японии и Запада в целом; в-четвертых, тем самым Советский Союз определял свое место по отношению к развивающимся странам социалистической ориентации в Азии и Африке[1831].

21 декабря 1972 г. на торжествах, посвященных 50-летию образования СССР, Брежнев назвал конкретно, что означал для него «развитой социализм»: хорошо развитые технологии в городе и деревне, вместо рудиментарных предпосылок для создания социалистической экономики; однородное общество, в котором различия между классами стираются; существенно возросший образовательный уровень народа; кроме того, «развитая социалистическая демократия» с упроченным правопорядком, нормальными законодательными процедурами и более значительной ролью Советов[1832].

Следовательно, формула «развитого социализма» отражала, с одной стороны, основные направления внутренней политики, а с другой – преломляла как в призме все грани внешней политики Брежнева. Она изобличала во лжи как западные социалистические партии, так и Китай и ставила Советский Союз рядом с США как равноценный им и тем самым над всеми «странами, освободившимися от колониальной зависимости». Брежнев заявил, что достигнутая теперь стадия с ее уровнем производительности, научно-техническим прогрессом и социальными достижениями делает социализм особенно привлекательным для других стран мира[1833]. Таким образом, он приказал подогнать по мерке свое идеологическое одеяние и удивительно легко реализовал соответствовавший его желанию лозунг «развитого социализма». Уже в 1972 г. в связи с 50-летием основания СССР генсек объявил, что новое общество нуждается и в новой конституции[1834].

Конституция Брежнева

Пять лет спустя Брежнев реализовал эту идею, приказав закрепить «развитой социализм» в «своей» конституции. Конституционная реформа 1977 г. не только обеспечила ему власть в государстве. Она записала право партии на директивы в отношении правительства и расширила полномочия Президиума Верховного Совета, председателем которого он затем приказал себя избрать. Эта конституция была кульминацией культа личности Брежнева. С ее помощью советский лидер вписался в конституционную историю Советского Союза: за учредительным документом 1924 г. ленинских времен и эпохой сталинской конституции 1936 г. последовал «развитой социализм» Брежнева.

Так Брежнев снова восторжествовал над Хрущевым, реформу которого он сорвал в 1964 г., а теперь присвоил. Невзирая на политику, направленную на утверждение и сохранение власти, основанной на отношениях «патрон – клиентела», и политику в отношении интерпретации истории, которую Брежнев проводил таким способом, он легитимировал новую конституцию в первую очередь утверждением «развитого, зрелого социалистического общества»[1835]. Тем самым генсек претендовал на то, что при нем появилась «новая историческая общность людей – советский народ», в котором едва отличаются друг от друга рабочие, крестьяне и интеллигенция, все национальности равноправны[1836]. Таким решением он обозначил важную веху накануне 60-й годовщины Октябрьской революции: «Конституционно закреплен новый исторический рубеж в нашем движении к коммунизму – построение развитого социалистического общества»[1837].

Основная идея, состоявшая в том, чтобы зафиксировать, с одной стороны, всевластие народа, а с другой – особую роль партии как руководящей и направляющей силы, принадлежала Хрущеву и была разработана под руководством Брежнева еще в 1964 г.[1838] Теперь Брежнев добавил к этому концепцию развитого социализма, которую советская общественность интенсивно обсуждала в период между сообщением о новой конституции на пленуме ЦК в мае 1977 г. и ее принятием Верховным Советом 7 октября 1977 г. в средствах массовой информации, на партийных собраниях и митингах трудовых коллективов, а также в многочисленных заявлениях. Четырехмесячное всенародное обсуждение, в котором участвовало 140 млн чел., то есть более ⅘ взрослого населения, Брежнев объявил доказательством того, насколько народ интересуется этой конституцией[1839]. Было заявлено также, что «социалистическая демократия» воспринимается всерьез: «Мы можем с уверенностью сказать: именно весь советский народ стал творцом Основного Закона своего государства»[1840].

Правда, сотрудник Брежнева Шахназаров констатирует, что «развитой социализм» распространялся слишком «декларативно» и слишком мало обсуждался на конкретных, связанных с жизнью примерах, и далее, что теперь мстит за себя то обстоятельство, что и по сей день проблемой «развитого социализма» занимались только специалисты и слишком мало размышляли о том, как сделать его понятным людям[1841]. Неоднократно раздавались критические голоса с вопросом, как долго будет продолжаться строительство коммунизма, если для создания развитого социализма потребовалось 60 лет. Выступавшие с такими обращениями отмечали, что в теоретическом отношении Советский Союз – возможно, самое высокоразвитое общество, но на практике нет, вероятно, никакого другого общества, где бы так много пили[1842]. Только небольшая часть участников дискуссии требовала больше демократических прав. От 40 до 70 % выступали за необходимость предпринять, наконец, что-нибудь против алкоголизма и «социального паразитизма». Вероятно, это укрепляло в Брежневе веру в то, что он и народ делают общее дело[1843].

Партийная пропаганда

Брежнев, очевидно, полагал, что люди действительно интересовались партией, ее программными документами и пленумами ЦК. На заседаниях Политбюро он просил узнать, как народ относится к последнему пленуму, и ожидал положительного ответа[1844]. Казалось, генсек по-прежнему верил в действенность пропаганды, которая означала для него разъяснительную, воспитательную и просветительную работу. В бытность Брежнева руководителем областной или республиканской парторганизации такой подход часто был единственным доступным ему средством для того, чтобы мотивировать людей. Прагматиком он был и в этом отношении: теория и идеология интересовали его не в виде чистого учения, а как рамки для общественного сосуществования и средство для активизации и мобилизации населения. Однако Брежнев дал от ворот поворот прежней «кампанейщине» Хрущева, с помощью которой «полные энтузиазма» коммунисты должны были ударным трудом компенсировать плохое планирование и недостаток ресурсов. Чувство ответственности и сознание коммуниста стали для него чудодейственным средством и предпосылкой успешного экономического развития.

В связи с этим следует рассматривать обмен партийных документов, решение о котором было принято по инициативе Брежнева весной 1971 г. на XXIV съезде КПСС. Он заявил по этому поводу годом позже, что эта акция, запланированная на 1973–1974 гг., ни в коем случае не будет являться чисткой, а должна активизировать «пассивных и равнодушных» членов партии, с которыми следует беседовать, чтобы выяснить причины такого равнодушия и впоследствии устранить их[1845].

Во время заседания Политбюро 31 мая 1972 г. Брежнев записал: «Поручить секретариату разработать программу пропагандистской работы и освещение в печати»[1846]. Он вполне осознавал, что советские люди стали критичнее, и их больше нельзя убедить с помощью стандартного набора слов. В 1978 г. советский лидер сетовал на то, что силы убеждения в информации, распространяемой СМИ, часто уже не хватает. Советский человек в политическом отношении образован как никогда ранее и предъявляет высокие требования к средствам массовой информации. Однако формализм, шаблонные лозунги и «кампанейщина» в освещении событий все еще преобладают. Он поднял вопрос о том, чтобы комиссия под руководством Суслова разработала меры по улучшению массовой идеологической работы[1847]. На февральском пленуме 1981 г. он даже провозгласил под аплодисменты, что если этого захотят делегаты предстоящего XXVI съезда, то партия должна будет переработать свою устаревшую программу[1848]. До этого дело не дошло, но генсеку, очевидно, мерещилось, что он может оставить миру не только свою конституцию, но и партийную программу Брежнева и тем самым аннулировать программу, принятую в 1961 г. при Хрущеве.

Программа Брежнева должна была закрепить «развитой социализм» как современную форму общества для высокоиндустриального государства. Его сотрудник Шахназаров уже сформулировал первые основные направления. Программа должна была стать «лаконичнее», то есть содержать меньше риторики о принципах классовой борьбы. В центре внимания стояли «всесторонне образованный человек» и проект «привлекательного как в материальном, так и в духовном отношении коммунистического общества», которое, правда, должно быть свободно от «мелкобуржуазных потребительских представлений», и ни в коем случае не представать как общество потребления в чистом виде[1849]. Брежнев хотел предотвратить ложные толкования в стране и за границей. Он мечтал о современной идеологии, которая не отягощала бы людей устаревшими лозунгами. Скорее, она должна была стать для советского гражданина философией жизни и основной установкой, как американцу – формула «стремление к счастью».

Ресталинизация?

Брежнев считался и считается отчасти и по сей день тем руководителем партии, который реабилитировал Сталина, повернул вспять процесс реформ и открытости в обществе, который снова с помощью тюрем, лагерей и карательной психиатрии принудил к молчанию критически мыслящих людей общества. Этот образ неверен. Во-первых, Брежнев неоднократно недвусмысленно выступал против Сталина и его репрессивной политики. Во-вторых, предпринятые им ограничительные поправки курса проистекали не из его собственных убеждений, а были уступками «ястребам». Пойти на них он был вынужден в соответствии со своим стилем властвования, когда постоянно приходилось устанавливать консенсус. В-третьих, контакты с инакомыслящими он предоставил председателю КГБ В. Е. Семичастному, а с 1967 г. Ю. В. Андропову. В-четвертых, при Брежневе было гораздо меньше арестованных и осужденных, чем при Хрущеве: в 1958– 1966 гг. тюремное заключение за «антисоветскую агитацию» (ст. 70 УК РСФСР) отбывали 3448 чел., а в 1967–1975 гг. их численность составила 1583, то есть вдове меньше[1850].

Конечно, это не снимает с него ответственности за то, что происходило в период его правления и о чем он прекрасно знал, но удивляет, как мало интереса он проявлял в отношении отступников, с какой очевидной неохотой он вообще занимался подобным и всю «грязную работу» полностью передал КГБ. Следовательно, советский лидер по меньшей мере не был сторонником жесткой линии, каким его считали, но в большинстве случаев он соглашался с тем, что ему предлагал Андропов или Политбюро[1851]. Также понятно, что он, невзирая на определенное неприятие, был в курсе каждого дела и лично одобрил высылку из страны Александра Солженицына, физиков Валерия Чалидзе и Павла Литвинова, писателя Владимира Максимова, экономиста Виктора Красина, математика Александра Есенина-Вольпина и многих других активистов движения за права человека и инакомыслящих[1852]. Конечно, он нес ответственность за это, но следует учитывать, что он не был инициатором арестов.

Ввиду опыта, который Брежнев приобрел при Сталине, было бы удивительно, если бы он выступил за его реабилитацию. Следует также принять во внимание, что даже Хрущев не заклеймил Сталина как несомненного преступника, а указал на различие между «хорошим вождем» до 1935 г. и «плохим» после. С приближением 90-летия со дня рождения Сталина (21 декабря 1969 г.) снова разгорелась дискуссия о том, как следует оценивать первого Генерального секретаря. Политбюро поручило Секретариату ЦК подготовить соответствующую статью[1853]. Одновременно 15 декабря 1969 г. Брежнев в засекреченной речи, где говорил о низком экономическом развитии и заклеймил алкоголизм как бич страны, предостерег от того, чтобы рассматривать сталинские методы в качестве решения проблем: «Некоторые товарищи… вспоминают о минувших временах и ссылаются на то, что раньше был “порядок”, предлагая тем самым вернуться к старым методам жесткого администрирования. Я полагаю, что это непригодные рецепты… Прошлое следует рассматривать трезво, не рисовать его слишком мрачным, но и не идеализировать то, что было. Мы еще очень хорошо помним, куда привел страх, который вызвали методы администрирования»[1854]. Тем самым Брежнев дал отповедь приверженцам Сталина, желавшим более жестких мер против любого рода нарушений и недисциплинированности. Одновременно он объяснил свою позицию, сказав, что прошлое нельзя ни приукрашивать, ни демонизировать. Своим спичрайтерам генсек объяснил, почему он не хочет публичного расчета со Сталиным: «Я ведь тоже не верю, что Троцкий или Бухарин были шпионами, врагами народа. И меня не очень смущает ретивость замечаний. Меня смущает другое: мне кажется, что очень многие коммунисты еще не готовы к такому резкому переходу… Не поймет меня партия. Не поймет. Поэтому я предлагаю на эту тему больше здесь не спорить, резкости, неожиданности снять»[1855].

17 декабря 1969 г. состоялась дискуссия, показавшая, что мнения членов Политбюро расходятся весьма существенно: одни склонялись к тому, что столь деликатную, по их мнению, тему Сталина следует замалчивать, другие хотели без всяких «но» и «если» воспеть ему осанну. Наряду с этим, слышались многочисленные голоса тех, кто желал дать объективную картину, были и те, кто выступал за то, чтобы жестко представить Сталина организатором массовых убийств. Брежнев, как всегда, спокойно выслушал все аргументы за и против и подвел итог: «Скажу вам откровенно, что я вначале занимал позицию – не публиковать статью. Стоит ли нам вновь этот вопрос поднимать? Но, побеседовав со многими секретарями обкомов партии, послушав ваши выступления, я думаю, что все-таки действительно больше пользы в том будет, если мы опубликуем статью. Ведь никто не оспаривает его революционных заслуг. И никто не сомневается в его серьезных ошибках»[1856]. Строго говоря, Брежнев остался тем самым верен линии, избранной Хрущевым, – воздать должное Сталину за его заслуги в восстановлении страны и возложить на него ответственность за Большой террор и ошибочные решения во время Великой Отечественной войны. Это не изменилось и в 1977 г., когда в своей речи, декларировавшей конституционную реформу, генсек сказал о сталинском основном законе, действовавшим тогда: «Мы знаем, товарищи, что отдельные годы после принятия ныне действующей Конституции были омрачены незаконными репрессиями, нарушениями принципов социалистической демократии, ленинских норм партийной и государственной жизни. Это делалось вопреки конституционным установлениям. Партия решительно осудила такую практику, и она никогда не должна повториться»[1857].

В 1979 г. в связи со 100-летием со дня рождения Сталина Брежнев снова заявил в Политбюро, что они уже раньше договорились о том, чтобы «объективно оценивать как положительные, так и отрицательные стороны деятельности Сталина»[1858]. В соответствии с этим «Правда» получила поручение опубликовать статью о Сталине, а журнал «Коммунист» должен был поместить материал о роли народных масс в истории. Некий микст этих двух публикаций предполагалось распространить по каналам ТАСС и в СМИ.

Из-за новой линии «объективной сбалансированности» при Брежневе становилось сложно однозначно высказываться против Сталина. На то имелось несколько причин. Прежде всего, Брежневу для сохранения власти было важно искать компромисс между приверженцами Сталина и либеральными силами, поэтому ему нельзя было впадать в крайности. К этому добавлялось понимание Брежневым того, что с политической точки зрения «следует делать» и что абсолютно неприемлемо. Резкий тон, громкие слова и речи, рассчитанные на внешний эффект, считались брендом Хрущева и зловещим предзнаменованием для его оппонентов. Крайности не подходили к новой политической культуре компромисса и консенсуса. Теперь преобладающей тенденцией в стиле руководства стало умение не подчеркивать отрицательное в истории, а гордиться достигнутым. Брежнев заявил об этом писателю Константину Симонову, который хотел опубликовать свой военный дневник об ужасах и неудачах 1941 г. Все это правда, признал Брежнев, но, тем не менее, публиковать нельзя: «Мало ли что мы видели, главная правда – мы победили. Все другие правды меркнут перед нею… Но, может быть, стоит пожалеть людей, победителей, их детей и внуков и не вываливать все сразу»[1859]. Однако Симонову удалось в ходе долгого разговора переубедить Брежнева, который очень уважал писателя. Это еще одно свидетельство того, что Брежнев не был сторонником жесткой политики, даже если и позволял ее приверженцам давать советы.

В их число входил и Виктор Голиков – его «правая рука». В сентябре 1966 г. он посетовал, что во всех научно-исследовательских институтах проходят дискуссии с критикой военного руководства Сталина, об утрате им чувства реальности во время Великой Отечественной войны и о том, что Красная Армия была обезглавлена им: «Это не научная полемика, а грязная кампания против партии, всей ее политики и пересмотр всех ее деяний. А что за тон! Не хватает только, чтобы потребовали: давай, ЦК, представь нам “ученый” отчет, почему ты называешь аннексию на пиратский манер согласно договору с Гитлером воссоединением с Западной Украиной, Прибалтикой и т. д.»[1860]. Голиков был одним из двух его молдавских друзей, которых Брежнев превратил в своих советников, невзирая на их сталинистские взгляды (или, может быть, именно из-за этого). Голиков консультировал генсека по вопросам внутренней политики и идеологии и писал для него речи. Трапезникову он поручил Отдел науки и учебных заведений ЦК. Так, Брежнев сам ввел реакционеров в свое окружение. Хотя в результате этого они обрели влияние, но благодаря этому же он мог их контролировать. Оба жаловались Брежневу, что не смогли ужесточить риторику классовой борьбы и усилить оскорбительные выпады против «империализма»[1861].

Это только предположение, но вполне возможно, что Брежнев устроил «ортодоксальных» коммунистов из своей свиты в отделы, казавшиеся ему менее важными, в то время как на должности в сферах политики, на которые он хотел сделать новые акценты, назначил либеральных соратников, например внешней политикой занимался Пономарев, секретарь ЦК по международным отношениям.

Андропов и инакомыслящие

К сожалению, почти не просматриваются ориентиры, на основе которых можно сделать вывод о том, что́ Брежнев думал о людях, требовавших в прозе сатирического характера или критических высказываниях соблюдения прав, гарантированных конституцией; выражавших в письмах делегатам XXIII съезда КПСС или непосредственно Брежневу опасения насчет ресталинизации, настаивавших на допуске на судебные заседания, или о собравшихся 5 декабря 1965 г., в День конституции СССР, на Пушкинской площади, чтобы там молча напомнить о необходимости соблюдения Основного закона; или о писавших жалобы, в которых они требовали освободить своих друзей, организовавших митинг в августе 1968 г., после вторжения в Прагу, на Красной площади и развернувших там плакаты с надписью «За вашу и нашу свободу»[1862]. В записных книжках Брежнева об этом не упоминается, да и его соратники как приверженцы, так и раздраженные соперники практически не высказывались о таких событиях, будто их вовсе не было. Как сообщает его телохранитель Медведев, Брежнев относился к диссидентам спокойно[1863]. Этому соответствует и высказывание зятя генсека Юрия Чурбанова о том, что Брежнев заявил Громыко, мол, если тем, кто хочет уехать, не нравится в Советском Союзе, пусть уезжают[1864].

Проблема заключалась в том, что диссиденты, покинув страну, начинали работать на радиостанциях «Свободная Европа» или «Голос Америки» и агитировали против Советского Союза, что крайне раздражало Брежнева. Поэтому диссиденты занимали советского лидера больше всего как феномен, способный отрицательно влиять на его отношения с Западом. Когда Вилли Брандт заводил речь о судьбе А. И. Солженицына и других, Брежнев потом требовал от Андропова решить этот вопрос таким образом, чтобы не испортить отношения с германским федеральным канцлером[1865]. Здесь можно сделать вывод, идя от обратного: будь Брежнев зачинщиком и приверженцем жесткой линии, изгнанные им партийные руководители рано или поздно свели бы с ним счеты, да еще во всеуслышание обвинили бы в происходившем именно его. Но даже бывший председатель КГБ Семичастный, который в своих мемуарах делает все, чтобы очернить Брежнева, оказывается на удивление сдержанным, говоря о его позиции по отношению к инакомыслящим[1866]. Брежнев явно оставался верен своей позиции, избранной в 1937 г., и, сталкиваясь с отступниками, не заходился в истерических воплях или призывах к крайним мерам, а видел решение проблем в воспитательной и пропагандистской работе. Он и в этом отношении был консервативным патриархом, верил, что при правильном руководстве и благодаря терпеливым уговорам отступники поймут в конечном итоге, что Советский Союз – лучшая система.

Его сотрудник Бовин считал, что Брежнев просто-напросто не понимал темы демократии и прав человека[1867]. Согласно наблюдениям А. С. Черняева, Политбюро поначалу только удивлялось инакомыслящим, которые сами себя называли «просителями» или «подписантами»: «Как это может быть? Не может и не должно этого быть в нашем обществе!»[1868] Реакция Брежнева на сообщения председателей КГБ в равной мере содержала доли равнодушия и непонимания. Он искренне не понимал, что побуждает этих людей поступать таким образом, почему они не довольны тем, что создала для них партия. Но, с другой стороны, его непонимание выливалось в гнев и раздражение их действиями, которые он считал не столько идеологически опасными, сколько нарушением норм правильного поведения, уместного для советского гражданина. Это противоречило характерному для советского лидера представлению о человеке, согласно которому именно образованная элита, физики, литераторы, несли особую ответственность за прогресс в Советском Союзе, а они не оправдали доверия и, вместо лояльности и благодарности, ответили критикой, упрямо проявляя приверженность своей позиции.

Кажется, будто Брежнев пытался, насколько возможно, избежать полемики с этими людьми, передав эту неприятную задачу Семичастному (до 1967 г.), а затем Андропову[1869]. Это не означает, что он ничего не знал о происходившем в стране и не поддерживал каждую акцию КГБ. Председатель КГБ представлял Политбюро, наряду с общим отчетом о ситуации, каждое дело в отдельности, начиная с Солженицына и Сахарова и заканчивая Буковским и Копелевым, и обычно Брежнев и Политбюро соглашались: «Ну и давай занимайся. Если комитет считает, что…»[1870]. Нельзя сказать, что Брежнев предоставлял Андропову свободу действий или даже находился под его влиянием. Наоборот, Брежнев и в отношениях с Андроповым практиковал испытанный принцип «разделяй и властвуй». У Андропова был свой круг полномочий, в который Брежнев не вмешивался, пока председатель КГБ достоверно сообщал, ежедневно предоставлял ему толстые сводки о событиях в стране и не выходил за границы вверенной ему сферы деятельности[1871].

Существуют различные предположения о том, почему в 1967 г. Брежнев назначил председателем КГБ именно Андропова, который в своей прежней дипломатической карьере не имел никакого отношения к госбезопасности. Семичастный полагает, что в то время у Брежнева еще не было столь устойчивой позиции, и поэтому он не мог назначить на этот пост кого-либо из своего днепропетровского окружения. По утверждению племянницы Брежнева, у генсека с Андроповым существовало соглашение о том, что в случае успешного смещения Хрущева Андропов получит пост шефа КГБ[1872]. Более убедительным представляется то, что сообщали советник Брежнева Александров-Агентов и его личный врач Е. И. Чазов: назначение председателем КГБ оказалось для Андропова полной неожиданностью. Это кадровое решение предположительно было уступкой сопернику Брежнева Шелепину, так как в результате Андропову пришлось оставить свой важный пост секретаря ЦК[1873]. Но Андропов использовал новый пост, чтобы с помощью Брежнева расширить свою власть: в июне 1967 г. он продвинулся в кандидаты, а в апреле 1973 г. стал членом Политбюро[1874]. В этом отношении верно, может быть, то, что сказала племянница Брежнева: ее дядя назвал Андропова «умным», «коварным» и «жестоким». Оба понимали, что нуждаются друг в друге[1875]. Казалось, из этого стремления к достижению общих интересов вскоре вырастет дружба. Телохранитель Брежнева Медведев сообщает, что ни один из партийных руководителей не был ему близок так, как Андропов[1876]. Это объяснялось, конечно, и тем, что Андропов не был несговорчив, как Подгорный, догматичен, как Суслов и педантичен, как Косыгина. Тем не менее Брежнев действовал согласно своему старому принципу «Доверяй, но проверяй», и в 1967 г. он сделал заместителями Андропова старого друга днепропетровских времен Георгия Цинёва и знакомого по Молдавии Семена Цвигуна[1877]. Андропов был лоялен Брежневу, отчасти, вероятно, придерживаясь старой кадровой дисциплины, отчасти же потому, что они имели сходные взгляды.

В сравнении с Подгорным, Косыгиным, Сусловым и другими это были два наиболее либеральных представителя руководства[1878]. Характерно в этом контексте, что Андропов, как утверждается, сказал одному из своих питомцев: «Вот лет через 15–20 мы сможем себе позволить то, что позволяет себе сейчас Запад – большую свободу мнений, информированности, разнообразия в обществе, в искусстве. Но это только лет через пятнадцать – двадцать, когда удастся поднять жизненный уровень населения. А сейчас – ты даже не представляешь, какие настроения в стране»[1879]. Еще один сотрудник утверждает, что долгосрочной целью Андропова была постепенная демократизация Советского Союза. Но этот процесс должен был регулироваться сверху и реализоваться под контролем, чтобы страна не утонула в хаосе[1880]. Задача КГБ заключалась в том, так, вероятно, видели ситуацию Андропов и Брежнев, чтобы воспитывать советских людей и вразумлять «инженеров человеческих душ», как называли писателей со времен Сталина.

Дело Синявского и Даниэля

Когда в сентябре 1965 г. председатель КГБ В. Е. Семичастный проинформировал ЦК о двух писателях Андрее Синявском и Юлии Даниэле, опубликовавших на Западе пародии на Советский Союз[1881], Президиум ЦК партии высказался за гласный судебный процесс, чтобы дать наглядный урок в стране и за ее пределами[1882]. Но эффект оказался обратным: процесс, состоявшийся в феврале 1966 г. и осудивший их на семь и пять лет лагерей соответственно, встревожил всех тех представителей советской интеллигенции, которые видели в происходящем возвращение к сталинским методам. 25 человек подписали обращение к XXIII съезду КПСС против грозившей ресталинизации и в последующие годы протестовали против нарушений прав человека, в том числе и посредством издания «Белой книги» по поводу процесса[1883]. Родилось движение за права человека. Заграница реагировала возмущением и протестами[1884].

Хотя Брежнев не был движущей силой этого процесса, он приобрел имидж сторонника ресталинизации. Сам он не соглашался с этим, однако никогда не освободился от него. Мы не знаем, согласился ли он на этот показательный процесс, полагая, что должен пойти навстречу сторонникам жесткой линии в ЦК, или считая, что большинство населения поддержит обвинение. К тому же он не смог предвидеть реакцию за границей. В декабре 1962 г. Брежнев с Хрущевым были в выставочных залах московского Манежа, где последний при виде абстрактного искусства испытал один из своих знаменитых припадков бешенства и непристойно обругал присутствовавших художников[1885]. Может быть, Брежнев думал, что он в положительную сторону отличается от Хрущева, не ругая деятелей искусств и позволяя Союзу писателей по-деловому высказать свои упреки. Вероятнее, генсек в это время не обладал ни силой, чтобы остановить В. Е. Семичастного и приверженцев жесткой линии, ни опытом, чтобы оценить внутри-и внешнеполитические последствия такого процесса. В своей речи на XXIII съезде партии в 1966 г., который открылся через месяц после процесса над Синявским и Даниэлем, он сказал[1886]: «К сожалению, встречаются и такие ремесленники от искусства, которые вместо помощи народу избирают своей специальностью очернение нашего строя, клевету на наш героический народ. Конечно, таких людей у нас единицы»[1887].

Брежнев не изменил, однако, основные методы действия КГБ, установившиеся при Хрущеве. Органы госбезопасности не искореняли врагов народа, как во времена Сталина, а вели профилактическую и воспитательную работу и только в качестве крайней меры прибегали к аресту отступников. При Хрущеве и Брежневе КГБ пытался заменить свой имидж палача на образ заботливого воспитателя[1888]. Подход, как правило, был таким: органы КГБ вербовали сначала лиц, которым доверял «оступившийся», для их воздействия на него. Если увещевания не помогали, следовали первые вызовы в прокуратуру или целенаправленные клеветнические кампании в печати. Только если и это не вызывало желаемой реакции «оступившегося», органы начинали применять к нему меры воздействия, как к уголовнику: арест, суд; насильственно помещали в психиатрические лечебницы, принуждали к эмиграции или отправляли в ссылку[1889].

В начале 1966 г. КГБ информировал ЦК, что в 1965 г. численность анонимных антисоветских сочинений уменьшилась более чем наполовину. В целом КГБ зарегистрировал в 1965 г. почти 10 тыс. таких сочинений. Смещение Хрущева привело к тому, что стало меньше памфлетов против отдельных политиков, зато появилось больше нареканий в адрес программы партии и решений ЦК: партия боится открытой критики, ее диктатура опирается на цензуру и тюрьму[1890]. Но, как отмечал Семичастный, благодаря «профилактическим мерам» в форме рабочих собраний, газетных статей и информационных передач по телевидению численность анонимных писем снизилась[1891]. Высказывания КГБ свидетельствуют о том, что воспитательная работа воспринималась отнюдь не цинично: «Анализ причин создания и распространения анонимных документов показывает, что в подавляющем большинстве случаев авторы из-за своей политической незрелости и непонимания происходящего оказались на преступном пути»[1892].

Но после серьезной неудачи, которой обернулся процесс Синявского и Даниэля, и в связи с возникновением впоследствии новых форм протестов Андропов приспособил работу КГБ к методам авторов петиций. В июле 1967 г. он заявил, выступая перед выпускниками Высшей школы КГБ, что эти люди взяли себе за правило действовать формально в рамках закона, но при этом преследовать антисоветские цели[1893]. Чтобы быть вооруженными против этих новых методов подписантов, он основал в июле 1967 г. с благословения Брежнева Пятое управление КГБ с шестью отделами для борьбы против культурных, националистических и религиозных отклонений, а также против подстрекателей студенческих беспорядков и анонимных изготовителей антисоветских листовок в широких слоях населения[1894]. Таким образом, Андропов создал при Брежневе очень тонкий диагностический аппарат с множеством агентов, информированных почти обо всех инакомыслящих и всех формах критики в стране. Председатель КГБ постоянно держал Политбюро в курсе происходившего.

Год прав человека

Несмотря на новый аппарат и желание избежать в будущем поражения, подобного тому, которым обернулся процесс Даниэля – Синявского, Политбюро снова просчиталось, пропагандируя по предложению Громыко в 1968 г. провозглашенный ООН «Год прав человека». Эта инициатива исходила от группы африканских и азиатских государств и была поддержана социалистическими странами, прежде всего Советским Союзом, так как они хотели таким способом обнажить суть колониальной политики и расизм капиталистического мира[1895]. Социалистические права человека вовсе не были камуфляжем, а в понимании Брежнева представляли собой подлинную задачу его собственной политики, что он провозгласил на XXIII съезде партии в 1966 г. Под правами человека подразумевались внутрипартийная демократия, публичное обсуждение законов, право на труд, жилище и на определенный уровень благосостояния[1896]. Позже Брежнев закрепил свободу слова, собраний и печати в Конституции 1977 г., заявив, однако, что эти свободы заканчиваются там, где они обращаются против общественного строя и интересов советского народа[1897].

Но, когда 8 января 1968 г. ЦК согласился с предложением Громыко отметить Год прав человека рядом конференций, публичных собраний, циклом докладов и газетных статей[1898], никто, очевидно, и не предполагал, что советские правозащитники Павел Литвинов, Наталья Горбаневская, Петр Якир и другие сделают этот девиз года своим. Правозащитники отметили «Год прав человека в Советском Союзе» изданием журнала «Хроники текущих событий», темой которого была ситуация в судах, тюрьмах и лагерях[1899]. Судя по всему, Политбюро недооценило опасность, заключавшуюся в том, что инакомыслящие в стране и зарубежные СМИ могли совместно использовать «права человека» как средство давления на Советский Союз.

В январе 1968 г. один из московских судов приговорил в ходе «процесса четырех» за антисоветскую агитацию составителей «Белой книги» о процессе Синявского и Даниэля. Были вынесены приговоры на срок от года до семи лет лагерей. 26 января Андропов докладывал ЦК, что кампания в западной прессе снова дала стимул деятельности группы в количестве от 30 до 40 лиц, которые под руководством Павла Литвинова и Ларисы Богораз призвали к борьбе против приговора «четверке». Чтобы парализовать антисоветскую кампанию на Западе и «вредную деятельность антиобщественных элементов» в стране, Андропов предложил прекратить в дальнейшем соответствующие публикации. Вместо этого, следовало дать ход нескольким статьям на тему гражданских обязанностей и патриотизма, а «правонарушителям» Якиру, Литвинову и Богораз снова вынести предупреждение. Если это не возымеет действия, Андропов просил санкционировать высылку этих лиц из Москвы[1900].

Но идея, что можно заставить замолчать сочувствующих, не вызывая шума, потерпела крах. КГБ мог заставить замолчать людей в стране, но не «Радио “Свобода”». Радиостанция воспользовалась вышедшим в начале 1968 г. призывом Петра Якира, Ильи Габая и Юлия Кима к борьбе против преследования инакомыслящих, чтобы говорить о протесте «всей советской интеллигенции»[1901]. Ситуация обострилась, когда 25 августа были арестованы восемь человек, выступивших на Красной площади за свободную Чехословакию[1902]. «Год прав человека», поддержанный Советским Союзом, грозил превратиться в бумеранг. КГБ счел, что для шестерых арестованных время профилактики и предупреждений истекло. Одновременно Андропов хотел избежать превращения разбирательства в показательный процесс, как в 1966 г. против Синявского и Даниэля. Он предложил Политбюро не делать достоянием гласности создание нелегальных сочинений (самиздат), их контрабандную отправку за границу и публикацию там (тамиздат), чтобы не придавать процессу «политическую окраску»[1903]. Он рекомендовал также только сослать Ларису Богораз и Павла Литвинова в отдаленный район и не приговаривать к заключению в лагерь[1904].

Не бывает шума из ничего

Несомненно, важнейшая цель Андропова и Брежнева заключалась в том, чтобы не нанести ущерба престижу Советского Союза. Поэтому они прилагали усилия, чтобы привлечь по возможности меньше внимания, принуждая к молчанию неудобных лиц, более того, вмешиваясь насколько возможно раньше, чтобы эти лица и вовсе не могли заставить слушать себя. Поэтому Андропов пытался воспрепятствовать тому, чтобы книга Роя Медведева с критикой Сталина «К суду истории» вообще когда-либо была опубликована. Он предложил в 1969 г. пригласить Медведева на беседу в Отдел пропаганды ЦК и обнадежить его возможностью написать под контролем партии книгу об эпохе сталинизма[1905]. Помощник Брежнева Голиков посоветовал в 1970 г. своему шефу, что лучший способ обращения со смутьянами – замалчивать их: «Солженицын для нас мертв, он больше не существует как вопрос общественной жизни»[1906]. В своей борьбе партия уже неоднократно делала ставку на принцип «молчание – золото» и при этом только выигрывала[1907]. Голиков писал далее Брежневу, что стоит только удалить Солженицына из Москвы, и вскоре мир его забудет[1908].

В 1972 г. помощник Брежнева по международным делам А. М. Александров-Агентов рекомендовал шефу: суета вокруг присуждения Нобелевской премии Солженицыну затихла, и поэтому наступил благоприятный момент, чтобы без лишнего шума выдворить писателя из страны[1909]. Если верить сотруднику КГБ В. Е. Кеворкову, в Политбюро в январе 1974 г. шла скрытая борьба внутри властных структур, развернувшаяся вокруг вопроса об обращении с видным диссидентом. Андропов сообщал ему, что Подгорный указывал на публичные казни в Китае, а Косыгин выражал мысль о высылке Солженицына в самую холодную часть Заполярья. Но Брежнев и Андропов победили, проводя умеренную линию, состоявшую в том, чтобы лишить «сутягу» гражданства и выдворить его из страны, даже если обоих благополучие диссидента интересовало меньше, чем их престиж за границей. Через своих посредников Андропов договорился с Эгоном Баром в 1974 г. о выезде Солженицына в Федеративную Республику Германия[1910].

Брежнев и Андропов были едины в том, что лучший метод, вызывавший меньше всего шума, – лишение гражданства. Уже 15 апреля 1968 г. они выступили за то, чтобы лишить гражданства правозащитников Илью Габая и Анатолия Марченко[1911]. Но, вероятно, не нашлось повода для выдворения обоих или страны, которая могла бы их принять, поэтому они и продолжали по-прежнему находиться в поле зрения Андропова. Приходилось в секретных переговорах с другими государствами выяснять их готовность принять отщепенцев, что было затруднительно, процесс шел медленно. Политбюро также использовало момент, если персоны нон грата уже находились за границей, как это произошло в 1975 г. с Владимиром Максимовым, а в 1981 г. с Львом Копелевым[1912].

Операции следовало осуществлять не только без огласки, но и целенаправленно и точно. По данным Млечина, Брежнев лично позаботился о том, чтобы Жорес Медведев, в 1970 г. принудительно помещенный в психиатрическую больницу, снова оказался на свободе. Сотрудник генсека Бовин указал ему на «ошибку». Брежнев осведомился у Андропова, не он ли распорядился о водворении Медведева в больницу. Тот оспаривал эту информацию и утверждал, что «переусердствовали» на местах[1913].

В заметке, адресованной Брежневу, Александров-Агентов характеризовал разрушение бульдозерами несанкционированной выставки абстрактного искусства под открытым небом в Черемушкинском районе Москвы как «глупость и дилетантство». Эта акция вызвала много ненужного шума. Только она и одарила «абстракционистов» международным вниманием, которого те желали. Если бы художникам предоставили комнату для выставки, сопроводили выставку несколькими статьями о бессмысленных произведениях искусства и дали общественности возможность самой составить представление о них, все решилось бы само собой. В результате же привлечения милиции, использования бульдозеров и брандспойтов Моссовет настроил против СССР не только «буржуазную» печать, но и западные коммунистические партии[1914]. Эти два отдельных случая очень хорошо иллюстрируют, что директива высших инстанций требовала по возможности избегать какого бы то ни было шума и всякого рода внимания, чтобы не наносить ущерба авторитету Советского Союза за границей.

Как представляется, внешнеполитическая оценка их борьбы против инакомыслящих была для Андропова и Брежнева важнее внутриполитической угрозы со стороны диссидентов. При взгляде извне права человека и свобода печати воспринимались только в качестве инструментов и части стратегии, цель которой состояла в том, чтобы дискредитировать Советский Союз. КГБ, настаивая на своем новом имидже, в большей степени делал ставку на профилактику, чем на репрессии, и использовал индивидуально приспособленный, на его взгляд, инструментарий. Именно поэтому органы госбезопасности и партия были убеждены в том, что протесты на Западе были преувеличены и служили только цели антисоветской пропаганды. Когда А. Д. Сахаров в 1972 г. обратился к министру здравоохранения СССР Б. В. Петровскому с протестом против принудительного лечения правозащитников Владимира Борисова и Виктора Файнберга, председатель КГБ действительно начал расследование, но пришел к выводу, что с обоими обращались надлежащим образом[1915]. Кампанию на Западе КГБ объявил чисто антисоветской акцией[1916].

Чуть ли не преисполнившись уважением, КГБ анализировал действия «Радио “Свобода”» и «Голоса Америки»: чтобы убедить слушателей в своей объективности, они распространяли и отрицательную информацию о Западе и представляли разнообразную статистику, создавая впечатление у слушателей, что они говорят обо всем[1917]. На основе таких сообщений Андропов объявил пленуму ЦК, что «Радио “Свобода”» говорит о себе, оно-де способно так воздействовать на людей, что они будут в состоянии захватить Кремль. Брежнев прокомментировал, пусть даже не без иронии, что это «лучшая партийная школа»[1918]. Не иначе как «инструмент Запада» рассматривал КГБ возникновение различных правозащитных организаций: «Демократическое движение Советского Союза» (1969), «Комитет прав человека» (1970) и основание советской секции «Международная амнистия» (1973) имели в глазах Андропова только одну цель – нанести ущерб престижу СССР в мире. На то, чтобы опорочить Советский Союз за границей, он отвечал дискредитацией правозащитников в стране[1919].

Дело Сахарова

Чтобы приблизиться к пониманию позиции Брежнева по отношению к инакомыслящим, что можно сделать только с большим трудом, здесь обстоятельнее освещается дело Сахарова. Как сообщает зять генсека Чурбанов, Брежнев очень сердился на непонятное ему поведение непокорного физика-атомщика. Но он считал его большим ученым, настоящим академиком и долго не поддавался уговорам Суслова, предлагавшего исключить Сахарова из Академии наук[1920]. Да и сам Сахаров сообщает, что Брежнев чувствовал, очевидно, с ним какую-то особую связь. В 1965 г. Брежнев прислал к академику секретаря обкома с посланием о том, что ему давно пора вступать в партию. Позже Сахаров узнал, что Брежнев сказал секретарю обкома: «У Сахарова есть сомнения и какие-то внутренние переживания. Мы должны это понять и по возможности помочь ему»[1921].

Но с другой стороны, в то время как Хрущев с Сахаровым только яростно спорил, при Брежневе КГБ завел на Сахарова дело. Это случилось в 1966 г. после того, как ученый накануне XXIII съезда партии в числе 25 деятелей науки и искусства подписал обращение, в котором они призвали Президиум ЦК партии отказаться от реабилитации Сталина[1922]. То, что раньше рассматривалось как личное возмущение Хрущева, КГБ превратил при Брежневе в вопрос политического значения, и в 1970–1973 гг. Политбюро приходилось почти каждый месяц совещаться по Сахарову[1923]. Еще при Хрущеве Сахаров бесстрашно выступал против распространения атомного оружия, за мораторий на атомные испытания и в поддержку отдельных лиц, теперь же он поставил свою подпись под письмом с протестом против введения статьи 190–1 Уголовного кодекса «Антисоветская пропаганда», предусматривавшей ужесточение наказания. Он также участвовал 5 декабря 1966 г. в молчаливой демонстрации у памятника Пушкину с целью напомнить о необходимости соблюдения конституции[1924].

Брежнев и Андропов следовали определенному представлению о человеке, и в соответствии с этим Сахаров был в их глазах еще не предателем, а оступившимся человеком, которому надлежало подать руку помощи и вернуть на правильный путь[1925]. Характеристика, которую Андропов приказал составить в январе 1971 г., описывала Сахарова следующим образом: «Принципиален, смел в своих действиях в защиту принципиальности, живет мыслями и теориями, может обдумывать проблемы, находясь в самых неподходящих местах… Не всем доволен в главных сторонах нашего общества, ему категорически не нравятся любые проявления культа. Болезненно воспринимает любые сообщения об “ущемлении права человека” в СССР… Сахаров в целом признает преимущества социалистической системы над капиталистической, однако многие аспекты реальной жизни советского общества воспринимает негативно»[1926].

Подгорный высказывался так: «Что касается Сахарова, то я считаю, что за этого человека нам нужно бороться. Он другого рода человек. Это не Солженицын… Он создатель водородной бомбы»[1927]. КГБ пришел к выводу, что Сахаров является в принципе сторонником советской системы, которому надо только объяснить сиюминутные явления, к тому же Андропов считал «у него золотые мозги, редкие в мире, которых может быть на Западе и нет»[1928], поэтому партия и КГБ предпринимали различные попытки побудить Сахарова к изменению своей позиции.

Важнейшими причинами большого внимания, которое партия продолжала уделять Сахарову, являлись как оценка Андропова (хотя о нем большей частью говорят, что он был подлинным противником Сахарова[1929]), так и очевидная симпатия Брежнева к гениальному физику. Именно Андропов в 1968–1973 гг. чем дальше, тем резче настаивал на необходимости встречи кого-либо из руководства партии, лучше всего самого Брежнева, с Сахаровым, чтобы содействовать изменению его взглядов. Действительно, академик направлял большинство своих писем прямо Брежневу, которого он хорошо знал по времени, когда тот занимал пост секретаря, ответственного за вооружение. Сахаров неоднократно просил генсека о встрече[1930]. Но так как Брежнев не реагировал, академик пересылал свои письма в западную прессу, пусть даже нередко по прошествии нескольких месяцев[1931]. Сахаров писал в надежде на то, что и в высших руководящих кругах дело может дойти до «реальных процессов изменения точек зрения и практики»[1932]. Брежнев, однако, хранил молчание, и Андропов с его благословения скомбинировал увещевание и наказание. Когда в 1967 г. Сахаров направил «дорогому Леониду Ильичу» письмо в защиту обвиняемых по «процессу четырех»[1933], он потерял должность заведующего отделом в секретном центре атомных исследований в Обнинске[1934]. Не получив ответа, Сахаров позвонил по ВЧ Андропову, чтобы просить его об освобождении Юлия Даниэля, отбывавшего наказание в мордовских лагерях. Андропов обещал разобраться с делом[1935]. Вскоре после этого Сахарову удалось позвонить Брежневу, обратив его внимание на грозившую озеру Байкал экологическую катастрофу: «Брежнев был очень любезен и доброжелателен по тону, пожаловался на крайнее переутомление и сказал, что проблемой Байкала занимается Косыгин – я должен обратиться к нему»[1936].

Таким образом, у Сахарова сложилось впечатление, что Политбюро не совсем уж глухо к его просьбам. В январе 1968 г. он начал писать брошюру о роли интеллигенции в современном мире, которую, в конце концов, назвал «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и духовной свободе». Он послал этот материал Брежневу, поначалу только ему[1937]. Хотя часто подчеркивалось, что Сахаров, опубликовав этот «манифест», окончательно стал диссидентом, и партия утратила к нему какой бы то ни было интерес[1938], дело обстояло не так. Напротив, Брежнев и Андропов теперь еще сильнее пытались через посредников оказать на Сахарова воспитательное воздействие[1939]. Когда оно оказалось безрезультатным, Андропов потребовал от Политбюро принять Сахарова, чтобы пресечь «возможности использования антисоветскими и антиобщественными элементами в своих целях имени академика Сахарова»[1940]. Но сначала партия прислала еще одного посредника, руководителя атомной промышленности Е. П. Славского, намекнувшего Сахарову, что надо бы отмежеваться от своего авторства манифеста, который тем временем был опубликован в западной прессе. Сахаров отверг это предложение. Вслед за тем он потерял свою должность в городе атомной энергетики Обнинске, сохранив, однако, работу в Физическом институте Академии наук (ФИАН)[1941]. Но партия и КГБ и теперь не отказались от своих намерений: в 1970 г. Брежнев прислал к Сахарову своих доверенных – заведующего Отделом науки и учебных заведений Трапезникова, а вскоре после этого президента АН СССР М. В. Келдыша, чтобы убедить его оставить политику партии[1942]. По поручению партийного руководства они согласились с Сахаровым в том, что демократизация страны – дело правильное и важное, но пытались добиться от Сахарова понимания того, что для таких процессов еще не пришло время, сначала следует поднять жизненный уровень, и только после этого население окажется готово для новой свободы[1943].

Но Сахаров не дал сбить себя с толку этими уступками со стороны партии. Так как он теперь больше не располагал ВЧ, то обеспечил себе доступ к нему в другом месте. Но когда Сахаров собрался позвонить Брежневу, то дозвонился только до его секретарши[1944]. Наконец, академик основал «Комитет прав человека», что очень встревожило Андропова и побудило его в ноябре и декабре 1970 г. решительно настаивать на беседе на «высшем уровне»[1945]: «Сахаров… считает, что инициатива в привлечении его к полезной государству деятельности должна исходить “сверху”. Одновременно он высказывает сомнение и заявляет, что “на него давно махнули рукой”, ссылаясь на то, что в правительственных инстанциях, куда он обращался, он якобы не получал ответа»[1946].

Андропов утвердился в своем намерении организовать встречу с Сахаровым и благодаря сообщениям информаторов, уведомивших КГБ, что Сахаров испытывает чувства от обиды до раздражения отсутствием ответа на свои послания от партийного руководителя, которому они адресовались, а именно от Брежнева[1947]. После того как Сахаров рассказал своим друзьям, что вскоре его примет Брежнев, Андропов лично обратился к Брежневу в январе 1971 г.: «В связи с этим прошу Вас, Леонид Ильич, рассмотреть вопрос о возможности организации с ним беседы в ЦК КПСС в самое ближайшее время»[1948]. Когда друзья Сахарова дали знать КГБ, что сейчас еще возможно вернуть диссидента на путь истинный и существует опасность того, что «памятная записка» будет накануне XXIV съезда КПСС опубликована за границей, Андропов повторил в феврале 1971 г. свою настоятельную просьбу Брежневу[1949].

Его сотрудники надеялись, что такая встреча поможет смягчить напряженность и при этом найти модус вивенди. А. Г. Ковалев, дипломат из числа консультантов Брежнева, сообщает, что в кругу своих сотрудников на даче в Завидове Брежнев не раз говорил о Сахарове: «Было по всему видно, что раздумья на эту тему были для него мучительны. Такой ум, как Сахаров, и выступает против существующих в нашей стране порядков? Почему?»[1950] Брежнев неоднократно высказывал желание поговорить с академиком, но потом откладывал встречу: «У нас было ощущение, что Брежнев просто боится прямого разговора с Сахаровым»[1951]. Бовин утверждает, что Брежнев не возражал против такой встречи, но Суслов отсоветовал ему встречаться с «ренегатом»[1952]. Наконец, 26 февраля 1971 г. Политбюро приняло решение о том, что Суслов и секретарь ЦК П. Демичев должны принять Сахарова[1953]. Но и эта беседа не состоялась из-за отказа Суслова[1954]. В октябре 1971 г. КГБ сообщил Суслову, что Сахаров все еще надеется на разговор с одним из секретарей ЦК[1955]. К разочарованию Андропова, Брежнев уклонился от встречи, и Политбюро остановилось, в конце концов, на том, чтобы воздействовать на Сахарова через третьих лиц[1956]. Филипп Бобков, который в качестве начальника Пятого управления составил несколько досье о Сахарове, в своих мемуарах дает следующую оценку (вероятно, не совсем без намерения оправдаться самому): «Люди, стоявшие у власти, оттолкнули этого крупнейшего ученого, не пожелали прислушаться к его словам, не захотели поспорить на равных и поискать компромисса. А главное, никто не пожелал вникнуть в суть его взглядов и убеждений. Одни отмахнулись: “Он не наш человек”, другие испугались, а третьим не позволили вступить с ученым в диалог»[1957].

Предостеречь, оклеветать, сослать

Андропов и Брежнев сочли, что поворотный пункт в их отношении к Сахарову наступил лишь тогда, когда он летом 1973 г. начал решительно обращаться к загранице – сначала это были интервью, и характеризовать себя как «противника социалистической системы»[1958]. Теперь Сахаров был для них не заблуждающимся гением, он превратился в злопыхателя, медленно перемещавшегося в лагерь «врага». Но и в этой ситуации в записных книжках Брежнева обнаруживаются две почти идентичных записи, от 8 и 12 сентября: «Разговор с А. Н. Косыгиным о Сахарове – принимать или нет»[1959]. Брежнев снова не смог прийти к решению о встрече с Сахаровым. В конце концов, он и Политбюро согласились с предложением начать «2-й этап». Сначала прокуратура пригласила Сахарова на «профилактическую беседу», затем Политбюро инициировало управляемую клеветническую кампанию в печати[1960]. Но ущерб оказался больше ожидавшейся пользы. Когда в ситуацию вмешался президент Национальной академии наук США Филипп Хэндлер, косвенно пригрозивший прекращением научного обмена с Советским Союзом, партия сразу же остановила кампанию в печати[1961].

В контексте холодной войны вопрос о том, как дальше поступить с Сахаровым, превращался в ситуацию, когда из двух зол приходилось выбирать наменьшее. Предоставить Сахарову свободу действий и смириться с ущербом для имиджа, который он наносил своими поведением, или положить конец его проискам, подорвав тем самым авторитет Советского Союза в мировом сообществе?[1962] Эти соображения и неудача клеветнической кампании привели к тому, что в 1975 г. Брежнев впервые не согласился с Андроповым. Вместе с секретарем ЦК Д. Ф. Устиновым и генеральным прокурором Р. А. Руденко Андропов предложил Политбюро выслать Сахарова в закрытый для иностранцев город Свердловск на Урале (ныне Екатеринбург), чтобы воспрепятствовать его контактам с дипломатами и иностранными журналистами. Брежнев и Политбюро отвергли это предложение[1963]. Высылка нанесла бы большой урон, ибо Сахарова только что удостоили Нобелевской премии мира, а Брежнев совсем недавно подписал Заключительный акт Хельсинского совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, обязывавший соблюдать права человека. К тому же шли переговоры по ОСВ–II[1964]. Политбюро просто продолжило клеветническую кампанию.

Лишь пятью годами позже предложение сослать Сахарова в закрытый город Горький (ныне Нижний Новгород) получило большинство в Политбюро. А ведь между тем Политбюро единодушно оценивало поведение Сахарова как однозначно «преступное» и «недостойное»[1965]. К этому времени холодная война получила дальнейшее развитие, благодаря советскому вторжению в Афганистан и отложенному соглашению по ОСВ–II. Политбюро больше не заботилось о своем престиже в западном мире[1966]. Решающее значение для ссылки Сахарова имело то обстоятельство, что он выступал против войны в Афганистане и за бойкот Олимпиады, намеченной на 1980 г. в Москве, тем самым присвоив себе право вмешиваться во внешнюю политику Советского Союза[1967]. Его встреча с армией журналистов, приехавших на Олимпиаду, стало бы для Советского Союза самой настоящей катастрофой в сфере пиара[1968]. Брежнев и Политбюро были уверены: «Академик Сахаров, убежденный противник социалистического строя, на протяжении более десяти лет ведет подрывную работу против советского государства. Будучи убежденным и открытым врагом социализма, он поощряет агрессивные круги капиталистических стран к вмешательству во внутренние дела социалистических стран, призывает к военной конфронтации с Советским Союзом и постоянно побуждает к выпадам против политики советского государства, направленной на разрядку международной напряженности и мирное сосуществование»[1969].

Тем не менее согласие на ссылку Сахарова далось Брежневу нелегко. Хотя КГБ арестовал Сахарова утром 22 января 1980 г. и в тот же вечер с женой отправил в Горький, Брежнев все еще не мог решиться на подписание документа о его выдворении[1970]. Казалось, еще 23 января он спорил сам с собой, написав в своей записной книжке: «Переговорил по телефону с Черненко – о Сахарове. Переговорил с Сусловым М. А. – тоже о Сахарове, что сделать. Дал задание Загладину и Жукову [своим сотрудникам], встретиться с Шабан-Дельмасом [советником Помпиду] и разъяснить проделки Сахарова. Разговаривал с Андроповым – и о Сахарове»[1971].

На то, что это решение не очень-то радовало Брежнева, в своих мемуарах намекает и первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Д. Кунаев. Как утверждает руководитель казахстанской республиканской партийной организации, на одном приеме он без обиняков высказал Косыгину свое возмущение этой «невероятной глупостью». Глава правительства переадресовал его к Генеральному секретарю. Брежнев долго молчал, а потом, избегая взгляда Кунаева, ответил: «Ну, а что делать? Андропов говорит, что они мутят воду. Вредят. Народ будоражат»[1972].

Эти слова не подтверждены и, тем не менее, они сравнительно хорошо отражают нерешительную и, пожалуй, противоречивую позицию советского лидера по отношению к инакомыслящим. Так как тема была ему не по сердцу, он передал ее Андропову. Поскольку его стиль заключался скорее в том, чтобы дружески уговаривать и давать им отеческие советы, меры репрессивного характера оказывались руководителю страны явно не по нутру. Насилие не вписывалось в его представление о себе как о человеке, воплощающем заботу. Одновременно генсек ценил Андропова как умного человека, чьей лояльностью не хотел рисковать из-за слишком явных возражений и вмешательства в сферу его деятельности. В конце концов, решающее значение для советского лидера имел имидж СССР в мире. Похоже, Брежнев не мог перенести того, что человек, многократно удостоенный звания Герой Социалистического Труда, помогал «империалистическому врагу» порочить Советский Союз. Свидетельством тому, насколько генсек боролся с собой, являются его беседы о деле Сахарова, когда тот уже давно находился в Горьком.

Правда, страх перед ущербом имиджу за границей ставился под сомнение благодаря умеренным высказываниям западных политиков. Вопрос о том, действительно ли представители западной элиты занимали такую позицию или только усердствовали в дипломатической вежливости, остается без ответа. Во всяком случае, председатель Национального собрания Франции Шабан-Дельмас сообщил 23 января Загладину, которого делегировал Брежнев, что после высылки Сахарова он, к сожалению, должен уехать из Москвы, так как западные СМИ не поймут никакой другой позиции. Но он все равно уже закончил все рабочие встречи, так что лишился только туристической части своей поездки. По словам Загладина, к его объяснению причин высылки Сахарова из Москвы Шабан-Дельмас отнесся с полным пониманием, сочтя, что они звучат трезво и человечно[1973]. Похожим образом годом раньше сенатор-демократ из США Джо Байден заверил Загладина, что отдельные судьбы диссидентов интересуют демократов меньше, чем возможность показать своим избирателям, что они выступают за права человека. Загладин так интерпретировал сказанное: «Иными словами, мои собеседники признали, что речь идет лишь о своего рода второразрядном театре, что судьба большой части так называемых диссидентов не интересует их никоим образом»[1974]. Такими высказываниями западные политики укрепляли Брежнева в предположении, что, если заходит речь о «правах человека», имеется в виду не моральная проблема, а клеветническая кампания против Советского Союза.

Характеризовать Брежнева как сторонника ресталинизации было бы несправедливо. Он, вероятно, считал и себя, и советский народ в целом жертвами Сталина и не раз недвусмысленно говорил о том, что никто не может желать возвращения в те времена. Тем фактом, что все-таки критиков Сталина заставили замолчать и снова стали появляться статьи по поводу дня рождения Сталина, мы обязаны стремлением Брежнева к компромиссу. Он хотел держаться середины, насколько возможно, умиротворяя и успокаивая всех, и поэтому должен был угождать и сторонникам жесткого курса, от которых зависел. Он боялся борьбы с инакомыслящими, так как чувствовал себя явно не вровень с интеллектом Сахарова. Здесь отказывал его испытанный способ доброго уговора и отеческого порицания. Задача, поставленная ему Андроповым, – встретиться с Сахаровым – явно обременяла советского лидера из-за отсутствия общей базы, на которой он мог бы выстроить этот разговор. Поэтому генсек был рад, когда Андропов избавил его от этой проблемы.

«Мы – герои»: культ Великой Отечественной войны

Насколько инакомыслие, которое породила политика Брежнева, превратилось в зловещее предзнаменование для времени его господства и, наконец, стало гвоздем в крышку гроба Советского Союза, настолько же успешно Брежнев устанавливал культ Великой Отечественной войны. Он поставил тем самым СССР на новый фундамент. К тому же он таким образом по умолчанию доказал, что его задачей была не ресталинизация, так как не было бы ничего легче, чем с культом Великой Отечественной войны возродить и культ Сталина. Но именно этого Брежнев и не сделал: как ранее его предшественник Хрущев, он отделил Сталина от Великой Отечественной войны и поставил в центр внимания простой народ, его жертвы и подвиги.

Хрущев сбросил Сталина с пьедестала благодаря тому, что бо́льшую часть своего «секретного доклада» 1956 г. посвятил ошибочным решениям Сталина, который как Верховный главнокомандующий посылал на верную смерть сотни тысяч солдат, так как не желал слушать советы своих генералов. В 1961 г. Хрущев впервые сказал о 20 млн граждан, погибших на войне, в то время как Сталин признал только 7 млн[1975]. При Брежневе эти 20 млн, а сегодня мы знаем, что их было от 25 до 30 млн, стали числом и символом, характеризующими советский нарратив от нападения фашистов до победы[1976]. Брежнев в принципе перевернул «антикульт Сталина», созданный Хрущевым: вместо того чтобы обвинять неправильное поведение «вождя», он поставил в центр деяния простых солдат. Тем самым генсек превратил описание великого исторического события из отрицательного в положительное. Теперь речь шла уже не о критическом рассмотрении катастрофы после фашистского нападения в июне 1941 г., а о преклонении и почитании, которые только и создают сообщество[1977].

Возрождение культа Великой Отечественной войны, который, точнее говоря, был создан заново, так как не опирался на почитание Сталина, представляло собой искусный прием. Народ с благодарностью принял новый вариант идентификации. Он обособился и продолжает жить по сей день во многих постсоветских обществах, прежде всего в российском. Культ Великой Отечественной войны в определенной мере сменил культ Октября, сложившийся вокруг русской революции 1917 г. Причина культа октябрьских событий не только отстояла уже так далеко от произошедшего, что лишь немногие помнили о ней, но не было в живых и большинства участников, идентифицировавших себя с прошлым[1978]. Торжественное поминание героев и жертв было триумфом Брежнева и его помощников. Тем самым имело место воздействие на несколько групп клиентелы, начиная с простых ветеранов, которые в 1960-е гг. все еще боролись за признание своих заслуг и социальные выплаты[1979]. Так, еще в декабре 1964 г. Верховный Совет СССР издал указ о повышении пенсии инвалидам и вдовам погибших на войне. Другие меры социального характера последовали в соответствии с решением Президиума ЦК партии весной 1965 г.[1980] Как утверждается в досье о настроениях инвалидов, они единодушно благодарили партию[1981]. Брежнев снискал симпатию руководства армии и военно-промышленного комплекса.

К тому же памятью о Великой Отечественной войне он сделал подарок самому себе и исполнил, быть может, личное желание. В отличие от травмированного войной Хрущева, который не переносил фильмов о войне, Брежнев охотно смотрел такие фильмы, регулярно доводившие его до слез[1982]. Как сообщали все его соратники, он был сентиментален, и, как мы знаем, война с ее ужасами была для него важнейшим опытом. С помощью культа Великой Отечественной войны Брежнев создал основу для начавшегося в 1973 г. культа своей личности и прославления своих скромных боевых заслуг. Остается без ответа вопрос о том, планировалось ли это им и его днепропетровским окружением уже в 1965 г.?[1983] Но он, вероятно, видел сам себя к этому времени одним из миллионов солдат, которые страдали и все-таки выстояли. Так он поставил памятник всему своему поколению и дал ему возможность вписать собственную историю в героический миф Великой Отечественной войны[1984].

В 1965 г., к 20-й годовщине Победы, новое правительство объявило 9 мая нерабочим праздничным днем[1985]. Центральный музей Вооруженных Сил, который посвятил большую часть экспозиции Великой Отечественной войне, был днем раньше торжественно открыт на новом месте[1986]. 8 мая 1967 г. Брежнев вместе с Н. Г. Егорычевым, еще занимавшим должность первого секретаря МК КПСС, торжественно открыл в Москве Могилу Неизвестного Солдата, а также созданный вокруг Могилы мемориальный комплекс в честь городов-героев. Каждый город был представлен блоком из красного мрамора у Кремлевской стены в Александровском саду. После патетической речи Егорычева Брежнев взял переданный ему факел и зажег Вечный огонь[1987]. Вероятно, зависть Брежнева к Егорычеву, формировавшему свой имидж первого «верховного жреца» культа Великой Отечественной войны, способствовала тому, что два месяца спустя он снял руководителя московской партийной организации с его поста. Формирование новой культуры памяти Брежнев вверил некому иному, как своему доброму другу и фронтовому товарищу из Днепропетровска Грушевому, которому генсек в 1965 г. предоставил место члена Военного совета Московского военного округа и начальника его политуправления. Грушевой занимал эти посты до самой своей смерти в 1982 г. Он обеспечил Брежневу не только влияние на формирование культа памяти о войне в Москве, но и контроль над важнейшим военным округом страны[1988].

Создание монументального мемориального комплекса в Александровском саду оказалось большим успехом: до сих пор там фотографируются новобрачные, возлагают цветы, а смена караула стала спектаклем для туристов наподобие того, что происходит за границей у королевских замков. В октябре 1967 г. Брежнев торжественно открыл в Волгограде, бывшем Сталинграде, скульптуру «Родина-мать» высотой 85 м, создать которую Хрущев поручил еще в 1959 г. Женская фигура с распростертыми руками и мечом, поднятым ввысь, призывает народ на защиту своей родины, напоминая таким способом о Сталинградской битве. В своей речи в Волгограде Брежнев соединил славу героев с долгом перед ними последующих поколений, победу над фашизмом под мудрым руководством партии и борьбу прежних лет с нынешней жизнью в условиях мира и благосостояния. Так он превратил кровопролитную войну в необходимую предпосылку своей политики всеобщего благоденствия: «Если бы не эти жертвы, – не было бы победы, не было бы того будущего, в которое шагнул наш народ, победив фашизм… Подвиг павших налагает громадную ответственность на тех, кто живет сегодня. Наш священный долг – довести до конца дело, ради которого они отдали жизнь»[1989].

Диорама «Сталинградская битва», одобренная Брежневым в 1966 г., и музей обороны города были открыты только в июне 1982 и 1985 г. соответственно[1990]. Они стали символом его власти. Диорамы наподобие этой с 1965 г. возникали во всех военных музеях страны в виде оформленных сценических картин. Они насколько возможно близко к реальности изображали битвы со световыми и шумовыми эффектами. На фоне написанной картины, на переднем и среднем планах располагались трехмерные фигуры и реквизит, что позволяло воспринимать фрагменты битвы как реальное действие[1991].

8 мая 1965 г. Верховный Совет СССР присвоил семи городам звание «Город-герой» или подтвердил уже существовавшие звания: Ленинград, Киев, Волгоград (бывший Сталинград), Севастополь, Одесса, Москва и город-крепость Брест. После объявления этих городов особыми, поистине священными местами, карта выглядела по-новому. Брежнев сам охотно засвидетельствовал им в связи с этим почтение и позволил себе поучаствовать там в празднике вместе с народом. Статус города-героя не только давал горожанам право чувствовать себя какими-то особыми. Он побуждал их к проявлению патриотической гордости, достойному поведению, которое следовало, например, доказать, (пере)выполняя план[1992].

К этим семи городам в 1973 г. Брежнев присоединил Керчь и Новороссийск, где он и сам участвовал в боевых действиях. Новороссийск получил звание только 14 сентября по случаю 30-летнего юбилея освобождения города от блокады. В мае 1974 г. его помощник Голиков настаивал, что теперь самое время поехать, так как новороссийцы уже в течение нескольких месяцев пребывают в ожидании визита советского лидера. Планировалось поехать 17 мая, 18-го присутствовать на приеме, 19-го принять грамоту и ленту почетного гражданина города, 20 мая провести праздничное собрание[1993]. Брежнев, однако, заставил себя ждать. В 1974 г. последовал Минск, в 1976 г. – небольшой город Тула, который Брежнев также удостоил визита[1994]. Но с возрастом и усилением болезней такие поездки давались ему все труднее. В День Победы 1981 г. генсек открыл памятник «Родина-мать» в Киеве. Это был последний в его жизни монумент Великой Отечественной войне[1995]. Брежнев попросил только прислать фотографии доведенного почти до гротеска памятника «Малая земля», открытого в сентябре 1982 г., за два месяца до его смерти. Он представляет собой гигантский бетонный клин, под углом устремленный в небо, что символизирует нос военного корабля; внутри размещался музей[1996].

Но успех культа Великой Отечественной войны составлял в то же время проблему – он существовал и без коммунистической партии. Хотя Брежнев и подчеркивал, что люди победили благодаря правильному руководству партии, это оставалось для многих пустой фразой, и чем дальше, тем больше ставился под сомнение этот факт. Кроме того, в поздние советские годы во времена нехватки всего и длинных очередей привилегии для ветеранов породили социальную зависть и недовольство молодых поколений. Уважение к воевавшему поколению, которого требовала партия, постепенно превратилось в антипатию и издевку со стороны молодежи. Становилось все труднее передавать поколению внуков чувство благодарности за готовность предков идти на жертвы; к тому же не существовало приемлемого базиса, чтобы строить на нем будущее[1997]. Такова была третья проблема культа войны – взгляд, обращенный назад. Он не давал представления о завтрашнем дне.

БАМ – последний из могикан

Новому образу будущего должно было способствовать строительство Байкало-Амурской магистрали, сокращенно БАМ[1998]. Начало работ в 1974 г., ровно через 20 лет после начала кампании по освоению целины, должно было не только опираться на эту последнюю всесоюзную кампанию, с помощью которой Брежнев хотел, разумеется, напомнить в большей степени о своем великом прошлом в Казахстане, чем о Хрущеве, инициаторе целинной эпопеи. БАМ был призван также возродить энтузиазм больших строек 1930-х гг. и подтвердить верность социалистической утопии, которая здесь становилась реальностью. Эта кампания имела целью оживить образ строителя социализма, который подчинял себе природу и осваивал необжитые места. Она была призвана доказать также существование социалистического прогресса и духа первопроходца, свойственного молодежи.

По-настоящему удивительно, что Брежнев прибегнул к этой мере. Ведь с одной стороны, он не раз заявлял, что Советский Союз перерос кампанейщину, причем недвусмысленно давал понять, что подразумевает хаос в сфере планирования при Хрущеве. С другой стороны, он давно объявил о наступлении эры легковых автомобилей, а железнодорожная линия, особенно для грузовых перевозок, не вписывалась в эту концепцию. Тем не менее железнодорожные трассы символизировали великие утопии, которые большевики хотели превратить в действительность: Туркестано-Сибирская магистраль, сокращенно Турксиб, как перемещение по степи, метро – перемещение под землей, и то, и другое крупные проекты первых двух пятилеток[1999]. Наконец, с открытием сырья и энергоресурсов Сибири в 1970-е гг. болезненно заметным стало отсутствие инфраструктуры. Председатель Госплана СССР Байбаков подчеркивал это и после краха Советского Союза: строительство БАМа было жизненно необходимо, даже при том, что ввод в строй предприятий, продукцию которых должны были перевозить по БАМу, отставал[2000]. Таким образом, стройка служила оживлению коллективного воодушевления созиданием и экономическим целям[2001].

Еще до начала прокладки БАМа существовала только трасса Транссибирской магистрали, самый восточный участок которой пролегал к тому же в опасной близости от границы со страной-соперником – Китаем. К проектированию перегона БАМа от Тайшета по северному берегу Байкала до Комсомольска-на-Амуре приступали уже в 1888 г. С 1932 г. на первых участках пути, которые были введены в эксплуатацию в 1945 и 1958 гг., трудились заключенные лагерей. Потом работа замерла. В 1967 г. правительство распорядилось о возобновлении планировочных работ, а в апреле 1974 г. партия объявила строительство БАМа Всесоюзной ударной комсомольской стройкой. На XVII съезде ВЛКСМ 23 апреля 1974 г. Брежнев обратился к советской молодежи: «Эстафету Комсомольска-на-Амуре, Магнитки и Турксиба, Днепрогэса и целины, Братска и КамАЗа они пронесут по новым, еще не освоенным просторам Сибири»[2002]. Партия обязала все средства массовой информации, писателей и деятелей искусств рассказывать о БАМе, сопровождать его строительство пропагандой с помощью поэм и популярной музыки. Каждый трудовой коллектив, вплоть до сейнеров в Атлантическом океане, должен был внести свой вклад в создание БАМа[2003]. Пропагандисты заклинали: «БАМ – стройка огромная и возвышенная в своей кровной связи всех поколений советских людей, шедших славным путем от штурма Зимнего дворца до штурма космических высот. Если подумаешь об этом, невольно задашь себе вопрос: не выковывается ли здесь характер нового человека, нашего современника? И не проявляется ли здесь как нельзя полнее то, что мы называем исторической общностью людей?»[2004]

Но, как говорил уже Карл Маркс, история не повторяется, разве только в виде фарса. Кампания по строительству БАМа производила впечатление примитивного подражания тому, что уже было. Она провозглашала романтику приключений, в которую едва ли кто-то еще верил, хотя с 1974 по 1984 г. на БАМ приехали более полумиллиона строителей, две трети из которых были комсомольцами[2005]. Быстро вошли в обращение остроты о БАМе. Аббревиатуру расшифровывали как «Брежнев Абманывает Молодежь». Распространился анекдот: «Какой получится звук, если Брежнева ударить по черепу? – БАМ!»[2006]. К тому же железная дорога представляла собой такое техническое средство, которое к концу XX в. больше не воодушевляло. Точнее говоря, она означала регресс после того, как Хрущев вдохновил людей спутником и полетом Гагарина в космос. Заманчивой целью было теперь мировое пространство, а не сибирская тайга.

Хотя аббревиатура «БАМ», подобно коду «20 миллионов», воздействовала на психологию людей второй половины 1970-х гг., «импульс», который должен был передаться обществу, не состоялся[2007]. Не удалось реализовать и идею, согласно которой БАМ мог бы послужить плавильным котлом для различных этносов, и проектом, демонстрирующим равноправное, мирное сосуществование всех советских народов[2008]. Вместо того чтобы стабилизировать социалистический коллектив, общество, возникавшее вокруг БАМа, было отмечено, скорее, воздействием насилия и характеризовалось враждебностью по отношению к женщинам и представителям нерусских национальностей. БАМ был рассадником «хулиганства», где пышным цветом расцветали алкоголизм, воровство, коррупция и насильственные преступления, прежде всего против женщин[2009]. Вместо оживления старого мифа о социалистической стройке, где выковывается советский человек, БАМ превратился в неподконтрольное государству пространство с собственными законами. К тому же в связи со строительством магистрали в начале 1974 г. стали возникать первые природоохранные группы, участники которых заявили о себе как о предшественниках гражданского общества и протестовали против безоглядной эксплуатации природы и загрязнения окружающей среды[2010]. Молодые люди ехали на БАМ не движимые энтузиазмом, а потому, что они получали там прибавки за работу на Дальнем Востоке и могли быстрее накопить сумму, необходимую для покупки автомобиля[2011]. Расчет рабочих и работниц звучал как нельзя более трезво: мы строим вам – партии – БАМ, вы за это даете нам автомобиль.

Мы не знаем, что Брежнев думал о БАМе, осознавал ли он, что перезапуск воодушевления строительством не сработал, более того, был ли БАМ вообще его идеей. В декабре 1978 г. он посетил стройплощадку, позировал там вместе с комсомольцами и, казалось, от души шутил. В его записных книжках встречается только одна запись о БАМе. 2 ноября 1981 г. он написал: «Банников Николай Васильевич [первый секретарь Иркутского обкома сообщает] об окончании БАМа на южном участке области»[2012].

Фото 23. Л. И. Брежнев и В. Брандт на морской прогулке в Крыму, 1971

Глава 8

Эмоции и таблетки в холодной войне, или Как играть государственного деятеля западного типа

На фотографии мы видим Леонида Брежнева с Вилли Брандтом 17 сентября 1971 г. на моторной яхте у берегов Крыма, где политики без протокола проводили уикенд. Оба в солнечных очках, загорелые и очевидно расслабленные. Они выглядят так, будто забыли о мире вокруг и полностью погрузились в разговор. Брежнев сидит позади Брандта, доверительно положив одну руку на спинку сидения канцлера, а другой подпирает голову. Он смотрит на собеседника, будто размышляет о чем-то. Западногерманский гость лукаво улыбается и, несомненно, наслаждается видом окрестностей. Встреча с Вилли Брандтом на правительственной даче в Ореанде, поблизости от Ялты, осенью 1971 г. была одним из кульминационных пунктов внешней политики Брежнева. Он не просто добился возможности в качестве Генерального секретаря принимать высокопоставленного зарубежного гостя без участия министра иностранных дел и главы правительства; но важно, что Брежнев встретил его в неофициальной обстановке как личного друга. Так началась дружба, которой суждено было продолжиться и после отставки Брандта в 1974 г. вплоть до смерти Брежнева.

Одновременно снимок немало говорит и о том, как Брежнев формировал внешнюю политику. Как и Хрущев, он стремился к личному контакту с политической элитой. Он верил в договоренности на межличностном уровне, между человеком и человеком, осуществление которых затрудняли, а то и могли сорвать бюрократические структуры, дипломаты и скептики. Если в этом отношении Брежнев и опирался на опыт Хрущева, то в том, что касалось имиджа, он избрал прямо противоположную тактику. Он хотел отличаться от Хрущева, поведение которого было ему неприятно. По словам одного из российских дипломатов, «Хрущев угрожал – от башмака до мата и ракет. В Большом театре мы пригласили английского посла с женой, и он нам рассказывал, как Хрущев говорил, что ничего не стоит попасть в Белый дом ракетой»[2013]. Брежнев хотел прекратить такую традицию выстраивания отношений. Его предшественники отличались одеждой и поведением от западных партнеров по переговорам, игнорируя или саботируя западное понятие «комильфо».

Придя в 1917 г. к власти, большевики отвергли как нечто буржуазное повсеместно принятый в Европе дипломатический протокол с соответствующими дресс-кодом, правилами поведения, обязательными формами бесед, приемами и совместными обедами. При этом они упустили из внимания, что этот протокол был выражением не просто придворной аристократической культуры, но и символизировал надежность отношений и общие правила. В конце концов, дипломатия не означала ничего иного, как поиск договоренности между представителями двух государств. При этом сталкивались различные культуры, то есть системы знаков и стереотипы интерпретации, хотя обе стороны и не обязательно знали, какое значение они должны придавать поведению другой. Поэтому протокол функционировал как своего рода словарь, определяя в каждом знаке обязательное значение и тем самым в идеальном случае заботясь о спокойном ожидании и предотвращая какие бы то ни было недоразумения или непонимание. Большевики, отвергнув дипломатическое «комильфо», что называется, выплеснули с водой ребенка, тем более что сами не сумели создать собственный переговорный код и только боролись с западной нормой. Первый народный комиссар по иностранным делам Л. Д. Троцкий проявлял себя с помощью военной внешности и пропагандистских речей, многолетний сталинский министр иностранных дел Молотов хвалился тем, что он больше солдат партии, чем дипломат. Сталин и вовсе пытался выдать себя за опытного государственного деятеля западного образа, в то время как Хрущеву, похоже, доставляло большое удовольствие саботировать западный протокол или игнорировать его и превращать в объект насмешек.

Брежнев решил покончить с экспериментами и вернуться к правилам западного протокола: хорошо одеваться, вести себя и говорить подобающим образом и быть надежным партнером по переговорам. Он засвидетельствовал такую позицию уже в качестве главы государства, занимая этот пост в 1960–1964 гг. При этом советского лидера никоим образом не заботили внешний вид, хороший вкус или манеры сами по себе. Скорее, если речь не идет об интуиции, сознавал, что только таким образом, соблюдая правила приличия, он завоюет доверие своих западных собеседников. Он должен был посылать знаки, которые не читались бы как «чужие», «агрессивные», «коммунистические», что сделало бы его в глазах Запада опасным. Своими жестами, пристрастиями и приверженностью к хорошей одежде он показывал: смотрите, я такой же, как и вы; я люблю хорошие костюмы, грубоватые шутки, быстрые автомобили, красивых женщин, мне нравится смешаться с толпой, совсем как вам[2014]. Свойства, которыми он, с одной стороны, отличался от товарищей по Политбюро, служили, следовательно, с другой – «рекламой» для его западных партнеров по переговорам.

Осуществляя свой новый стиль и возвращаясь к принятым дипломатическим нормам поведения, Брежнев преследовал две цели: установить дружеские отношения с лидерами Запада и таким способом достигнуть всеобщего мира. После того как Хрущев в 1955–1959 гг. сделал первые шаги на пути сближения с Западом и разрядки в холодной войне, Брежневу в 1970–1974 гг. удалось реализовать второй период сотрудничества и договоренностей, прежде чем в 1979 г. международные отношения опустились снова на низшую точку с «двойным решением НАТО» и вторжением в Афганистан. Несмотря на все распространенные во время холодной войны на Западе аналитические расчеты, умопостроения и полемические высказывания, Брежнев считал себя сторонником мира. Нельзя забывать, что, согласно эмоциональному настрою, представлявшему собой в Советском Союзе общее ощущение и культивировавшемуся пропагандой, в Великой Отечественной войне страна оказалась обманута Германией и брошенной на произвол судьбы западным миром. Хотя и не развивался миф о жертве, всеобщее восприятие заключалось в том, что «фашистский» или «империалистический» Запад принес советским людям так много страдания, что не было сомнений в том, кто агрессоры, а кто героические защитники, принесшие невообразимые жертвы. Силу этого эмоционального комплекса нельзя недооценивать[2015].

К внешней политике Брежнев относился в высшей степени эмоционально. Речь идет о страхе перед третьей мировой войной, о стрессе и боязни несостоятельности, которые возникали при переговорах, что вызывало бессонные ночи, а затем привело и к медикаментозной зависимости. Речь идет также о доверии, которое ему предстояло завоевать, и о возможном недоверии, что обрекло бы его деятельность на провал. Сегодня современный человек склонен рассматривать внешнюю политику как дело рассудка, баланс интересов и холодных расчетов, но совсем по-иному обстояло дело во времена холодной войны. Чрезвычайную роль играли здесь именно эмоции. Интеллектуальная задача состояла в том, чтобы понять противоположную идеологию и оценить арсенал оружия массового уничтожения. На аффективном же уровне решался вопрос о возможности верить другому в том, что он не применит свое оружие и действительно заинтересован в разоружении. Брежнев подчеркнул в своем списке афоризмов напоминание Дэвида Э. Лилиенталя о том, чего не следует забывать здоровому человеческому рассудку: «Мы – нация, верящая в рассудок, но, если мы утратим эту веру, заменив ее верой в мощь нашего оружия, мы погибнем, невзирая на все наше атомное оружие»[2016].

Для Брежнева это был не только вопрос о том, солидарны ли с ним его товарищи и страны НАТО в понимании того, что безопасность не может зиждиться на оружии. Для него это был вопрос и о том, выдержат ли его нервы. Назначив в 1961 г. Александрова-Агентова своим внешнеполитическим советником, он доверительно сказал ему: «Ты не смотри, Андрей, что я такой мягкий. Если надо, я так дам, что – не знаю, как тот, кому я дал, но сам я после этого три дня больной»[2017]. И это, к сожалению, потом оказалось правдой.

Concordia domi[2018]… или Согласие на Востоке

Начало вхождения Брежнева во внешнюю политику было трудным по различным причинам. Прежде всего, советский лидер был озабочен затруднительным положением со снабжением населения. Затем ему пришлось консолидировать свою власть в Политбюро. Наконец, он как Генеральный секретарь не обладал никакими официальными полномочиями для внешнеполитической деятельности. Это была привилегия министра иностранных дел А. А. Громыко, занявшего свой пост еще при Хрущеве и сохранившего его до Горбачева. Наряду с Громыко, формальное право представлять Советский Союз вне страны имели председатель Совета Министров Косыгин и председатель Президиума Верховного Совета Подгорный. В такой ситуации преимущество заключалось в том, что отношения с братскими странами рассматривались не исключительно как межгосударственные, а как отношения внутри содружества социалистических стран и руководителей правящих партий. Помимо Министерства иностранных дел, в ЦК было несколько отделов, ответственных за внешнюю политику, в том числе Международный, в компетенции которого находились отношения с США, Первый европейский, курировавший Францию, Третий европейский, ответственный за контакты с Западной Германией, и отдел по работе с братскими партиями социалистических стран[2019]. Как Генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев был первым лицом при переговорах с руководителями партий в государствах Варшавского договора. Отношения с ними определялись двумя характеристиками: во-первых, отношения Брежнева с генеральными секретарями походили на отношения патрона с клиентами. Он обращался с ними, как с секретарями ЦК союзных республик, а временами и как с секретарями обкомов или крайкомов[2020]. Его сценарий власти применялся и при общении с социалистическими «братьями» за границей: он демонстрировал ту же отеческую манеру обхождения, которую проявлял и в общении с советскими партийными руководителями, интересовался их заботами, терпеливо выслушивал и пытался помочь, насколько это было возможно. Он регулярно перезванивался с зарубежными функционерами, чтобы быть в курсе ситуации в странах и партиях; кроме того, они посещали друг друга по революционным праздникам, юбилеям и вместе охотились[2021]. Брежнев пытался таким способом создать доверительные отношения и от них ожидал лояльности.

Кроме того, подобному отношению к союзникам сопутствовало восприятие Брежневым партийных руководителей и глав государств-участников Варшавского договора в качестве «коллективного руководства». Он был осмотрителен, чтобы не обидеть своих товарищей, а получать подтверждения в их преданности. Партнеры по союзу временами использовали это. Они зависели от поставок сырья «большого брата», особенно нефти и газа[2022]. Время от времени они довольно откровенно угрожали, что, если СССР не удовлетворит их требования, они не смогут гарантировать покой и порядок в своих странах[2023]. Именно после подавления Пражской весны 1968 г. и введения военного положения в Польше в 1981 г. советское руководство было вынуждено считать себя обязанным осуществлять крупномасштабные поставки продовольствия, энергоресурсов и ассигнование денежных средств ради умиротворения в соответствующих странах. Взаимность исполнения обязательств не предусматривалась. Первый секретарь ЦК ПОРП Войцех Ярузельский предупреждал московских товарищей, что без экономической помощи Польша воспламенится[2024]. По собственной инициативе советское руководство сократило хлебные пайки советским солдатам ради увеличения поставок в Польшу[2025].

Как в Политбюро, так и в кругу глав правящих партий членов Варшавского договора Брежнев пытался избежать впечатления, что он претендует на какую-то особую роль. Мнение о том, что Генеральный секретарь ЦК КПСС контролировал или даже подавлял руководителей других партий, давно уже опровергнуто[2026]. Межпартийные отношения были гораздо сложнее – существовало чувствительное переплетение взаимных зависимостей. Именно руководители правящих партий ГДР и Польши, Вальтер Ульбрихт и Владислав Гомулка, первыми и намного быстрее призывали к принятию резких мер (например, в ситуации Праги-68), чем Брежнев был готов сделать это. Тем не менее советский партийный руководитель обладал своего рода правом вето: без его согласия страны-участницы Варшавского договора не могли предпринять какие-либо шаги. Но он вовсе не мог распоряжаться ими, а должен был постоянно заботиться об их лояльности.

Поэтому после смещения Хрущева он и его соучастники по заговору сделали все возможное, чтобы предотвратить в братских странах какие-либо волнения[2027]. Вслед за первыми телефонными разговорами в октябре 1964 г. Суслов поехал в Болгарию, Подгорный – в ГДР и Венгрию, Брежнев и Косыгин нанесли визиты в Польшу, ЧССР и Румынию[2028]. В 1965 г. Брежнев и Подгорный съездили также в Венгрию, чтобы уладить отношения с Яношем Кадаром, который по ошибке продолжал посылать Хрущеву вино и фрукты[2029]. В 1966 г. Брежнев снова поехал в Венгрию, а также посетил Югославию и Болгарию[2030]. Чтобы пробудить доверие, московские товарищи неоднократно подчеркивали, что их цель – сделать отношения «более дружественными», чем до сих пор, и по возможности сплотить социалистический лагерь[2031]. Брежнев заявил на пленуме ЦК в сентябре 1966 г.: «Мы придаем большое значение регулярным встречам и беседам, терпеливой работе с представителями братских стран»[2032]. Тем самым руководство КПСС опиралось на политику Хрущева, который хотел достичь примирения с Тито, так и не вступившим в Варшавский договор. Сверх того, шел поиск компромисса с теми партийными руководителями, которые считали, что курс Хрущева на реформы уводит от социализма слишком далеко.

Как в Москве, так и в братских странах царили большие надежды на то, что встреча всех делегаций на праздновании 47-й годовщины Октябрьской революции 7 ноября 1964 г. в советской столице может привести к «перезагрузке» и примирению с отступниками-китайцами[2033]. Конечно, в Пекине надеялись на то, что Москва вернется к более ортодоксальному курсу, но министр обороны СССР Р. Я. Малиновский заявил в день торжеств премьеру Госсовета КНР Чжоу Эньлаю, мол, так, как в СССР отправили в отставку Хрущева, то и китайцы могли бы вышвырнуть Мао. Последнюю же надежду китайцев похоронил Микоян, заявив, что от существующих позиций не будет отхода ни на шаг[2034]. Не удивительно, что Мао отреагировал на приглашение на XXIII съезд КПСС в 1966 г. только грубыми ругательствами[2035]. Примирение с Китаем не состоялось. С одной стороны, Пекин не был готов признать гегемонию Москвы; с другой – начавшаяся в 1966 г. культурная революция с разгулом насилия и репрессий вызывала у Брежнева отвращение, напоминая ему о худших временах при Сталине. В 1966–1969 гг. на границе не раз доходило до инцидентов и кровопролитных столкновений[2036]. Генсек отметил в своей записной книжке: «Придется проводить международную политику длительных разногласий с Китаем»[2037].

Румыния при Николае Чаушеску, пришедшем к власти в 1965 г., все ставила на китайскую карту. В 1968 г. она отказалась при вторжении в Прагу присоединиться к Варшавскому договору, из которого вышла в том же году[2038]. Также Югославия оставалась вне Варшавского договора, хотя Тито хорошо ладил с Брежневым. Таким образом, сложилась группа из пяти партийных руководителей, с которыми Брежнев интенсивно сотрудничал и с которыми формировал политику Варшавского договора как «коллективное руководство». В их числе были не особенно симпатичные генсеку немцы Вальтер Ульбрихт (с 1971 г. Эрих Хонеккер), чех Антонин Новотный (с 1969 г. Густав Гусак), польский «ястреб» Владислав Гомулка, которого в 1970 г. сменил протеже Брежнева – Эдвард Герек[2039], а также Янош Кадар и Тодор Живков, возглавлявшие Венгрию и Болгарию соответственно. Они оба заняли свои посты раньше Брежнева, и с ними советский лидер находил общий язык. С 1968 г. он приглашал их по отдельности, а с 1971 г. ежегодно всех вместе летом в Крым. Там некоторые из этих партийных руководителей часто проводили отпуск, так что на даче Брежнева они просто сменяли друг друга[2040]. Правоверные руководители вроде Ульбрихта, Хонеккера и Гомулки или даже Чаушеску, к которым Брежнев не питал особой симпатии, приезжали только на несколько часов или на день[2041]. Фотограф Брежнева Мусаэльян рассказывает, что, хотя Брежнев и обнимал Чаушеску в качестве приветствия, но за его спиной давал знак, означавший просьбу немедленно уничтожить снимки[2042]. Те же, к кому советский лидер чувствовал расположение, вроде венгра Я. Кадара, иногда проводили в Крыму по нескольку дней, чтобы там в неофициальной обстановке обменяться мнениями с Брежневым и отдохнуть[2043]. Сложившиеся с 1971 г. «крымские встречи» были постоянной частью внешней политики, одобренной ЦК, они давали Брежневу возможность в одиночку, без Громыко, Косыгина или Подгорного, совещаться с другими пятью партийными руководителями и намечать пути политического развития[2044]. Сюда приезжали не только руководители партий, и без того проводившие отпуск в Крыму, но и те, кто (например, Хонеккер) предпочитал летний отдых на Балтийском море или в другом месте[2045]. Министру иностранных дел Громыко приходилось не только без возражений наблюдать за происходившим. Партийная дисциплина требовала, чтобы он восхвалял эти встречи Генерального секретаря с представителями братских стран, как имеющие «особое значение» для внешней политики Советского Союза[2046].

Кадровые вопросы и коллективная внешняя политика

Когда в 1967 г. в ЧССР наметилась смена руководства, для Брежнева это было чисто кадровым вопросом. Генсек переживал, что чехословацкие товарищи попытаются впутать его в эту историю и заставить высказаться в пользу старого руководителя партии и президента Антонина Новотного, непопулярного и считавшегося твердолобым, или за молодую надежду партии Александра Дубчека, казавшегося общительным и динамичным. Как он поведал лидеру Французской компартии Вальдеку Роше, «никто не говорил о демократизации или либерализации»[2047]. Для Брежнева кадровые вопросы не были делом, которое обсуждалось с братскими партиями, проблемой, занимавшей партийную общественность, и, в конце концов, предметом всеобщего рассмотрения. Кадровые вопросы следовало без какой-либо огласки хорошо подготовить, чтобы затем их решили соответствующие партийные органы[2048]. Поэтому в декабре 1967 г. он заявил: «Это ваше дело», предприняв замаскированную под «отпуск с охотой» поездку в ЧССР по просьбе Новотного[2049]. Брежнев прервал свой «отпуск» в ЧССР и скрылся из Праги, правда, не без длительной беседы и с Дубчеком: «Я думаю, ни с кем другим не разговаривал так долго, как с товарищем Дубчеком. Мы проговорили с вечера до 6 утра. Я сказал: Александр Степанович, мы двенадцать часов ничего не ели и не пили. Пойдем вместе позавтракаем, выпьем по чашечке чая… Должен сказать, ни с кем я не говорил так откровенно. Весь комплекс тем меня просто ошарашил»[2050]. Вернувшись в Завидово, Брежнев дал выход своим эмоциям: «Думаю: ну, заварушка тут у них начинается и каждый тянет меня на свою сторону, завлекает в союзники. И зачем мне это? Говорю своим: Готовьте самолет, завтра улетаем. Еще не хватает влипнуть в их внутреннюю склоку. Пусть сами разбираются. Пошли они к…»[2051].

5 января 1968 г. Дубчек стал преемником Новотного на посту руководителя КПЧ, Брежнев не делал тайны из своей симпатии к Дубчеку. Это умозрительное рассуждение, но руководитель КПСС, судя по всему, видел в Дубчеке своего чехословацкого напарника – молодого и симпатичного мужчину, который сменил непопулярного, считавшегося твердолобым, партийного руководителя[2052]. Историк Рудольф Пихоя оценивает ситуацию следующим образом: «С этого времени Брежнев и Дубчек поддерживали постоянный контакт. Можно предположить, что Брежнев признавал личную ответственность за избрание Дубчека, что в определенной степени придавало их отношениям личный характер и, как известно, сказывалось на развитии событий весь 68-й год»[2053]. Со всей очевидностью Брежнев считал Дубчека своим протеже. Он часто перезванивался с ним[2054] и говорил об их контактах: «Нас связывают дружеские отношения»[2055]. От Кадара Брежнев услышал о встрече того с Дубчеком 29–30 января: «Дубчек – худой бледный – нужно, чтобы он отдохнул и успокоился, в общем – впечатление, что честнейший человек и будет вести правильную линию»[2056].

Кадар был с тех пор близким советником Брежнева, который регулярно обсуждал с ним по телефону положение в ЧССР[2057]. В то время как Ульбрихт, Гомулка и Живков вскоре начали требовать более жесткого подхода к Праге, Брежнев ценил венгра Кадара как рассудительного собеседника, которому способствовал в 1956 г. вступлению в должность. Кадар располагал соответствующим опытом, когда в 1956 г. в его страну вошла Советская армия. Как Кадар, так и Брежнев, дружески расположенные к Дубчеку, на свой лад хотели ему помочь. Брежнев видел в Дубчеке товарища, которому он вверил ответственность за страну и которому еще предстояло дорасти до уровня этой задачи[2058]. Поэтому Брежнев проявлял готовность к уступкам и воспринимал обмен мнениями как содействие и жест доброй воли. Когда в связи с грозившим смещением Новотного с поста президента, Политбюро ЦК КПСС приняло решение 22 марта направить ЦК КПЧ письменное предупреждение, Брежнев придержал это письмо по просьбе Дубчека[2059]. Однако Брежнев не предпринимал ничего, что не согласовал бы ранее с Политбюро. Встреча членов Варшавского договора в Дрездене 23 марта 1968 г. также была уступкой «коллективной воле» руководителей братских партий, обеспокоенных развитием событий в Чехословакии. И все-таки Брежнев подчеркивал, чтобы успокоить Дубчека, что это «откровенный обмен мнениями»[2060]. Брежневу приходилось как угождать руководителям других братских партий, так и обхаживать Дубчека: «Мы просим товарища Дубчека и всю делегацию правильно понять нас. Мы говорим об этом как честные друзья, как честные братья, которые по-дружески связаны с Вами на прочной основе в политическом и экономическом отношении… Мы хотели бы оказать Вам нашу братскую, товарищескую помощь, и мы просим Вас рассматривать с этой точки зрения все наши высказывания, мнения нашего Политбюро»[2061].

Брежнев избегал обвинять Дубчека в контрреволюции, лишь ставя ему в упрек, что он «предоставляет свободу контрреволюционерам»[2062]. Он все еще видел в Дубчеке воплощение надежды: «У нас полномочия от нашего Политбюро передать вам, присутствующим здесь, надежду на то, что вы во главе с Дубчеком сумеете изменить ход событий и воспрепятствовать очень опасному развитию ситуации»[2063].

Брежневу приходилось обходиться насколько возможно дипломатичнее как с группой пяти, так и с Дубчеком. Но при этом он чувствовал себя также обязанным обеспечить поддержку своим методам как коллективной воле КПСС. В период Пражской весны ЦК КПСС заседал дважды, чтобы подтвердить взятый курс в качестве линии партии. Письма, которые Брежнев посылал Дубчеку, он также составлял вместе с другими членами Политбюро[2064]. Советский посол в Праге С. Червоненко рассказывает: «Мы садились за стол в один ряд, а Брежнев против нас. Чтобы придать больше доверительности, решили не на машинке писать письмо Дубчеку, Брежнев садился и писал своей рукой. Мы обсуждали все фразы вместе, и он пишет “Александр” или “Саша”, или “дорогой Александр Степанович” – так выводил слова Брежнев под диктовку членов Политбюро»[2065].

Знаменитым стало так называемое «Ночное письмо» от 11 апреля 1968 г.: «Дорогой Александр Степанович! Уже поздняя ночь, но я еще не сплю. Вероятно, я еще долго не смогу уснуть… Теперь я охотно поговорил бы с Вами по телефону и спросил у Вас совета, но для телефонного звонка слишком поздно. Я хотел бы письменно изложить мои мысли, не слишком размышляя о правильных формулировках»[2066]. Брежнев недвусмысленно обращался к доверию, которое он вложил в душу Дубчека: «Наше совместное доверие было всегда непоколебимым. Оно все еще сильно, и я думаю, что, в конце концов, никто не сможет разрушить его или причинить невосполнимый ущерб дружбе наших народов… Судьба Вашей партии и Вашего государства теперь прямо зависят от Ваших действий и Вашей личной ответственности»[2067].

В своих усилиях по поиску решения Брежнев не остановился на письмах. Так как чехословацким товарищам пришлось расплачиваться за вызов в Дрезден, Брежнев попытался договориться о следующей двусторонней встрече в Москве 4–5 мая. Он снова уверял, что не хочет вмешиваться, что речь идет о добрых советах, но в Москве очень встревожены тем, что чехословацкое партийное руководство предоставило свободу «врагам партии»[2068]. Правда, Брежнев впервые напомнил о том, что внутриполитические дела касаются не только одной Чехословакии: «Товарищи, вы знаете, что КПСС представляет принцип полной независимости всех братских партий и государств. Но не каждый вопрос можно рассматривать как чисто внутриполитический»[2069].

Протеже на неверном пути

Политбюро поддерживало Брежнева в его мнении, что положение в Праге – кадровый вопрос. В соответствии с теорией следовало только понять, кто в КПЧ представлял «здоровые», а кто «контрреволюционные» силы, последних следовало удалить, первым же помочь утвердиться. Так поступали в 1956 г. в Венгрии, так поступили бы снова. Только для Брежнева и его товарищей долгое время оставалось неясно, кто относится ко «второму центру», то есть контрреволюции[2070]. На заседании Политбюро 6 мая 1968 г. Брежнев первый раз дал понять, что его доверие к Дубчеку поколеблено: «Когда вспоминаешь все этапы наших отношений после первой беседы с т. Дубчеком, в частности мои беседы в Праге, и последующие беседы, то создается впечатление, что он намеренно говорит одно, а делает абсолютно другое, хотя и говорит он вихляя, не конкретно»[2071]. После того как 8 мая Брежнев снова совещался в Москве с группой пяти, он не только санкционировал маневры в ЧССР, которые внес в свою записную книжку под названием «Операция “Опухоль”»[2072], но и начал вместе с другими членами Политбюро подбирать кандидатуру на место Дубчека.

Сначала Политбюро послало в Прагу Косыгина, чтобы выяснить, можно ли еще полагаться на Дубчека[2073]. Брежнев отметил в своих записях: «Говорил с тов. Косыгиным, 22 и 22-го рекомендовал пить воду – это значит задержаться»[2074]. Косыгин сообщал Политбюро 27 мая, что обстановка совершенно иная, нежели оценивали они: соображения о «здоровом ядре» утратили актуальность, так как реформаторов Дубчека, Олдржиха Черника и Йозефа Смрковского в действительности едва можно было отличить от «здорового ядра» в составе Драгомира Кольдера, Василя Биляка и Любомира Штроугала. Но так как в настоящее время никто в стране не пользовался большим авторитетоом, чем Дубчек, Черник и Свобода, Москве придется и впредь делать ставку на эти кадры[2075]. Чтобы поддерживать контакт со «здоровым ядром» и не упустить правильный момент для кадровых перемен, Политбюро поручило первому секретарю ЦК Компартии Украины Шелесту поддерживать связь с Биляком по телефону и с помощью конспиративных встреч на Украине[2076].

Нараставшее недоверие привело к тому, что и Брежнев все чаще обращался к Дубчеку и Президиуму КПЧ как к третьим лицам, представителям другого государства и потенциальным контрагентам, а не как к друзьям и боевым товарищам. Непринужденный тон Брежнева, свойственный внутрипартийным контактам, превращался в прохладную интонацию внешнеполитического диалога. Это ясно проявилось в «Варшавском письме», которое группа пяти составила 14–15 июля во время следующей встречи в Варшаве. Чехословакия в ней не участвовала[2077]. Под впечатлением манифеста «Две тысячи слов» от 27 июня[2078], который группа пяти характеризовала как «открытый призыв к открытой борьбе против партии коммунистов, против конституционной власти, призыв к анархии и беспорядкам»[2079], в «Варшавском письме» отсутствовала какая бы то ни было товарищеская приветливость[2080]: «На нас, коммунистах, лежит ответственность перед народами и историей за то, чтобы достигнутые революционные завоевания не были утрачены»[2081]. Адресатом был не товарищ, с которым бок о бок ведут борьбу, а страна, оказавшаяся на перепутье: «Сегодня вопрос стоит так: быть или не быть Чехословакии социалистической?»[2082] Вместо того чтобы дать дружеские советы, группа пяти выдвинула ясные требования: ликвидировать все политические партии и клубы, снова взять под контроль средства массовой информации, провести чистку партийных рядов[2083]. Брежнев счел необходимым, чтобы ЦК санкционировал также этот более жесткий подход и новый тон. Он созвал пленум на 17 июля так внезапно, что отсутствовали 50 членов ЦК[2084]. ЦК одобрил курс, и Брежнев заявил: «И прежде чем мы примем крайние меры, мы вместе с братскими партиями используем все политические средства, чтобы помочь братской Коммунистической партии Чехословакии и чехословацкому народу сохранить и защитить социалистические завоевания в Чехословакии»[2085].

Переговоры и слабые нервы

Развитие событий, в ходе которых к чехословацким товарищам больше не обращались как к «части семьи», а воспринимали контрагентами, обрело кульминацию на встрече в Чиерне-над-Тисой в конце июля 1968 г. Кажется, что весь порядок действий взят из учебника внешней политики. Едва ли хотя бы что-то напоминало о расширенном съезде партии. В словацком городе состоялась необычная встреча на высшем уровне, ведь ни в истории партии, ни в истории дипломатии еще не встречались два политбюро или президиума в полном составе[2086]. Встреча состоялась по настоятельному требованию Брежнева, поддержанному Косыгиным. Брежнев хотел во чтобы то ни стало избежать «крайних мер» и дать своему протеже Дубчеку последний шанс[2087]. Андропов и другие члены Политбюро охарактеризовали дальнейшие переговоры как бесполезную трату времени, но открыто упрекнули в этом только Косыгина, ибо прямо критиковать генерального секретаря было не принято[2088].

Однако 19 июля Брежнев упорствовал: «Возникает один вопрос: все ли мы исчерпали из арсенала политического воздействия, все ли мы сделали до того, как принять крайние меры?»[2089] В начале июля он отметил в своей записной книжке: «С Дубчеком – мы не сможем найти приемлемых решений»[2090]. Одновременно ему, как и ранее, оставалось не ясно, кто может заменить Дубчека. Хотя Политбюро и последовало за Брежневым в Чиерну, но сценарий вторжения был уже разработан[2091]: 27 июля, за два дня до встречи, Политбюро приняло обращения к советскому народу и чехословацкой армии, которые следовало опубликовать в случае вторжения[2092]. Так как Политбюро в Москве предполагало, что встреча в Чиерне закончится провалом, и не хотело терять времени[2093], оно уже пригласило представителей группы пяти на 30–31 июля в Москву, чтобы можно было обсудить с ними дальнейшие действия[2094].

Как бывает при организации международных встреч представителей государств, не доверяющих друг другу, долгое время шла борьба из-за места встречи. Насколько прежде само собой подразумевалось встретиться в Москве или Праге, настолько же каждая сторона была теперь готова встречаться на «вражеской» территории. В то время как Политбюро приглашало в Москву, Киев или Львов[2095], Дубчек предлагал словацкий Кошице, «приятный город в Восточной Словакии» с большим аэропортом[2096]. Дубчек и его сторонники хотели избежать повторения суда над ними вроде состоявшегося в Дрездене[2097]. Со своей стороны Брежнев и Политбюро не хотели столкнуться с массовыми демонстрациями и другими нежелательными проявлениями свободы печати и собраний. В конце концов, сошлись на встрече в словацком пограничном городе Чиерна-над-Тисой, предоставлявшем возможность как заседать на словацкой территории, так и перемещаться советской делегации в полдень и вечером на другую сторону чехословацко-советской границы и поддерживать контакт с группой пяти[2098]. Дубчек вспоминал позже: «Услышав это предложение, я сказал Брежневу, что не уверен, можно ли будет в таком маленьком городе найти подобающие помещения. Он ответил, это, мол, неважно, они приехали на своем поезде. Бог ты мой, подумал я, они хотят ночевать в поезде»[2099]. Делегации действительно ночевали в своих поездах, а клуб железнодорожников служил конференц-залом[2100]. Правило, испокон веков соблюдавшееся в дипломатическом сообществе и требовавшее максимального комфорта для партнеров по переговорам и общих трапез, игнорировалось, каждая делегация ела в своем поезде[2101].

Советская сторона настаивала на полном исключении прессы с тем, чтобы совместное коммюнике было опубликовано только в конце переговоров[2102]. Но как только место встречи стало известно, в Чиерне появились западные корреспонденты, протестовать против чего советская сторона обязала своих послов[2103]. Чехословацкую сторону мучили совсем другие заботы: делегаты боялись, что их вагон может быть ночью уведен через границу в Советский Союз. Они испытали облегчение, услышав, что у поездов колея различной ширины[2104]. Хотя у Президиума ЦК КПЧ было «преимущество своего поля», советская сторона оказалась лучше подготовленной и имела хорошее представление о месте действия, как позже признавал Дубчек[2105]. В помещении, где шли переговоры, в доме культуры железнодорожников, КГБ контролировал двери, кабину переводчиков и телефоны. Если в поезде у Брежнева имелись телефон и радиопередатчик, благодаря которым он имел контакт с внешним миром, Дубчек не располагал защищенной от подслушивания связью с Прагой и был полностью отрезан от остального мира. Поэтому секретариат ЦК в Праге размышлял, не следует ли создать «воздушный мост» с Чиерной, чтобы снабжать информацией изолированных товарищей[2106].

Встреча началась 29 июля при далеко не лучших обстоятельствах. Напряженность ситуации ощущалась уже на перроне. Там, несмотря на запрет, собрались местные жители, некоторые из них приветствовали советскую делегацию, а некоторые взволнованно кричали: «Берегите Дубчека!». По этому поводу Шелест заметил: «Вроде бы мы приехали украсть Дубчека»[2107]. В качестве приветствия Брежнев поцеловал только Свободу, своего старого боевого товарища, всем же остальным просто пожал руку[2108]. На второй день эта напряженность усилилась, слова Брежнева, обращенные к толпе, по-прежнему скандировавшей «Берегите Дубчека!», были встречены вежливыми аплодисментами, а вот Дубчека приветствовали овациями и цветами. Шелест комментировал, что не хватало только паспортного контроля, столь враждебно было настроение[2109]. О трудностях сообщал и советник Брежнева Александров-Агентов: «Нельзя сказать, чтобы внешняя обстановка этих продолжавшихся пять дней (с 28 июля по 1 августа) переговоров была особенно привлекательной. Маленький душный зал, где еле-еле разместились за длинным столом участники переговоров, душные жаркие купе в вагонах, деревянные будочки “удобств”, построенные вдоль поездов… Да и внутренняя атмосфера переговоров была немногим лучше»[2110].

Напряжение с улицы перекинулось и в тесный зал собрания, где одни восприняли вступительную речь Брежнева как спокойную и сдержанную, другие – как агрессивную и полемическую[2111]. Правда, вопреки плану, делегации пообедали вместе, но это ничего не меняло в том, что весь день переговоров представлял собой обмен ударами, что не способствовало сближению позиции и не вызвало раскол в чехословацком Президиуме. Но Политбюро, очевидно, и делало ставку на то, что в Президиуме ЦК КПЧ возникнет трещина между «здоровыми силами» и «вторым центром»[2112]. Поэтому, чтобы получить полную картину, был приглашен весь Президиум. В случае раскола мог бы быть решен мучивший Брежнева кадровый вопрос – кто займет пост Дубчека. После обеда он попытался прибегнуть к провокации: «Что это такое – “консерваторы” и “прогрессисты”? Какие это правые силы, почему вы не говорите, может быть, вам чем надо помочь? Почему вы выдумываете, что вы были “марионетками” на Дрезденском совещании? Что же вы его не признаете? За что вручен орден [журналисту Иржи] Пеликану? Почему вы не призываете [экономиста Ота] Шика к порядку? От него уже голова болит. Члены вашего правительства выступают против вас. Как вы реагируете на это?»[2113]

Но попытка раскола оказалась безрезультатной. Дубчек ответил только встречным вопросом: «Тов. Брежнев, а не кажется вам, что в ваших вопросах тоже есть вмешательство в наши дела?»[2114] На второй день переговоров продиктованную отчаянием попытку вызвать раздор среди представителей другой стороны предпринял Шелест, потерявший терпение и самообладание: «Что за правые силы у вас в руководстве? Назовите же имена – кто эти правые, кто левые? Об этом спрашивает товарищ Косыгин. Покажите мне хоть одного левого в руководстве! Вероятно, Кольдер?»[2115] Так как тем временем теория «двух центров» не нашла практического подтверждения, Политбюро пришлось поменять стратегию. План, заключавшийся в том, чтобы покинуть переговоры, сорвался, так как Политбюро не смогло бы взвалить вину за их неудачу на противоположную сторону[2116]. На второй день это было еще менее вероятно, чем в первый, тем более, как узнал Брежнев, Тито, Чаушеску и 18 западноевропейских коммунистических партий выразили поддержку Дубчеку[2117]. Тогда делегация Политбюро нанесла вечером визит в вагон Дубчека, чтобы там за кружкой пива попросить извинения за оскорбительное поведение Шелеста[2118].

Теперь Брежнев оказался под сильнейшим давлением: прекращение переговоров и бегство в Москву не рассматривалось, если он не хотел оказаться скомпрометированным как в капиталистическом, так и в социалистическом лагере. Он должен был представить решение, найденное в результате переговоров[2119]. Имело место давление такой силы, что Брежнев оказался не готов к нему ни в психологическом, ни в физическом отношении: он быстро заболел, как уже в 1961 г. предсказывал Александрову-Агентову[2120]. Дубчек позже упрекал советского лидера в симуляции «дипломатического гриппа»: «Когда советские поняли, что меня поддерживает большинство… они решили поменять тактику. Эта смена направления совпала с моментом, когда Брежнев заявил, что болен. Он расхаживал в своей пижаме, но я видел, что он не был болен»[2121]. Однако члены советской делегации сообщают, что Брежневу действительно было плохо. Шелест отмечал в своем дневнике: «Л. И. Брежнев до крайности нервничает, теряется, его бьет лихорадка. Он жалуется на сильную головную боль и рези в животе»[2122]. Во время следующих разговоров тет-а-тет, которым Брежнев с помощью своей пижамы хотел придать непринужденный и неофициальный характер, он пытался добиться от Дубчека обещания избавиться от «контрреволюционеров»[2123]. Брежнев был убежден, что с помощью правильной кадровой политики можно справиться со всеми проблемами: «Все это время, начиная с января этого года, под каким руководством находились органы печати, радио и телевидения?.. Разве у вас в Чехословакии нельзя найти честных чешских или словацких коммунистов, чтобы доверить им решение этой проблемы?»[2124] К нeсчастью, упорное молчание Дубчека в Чиерне в ответ на свои требования Брежнев интерпретировал как согласие.

Фото 24. Брежнев и Дубчек на конференции в Братиславе, 3 августа 1968 г.

В конце концов, из-за молчания Дубчека Брежнев предположил, что сумел убедить его решить кадровый вопрос[2125], лидер же КПЧ полагал, что с перенесением встречи в Братиславу в более широкий формат группы пяти неофициальные, нестенографировавшиеся беседы в Чиерне утратили свое значение[2126]. К тому же Дубчек сумел в Чиерне добиться от Брежнева обещания, что в Братиславе не будет обсуждаться внутренняя ситуация ЧССР, а члены Варшавского договора примут совместный документ о международной солидарности братских стран между собой и по отношению к третьим странам[2127].

Братиславская декларация также была уникальным случаем в дипломатии[2128], так как она почти полностью исчерпалась в работе редакционной комиссии. Брежнев ввел способ коллективной работы над текстом уже во время Варшавской встречи и теперь снова предложил его группе пяти. Биляк пишет: «Это было единственное заседание в моей жизни – а я участвовал во многих международных совещаниях – где заключительный документ действительно от А до Я был составлен генеральными и первыми секретарями и главами правительств»[2129]. Заседание оказалось настоящим марафоном, закончившись только в 19 часов вместо 16[2130]. Партийные руководители долго боролись за формулировки, выражавшие или замалчивавшие самое главное. Дубчек вспоминает: «…я потребовал, чтобы в документе было ясно сформулировано, что особенности внутреннего развития разных стран являются делом стран, его подписавших. Это вызвало горячую дискуссию. Ульбрихт и Гомулка настаивали на ненужности такой оговорки… Я дал понять, что в противном случае мы не подпишем документ»[2131].

Большое преимущество дипломатической новинки в работе редакционной комиссии залючалось в том, что текст составлялся в режиме консенсуса и поэтому его подписали все. В декларации, торжественно подписанной вечером 3 августа, действительно ни разу не упоминалась ЧССР, создавалось впечатление, будто все заботы стран-участниц Варшавского договора были обращены на положение во Вьетнаме и на Ближнем Востоке, а также на проблему возрождения неонацизма в Западной Германии[2132]. Документ был почти подобен квадратуре круга, объединяя обязанность братских стран по совместной защите завоеваний социализма с правом каждой страны самой избирать путь к социализму[2133]. Поэтому Братислава сначала считалась прорывом. Международная пресса и не в последнюю очередь Дубчек полагали, что опасность «вмешательства» предотвращена[2134]. Но в то время как Дубчек надеялся на Братиславскую декларацию, Брежнев считал, что Дубчек должен теперь подкрепить «соглашение» в Чиерне делами, но их-то и не последовало[2135].

Последний телефонный разговор

Брежнев уехал в Крым, где с 13 по 15 августа обсуждал с членами Политбюро и Кадаром ситуацию в ЧССР и провел последний большой телефонный разговор с Дубчеком[2136]. Вечером 13 августа Брежнев разговаривал с Дубчеком 80 минут и всеми силами использовал образ чуткого товарища, который увещеваниями, предостерегающим отеческим тоном последний раз пытался вернуть на путь истинный своего оступившегося протеже: «Весь смысл нашей беседы в том и состоит, чтобы помочь тебе выполнить эти обязательства [данные в Чиерне]»[2137]. Генсек не оставил никакого сомнения в том, что речь шла не о беседе двух государственных деятелей, а о личном разговоре. Категории вроде суверенитета, независимости и нерушимости границ не имели значения; важны были только доверие визави, борьба за общее дело и соблюдение честного слова. В соответствии с этим он последовательно обращался к Дубчеку на «ты» и называл его почти исключительно уменьшительным именем «Саша», русским производным от «Александр»[2138], в то время как Дубчек предпочитал официальное обращение «Вы», «товарищ Брежнев» или вежливое «Леонид Ильич».

Всем стилем ведения беседы Брежнев пытался создать впечатление, что он и Дубчек образуют сообщество, основанное на преданности одним и тем же идеалам. В то время как он, Брежнев, всегда был на его стороне и сейчас он последний в Политбюро, кто еще верит в него, ему, Дубчеку, надо теперь доказать, что Москва может ему доверять: «И все, что вы нам обещали, мы принимали за чистую монету, и как друзья мы вам во всем поверили. Лично я, Саша, никак не понимаю, почему и зачем ты откладываешь решение этих вопросов до нового, внеочередного пленума. Мы считаем, что сегодня на этом Президиуме можно решить кадровые вопросы и, уж поверь мне, можно решить без больших потерь… Это последний шанс спасти дело без больших издержек, без больших потерь»[2139]. Дубчек же вел себя уклончиво и формально указывал на то, что решать может только пленум, Брежнев модулировал свою речь между пониманием и угрозой: «Саша, я понимаю, что ты нервничаешь, я понимаю, что очень сложная для тебя ситуация. Но ты пойми, что я говорю с тобой как с другом, я хочу тебе только добра»[2140].

Подобно тому как Брежнев проводил в этой беседе различие между собой и членами Политбюро, чтобы подчеркнуть свое великодушие, он потребовал и от Дубчека больше не прятаться за пленум, а лично высказаться. «Брежнев: Ну хорошо, Саша, тогда разреши тебе откровенно и прямо задать еще один вопрос. Лично ты стоишь на позициях выполнения обязательств, которые вы взяли в Чиерне-над-Тисой или нет?»[2141]. В итоге Брежнев поставил вопрос о доверии: «Прошу тебя понять, что, если вы не выполните все, о чем мы договорились… нашему доверию конец. Ведь весь смысл нашей встречи в Чиерне-над-Тисой состоит в огромном доверии. Ведь все наши решения приняты на огромном доверии, и именно это обязывает нас самым добросовестным образом выполнить все, о чем мы договорились»[2142]. Но бреженевский подход был бесполезным: доверительный тон, уровень разговора товарища с товарищем, был для Дубчека неприемлем. Он настаивал на отношении к себе как к представителю суверенного государства и – что для Брежнева было еще важнее – заявил, что все эти проблемы больше не в его компетенции: «Я неслучайно Вам сказал, что новый пленум изберет нового секретаря. Я думаю уйти с этой работы»[2143]. Для советского лидера это было неслыханно: Президиум больше не хотел контролировать пленум ЦК, и партия в целом поставила под сомнение свою роль. Дубчек невозмутимо заявил: «Обстановка изменилась. И этот вопрос нужно уже рассматривать по-другому. И его решение от нас уже не зависит». Брежнев: «Саша, разреши задать тебе вопрос: что же тогда зависит от вашего Президиума ЦК?.. Я только констатирую, что у вас Президиум ЦК не руководит, и нам очень жаль, что мы этого не знали на совещании в Чиерне-над-Тисой… Получается, что наш разговор был несерьезным»[2144].

Решение по-брежневски

Наконец, существовал ряд факторов, которые заставляли группу пяти счесть вторжение необходимым: страх перед тем, что стремление к реформам распространится на Украину, Прибалтику и в целом может захватить всю советскую интеллигенцию[2145]; опасение перед цепной реакцией, которая могла бы толкнуть на самоубийство и другие компартии братских стран[2146]; не раз упоминавшаяся историческая обязанность защиты того, что было обретено в ходе Великой Отечественной войны ценой столь больших жертв[2147], и, наконец, стратегическое значение ЧССР в рамках холодной войны[2148]. С учетом последнего фактора Политбюро рассматривало западную границу Чехословакии как внешнюю границу социалистического лагеря[2149]. Благоприятное воздействие оказывала позиция США, ясно давших понять, что они рассматривают Пражскую весну как «внутриблоковое» дело и не пойдут на вмешательство[2150]. Все эти аргументы находились, однако, в зависимости от важнейшей опасности, заключавшейся в том, что КПЧ упразднит сначала президиум, а потом и самое себя.

Для Брежнева заявления Дубчека от 13 августа были моментом истины. Он чувствовал себя не только ответственным за своего протеже. Генсеку было ясно, что его дни на этом посту сочтены, если проводимая им политика в отношении ЧССР окажется несостоятельной. Брежнев доверительно сказал своему внешнеполитическому советнику Александрову-Агентову: «Если мы потеряем Чехословакию, я уйду с поста генерального секретаря!»[2151] Так Политбюро 17 августа, а группа пяти 18 августа приняли решение о вторжении[2152]. Они полагали, что нашли преемника для Дубчека: 3 августа Биляк передал Шелесту в Братиславе «письмо-приглашение», названное так позже, – документ, в котором одиннадцать партийных руководителей за спиной Дубчека призывали московских товарищей поспешить на помощь ради спасения социализма в ЧССР[2153]. Но когда 21 августа танки стран-участниц Варшавского договора въехали в Прагу, подписавшие письмо отказались стать членами Президиума и сформировать «революционное правительство»[2154]. Биляк, которому предстояло стать новым главой исполнительной власти, кричал: «Ну так линчуйте меня!»[2155] Свобода, старый боевой товарищ Брежнева, президент, которого планировали на пост руководителя «революционного правительства», отказался, заявив, что, если Политбюро не будет вести переговоры с Дубчеком, он застрелится[2156]. Ситуация была крайне затруднительной. Политической альтернативы не предвиделось, и положение солдат в Праге оказалось критическим, ибо горожане встречали их открытой враждебностью и даже отказывались давать воду[2157].

Брежневу пришлось вернуться к старой стратегии – удалять кадры только в том случае, если это было возможно без сопротивления. Поэтому он приказал привезти в Москву для переговоров Александра Дубчека и других пятерых ведущих коммунистов-реформаторов, которых он до этого держал под арестом на Украине[2158]. Для Брежнева это был контрастный душ эмоций: на него смотрели члены Политбюро, группа пяти и весь мир. Генсеку приходилось доказывать, что он как государственный деятель и политик, занимавшийся международными делами, был способен найти выход в этой запутанной ситуации, и одновременно он чувствовал лично себя преданным Дубчеком. Зденек Млынарж рассказывает: «Брежнев был искренне возмущен тем, что Дубчек не оправдал его доверия, не согласовал с Кремлем каждый свой шаг. “Я тебе верил, я тебя защищал перед другими, – упрекал он Дубчека. – Я говорил, что наш Саша все-таки хороший товарищ. А ты нас всех так подвел!”. Он говорил, заикаясь, со слезами в голосе, он выглядел обиженным племенным вождем, который считает само собой разумеющимся и единственно правильным, что его положение главы племени покоится на безоговорочном подчинении и послушании, что только его мнение и только его воля – последняя инстанция, ибо только он печется о благе всех»[2159].

Чехословацкая сторона была не менее возмущена похищением своих представителей и военным вмешательством. Дубчек не упустил возможности выразить свое пренебрежение: «Все взгляды устремились на Дубчека, который обратился к Брежневу, не называя его по имени. Каждый ждал, что тот скажет ему. Дубчек откашлялся и сказал по-словацки: “Товарищ Биляк, спроси их, чего, собственно, они хотят”. Дубчек владел русским по меньшей мере так же хорошо, как своим родным языком. Я мгновение помедлил и повторил его ответ по-русски. Брежнев глубоко вздохнул, но тихим голосом повторил слово в слово. Я посмотрел на Дубчека: “Ты понял или перевести на словацкий?”»[2160] В высшей степени напряженные переговоры тянулись с 23 по 26 августа и в итоге забуксовали, так как каждая сторона отвергала проект текста другой стороны как неприемлемый «ультиматум»[2161]. В то время как Пономарев угрожал чехам: «Если вы не подпишите сейчас, сделаете это через неделю. Если не через неделю, то через две, а если не через две, то через месяц»[2162], Брежнев осознавал, что решение необходимо принимать быстро.

Он снова прибег к испытанному инструменту – образованию редакционной комиссии. Если стороны не могут договориться о проекте текста, то будут писать текст вместе. Обе стороны собираются и согласно испытанному способу проходят текст пункт за пунктом[2163]. С помощью этого способа Брежнев достиг своей цели как по отношению к другим членам Политбюро, так и по отношению к группе пяти, также находившейся в Москве. Во время переговоров она не заявляла о себе, но большей частью требовала насильственного назначения революционного правительства или по меньшей мере немедленной отставки Дубчека[2164]. Расчет Брежнева на то, что представители Чехословакии выскажутся в пользу консенсуса и подпишут протокол, оправдался, ведь под конец все, кроме Франтишека Кригеля, отвергли идею отказа от подписи. Вот что рассказывает об этом Млынарж: «Они поняли, что отказ от подписи решит их личную проблему, но не политическую проблему страны, что на их плечах лежит бремя, которое они не могут просто сбросить»[2165].

Дубчек остался на своем посту и с триумфом вернулся в Прагу, но Президиум ЦК КПЧ оставался в зависимости от Политбюро ЦК КПСС. Оно-то и позаботилось о том, чтобы Дубчек, в конце концов, 17 апреля 1969 г. ушел в отставку, а в 1970 г. был исключен из партии[2166]. Тем самым властные средства Брежнева, имевшие целью формирование консенсуса с помощью работы редакционной комиссии, зарекомендовали себя в конечном счете и во внешнеполитической сфере. Но это стоило Брежневу еще один год интенсивных телефонных переговоров и встреч, а также политического давления для преодоления «пражского кризиса», как его называли в Москве. Он поставил все на одну карту и выиграл. Он просил одобрения каждого телефонного разговора, каждого письма, каждого своего шага со стороны Политбюро, а дополнительно еще и пленумом ЦК, чтобы ни в коем случае не оказаться изолированным[2167]. Это был его весьма своеобразный дебют в международных делах. Сотрудник Брежнева Александров-Агентов комментировал: «Брежнев решил тогда эту проблему по-своему, по-брежневски – не путем организации “путча” или подавления народного движения, а путем осторожного, ловкого маневрирования на протяжении примерно года, то есть до того времени, когда укрепило свои позиции новое руководство КПЧ во главе с Г. Гусаком»[2168]. Сам Брежнев был, несомненно, убежден, что он поступает правильно, требуя заменить Дубчека Гусаком: «Дубчек не осознает, что он марионетка, которую используют правые в своих целях… Больше года никто не разъяснил, что такое “социализм с человеческим лицом” (а провозгласили, что это секрет)»[2169].

…Foris pax[2170], или Мир с Западом

Вторжение в Прагу – важная веха во внешнеполитической деятельности Брежнева. Генсек взял верх как спокойный, рассудительный, осторожно действующий руководитель группы пяти. Он показал, как можно было с минимумом насилия, но при максимальном политическом давлении удерживать братскую страну на правильной позиции. Советский лидер воспользовался своим авторитетом, когда в 1970 г. уговорил Вальтера Ульбрихта оставить свой пост и побудил к отставке столь же непопулярного Гомулку на фоне волнений в Польше[2171]. Благодаря своему стилю «доброго увещевания» Брежнев не только консолидировал группу пяти. Как человек, покончивший с Пражской весной, он противостоял теперь западному миру, окончательно признавшему советского лидера серьезным внешнеполитическим игроком и сильным противником. Это предоставило советскому лидеру огромное преимущество, заключавшееся в том, что ему, в отличие от его предшественника Хрущева, не приходилось добиваться признания за границей и опасаться пренебрежительного отношения к себе[2172]. То, о чем в сентябре 1968 г. писала «Правда», а на октябрьском пленуме обнародовал Брежнев[2173], отныне называлось на Западе «доктриной Брежнева»: «Теперь, пожалуй, всем стало окончательно ясно, что слова КПСС, Советского Союза о твердой решимости не допустить выпадения ни одного звена из социалистического содружества – это не просто пропагандистская декларация. Это – выражение нашей реальной политической линии, нашей готовности бросить в критический момент всю мощь Советского государства на защиту интересов социализма и прогресса»[2174]. Брежнев лично диктовал своему сотруднику Черняеву как основную мысль для своей речи на апрельском пленуме 1973 г. следующие слова: «Не было бы Чехословакии – не было бы ни Брандта в Германии, ни Никсона в Москве, ни разрядки»[2175]. Советский лидер создал себе уважение внутри страны и за ее пределами, до некоторой степени позволявшей ему действовать независимо[2176].

Так начался период высочайшей внешнеполитической активности Брежнева и одновременно его наркотическая зависимость. Как говорят, с середины 1970-х она разрушала его здоровье и парализовала его внешнюю политику. Во время изнурительной и длительной дискуссии с Дубчеком он, чтобы успокоиться, перед сном начал принимать много таблеток. Со времен Сталина Брежнев мучился бессонницей, теперь же, в августе 1968 г., он увеличил дозу снотворного, что привело к настоящей наркотической зависимости[2177]. Его телохранитель Рябенко и Шелест рассказывают, что во время переговоров в Чиерне Брежнев однажды потерял сознание. Врачи констатировали передозировку седативных средств. Этот диагноз ему ставили потом еще не раз[2178].

Страх

Брежнев не упускал ни одной возможности подчеркнуть, что его усилия ради мира, разрядки и разоружения проистекали полностью из пережитого в Великой Отечественной войне[2179]. Как и в памяти Хрущева, ужасы войны оставили в душе генсека столь глубокие следы, что он хотел любой ценой не допустить новой войны. Наряду с первой великой целью советского лидера – обеспечить высокий уровень жизни для населения, – второй его великой целью было избавление народа от страха перед новой войной[2180]. В своей записной книжке Брежнев отметил в 1965 г.: «Международная политика – в основе лежит политика мирного сосуществования. Борьба за мир»[2181]. Он не уставал публично говорить об этом. «Партия приложила все усилия для того, чтобы сделать для советского народа возможным труд в условиях мира, она активно выступала за сохранение мира во всем мире»[2182], – заявил руководитель партии, впервые выступая в этом качестве на XXIII съезде КПСС в 1966 г. В 1971 г. он заявил на мартовском пленуме: «Вот уже более 25 лет наш народ живет в условиях мира. В этом мы видим величайшее достижение внешней политики нашей партии. Вот уже четверть века человечество избавлено от мировой войны»[2183]. В списке афоризмов Брежнев отметил слова Ги де Мопассана: «Всякий, стоящий у государственной власти, обязан избегать войны точно так же, как капитан избегает кораблекрушения»[2184].

Все государственные деятели, встречавшиеся с Брежневым, подтверждали, что он постоянно ссылался на военный опыт, чтобы призывать к миру. Он сам сказал: «Я стараюсь оставить свои эмоции на заднем плане, даже если мне это, честно говоря, и нелегко дается»[2185]. Правда, Вилли Брандт счел эту эмоциональность, выставленную напоказ, странной: «С чем я был не согласен с Брежневым, так это с его воспоминаниями о дне нападения на Советский Союз в июне 1941 года… Как секретарь Днепропетровского обкома, он в первый же день войны получил задание остановить поезда, направлявшиеся в Германию… Затем последовали фронтовые воспоминания с мелодраматическими призывами к “товарищам с той стороны”. Такой способ проявления сентиментальных чувств не столько убедил меня, сколько испугал»[2186].

Но Брандту пришлось признать, что в глазах Брежнева стояли слезы, когда канцлер в своей застольной речи в Бонне в 1973 г. зачитывал отрывки из письма, которое немецкий солдат, не вернувшийся с войны, написал своим родителям после вторжения в Советский Союз[2187]. Правда, волю Брежнева к миру Брандт никогда не ставил под сомнение[2188]. «Его охватывает дрожь, когда речь заходит о всеобщем мире»[2189]. С Гельмутом Шмидтом, который сам воевал в Советском Союзе, Брежнев быстро нашел понимание на этом уровне: глаза Брежнева были полны слез, когда он во время своего первого визита в Бонн в 1973 г. встретил Шмидта и оба констатировали, что во время войны могли стрелять друг в друга[2190]. В 1974 г. советский лидер объяснил Шмидту, что у «эмоциональной стороны» его высказываний имеется естественная причина: «Большая часть территории СССР была разрушена во время войны. Миллионы людей погибли, миллионы в почти нечеловеческих условиях трудились в тылу… Он, Брежнев, слишком многое видел во время войны. Вот почему эта проблема эмоционально затрагивает его»[2191]. Позже Шмидт дал такую оценку: «Вероятно, этот обмен горькими военными воспоминаниями существенно способствовал взаимному уважению, характеризовавшему… наши отношения»[2192]. Он отметил: «Я не сомневался в беспокойстве Брежнева о возможности войны; в его миролюбии сомневаться не приходилось»[2193].

Это впечатление осталось и в памяти президента США Джеральда Форда, когда он в 1974 г. ехал в автомобиле с Брежневым по Владивостоку: «А затем произошло нечто совсем необычное. Брежнев схватил мою левую руку своей правой, и начал мне рассказывать, сколь сильно пострадал его народ во Второй мировой войне. “Я не хотел бы, чтобы это еще раз произошло с моим народом”, – сказал он»[2194]. Форд был убежден: «Брежнев хотел войти в историю миротворцем»[2195]. В этом он согласился с французским президентом Жоржем Помпиду, сказавшим: «Я искренне полагаю, что Советский Союз хочет мира и что он нуждается в нем»[2196].

Курс на Запад

Для проведения своего курса, ориентированного на Запад, Брежнев нуждался в союзниках. Так как он не мог диктовать новую политику министру иностранных дел Громыко, а тот герметически закрыл МИД для всех, не происходивших из его кузницы кадров (МГИМО), пришлось найти путь в обход Смоленской площади и председателя Совета Министров Косыгина. Здесь Брежнев неожиданно обрел союзника в лице Андропова. Тот сразу же после смещения Хрущева высказался за новое сближение с США, но натолкнулся на несогласие Шелепина и Косыгина[2197]. Поэтому Андропов решил сделать ставку на Брежнева, и поскольку он был лоялен Брежневу, который нуждался в союзнике, они начали вместе формировать новую, ориентированную на Запад, внешнюю политику, игнорируя Министерство иностранных дел[2198]. Они сошлись в том, что МИД не проявляет «необходимой широты мнений, дальновидности и требуемого сознания ответственности»[2199]. Так эти два человека превратились в тандем. Они рекрутировали из Международного отдела ЦК, которым руководил Б. Н. Пономарев, и Отдела по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, до 1967 г. возглавляемого самим Андроповым, свою группу советников, противопоставив ее МИДу и Громыко[2200]. Советники воплощали либеральную, ориентированную на Запад, позицию и отчасти считали себя подлинными «шестидесятниками», ни под каким видом не желавшими вернуться во времена Сталина[2201]. В своей условной коалиции с Брежневым они быстро поняли, что его интересует исключительно мир: «Основная жизненная идея Брежнева – идея мира. С этим он хочет остаться в памяти человечества. В практической политике реальным делам в этой области он отдает предпочтение перед любой идеологией»[2202].

Брежнев воспользовался компетентностью клиентелы Андропова. Они представляли ему на рассмотрение стратегии, проводили аналитическую работу и писали речи[2203]. В этот «мозговой трест» входили сотрудники аппарата ЦК Александр Бовин, Анатолий Блатов, Николай Шишлин и Вадим Загладин. Но Брежнев привлекал в этот круг и директора Института США и Канады Георгия Арбатова, а также директора Института мировой экономики и международных отношений Николая Иноземцева, над либеральными сотрудниками которого он простирал свою защищающую длань[2204]. Генсек не делал тайны из своей неопытности и неуверенности в общении с главами государств Запада при контактах со специалистами и без стеснения просил совета[2205]. Группа советников Брежнева ценила в нем то, что он, даже придерживаясь другого мнения, выслушивал и позволял формулировать свою точку зрения, что он задавал вопросы и был открыт к новому. Брежнев часто призывал свой «мозговой трест»: «Представьте себе, что вы – члены Политбюро, спорьте, а я послушаю»[2206]. Когда Бовин осмелился в августе 1968 г. объяснить Брежневу, почему вторжение в ЧССР неблагоразумно для Советского Союза, тот его выслушал и спокойно сказал, что Политбюро уже приняло решение, а Бовин имеет право думать, что хочет: «Или уходи, выходи из партии или выполняй принятое решение. Как положено по Уставу. Решай. Все. Извини, занят»[2207].

Из-за решения Брежнева о вторжении в Прагу молодые люди, расположенные к Западу, испытывали чувства от разочарования до ужаса[2208]. Они возлагали на генсека большие надежды, когда тот говорил, что ему очень важен «тон» его внешней политики: «Говорить только от своего имени. Не отчитываться за социалистическую систему. Не лезть во внутренние дела братских стран, ничего не критиковать в их развитии. О Китае сказать очень сдержанно, “проявить выдержку”»[2209]. Они были уверены, что без Праги Брежнев мог сделать намного больше. По мнению сотрудников Международного отдела, он проявил больше готовности к эксперименту и меньше страха перед недовольством сторонников жесткой линии[2210]. Таким образом, генсеком двигал не только страх перед новой войной, но и опасение того, что слишком большая открытость может побудить народ к новым призывам о расширении прав, ортодоксов же в Политбюро – к отказу в лояльности к нему.

И все же интервенция обеспечила Брежневу репутацию, в которой генсек нуждался, чтобы осуществлять желаемый для него мирный процесс и сближение с Западом, разработанное его «мозговым трестом». Брежнев и его команда подталкивали два процесса: в 1969 г. они смогли начать переговоры об ограничении стратегических вооружений, сокращенно ОСВ–I и ОСВ–II; Брежнев смог в 1972 г. в Москве и в 1979 г. в Вене подписать соответствующие договоры с Ричардом Никсоном и Джимми Картером. Кроме того, параллельно московским договорам по ОСВ–I еще были заключены более далеко идущие экономические соглашения с Западом, а также соглашения о сотрудничестве в области науки, техники и космоса.

В ЦК Брежнев представлял сближение с Западом и ограничение вооружений как большой выигрыш Советского Союза. С одной стороны, отмечал он, это были действия с позиции силы, так как Советский Союз превосходил США по всем видам вооружений[2211]; с другой – это выгодно населению, так как благодаря экономии на вооружении имелось больше средств для производства потребительских товаров[2212]. Характер того, как Брежнев 19 мая 1972 г., за три дня до начала встречи на высшем уровне с Никсоном, убеждал пленум ЦК в том, что ухудшение отношений с США повредило бы только Советскому Союзу, ограничение же вооружений – признак не слабости, а силы, ясно показывает, под сколь сильным давлением из-за необходимости оправдать свой курс на Запад он находился[2213]. С помощью крепких слов генсек пытался доказать, что он вовсе не столь уж примирительно настроен в отношении американцев: «Когда садишься обедать с дьяволом, запасись длинной ложкой… Сила – это именно тот язык, который лучше всего понимают американские империалисты»[2214]. Одновременно Брежнев заявил о намерении ослабить НАТО – следует поддержать курс Франции и других стран, независимо действующих в НАТО[2215].

Это была, возможно, не только пустая фраза, чтобы успокоить ортодоксальных коммунистов, она соответствовала и собственному представлению Брежнева о том, что НАТО как структура агрессивна и опасна. Чтобы уменьшить ее влияние на Европу и добиться настоящего мирного процесса, он подхватил восходившую к 1954 г. идею министра иностранных дел Молотова о заключении пакта о ненападении со всеми европейскими государствами. Это был второй процесс, начало которому дал Брежнев. Таким образом, идея Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ) исходила от Советского Союза. Правда, Запад долгое время отмахивался от этой идеи как от пропагандистской, в том числе из-за Берлинского и Карибского кризисов. Но с 1965 г. Брежнев настоятельно ее продвигал[2216]. В то время как Косыгин в 1966 г. подписал первые двусторонние соглашения с британским премьер-министром Гарольдом Вильсоном и французским президентом Шарлем де Голлем, «мозговой трест» советского лидера заботился о том, чтобы повсюду на континенте создавались комитеты по безопасности и сотрудничеству в Европе. Они организовывали форумы и конгрессы, на которых пропагандировалась идея общеевропейского мира[2217]. После того как в 1968 г. за такой европейский диалог высказалась и НАТО, в 1969 г. началась подготовка к совещаниям, стартовавшая в ноябре 1972 г. и завершившаяся 1 августа 1975 г. в Хельсинки подписанием Хельсинкского заключительного акта. В документе фиксировались неприкосновенность границ в Европе, широкомасштабное сотрудничество и соблюдение прав человека. Цель, достичь которой Брежнев намеревался этим проектом, заключалась по меньшей мере в символическом завершении Великой Отечественной войны, в заключении международного договора о мире и в том, чтобы положить начало новой форме сотрудничества в Европе. Речь шла о его несомненно честном, хотя, возможно, и не лишенном тщеславия желании остаться в истории великим миротворцем Европы и человеком, наводившим мосты: «Мы мыслили его не как единичную акцию, а как важное начало в серии дальнейших шагов, направленных на то, чтобы Европа была по-настоящему мирной, чтобы было обеспечено уважение к праву каждого народа на свободное и независимое развитие. Достижение этих целей будет иметь, как мы считаем, историческое значение»[2218].

В августе 1970 г. французскому президенту Жоржу Помпиду пришло письмо из Москвы, где говорилось, что через 25 лет после Потсдамской конференции 1945 г., на которой был установлен европейский послевоенный порядок, наступило время обеспечить для безопасности в Европе новый фундамент[2219]. Помпиду, умолчав о том, что французов в августе 1945 г. в Потсдаме не было, ответил: «Я разделяю Ваше убеждение в том, что широкое международное сотрудничество и взаимопонимание между государствами может служить только интересам всеобщего мира»[2220].

Доверие

Но прежде чем Брежнев смог заявить на ноябрьском 1971 г. пленуме ЦК, что с Вилли Брандтом и Жоржем Помпиду достигнуто понимание относительно мирного процесса, был пройден долгий путь[2221]. Доверие к тому, что усилия ради мира, предпринимающиеся советским лидером, серьезны, а не просто являются пропагандистским трюком, что он действительно заинтересован в ограничении вооружений, для чего честно информировал о своих оружейных арсеналах, следовало сначала сформировать кропотливой работой. За него предстояло бороться. Предпосылки для достижения этой цели выглядели крайне неблагоприятно, ибо в условиях холодной войны политические системы, их идеология, дискурсы, распространенные в СМИ, а также соответствующие оборонительные союзы были системно ориентированы на постоянное обнаружение и изобличение коварных замыслов противника. Недоверие являлось как основой, так и осью всех взаимодействий. Доверявший считался глупым и наивным. Брежнев вполне осознавал, что пройдет немало времени, пока больше никто не заговорит о «агрессивности Советского Союза» и «коммунистической опасности с Востока»[2222]. Ему самому пришлось позаботиться об этой смене знаков и предложить себя как символ нового, положительного подхода к ситуации. Советскому лидеру предстояло добиться, чтобы «русский медведь» больше не воспринимался как агрессивный «проблемный медведь» с Востока, а стал добродушным, прирученным, склонным к дружеским объятиям.

Если верно, что государственные деятели, как правило, представляют свою страну как pars pro toto (лат., часть вместо целого. – Примеч. пер.), то в данном случае искусство заключалось в том, чтобы не демонстрировать себя представителем враждебной системы, а самим своим обликом отвлечь от политических противоречий. Брежнев активно стремился к тому, чтобы его воспринимали не как главнейшего коммуниста, а, насколько возможно, как государственного деятеля западного типа, по меньшей же мере как «простого человека» из плоти и крови. Учитывая это, Брежнев шел по трем направлениям в поисках личностного контакта с государственными деятелями Запада. Во-первых, это было традицией сталинских времен, опереться на которую ему посоветовал Молотов[2223]; во-вторых, генсеку приходилось обходить правительство, прежде всего Косыгина и Громыко[2224]; и, в конце концов, он мог только лично проникнуть через многочисленные уровни недоверия и предложить себя как партнера «западного типа» по переговорам. Это была очень сложная задача, требовавшая большой проницательности, умения лавировать и хороших советников. Позже Брежнев признался Гельмуту Шмидту, что «в трудных условиях роль государственных деятелей возрастает»[2225].

Поэтому то, что Брежнев начал в 1969 г., было редкостью во внешней политике: как с Никсоном, так и с Брандтом он создал «тайный канал», который обоюдно связывал государственных деятелей обеих сторон, в каждом случае без участия правительства и министерства иностранных дел, только с помощью немногих доверенных. Он предложил такой канал частного обмена информацией через немногих выбранных доверенных лиц и французскому президенту Помпиду. Но отношения между Францией и Советским Союзом уже с визита Шарля де Голля в Советский Союз в 1966 г., подписавшего, в частности, соглашение между автопроизводителями «Рено» и «Москвич»[2226], были столь тесны и дружественны, что Помпиду считал твердое соглашение ненужным. Они всегда найдут личных доверенных, через которых смогут непосредственно договориться, не рискуя разглашением тайны[2227]. Именно с этой целью Брежнев поменял в 1971 г. не общительного посла в Париже В. А. Зорина на П. А. Абрасимова, которого Помпиду сразу же счел симпатичным, о чем и сообщил Брежневу[2228]. Абрасимов вскоре стал вхож в Елисейский дворец к Помпиду, чтобы информировать его о внешнеполитической деятельности Брежнева[2229]. Со своей стороны, и Брежнев даже лично в Крыму принимал Мишеля Жобера, советника Помпиду и шефа канцелярии президента, чтобы без помех поговорить о проблемах мировой политики[2230].

Труднее формировалось доверие в отношениях с Западной Германией и США. Характерно, что обе стороны почти одновременно предприняли попытку наладить прямой контакт друг с другом, чтобы, как сказал Андропов, проломить «стену недоверия»[2231]. В то время как Андропов поручил своему сотруднику Вячеславу Кеворкову установить прямую связь между руководителями СССР и ФРГ, Вилли Брандт писал Косыгину 19 ноября 1969 г. (через месяц после вступления на пост канцлера) о своей готовности к обмену мнениями, который, однако, должен осуществляться «доверительно»: «При этом мне нравится образ, который Ваш министр иностранных дел использовал в разговоре с моим другом Гельмутом Шмидтом во время его визита в Москву летом: при желании создать туннель, гору следует бурить с обеих сторон и надо быть уверенным в том, что обе штольни встретятся. Политика моего правительства представит собой серьезную попытку срыть горы недоверия и сделать мир более прочным»[2232].

С копией этого письма в качестве пароля «журналист» Валерий Леднёв появился в рождественский сочельник 1969 г. у Эгона Бара, который, скорее всего, выставил бы гостя, если бы не увидел письма. Леднёв говорил только о своих «друзьях». Как Бар понял лишь позже, под ними подразумевался Брежнев, а не Косыгин; еще позже Бар понял, что Леднёвым руководил КГБ[2233]. Эмиссар сообщил: «Советская сторона готова к доверительному обмену мнениями, о котором можно дать обязательство, что ни сам его факт, ни его содержание когда-нибудь, все равно при каких обстоятельствах, не станут достоянием гласности»[2234]. Созданный таким образом «канал» функционировал, с одной стороны, с помощью почты: Кеворков передавал работавшему в Москве журналисту Хайнцу Лате зашифрованные письма, которые тот посылал главному редактору «Франкфуртер нойе прессе» Роберту Шмельцеру. Шмельцер передавал их Бару. С 1971 г. послания шли и через нового посла в Бонне В. М. Фалина, который сообщал непосредственно Александрову-Агентову[2235]. С другой – очень часто встречи происходили на служебной вилле федерального канцлера в западноберлинском районе Далем. Здесь Бар принимал Леднёва, которому не требовалась виза в Западный Берлин.

«Канал» развивался невероятно динамично и сделал возможным на основе «аванса доверия» вещи, которые едва ли были бы возможны с помощью обычных средств. На протяжении полугода Бар без уведомления общественности и без участия правительственной бюрократии провел переговоры о заключении Московского договора об отказе от применения силы и признании германских границ, включая границу ГДР и границу по Одеру – Нейссе. Сколь важна конфиденциальность, стало ясно, когда в середине июня 1970 г. журнал «Квик» опубликовал содержание договора, и началось возмущение по поводу предательств германских интересов[2236]. «Канал» не только продемонстрировал, как много инстанций может разрушить доверие, он давал обеим сторонам возможность открыто говорить о том, кто или что являлись помехой обмену. Когда в июле 1970 г. для последних приготовлений к заключению договора в Москву официально прибыл федеральный министр иностранных дел Вальтер Шеель, он не обнаружил контактов с Громыко. Бар сообщал Брандту: «Наш министр, к сожалению, не установил контакт со своим партнером. Это означает, что он не отвечает на аргументы Громыко, из чего тот, что обычно в международной практике, делает вывод о согласии. Это вызвало во вторник первые трудности, когда речь шла только о том, чтобы установить: кто лжет? Шеель был честен, Громыко тоже. Но Шеель не заметил, что случилось… [Статс-секретарь] Франк и я временами колебались между ужасом и отчаянием, не исключая идею, как вывести его (Шееля. – Примеч. пер.) из переговоров»[2237].

Благодаря «контакту» удалось справиться и с этим диссонансом в общем настрое[2238].

С помощью «канала» Брандт и Брежнев договаривались также о своих послах, таким же образом советский лидер договорился и с Помпиду. После того как по «каналу» прошла информация, что германский посол в Москве Хельмут Аллардт не говорит по-русски и не пригоден для переговоров, на его место был прислан Ульрих Зам, о котором, однако, Леднёв вскоре сообщил из Москвы, что он слишком близок ХДС/ХСС[2239]. Леднёв сообщил в ноябре 1970 г., что в лице Валентина Фалина Москва пришлет в Бонн эксперта по германским делам, а для Берлина предусматривается партработник из Тулы, который и понятия не имеет о политике в отношении Германии и поэтому не будет мешать[2240]. Таким способом Брежнев не только недвусмысленно дал понять Брандту, что отныне ФРГ важнее ГДР, которой придется привыкать к новой расстановке приоритетов[2241]. Через «канал» Брежнев информировал Брандта о действиях Ульбрихта, а позже Хонеккера в Берлине и о том, как следует оценивать эти действия. В конце марта 1970 г. Брежнев через Леднёва поручил сообщить Брандту следующее: Ульбрихт делает все, чтобы воспрепятствовать компромиссу между Москвой и Бонном. Овации, которыми встречали Брандта во время его визита в Эрфурт, вполне могли быть делом провокаторов Штази; во всяком случае, сейчас Ульбрихт использует это как аргумент против Бонна. Чтобы разрядить обстановку, Брежнев предложил: когда председатель Совета Министров ГДР Вилли Штоф приедет в Кассель, было бы хорошо, чтобы «определенные элементы» имели там возможность для контрдемонстрации[2242].

В конце концов, Брежнев даже предоставил через «канал» возможность познакомиться с внутренними структурами Политбюро, которые тогда еще были для Запада «книгой за семью печатями». Через Леднёва Бар узнал о том, что Подгорный – противник, о натянутых отношениях между Брежневым и Косыгиным[2243]. В конце апреля 1970 г. Москва информировала: «Приняты предварительные политические решения, приведшие к усилению позиции Брежнева. Наряду с известными перемещениями, можно считаться и с другими кадровыми изменениями в высшем эшелоне. Это должно произойти по меньшей мере в два этапа [в] начале лета или поздней осенью в связи со съездом в ноябре в приемлемых формах и под углом зрения омоложения кадров. Следовало бы считаться и с тем, что эти изменения затронут, в частности, Подгорного, Косыгина, Суслова и… Шелепина»[2244].

Это сообщение пришло после борьбы за власть между Брежневым и Сусловым, которую выиграл Брежнев, перенеся весенний пленум на июль и отбыв на маневры. Правда, в ноябре 1970 г. Леднёв оговаривался: «Похоже, однако, что Брежнева летом остановили в следующем сильном прыжке к главенству. Тем не менее его положение с учетом съезда представляется сильным. Говорить об изменениях внутри тройки не приходится. Впечатление вероятного производит выбытие Суслова и Пельше по возрасту и состоянию здоровья, но со всеми почестями»[2245]. Как известно, дело не закончилось исключением упомянутых лиц из Политбюро. Произошло лишь расширение этого органа за счет включения в него четырех представителей клиентелы Брежнева. Поэтому передача такого рода внутренней информации была крайне взрывоопасной, но представляла собой особое доказательство доверия. В соответствии с этим Бар следующим образом оценивал «канал»: «Выяснилось, что на протяжении ряда лет я получал оценки и информации, которые подтверждались, что изменения, касавшиеся лиц и позиций, становились “постижимы” и понятны, на мои вопросы отвечали, если мои партнеры могли, имели право или хотели это сделать. Во всяком случае, попытки ввести в заблуждение не было ни разу. Так из хрупкого и чувствительного растеньица постепенно развивалось доверие к человеческой надежности и дружественные отношения»[2246].

Тет-а-тет

Правда, «канал» был только первым шагом Брежнева, чтобы завоевать доверие Брандта и откровенно предложить свое партнерство. Хотя летом 1970 г. он и выиграл в Политбюро «пробу сил», но еще не мандат на проведение внешней политики. Первоначально только министры иностранных дел должны были 12 августа 1970 г. подписывать Московский договор между Советским Союзом и Федеративной Республикой Германия. Но в последнюю минуту Брежневу удалось добиться, чтобы за пять дней до подписания приглашение в Москву получил и Брандт[2247]. Хотя Брежневу как руководителю партии не полагалось ни встречать Брандта в аэропорту, ни подписывать договор, он присутствовал на церемонии словно патрон, на фотографии был запечатлен стоящим за Брандтом и Косыгиным, подписывавшими документ, и, наконец, получил возможность лично познакомиться с федеральным канцлером.

В ходе четырехчасовой беседы Брежнев не только рассказал, как работает Политбюро, но и высказывался в пользу открытого, «недипломатического» обмена мнениями. Подробно проинформировав Брандта о продолжительности заседаний Политбюро, их подготовке и ходе, он продемонстрировал открытость и дал ясно понять, что процессы, происходящие в Кремле, никак нельзя назвать каким-то «колдовством», и, по сути, они ничем не отличаются от заседаний западных кабинетов. Тем самым он позиционировал себя как «нормального» политика, решения которого определяются не идеологией и стремлением к революции, а ориентированы на достижение определенных целей. Хотя Брежнев этого и не говорил, но стремился, чтобы Брандт воспринимал его не как коммуниста, а как политика-реалиста, который точно так же, как и Брандт, находится под давлением объективных обстоятельств. Советский лидер открыто заявил, что он желает вести переговоры с Брандтом не на формальном уровне дипломатии: «Что касается характера нашей беседы, я предлагаю, чтобы мы, как говорят, не особенно уподоблялись дипломатам. Тут я бы оказался только в убытке. Но если бы мы говорили как представители наших партий и государств, если бы мы говорили в полном сознании нашей задачи, то, думаю, наша беседа была бы откровенной, интересной и полезной»[2248].

Брежнев подчеркивал и в более поздние годы: «Пусть бы язык западной дипломатии не служил сокрытию намерений говорящего. На Западе всегда трудно понять из высказываний, что, собственно, имеется в виду»[2249]. В противоположность Хрущеву он не хотел с помощью таких высказываний провоцировать своего собеседника или причинить ему боль, а считал бы их приглашением к искреннему обмену мнениями. Брежнев подчеркнул, что личную встречу ничем не заменишь, и только на этой основе можно решить общие проблемы. О предвкушении этого события свидетельствовало его заявление: «Так как я предполагаю, что часть нашей беседы будет опубликована, официально я должен сохранить старую точку зрения по Берлинскому вопросу. Неофициально же я хотел бы подчеркнуть, что приемлемое решение возможно»[2250].

Как отмечали их сотрудники и доверенные лица, между обоими политиками сразу же установилась симпатия, даже если Брандта и утомил двухчасовой доклад Брежнева, в значительной части зачитанный, а долгое повествование о деятельности руководства канцлер списал на неуверенность советского лидера в общении с западным собеседником[2251], но он был приятно удивлен недогматической позицией Брежнева[2252]. Брандт пишет: «Пока его не начинало явно мучить ухудшившееся здоровье, коренастый Брежнев казался – если ему не нужно было читать по бумажке – здравствующим и даже непоседливым человеком. Ему доставляло огромное удовольствие слушать и рассказывать анекдоты»[2253]. Для Бара симпатия Брежнева к Брандту была загадкой[2254], но в пользу Брандта говорило то обстоятельство, что во время войны он жил в изгнании[2255]. Кроме того, они оба были явно «бонвиванами»: оба непрерывно курили, любили общество и питали слабость к женщинам. После первой встречи политиков их советники сочли, что будет «психологически благоприятно… если оба господина сохранят чувство необходимости что-то еще сказать друг другу»[2256]. Александров-Агентов, Леднёв и Кеворков ехидничали по поводу Бара: «Если будет создана база доверия между обоими, многое станет в Европе возможным»[2257]. Брежнев и Брандт договорились и в дальнейшем использовать «тайный канал» для прямого доверительного обмена мнениями и в будущем встречаться раз в году[2258]. Андропов резюмировал позже: «От пяти до семи таких каналов с главами ведущих государств, и мы бы в течение года решили самые острые проблемы мира»[2259].

Новая «Большая четверка»

Брежнев был преисполнен твердой решимости дать Европе новый миропорядок и полагал, что сумеет достичь этого вместе с Брандтом и Помпиду в Европе и Никсоном в США на основе личного доверия[2260]. Подобно тому как Сталин, Черчилль, де Голль и Рузвельт в качестве «Большой четверки» закрепили послевоенный порядок Европы и начали холодную войну, они в качестве новой «Большой четверки» открыли бы новую главу в истории Европы и прекратили холодную войну[2261].

Брандт уехал в августе, а месяц спустя, 6 октября 1970 г., на целую неделю в Советский Союз приехал Жорж Помпиду, чтобы, как ранее де Голль, посетить Сибирь, Казахстан и даже космодром Байконур. В отличие от Брандта, которого официально пригласил Косыгин, Брежневу повезло пригласить Помпиду самому и действительно официально поприветствовать его в Кремле в обход Косыгина, Громыко и Подгорного[2262]. В то время как Брежнев неоднократно требовал больше времени на беседу и откровенно заявил: «У нас от Вас нет секретов»[2263], коллеги по Политбюро его осадили: – «Мы мало о чем можем говорить»[2264]. Только под конец визита Помпиду, 13 октября, Брежневу удалось устроить встречу один на один с президентом Франции, чтобы, наконец, спокойно поговорить. Помпиду, вероятно, говорил с Брежневым искренне, заметив: «Мы подписали протокол о наших консультациях. Я воспринимаю это очень серьезно. Это означает, что мы будем регулярно и вполне свободно обмениваться информацией по всем сферам французской политики. Вы, по-видимому, заметили, что я не профессиональный дипломат и что я предпочитаю говорить откровенно. Надеюсь, что Вы согласны»[2265]. Брежнев, похоже, был не только согласен. Он, вероятно, внутренне восхищался, когда Помпиду заявил ему, что два лидера едины в представлении о судьбе Германии как важнейшем политическом вопросе: «Во Франции все еще достаточно людей, которые хотят привязать Францию к США, а с нею сразу же и Германию. Я не хочу, чтобы Западная Европа стала военным блоком»[2266].

Помпиду даже проявил понимание затруднительного положения Брежнева, никогда не имевшего права самому подписывать международные договоры. Но Брежнев сделал вид, будто этот факт его не волнует. Ведь он принял Помпиду, провел с ним переговоры и сопровождал его некоторую часть поездки: «Это компенсирует отсутствие моей подписи. Я, однако, не делаю тайны из того, что мне было бы приятно подписать такой документ. В остальном же я буду во время церемонии стоять за Вами, фотографы меня увидят и весь мир поймет, что я согласен»[2267].

Это было начало не только очень тесного обмена, но и большой личной симпантии[2268]. По словам Помпиду, «я поздравляю себя не только с тем, что мы обменялись многочисленными идеями, но и, более того, с тем, что сейчас я лучше знаю Вас»[2269]. Брежнев, Косыгин и другие советские руководители символически выразили в ноябре 1970 г. в высшей степени необычным для дипломатии способом свое глубокое уважение скончавшемуся генералу Шарлю де Голлю и тем самым Франции: они без предупреждения посетили французское посольство в Москве, провели там минуту молчания и расписались в книге соболезнований[2270].

Не менее необычным оказался и шаг, который Брежнев предпринял в 1971 г., чтобы укрепить свою дружбу с Брандтом, – он пригласил федерального канцлера на выходные в Крым[2271]. Для обоих это было впервые и представляло некоторый риск. Из-за своей восточной политики Брандт находился под настоящим обстрелом ХДС/ ХСС, обвинявших его в «распродаже» германских интересов. Этим приглашением Брежнев отважился на свое первое самостоятельное внешнеполитическое действие. В Крыму не было ни министра иностранных дел, ни председателя Совета Министров. Правда, Брежнев на XXIV съезде в начале апреля 1971 г. получил благословение своего курса на Запад и мандат на осуществление Программы мира. К тому же Андропов входил теперь в Политбюро в качестве кандидата[2272]. Тем не менее для Громыко, Косыгина и Подгорного оказалось оскорбительным, что только генсек 16 сентября встречал высокого гостя на аэродроме в Симферополе. Он там несколько часов угощал канцлера, чтобы, в чем Брандт был твердо убежден, «напоить до бесчувствия»[2273], непринужденно развлекал многочисленными остротами, включая и антисоветские. Затем два политика провели выходные на правительственной даче советского лидера в Ореанде[2274]. То, что позволило Брежневу исключить членов правительства, для западногерманской прессы тем более было камнем преткновения: речь шла о «неофициальном визите» без протокола, о рабочей встрече. Хотя Брандт и Брежнев на протяжении в общей сложности 16 часов обменивались мнениями обо всех актуальных проблемах мировой политики, о содержании переговоров не было опубликовано ничего, кроме совместного коммюнике[2275].

Особенно предосудительными критики новой восточной политики сочли то обстоятельство, что Брандт показывался в легкой одежде для отдыха, предпринял лодочную прогулку с Брежневым и, в конце концов, купался вместе с ним как в Черном море, так и в бассейне с морской водой на даче генсека. Таким образом, Брандт будто бы совершал «политический стриптиз» перед Брежневым, как в полемическом запале говорили его оппоненты[2276]. К счастью, пресса не узнала, о чем сообщает фотограф Брежнева Мусаэльян: Брежнев одолжил Брандту плавки[2277]. Так как встреча происходила с глазу на глаз, то говорили только фотографии, показывавшие двух мужчин, которые оживленно беседовали, вместе курили, позировали с репортершей, вместе катались на лодке, купались и, судя по всему, отлично понимали друг друга[2278].

Фото 25. Брежнев и Брандт на морской прогулке у крымских берегов, 1971

Пусть с дипломатической точки зрения выходные с купанием в Крыму и представляли собой курьез, но Брежнев был, вероятно, прав, говоря, что это «исторически важная встреча», которая войдет в «европейскую историю»[2279]. Этой поездкой он реализовал стратегию «гласности», как простую, так и успешную. Если в 1971 г. отказ от пиджака и галстука не был уже до некоторой степени необычным, то появление в плавках полностью выражало то, что здесь стояли рядом двое мужчин, которым буквально нечего было скрывать. Брежнев неоднократно указывал Брандту в эти выходные на то, как важно для него формирование обеими сторонами «чувства доверия»[2280]. Оба политика положили здесь начало своему личному доверию и тем самым совместной внешней политике. Они очень много беседовали о московских договорах, ратификация которых немецким бундестагом через год после подписания все еще оставалась под сомнением, о четырехстороннем соглашении по Берлину, которое державы-победительницы подписали за 14 дней до этого, и о позиции ГДР и Китая. Но они вели также личные беседы – о своих семьях и их различном опыте как представителей одного поколения[2281]. «Было над чем посмеяться», – вспоминал Брандт[2282]. Рассказывая антисоветские анекдоты, Брежнев подчеркнул лишний раз, что он не был твердолобым аппаратчиком, а обладал тем же чувством юмора, что и Брандт.

Фото 26. Брежнев и Брандт в Крыму, 1971

Фото 27. Брежнев на лодочной прогулке по Черному морю. «Тут я как Ален Делон!», 1971

Для Брежнева встреча создала личную основу доверия, опираясь на которую, он до самой своей смерти совещался с Брандтом, в том числе и когда тот давно ушел в отставку. В свою очередь, и Брандт в 1975 г. посетил Брежнева в Москве и встречался с ним, если тот находился в Германии.

Символический жест

С подписанием Московского договора 1970 г. и встречей с Брандтом в 1971 г. Брежнев заложил первый краеугольный камень своей новой западной политики. Уже через шесть недель после поездки Брандта в Крым Брежнев отправился в свой первый государственный визит на Запад, к Помпиду[2283]. Это был его дебют в западном мире и миссия по созданию второй опоры внешней политики советского лидера – добиться созыва СБСЕ. Решающее значение имело обретение с самого начала правильного подхода к западной общественности: нужно было показать, что он не замшелый аппаратчик. Поэтому необычен был метод Брежнева, подобно его выходным с купанием в компании Брандта. После долгого совещания со своим фотографом Мусаэльяном о том, какой снимок для подготовки визита во Францию следовало послать тамошней прессе, он, в конце концов, принял решение в пользу удивительной фотографии. На ней Брежнева можно видеть в солнцезащитных очках и синем тренировочном костюме, под которым надета белая футболка. Он небрежно опирается на борт своей яхты у берегов Крыма. Сам он считал: «Тут я как Ален Делон!»[2284]. Генсек не мог отчетливее показать свое намерение, чтобы его воспринимали как западного, раскованного, привлекательного и «крутого» политика. После того как он таким способом подготовил почву, он в своих застольных речах, в интервью «Ле Монд» и телевизионном обращении к французскому народу выступал за новую Европу, в которой мир должен был стать не только паузой между войнами, но и прочным состоянием[2285].

Общаясь с Помпиду, советский лидер поступил так, как не мог действовать в Москве из-за несогласия своих товарищей. От них он только передал президенту Франции привет, так как Косыгин, мол, к сожалению, в это время находится в Канаде[2286]. Наряду с немногими официальными встречами, которые генсек охотно отменил бы, и однодневной поездкой в Марсель, у него состоялось четыре продолжительных встречи с Помпиду, во время которых он поговорил с главой Французской республики об успехах своего сына на посту председателя всесоюзного объединения Министерства внешней торговли и ранней смерти своего отца, равно как и о выходе Франции в 1966 г. из военных структур НАТО. Брежнев: «Для нас важно, что Вы вышли из блока НАТО». Помпиду: «Мы не вернемся туда»[2287]. Но прежде всего Брежнев подавал себя Помпиду, как и ранее Брандту, в образе простого, открытого человека, который просил обращаться к нему без титулов, называть его просто «товарищ» или «господин Брежнев», так как он ведет «борьбу с протоколом». Тем самым теперь и он, как Помпиду годом ранее, подчеркнул, что они должны встречаться не как дипломаты, а в качестве обычных людей, несущих большую ответственность за всю Европу[2288]. В полном соответствии с принципами «гласности» или обмена неприглаженными мнениями они договорились открыто говорить о внутриполитическом положении своих стран[2289]. Брежнев взял слово и откровенно рассказал Помпиду, что они не смогли выполнить свои планы и повысить жизненный уровень, поэтому вынуждены закупать потребительские товары за границей, чтобы удовлетворить основные потребности населения. В 1972 г. они хотели импортировать из Франции товаров на сумму от 300 до 500 млн франков: «Ведь мы празднуем 50-летие Советского Союза, я хотел бы в этой связи выровнять дефицит внешней торговли… Сейчас это еще тайна. Надеюсь, что Вы согласитесь»[2290]. Беседы были столь интенсивны и обстоятельны, что Брежнев в шутку сказал Помпиду: вернувшись, ему придется рассказать товарищам в Москве, что в Париже он ничего и не видел[2291]. Оба относились друг к другу столь доверительно, что переночевали в замке Трианон в Версале, а днем вместе отправились на автомобиле на переговоры в Париж[2292]. Брежнев не только полностью покорил Помпиду. На сей раз он смог лично подписать соглашение о сотрудничестве и заявление о намерениях, в котором оба политика подтвердили свое желание увидеть континент объединяющимся и необходимость возможно быстрее начать этот процесс[2293].

Фото 28. Брежнев и Помпиду во время встречи один на один в замке Рамбуйе, 1971

Брежнев реализовал таким способом свой второй внешнеполитический замысел, но советского лидера беспокоила судьба его первого акта – ратификация московских договоров немецким бундестагом[2294]. Он оказался и здесь готов к шагу, в высшей степени своеобразному, даже если его и следовало сохранять в тайне. Генсек с болью осознавал, что позиции Брандта находились под угрозой, и в 1970 г. он заявил пленуму ЦК, что, хотя Советский Союз и стремится к многостороннему сотрудничеству с ФРГ, «мы не поднимем шум, так как знаем об особом положении правительства Брандта»[2295]. Но советскому руководству следовало предпринять все, чтобы помочь Брандту[2296]. Вероятно, генсек очень боялся за Брандта точно так же, как и за самого себя. Позже он давал понять своим западным партнерам по переговорам, что курс, обращенный на Запад, полностью зависит от него, Брежнева, и в случае неудачи под угрозой окажется и его позиция[2297]. Чтобы поддержать Брандта, он предложил через «канал» различные меры[2298]. Первым оказалось предложение опубликовать доверительную беседу, состоявшуюся в 1962 г., в ходе которой Аденауэр предлагал советскому послу А. А. Смирнову десятилетний отказ от применения силы[2299]. Но Бар и Кеворков сочли, что такой шаг мог бы быть оценен как нарушение доверия и тем самым причинить еще больший ущерб[2300]. Очевидно, Брежнев пытался повлиять на настроение, назвав договор «решением о войне и мире» и позволив группе российских немцев выезд на родину. Он досаждал даже советнику Никсона по национальной безопасности Генри Киссинджеру, настаивая в 1972 г. во время его визита в Москву, чтобы США сделали что-то для поддержки Брандта[2301]. В конце концов, когда 27 апреля 1972 г. Брандту грозил вотум недоверия, Брежнев прибег к крайним мерам и приказал передать Бару чемодан, битком набитый долларами, чтобы тот мог подкупить депутата ХДС, но Бар отклонил это предложение[2302]. Во время голосования в бундестаге о будущем Брандта 19 мая 1972 г. Андропов держал связь со своем сотрудником Кеворковом, который докладывал «вживую» о событиях по телефону[2303]. Насколько напряжен был Брежнев, можно заметить по тому, что в день голосования в бундестаге он на пленуме ЦК дал выход своему плохому настроению, так как понимал, что лидеры немецкой оппозиции Райнер Барцель, Франц Йозеф Штраус и другие хотят возвращения холодной войны и не остановятся ни перед чем. По словам генсека, «они применяли ложь, дезинформацию, шантаж и другие методы, в которых германский империализм хорошо разбирался уже во времена кайзера Вильгельма и Гитлера»[2304]. ХДС перекупил одного социал– и одного либерал-демократа, в то время как московская верхушка делала все, чтобы поддержать правительство Брандта[2305]. Брандт выиграл выборы. Почти через два года после подписания московские договоры стали наконец свершившимся фактом[2306].

Прелюдия

Брежнев успел привлечь на свою сторону Помпиду и Брандта и теперь принялся убеждать в своих мирных планах президента США Никсона. Договору о сотрудничестве с США вместе с ограничением вооружений, письменным признанием в качестве равноправной сверхдержавы при одновременном закреплении мирного сосуществования суждено было стать третьей опорой и высшей точкой его внешней политики. С одной стороны, Брежнев нуждался в Брандте и Помпиду лично как в союзниках и доверенных, которые могли проинформировать его о том, всерьез ли Никсон относится к проблемам мира[2307]. С другой – московские договоры служили по отношению к Вашингтону уступкой ради следующего соглашения о сотрудничестве. С подписанием четырехстороннего соглашения по Берлину Брежнев доказал свою готовность к уступкам. Александров-Агентов отметил для него: «Создав основу для переговоров с Брандтом, мы можем перейти к активной “обработке” Вашингтона»[2308]. То же касалось и Помпиду: завоевав на свою сторону француза, независимо действующего в НАТО, Политбюро надеялось настроить США на более примирительный тон[2309].

После вторжения в Прагу президент США Джонсон отказался от визитов, предусмотренных на 1968 г.[2310] По всей вероятности, перенос запланированной встречи с США на высшем уровне на неопределенное время не огорчил Брежнева, так как в 1968 г. партнером Джонсона по переговорам был бы еще Косыгин, а не он[2311]. Из-за войны, которую США вели во Вьетнаме против тамошних коммунистов, заигрывания Никсона с Мао и опосредованной войны на Ближнем Востоке отношения с американцами оказались существенно сложнее, чем с Западной Германией. В последнем случае у Брежнева возникли сложности только с оскорбленными руководителями СЕПГ[2312].

Никсон вел себя подобно Брандту и всего лишь через месяц после вступления в должность в январе 1969 г. сказал советскому послу в США А. Ф. Добрынину о своем желании установить прямую связь между Белым домом и советскими руководителями. Когда советская сторона заколебалась, Никсон, совершив тайный визит в Пекин и способствуя соответствующему повышению дипломатической значимости Китая летом 1971 г., оказал давление на Москву – и там пошли на уступки[2313]. «Канал» функционировал на двух уровнях так же, как и в случае с Бонном: пока Никсон и Брежнев не общались друг с другом непосредственно, обмен мнениями брали на себя Добрынин и советник Никсона по национальной безопасности Генри Киссинджер. Обоих вскоре связала тесная дружба. Как и в Бонне, «канал» всегда начинал действовать в тех случаях, если регулярные переговоры, например, по берлинскому соглашению или по ОСВ, заходили в тупик[2314].

Но Никсон хотел большего. Он стремился к встрече с Брежневым, надеясь, что с помощью Москвы сумеет закончить войну во Вьетнаме, которая пользовалась все меньшим одобрением в США[2315]. Но в то время как Никсон открыто соблазнял советское руководство перспективой, согласно которой встреча на высшем уровне могла бы «стать встречей века по своему значению»[2316], Брежневу пришлось еще расписывать перед своей партией плюсы этой встречи[2317]. В Политбюро имелись опасения, что встреча с «классовым врагом» может оскорбить не только ДРВ, но и союзников «в арабском мире»[2318]. Действительно, позже, после визита Никсона, Египет прекратил сотрудничество с Советским Союзом[2319]. Кроме того, Брежневу пришлось добиваться, чтобы он, а не Косыгин был партнером президента по переговорам, и его послания первым получал он, а не Громыко[2320]. Только после того как весной 1971 г. XXIV съезд санкционировал новый внешнеполитический курс на Запад, Брежнев решился информировать своих зарубежных партнеров по переговорам о том, что в будущем все письма следует адресовать ему, а не Косыгину[2321]. Никсон понял лишь теперь, кто в Москве был самым могущественным. В конце концов, Брежнев представил пленуму ЦК в ноябре 1971 г. встречу в верхах как знак силы СССР: Никсон приедет только потому, что социалистический лагерь силен и его курс мира убедителен[2322]. После этого решения ЦК ничего больше не мешало встрече Брежнева с Никсоном.

Но прежде чем Никсон в мае 1972 г. приехал в Москву, он, подобно тому, как двумя годами ранее поступил Вилли Брандт, приславший Эгона Бара, направил своего советника по национальной безопасности Генри Киссинджера. И подобно тому, как Брежневу пришелся по душе Бар – альтер эго Вилли Брандта, столь же радостно он приветствовал и Генри Киссинджера, прибывшего в Москву 20 апреля 1972 г. с подготовительным секретным визитом, чтобы провести переговоры о Вьетнаме и об остававшихся еще открытыми вопросах по договору по ОСВ[2323]. Даже если стратегия Брежнева и не заключалась в том, чтобы с помощью личной сердечности стереть все идеологические предубеждения, для Киссинджера отличие от Мао едва ли могло быть больше: темперамент Брежнева «всегда был неотъемлемой частью его натуры, и если он от избытка чувств сильно хлопал меня по плечу, то отступал на шаг назад и серьезно смотрел на меня»[2324]. То, что Киссинджер воспринял как типично русские свойства характера: «Грубый и горячий, мужественный и привлекательный, лукавый и обезоруживающий»[2325], было для Брежнева средством, с помощью которого он хотел добиться, чтобы его воспринимали как человека, а не как коммуниста. Брежнев гордо показал Киссинджеру царские палаты, в которых предполагалось разместить Никсона. По его мнению, для американского президента было честью переночевать в Кремле[2326]. То, что Киссинджер истолковывал как знак неуверенности и стремления к признанию, для Брежнева представляло собой еще одну демонстрацию его непринужденного и недогматического обращения к царскому прошлому[2327].

Личная близость усилилась в последующие два года, когда Брежнев и Киссинджер повторно встретились для предварительных переговоров. В мае 1973 г. Брежнев даже пригласил Киссинджера в свое охотничье хозяйство «Завидово». Это была особая честь, которой годом ранее уже удостоился французский посол, и более никто из западных гостей[2328]. Брежнев не только возил Киссинджера на чертовски быстрые прогулки на автомобилях и катерах, когда он сам сидел за рулем и большая скорость словно отбрасывала обоих назад. Киссинджер получил так же сомнительное удовольствие поохотиться с Брежневым[2329]. Как-то днем он обнаружил в своих комнатах охотничий костюм, подарок генсека. Хотя Киссинджер и не любил охоту, ему не оставалось ничего другого как присоединиться. Оговорку гостя, мол, он еще никогда не убивал животное, Брежнев парировал словами, что можно просто посмотреть. Вместе с переводчиком В. Суходревом они устроились на охотничьей вышке, после того как Брежнев убил двух кабанов, он распаковал принесенный с собой рюкзак. Там были закуски и бутылка водки, которую Киссинджер, правда, в своих мемуарах назвал «пиво»[2330]. Переводчик Суходрев наблюдал: «В этот момент на охотничьей вышке за столом сидели уже не государственные деятели с переводчиком, а просто-напросто мужики, так сказать охотники на привале…»[2331]

Даже если охотничья вылазка и была для Киссинджера сомнительным опытом[2332], казалось, будто Брежнев с помощью личной близости к Киссинджеру хотел задушить в зародыше его сомнения относительно того, что Брежнев представляет что-либо иное, чем он сам. Он «задействовал» свое тело, чтобы подчеркнуть, что он не символ враждебного мировоззрения, а человек из плоти и крови, который стоит рядом с Киссинджером, подобный ему и всеми фибрами души желающий мира. Австрийский канцлер Бруно Крайский характеризовал Брежнева как «обнимающего медведя», который хотел физического контакта с каждым гостем[2333]. Перед приездом Никсона Киссинджер его предупреждал о пылких объятий Брежнева: «Он будет радушным, иногда и очень сердечным, включая и физический контакт»[2334].

Политика тела

Действительно, Брежнев практиковал свою «политику тела» и по отношению к Никсону, когда тот прибыл в Москву 22 мая 1972 г. – через три дня после того, как Брежнев на майском пленуме ЦК своей партии заявил еще раз, что нормализация отношений с США принесет только преимущества для «мирного созидания» в Советском Союзе[2335]. Брежнев вверил протокольную часть, не относившуюся к его компетенции, Подгорному и Косыгину, и они приветствовали Никсона на летном поле. Но едва американский гость прибыл в Кремль, Брежнев увел его в свой кабинет для разговора с глазу на глаз, в котором участвовал только его переводчик[2336]. Для Брежнева в высшей степени было важно немедленно установить личный контакт, показать себя общительным человеком, чтобы исключить любые сомнения в своих мирных намерениях. Советский лидер хотел, чтобы Никсон познакомился с ним как с человеком, прежде чем он встретится с американским президентом в рамках официальной церемонии. Никсон приветствовал приглашение поговорить с Брежневым наедине, а не через посредников: «Если мы предоставим все решения бюрократам, то никогда не продвинемся». Брежнев согласился: «Да мы просто погибнем». На это Никсон ответил: «Нас просто похоронят в бумагах»[2337]. Молчаливый уговор имел двойной характер: мой бюрократический аппарат ничем не отличается от твоего, но они оба одинаково мешают делу. Мы решим проблемы только от человека к человеку. Потом Никсон говорил о сотрудничестве между Сталиным и Рузвельтом во время Великой Отечественной войны, и Брежнев был счастлив: они договорились о поддержании таких же прямых личных отношений и о том, чтобы не дать сбить себя с толку своим бюрократическим структурам[2338]. В конце концов, лидеры двух стран доверили друг другу свои проблемы. Брежнев рассказал, что он не может вести переговоры без Подгорного и Косыгина, а Никсон – что он еще не посвятил госсекретаря Уильяма П. Роджерса в то, что подпишет в Москве основные принципы предотвращения третьей мировой войны[2339]. Так два политика «поменяли знаки»: идеологический противник был сейчас партнером, а сподвижники стали оппонентами.

С учетом этого пять дней московских переговоров имели в первую очередь символическое значение: довести не только до оставленной за скобками мировой общественности, но и до собственных правительственных аппаратов идею того, что настоящий противник был теперь партнером[2340]. И в отношениях между Никсоном и Брежневым происходил процесс обучения, опиравшийся на многочисленные и разные жесты. Как уже в прошлом Бара и Брандта, теперь Брежнев развлекал и Никсона анекдотами, показывая таким образом, сколь мало он догматичен. За ужином в Кремле два государственных деятеля сидели напротив картины, изображавшей Тайную Вечерю. Брежнев комментировал, что это, по всей видимости, Политбюро того времени, а Никсон ответил, что у Брежнева в этом случае немало общего с папой. «Брежнев, смеясь и в хорошем настроении, протянул мне руку»[2341].

То, что Брежнев сообщил о себе в невербальной форме, Никсон высказал в начале переговоров: «Я знаю, что пользуюсь славой очень жесткого антикоммуниста, твердо настроенного на холодную войну. Верно, что я твердо верю в нашу систему, но одновременно уважаю и тех, кто столь же твердо верят в свою собственную. Должно же быть в этом мире место для двух великих наций с их различными системами, чтобы можно было вместе жить и работать»[2342]. Таким образом, они согласились не только в том, чтобы лично выяснить друг с другом все, но и оставить без рассмотрения все возможные идеологические различия. Это не означало, что в течение пяти дней, на протяжении которых Брежнев и Никсон вели напряженные переговоры по последним вопросам договоров ОСВ и ПРО (Договор об ограничении противоракетной обороны), не доходило до жестких словесных поединков вокруг дальности полета ракет, величины пусковых шахт и стартовых площадок на подводных лодках[2343]. Но на личном уровне конфликт удавалось урегулировать.

Свою близость к Никсону и уверенность в том, что они, будучи тандемом, сумеют решить проблемы, Брежнев продемонстрировал, когда на третий день визита он, к ужасу телохранителей своего гостя, прямо-таки похитил его. В программе значилась загородная прогулка, но вместо того чтобы ждать официального отъезда колонной, Брежнев предложил Никсону тронуться немедленно и увез его в своем автомобиле на скорости 100 км/ч[2344]. В то время как сотрудники американской секретной службы все еще выясняли адрес правительственной дачи, Брежнев уже пригласил Никсона прогуляться на быстроходном катере, на котором он, по словам американского президента, в опасном для жизни темпе в 90 км/ч устремился вниз по реке[2345]. Совершенно очевидно, Брежнев хотел показать свою физическую форму, отличаясь тем самым от седых аппаратчиков Подгорного и Косыгина. Переводчику Суходреву он доверительно сказал, что вечно недовольные мины обоих просто невыносимы. Не так он представляет себе гостеприимство[2346].

Таким образом, Никсон пережил чередование захватывающей жизнерадостности Брежнева и его агрессивно-догматических упреков по поводу Вьетнама в присутствии Подгорного и Косыгина[2347]. Никсон не мог знать о том, что три часа недружелюбной риторики по поводу Вьетнама, последовавшие за водной прогулкой, являлись уступкой Политбюро и Ханою. Руководство ДРВ было проинформировано, что советские руководители подвергли Никсона резкой критике[2348]. Однако Киссинджер понимал, что участвует в «шараде»: «Они говорили для протокола, и если сказали достаточно, чтобы можно было послать протокол заседания в Ханой, то заканчивали словесное сражение»[2349]. Никсон вспоминал: «Я внезапно вспомнил персонажей романа Р. Л. Стивенсона д-ра Джекила и м-ра Хайда, когда Брежнев, только что смеявшийся и хлопавший меня по спине, начал вдруг сердито высказываться в наш адрес»[2350]. Брежнева, после его представления в качестве ортодоксального партийного политика, за ужином словно подменили, он снова был веселым рассказчиком анекдотов. При этом, общаясь с Никсоном и Помпиду, Брежнев превратил в привычку устанавливать близкие отношения с помощью острот об их министрах и советниках. Вместе с собеседниками он поддразнивал якобы неспособных сотрудников в их присутствии[2351].

Шутки, смех, похлопывание по плечу и непринужденность в общении были характеристиками поведения, явно отличавшими Брежнева от Подгорного, Косыгина и Громыко, не выходивших из поведенческой модели узколобого партийного политика. Никсон так вспоминал своих кремлевских собеседников: «Косыгин вполне деловой и очень сдержанный. В соответствии с коммунистическими критериями он аристократ, в то время как Подгорный производит, скорее, впечатление сенатора со Среднего Запада, а Брежнев мощнее, вроде ирландского профсоюзного босса»[2352]. Даже если Никсон и не читал знаки, посылавшиеся Брежневым, как безусловно принадлежащие «государственному деятелю западного уклада», он все же воспринимал советского лидера как человека «сердечного и дружелюбного»[2353].

Играть государственного деятеля западного типа

Брежнев вошел в зенит своей власти. В ноябре 1972 г. обрела облик вторая «опора» его внешней политики, когда в Хельсинки начались переговоры для организации длительного Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Эти переговоры стали результатом постоянных и настойчивых бесед советского лидера с его друзьями Брандтом, Помпиду и Никсоном. Но в то время как Брандт за свою новую восточную политику получил в 1971 г. Нобелевскую премию мира, а Киссинджер удостоился ее за посреднические усилия по достижению прекращения огня с ДРВ в 1973 г., Брежнев остался ни с чем. Вероятно, советский лидер страдал от того, что не был награжден вместе с Брандтом[2354]. Вместо этого его партия присудила генсеку в апреле 1973 г. советский аналог – Ленинскую премию «За укрепление мира между народами». Тем самым ЦК признал, что Брежнев внес «личный вклад» в укрепление мира[2355].

Не менее важно было то, что члены ЦК на апрельском пленуме 1973 г. избрали в Политбюро именно Андропова, Громыко и министра обороны Гречко, а Шелеста и Воронова, ярых противников западной политики Брежнева, отправили на пенсию[2356]. Таким способом Брежнев укрепил свою власть по отношению к соперникам Косыгину и Подгорному. Включение Андропова, обычно рассматривающееся как приращение властных полномочий КГБ, означало для Брежнева прежде всего гарантию его внешнеполитической линии, значительное содействие развитию которой оказал Андропов[2357]. К тому же Брежнев заставил Громыко и Андропова покончить с их враждебностью и поддержать его внешнюю политику. В борьбе за власть между Косыгиным и Брежневым Громыко встал на сторону Генерального секретаря[2358]. Этот ловкий ход, когда генсек подчеркнул свои заслуги, привлек Громыко в свой лагерь и оттеснил Косыгина с Подгорным, предоставил ему новое пространство и определенную автономию в дальнейшем формировании внешней политики. Брандту он дал понять, что в апреле, то есть на пленуме ЦК, он «ушел в свободное плавание»[2359]. Теперь он мог по своему усмотрению полностью представлять себя государственным деятелем западного типа и, наконец, посещать в капиталистическом зарубежье, кроме Помпиду, также своих западногерманского и американского друзей.

В соответствии с этим 1973-й стал чрезвычайно активным годом во внешнеполитической деятельности Брежнева, в который он едва заботился о чем-то другом[2360]. После того как генсек в январе встретился с Помпиду в Белоруссии, чтобы без протокола обсудить заключительную фазу процесса СБСЕ[2361], он в мае посетил в Бонне Брандта для переговоров, провести которые хотел «как в Ореанде» – без большой программы, так чтобы было достаточно времени для личных контактов. На сей раз они в непринужденной обстановке пообедали в саду Брандта, пребывая в превосходном настроении[2362]. Брежнев вернулся из Бонна в столь эйфорическом состоянии, что приказал послать Брандту к его 60-летию в декабре 1973 г. два килограмма черной икры[2363]. В июне советский лидер переночевал у Никсона в Кэмп-Дэвиде и гостил на его частном ранчо в Сан-Клементе, штат Калифорния. Он настаивал на том, чтобы переночевать в доме Никсонов, и во время частного ужина и разговоров о детях и внуках укреплял контакты с хозяином дома[2364]. Возвращаясь, Брежнев нанес визит Помпиду в Париже, чтобы информировать друга обо всех новостях из США.

В Бонне придерживались единого мнения о том, что Генеральный секретарь ЦК КПСС использовал свою поездку на Рейн как демонстрацию «для внутреннего употребления», чтобы показать, что он благодаря своей миролюбивой политике обуздал агрессивную Западную Германию и поставил ее экономическую мощь на пользу Советскому Союзу. Брежнев действительно надеялся договориться о больших кредитах, увеличении импорта и большой технологической помощи для освоения энергетических ресурсов Западной Сибири. От США он хотел бы получить оговорку о режиме наибольшего благоприятствования[2365]. Кроме того, западногерманское Министерство иностранных дел полагало, что важнейшей целью Брежнева было улучшение своего имиджа на Западе[2366]. Следовательно, западногерманская сторона поняла, что Брежнев пытается вписаться в свое представление об облике западного государственного деятеля. И действительно, он придавал огромное значение контактам с прессой и использовал свое интервью ЦДФ, чтобы пошутить с ведущим Кнутом Теръюнгом, поддразнить его и показать себя непринужденным и общительным[2367]. О воодушевлении, с которым генсек представал перед прессой, давал интервью и выступал по телевидению, высказался и Никсон: «Он вел себя как обученный актер, претендовавший на сцену»[2368]. Считая так, он попадал в яблочко: Брежнев играл роль, которой явно наслаждался. Так полагал и его сотрудник Арбатов: «Я иногда замечал, как он “играл” роли (надо сказать, неплохо) во время встреч с иностранцами»[2369]. Личный врач советского лидера Чазов заметил по поводу того, как Брежнев говорил, шутил и хотел понравиться: «…можно сказать, что Брежнев в тот период был типичным американским “политишен”»[2370].

Подобно тому как в 1971 г. генсек впервые заявил о себе с помощью фото, где он выглядел, как Ален Делон, он продолжал использовать свой внешний вид, чтобы характеризовать себя «западным». Получив в 1973 г. в Кэмп-Дэвиде ветровку с надписью «Кэмп-Дэвид», он носил ее все время, пока находился в резиденции президента[2371]. Как фото в спортивном костюме или демонстративное ношение ветровки с надписью «Кэмп-Дэвид», так и в иных случаях костюмы, сшитые со вкусом, и его ухоженный вид свидетельствовали о том, какой он «западный» человек. Действительно, это замечали Никсон и Брандт, которым бросалось в глаза, насколько облик Брежнева отличается от одежды Хрущева и других представителей советского руководства[2372]. Никсон счел даже, что «Брежнев был даже на свой лад в некотором роде визитной карточкой моды»[2373].

Но Брежнев не ограничивался только внешним видом. Чтобы его ни в коем случае не связывали с догматическим социализмом, он довольно открыто отклонял контакты с руководителями коммунистических партий стран, которые посещал. В Бонне генсек беседовал дольше, чем с представителями ГКП, с антикоммунистом Францем Йозефом Штраусом, которого даже проводил до машины[2374]. Во Франции он предпочел Помпиду генеральному секретарю ФКП Жоржу Марше, которого считал фантазером, далеким от действительности[2375]. Брежнев был убежден: «Помпиду, в свою очередь (как и Никсон, как и Брандт), отлично усвоил, что у нас идеология идет лишь на внутреннее потребление, т. е. там, где ее можно практически применить государственными средствами. И мы не такие дураки, чтоб заниматься идеологическими упражнениями в деловых, государственных отношениях с теми, кто спокойно может послать нас на …»[2376].

Неистовый государственный деятель

Но в стремлении не производить впечатление догматика, Брежнев временами упускал из виду, что среди западных государственных деятелей существовали правила «комильфо» по поводу достойной манеры держаться, которые он ставил под сомнение своим поведением. Иной раз это вызывало недоумение. Брежнев до некоторой степени «переигрывал», его манера поведения была не нетипична не только для советского партийного руководителя, но и не соответствовала манере поведения государственного деятеля. Со своей стороны, главы западных государств не раз интерпретировали эти «перегибы» как «типично русские» или как выражение неуверенности, более того, нервозности[2377]. Никсон полагал: «Его поведение и его юмор во многих случаях почти напоминал о кобольдах. Всякий раз, когда это было возможно, я соглашался, но иногда мне было трудно поддерживать равновесие вежливости и достоинства»[2378]. Никсон высказал, таким образом то, что, вероятно, чувствовали и его многочисленные западные собеседники Брежнева, – советский лидер в своих попытках нравиться и внушать уважение, часто переходил границы хорошего вкуса или поведения, свойственного государственному деятелю. Кажется, Брежнев полагал, что свойства, отличавшие его от товарищей в Политбюро, позволяли ему одновременно представать «западным» человеком. Речь шла о его страсти к быстрым автомобилям, слабости к женщинам и его умении шутить и балагурить[2379].

Фото 29. Брежнев едет по Петерсбергу под Бонном в только что подаренном «Мерседесе», 1973

Вероятно, только так и можно объяснить некоторые из легендарных историй о Брежневе. Например, что он в 1973 г., посещая Западную Германию и США, сразу же и совершенно неожиданно для окружающих сам садился за руль только что врученных ему лимузинов и с бешеной скоростью скрывался с глаз сопровождающих. Можно было бы сказать, что вместе с ним несся и темперамент этого человека. Но в стремительной езде содержалось и не столь уж неосознанно отправленное послание: я – не жесткий аппаратчик, я разделяю ваши ценности. Придется оставить без ответа вопрос, действительно ли Брежнев не понимал, что он своим поведением нарушает этикет, что эта непредсказуемость не совсем соответствует манерам, присущим западному государственному деятелю.

Боннский МИД констатировал во время подготовки визита Брежнева в Бонн в 1973 г.: «Его хобби – охота, футбол и автомобили. Поэтому президент Никсон во время своего визита в Москву подарил ему “Кадиллак”, Помпиду в Париже – “Ситроен-Мазерати”»[2380]. Действительно, в октябре 1971 г. Помпиду не только исполнил заветное желание Брежнева. Президент Франции дал советскому лидеру возможность посетить завод «Рено» в Булонь-Бийанкуре (в чем в 1960 г. было отказано Хрущеву), где ему подарили автомобиль[2381]. В дополнение к этому Помпиду ошеломил Брежнева «Мазерати», и советский лидер показал свое потрясение: «Я просто онемел. Я большой любитель автомобилей. Ездил уже почти на всех марках, служебных и частных автомобилях. Прежде всего я люблю… “Ситроены”: они гибкие, комфортабельные, хотя и небольшие, в них можно очень хорошо расслабиться»[2382].

Фото 30. Брежнев за рулем «Линкольн-Континентэл», Никсон на переднем пассажирском сиденье. Кэмп-Дэвид, 1973

Немецкое федеральное правительство тоже не захотело ударить в грязь лицом и преподнесло Брежневу, жившему в Петерсберге (предместье Бонна), Мерседес 450 SLC Coupé. Тогдашний советский посол Фалин вспоминал: «Ни слова не произнося, Генеральный секретарь сел за руль, включил зажигание и понесся на глазах у опешившей охраны вниз по серпантину и, развернувшись, тем же манером вверх, выключил мотор, захлопнул дверь, провел рукой по капоту: – “Добротная машина”»[2383]. Фалин, однако, тактично умалчивает о том, что Брежнев, отъезжая с площади перед гостиницей, переехал бордюрный камень, так что при этом разорвался масляный поддон двигателя машины. Существуют легенды о том, что он и на узких серпантинах переехал еще один бортовой камень и здесь также повредил автомобиль[2384]. Речь и без того шла только о тест-машине. Правда, затем Брежнев вверг протокольный отдел МИДа и завод «Мерседес-Бенц» в Зиндельфингене почти в отчаяние, так как долго не мог выбрать между различными моделями и через «канал» вновь и вновь заказывал новую машину, пока, в конце концов, не остановился на четырехдверном 450 SE цвета синий металлик[2385].

В то время как Брандт избежал счастливой возможности посидеть рядом с неистовым Брежневым, Никсону пришлось хуже. После того как в 1972 г. он привез с собой в Москву черный «Кадиллак», в котором Киссинджеру уже привелось прокатиться, Вашингтон дал понять, что бюджета на следующий автомобиль нет. Москва, однако, настаивала, и, в конце концов, «Форд» пожертвовал темно-синий «Линкольн-Континентэл» с сиденьями, обтянутыми черным бархатом, и дарственной надписью, выгравированной на арматурном щитке[2386]. Когда в Кэмп-Дэвиде Никсон передал Брежневу ключи, тот не смог скрыть восхищения, как вспоминал американский президент. «Он настаивал на том, чтобы сразу испробовать новый автомобиль. Он уселся к рулю и кивком пригласил меня сесть на сиденье пассажира. Мой шеф секретной службы побледнел, когда я влез в машину и мы проехались по нескольким узким улицам Кэмп-Дэвида… Я и думать не мог о том, что произойдет, если сейчас на каком-то углу этой улицы с односторонним движением появится джип секретной службы или ВМФ. В одной точке имелся крутой склон с табличкой “Ехать медленно – опасный поворот”, но Брежнев преспокойно ехал дальше со скоростью более 50 миль в час, под скрип шин взял опасный поворот и постарался пропустить мои увещевания мимо ушей. Выходя из автомобиля, он только восхищенно сказал: “Чудесная машина – просто фантастически лежит в вираже!” – “Вы исключительно хороший водитель. – сказал я. – Мне бы никогда не удалось взять этот поворот с такой скоростью”»[2387]. Вот какие события затрудняли Никсону поддержание баланса между вежливостью и достоинством, когда Брежнев уступал своей «западной» страсти, мало соотносимой с понятием «государственный деятель». Советский лидер, казалось, даже не замечал, что, повинуясь ей, он приводит в замешательство других.

Государственный деятель, близкий народу

Стремясь представить себя политиком, близким народу, таким, которому доставляет удовольствие смешаться с толпой, Брежнев временами вызывал большее волнение, нежели приличествовало западному государственному деятелю. Соответствующими эскападами он как в Бонне, так и в Вашинтгоне неоднократно препятствовал выполнению программы, утвержденной на протокольном уровне. В Бонне по пути в ведомство федерального канцлера советский лидер хотел выйти из машины, чтобы поприветствовать людей, стоявших на обочине. Так как всю колонну было совершенно невозможно остановить, он открыл крышу автомобиля и махал собравшимся. Послу Фалину генсек заявил, что как раз и намеревался чем-то подобным обратить на себя внимание: «Во всяком случае, будут вспоминать о чем-то незапланированном. Иначе буду скакать как встрепанный с одного мероприятия на другое»[2388]. Следовательно, Брежнев сознательно хотел выйти из роли, так как он явно боялся оказаться втиснутым в рамки, где не сможет проявить спонтанность и близость к народу. С этим приходилось мириться и Никсону, когда он принимал Брежнева в Белом доме: «Когда мы дошли до конца первого ряда [почетного караула] и как раз собирались обойти следующий, Брежнев не смог больше сдерживать свои живость и общительность. Он с воодушевлением помахал рукой зрителям, которые аплодировали и размахивали советскими и американскими флажками, потом пошел к ним – совсем как американский политик, который на ярмарке проталкивается через толпу. Он многим тряс руки и широко улыбался, когда они протягивали руки в его сторону. Мне пришлось напомнить гостю, что нам еще надо закончить протокольную часть. Когда мы вернулись к южному залу, он положил руку мне на плечо и сказал: “Видите? Мы уже делаем успехи!”»[2389]

В то время как Брежнева воодушевляли его успехи в постижении паблисити на западный манер, не только партнеры по переговорам, но и протокольные отделы просто стонали из-за того, что советский гость неоднократно нарушал программу. Совсем не так, как подобало государственному деятелю, он, не попросив извинения, не появлялся на согласованной встрече или приходил без предупреждения в неожиданное время[2390]. Хотя в начале своей поездки в США Брежнев акклиматизировался все выходные в Кэмп-Дэвиде, перевод часов явно создал ему проблемы[2391]. Поэтому на ранчо Никсона он просил перенести ужин на более раннее время, чтобы можно было раньше отправиться спать, но в 22 часа, когда президент уже лег спать, потребовал начать переговоры по Ближнему Востоку[2392]. О доверии, которое Никсон и Киссинджер уже питали к Брежневу, свидетельствует, что они оценили это вопиющее нарушение протокола не как коварное намерение гостя, а списали его на джетлаг[2393].

Постепенно они поняли, что советский лидер не является «врагом», а просто, учитывая его манеру общения, еще нуждается в помощи. Хозяева видели, с какой радостью он приветствовал звезд Голливуда, приглашенных в его честь, как его восхитил кольт, который вручил ему герой вестернов Чак Коннорс, как искренне он вручал собственные частные подарки, в том числе кашне ручной вязки первой леди[2394]: «Это скромный подарок, – сказал он, – но каждая петля здесь символизирует любовь советского народа к народу Америки и его дружбу с ним и чувства, которые я и моя жена испытываем к Вам и миссис Никсон». Когда он говорил, на его глазах выступили слезы»[2395].

Зрелый государственный муж

Брежнев, однако, не взял супругу с собой ни в Бонн, ни в США, объясняя это мнимыми проблемами ее здоровья[2396]. Виктория Петровна сопровождала его только в Париж в 1971 г., после чего таких совместных поездок больше не было никогда[2397]. Хотя это только предположение, но вероятно, Брежнев боялся, что его жена, как ранее Нина Петровна Хрущева, не сможет выглядеть соответствующим образом и тем самым повредит его имиджу «политика западного типа». Во всяком случае, Кеворков так охарактеризовал советскую «первую леди»: «Терзаемая комплексами малоподвижная дама, которая куда охотнее сидела бы дома»[2398]. Если верить переводчику Брежнева, советского лидера заботил не только его западный элегантный имидж. Как утверждается, Брежнев сказал, что ездить с женой – то же самое, что в Тулу отправляться со своим самоваром. В Кэмп-Дэвиде он жил в своем коттедже вместе с советской стюардессой, которую вполне открыто представил Никсону[2399]. Хотя Никсон и умалчивает об этом, Брежнев хотел, наверное, продемонстрировать свою маскулинность, чтобы и таким способом избавиться от образа аппаратчика, чуждого земным радостям.

Киссинджер рассказывает, что, после того как он в Москве взял на какие-то переговоры свою секретаршу, Брежнев в следующий раз появился в сопровождении двух женщин, будто шло соревнование в том, кто может похвастаться максимальным числом привлекательных женщин в окружении[2400]. Гельмут Шмидт тоже подтверждает, что Брежнев, с одной стороны, демонстрировал очень патриархальную позицию, согласно которой женщинам в политике не место и они не должны присутствовать на церемониях подписания документов, о чем однажды узнала, к своему глубокому разочарованию, жена Шмидта Локи. С другой – Брежневу нравилось изображать Казанову, и для этого он мог иногда использовать цветы, украшающие стол, чтобы каждой присутствующей даме подарить по розе[2401].

Брежнев не скрывал своего мнения, согласно которому политик должен не стыдиться своей мужской силы, а гордиться ею. Когда в 1972 г. Киссинджер сказал в шутку, мол, если он слишком долго пробудет на предварительных переговорах в Москве, то подумают, что он завел подружку, советский лидер ответил: «За это мы присуждаем премии, особенно мужчинам в моем возрасте. Если бы со мной такое случилось, я получил бы медаль. В 65 лет получают “значок” за потенцию»[2402]. То, что здесь было шуткой, с отставкой Брандта стало для Брежнева горькой правдой. Брежнев кипел от гнева, мол, из-за фальшивых фотографий с подружками в отставку не уходят, если они (подружки) вообще были. «А если бы такое и случилось, я бы за это и приплатил, особенно если на снимке настоящим мужиком выгляжу. Но ни в коем случае не ушел бы в отставку»[2403].

Даже если модель поведения ловеласа, по меньшей мере официально, находилось вне кодекса поведения «западного государственного деятеля», для Брежнева она явно являлась характерным признаком могущественного западного политика. Можно только предполагать, дошло ли послание Брежнева, что он «нормальный мужчина» с «природными потребностями», до глав западных государств, что он поступает скорее в соответствии с буржуазной двойной моралью, чем социалистическими чопорными моральными установками. По крайней мере, из этих кругов не последовало информации о том, что они чувствовали себя смущенными. Вероятно, каждое свидетельство их понимания было желанным и при этом помогало создавать основу доверия. Во всяком случае, вероятно, Вилли Брандт и Жорж Помпиду понимали увлечение Брежнева «прекрасным полом». Никсон якобы сказал стюардессе в коттедже Брежнева: «Берегите его…»[2404]

В конце концов, Брежнев без обиняков сказал американскому президенту и Киссинджеру, что ему гораздо легче найти общий язык с ними, чем со своими товарищами Подгорным и Косыгиным[2405]. Его сотрудники задавались вопросом, как он сможет найти общий язык с руководителями социалистических стран после такого идеологического поворота[2406].

Конец «Большой четверки»

Поездка в США была для Брежнева подлинным триумфом. Наряду с согласием на дальнейшие крупномасштабные поставки зерна, он подписал с Никсоном соглашение по недопущению атомной войны[2407]. Он смог продемонстрировать политические успехи и укрепил свою дружбу с Никсоном[2408]. Такое начало было многообещающим с любой стороны. С Помпиду, к которому советский лидер, возвращаясь из США, заглянул на два дня, он мог теперь беседовать совершенно непринужденно как со старым другом. В замке Рамбуйе, где генсек был размещен и встречался для трех обстоятельных бесед с Помпиду, он чувствовал себя как дома. Брежнев подчеркнул, что он заранее не подготовил никаких вопросов, чтобы иметь возможность говорить совершенно свободно на любые темы, и лукаво извинился за то, что совсем забыл передать привет от Подгорного и Косыгина. Перед возвращением в Москву он откровенно заявил Помпиду: «Мы были в высшей степени открыты друг к другу и, как говорят по-русски, любви без доверия не бывает». Помпиду ответил: «А без любви не бывает и доверия»[2409]. Уже была согласована следующая встреча. Помпиду должен был, как тремя годами ранее Брандт, приехать на юг, чтобы отдохнуть. Брежнев предлагал: «У меня там дача, которую я полностью предоставлю в Ваше распоряжение… Это был бы и политический жест: президент Французской республики проводит у нас отпуск»[2410].

1973 год проходил в полном соответствии с планами Брежнева, но в 1974-м грянула катастрофа. В течение года ушли в отставку Брандт и Никсон, Помпиду умер, а на Брежневе все явнее сказывалась наркотическая зависимость. При этом год начинался очень позитивно. Во время визита Помпиду 12 и 13 марта в Пицунду (Кавказ), где Брежнев лично встретил его на летном поле, оба с удовлетворением установили, что встречаются уже в шестой раз, и Брежнев снова с опозданием передал президенту Франции приветы от Подгорного и Косыгина, которых под разными предлогами оставил в Москве[2411]. Беседы проходили в непринужденной атмосфере. Оба согласились, что их страны являются двигателями мирного развития Европы. По словам Помпиду, «Ваша страна далеко на Востоке, а мы целиком на Западе. Совершенно все равно, что находится между ними, действительной стабильности не будет без согласия между нашими странами»[2412]. Но не прошло и трех недель, как 2 апреля 1974 г. французский президент совершенно неожиданно умер от заражения крови вследствие скрытой болезни Вальденстрема. Еще во время их встречи в Париже в 1971 г. Помпиду сказал Брежневу: «Вы меня похороните»[2413]. Тот воспринял эти слова как шутку, которую сам и спровоцировал, рассказав, что в его семье все доживали до очень преклонного возраста.

Фото 31. Никсон и Брежнев среди офицеров Черноморского флота, 1974

Через 22 дня после этого Брежневу теперь из Бонна пришла новая печальная весть. Доверенное лицо канцлера Гюнтер Гийом был арестован как сотрудник разведки ГДР. Еще и до 1974 г. Брежнева заботило политическое будущее Брандта. С одной стороны, он боялся силы ХДС/ХСС, с другой – не было тайной, как раздражал Эриха Хонеккера курс Москвы на сближение с Бонном. Андропов знал, что его товарищи из ГДР внедрили в советское посольство информаторов, чтобы быть в курсе всех процессов, происходивших в отношениях Бонна и Москвы[2414]. Но о том, что госбезопасность ГДР внедрила разведчика в непосредственное окружение канцлера ФРГ, в Москве никто и не подозревал. И ни Андропов, ни Брежнев не считали возможным, что арест этого шпиона 24 апреля 1974 г. может привести к отставке Вилли Брандта всего лишь десять дней спустя. Брежнев воспринял как личное оскорбление, что Хонеккер не отозвал своего разведчика после установления контактов между Кремлем и канцлером и, как утверждается, никогда не простил этого Хонеккеру[2415]. Он был вне себя, когда Андропов поставил его об этом в известность: «Юра, скажи мне, что там происходит. Генеральный секретарь ЦК КПСС годами делает все, чтобы вместе с федеральным канцлером выстроить новые отношения между нашими странами, способные изменить обстановку во всем мире, как вдруг начинается какая-то ничтожная шумиха из-за баб и фотокарточек… И кто до этого додумался? Как раз наши немецкие друзья!»[2416]

В день после отставки «канал» дал о себе знать и сообщил о реакции Брежнева: «Отставка – тяжелый удар по политике мира… Ему очень жаль. Отставка осложнит как европейскую, так и мировую политику. Это большой удар. Это тяжелый удар и для него. Происшедшее совершенно неожиданно. Он говорил свободно, очень эмоционально и страшно ругал Хонеккера. Это не останется без последствий»[2417]. Но Брежнев негодовал и в адрес Брандта из-за того, что тот не сумел справиться с кризисом: «Сразу видно, что Брандт никогда не был на войне. Если бы он прошел через эту кровавую бойню, то покончить с интригами своей камарильи оказалось бы не труднее, чем прихлопнуть докучливую осеннюю муху»[2418]. Брежнев воспринимал драму Брандта как личную. «Им владело чувство, будто с фотоаппаратом заглянули в постель не Брандта, а его собственную»[2419].

После потери Помпиду и Брандта для Брежнева не подлежало сомнению, что он сделает все для политического выживания Никсона. Визит генсека в США в 1973 г. уже проходил под знаком Уотергейтского скандала, который смутил Брежнева и который он, в конце концов, проигнорировал[2420]. В 1974 г. советский лидер настоял на приглашении Никсона в Москву и Крым для контактов один на один не вопреки импичменту, угрожавшему американскому президенту, а из-за него. Никсон был тронут проявлениями солидарности Брежнева и со своей стороны использовал встречу и снимки с Брежневым, чтобы показать, что он, Никсон, не отказывается от проведения курса мира в отношениях с Советским Союзом[2421].

Когда Никсон 27 июня приземлился в Москве, Брежнев демонстративно встретил его на летном поле, хотя на протокольном уровне, как и ранее, это не предусматривалось статусом генсека, и сразу же увел его для разговора тет-а-тет[2422]. В Крыму в гроте летней резиденции они провели интенсивные и доверительные переговоры, на которых присутствовал только переводчик[2423]. Как когда-то с Вилли Брандтом, Брежнев отправился с Ричардом Никсоном на водную прогулку и, приобняв его, заклинал американского президента: «Надо сделать что-то, имеющее большое историческое значение. Мы ведь хотим, чтобы русские и американцы стали друзьями и говорили друг с другом, как Вы и я здесь, на этом корабле»[2424]. Даже если два лидера и не подписали новых соглашений, оба ощущали эту встречу в верхах как успех[2425]. 3 июля на летном поле Брежнев простился со своим другом Никсоном, а 8 августа тот объявил о своей отставке, чтобы упредить процедуру отрешения от власти.

Едва ли можно переоценить, насколько поразила Брежнева утрата трех партнеров. Он потерял все, если говорить о внешней политике. Напоминания советского лидера, шедшие по каналам в Бонн и в Вашингтон, звучали прямо-таки беспомощно: «Была новая большая четверка для проведения политики разрядки: Помпиду умер, Брандт ушел в отставку, судьба Никсона сомнительна, Брежнев остался один»[2426]. «Никсон, Брандт и Помпиду – с этими тремя он поддерживал самые тесные отношения. Теперь все трое ушли»[2427].

Но при всем отчаянии для Брежнева на первом месте стоял один вопрос: как оценивать трех преемников? Будет ли преемственность? «Как, – таков был неоднократно задававшийся вопрос, – этот человек [федеральный канцлер Гельмут Шмидт] относится к Советскому Союзу, к восточной политике, как он будет влиять на нее, каковы будут его директивы?»[2428] Брежнев преисполнился твердой решимости не допустить наступления паузы в контактах. Ни в коем случае не должно было снова возникнуть недоверие и повлиять на личные отношения. Движимый силой, которую породило отчаяние, он еще в октябре пригласил Гельмута Шмидта в Москву, в ноябре принял во Владивостоке нового президента США Джеральда Форда, а в декабре поехал в Париж к французскому президенту Валери Жискар д’Эстену.

Стресс

Брежнев испытывал очень сильный стресс. Он все поставил на карту «мирного сосуществования» и знал, что Подгорный, Суслов и Косыгин только и ждали неудачи, более того, радовались свержению Никсона[2429]. В ноябре 1973 г. в Политбюро имело место столкновение, обнаружившее расстановку сил[2430]. Брежневу пришлось позже написать Брандту: «Жизнь взваливает на нас, политиков, необычное бремя, требует полной силы и ожидает, что мы полностью израсходуемся…»[2431] Стресс и бессонница были для него постоянными спутниками со времен Сталина и переговоров с Дубчеком. Западные партнеры советского лидера тоже отмечали его большое беспокойство. С одной стороны, они объясняли поведение генсека «южным» или «сангвинистическим» темпераментом, в том числе эмоциональностью, которую Брежнев признавал и сам: «Я очень впечатлителен и был сильно расстроен…»[2432] С другой – они отчетливо видели, под каким давлением ради достижения политического успеха он находился[2433]. Киссинджер сообщал Никсону: «Брежнев нервен, частью из-за своей личной неуверенности, отчасти же по причинам физиологического характера… и из-за давления, ставшего результатом занимаемой должности. Вы увидите его руки в постоянном движении, они играют золотой цепочкой его часов, сбивают пепел с сигареты, что всегда при нем, а бывает, он постукивает мундштуком сигареты по пепельнице. Время от времени он встает и становится за спинкой стула или расхаживает по комнате»[2434].

Руки Брежнева всегда нуждались в чем-то, что давало им возможность оставаться в движении. Однажды он даже принес с собой на переговоры с Киссинджером игрушечную пушку, с которой постоянно возился[2435]. Если руки генсека не были заняты, он курил. Чтобы справиться с собой, советский лидер пользовался портсигаром, который управлялся механизмом, только раз в час высвобождавшим содержимое[2436]. Но у Брежнева всегда имелась под рукой запасная пачка[2437]. После того как врачи запретили ему курить, он просил сотрудников, а порой и Гельмута Шмидта подымить в его присутствии, направив дым в его сторону[2438].

Если в течение дня, чтобы успокоиться, Брежнев хватался за сигарету, то, чтобы обрести покой в середине дня и ночью, он прибегал к снотворному. Об этом он даже откровенно рассказал Помпиду: «Анализы показывают, что состав моей крови постоянен. Мое давление от 80 до 120, не считая моментов большой усталости. Поэтому мой врач не беспокоится и никогда не дает ничего другого, кроме успокоительного»[2439]. Трудно сказать, когда точно советский лидер утратил контроль над принятием транквилизаторов. Его опоздания без уважительной причины в 1973 г. в Завидово на встречу с Киссинджером, в Бонне к Брандту и в Кэмп-Дэвиде уже были, как говорят, результатом чрезмерного потребления таблеток. Протокольные отделы соответствующих министерств иностранных дел только удивлялись и списывали происходившее на русскую необязательность, капризы Брежнева или поведение советской номенклатуры, выходящие за рамки общепринятого протокола[2440].

С визитом Гельмута Шмидта в Москву в октябре 1974 г. советский лидер справился без срывов[2441]. После того как Брежнев встретил Шмидта «в приподнятом настроении», он в состоянии крайнего напряжения поехал во Владивосток, чтобы познакомиться там с новым президентом США. Его телохранители и врачи видели, что Брежнев на пределе, и боялись резкого ухудшения здоровья[2442]. В отличие от переговоров со Шмидтом, при встрече с Джеральдом Фордом речь шла не только о том, чтобы увериться в подлинной дружбе. Скорее, Брежневу предстояли здесь решающие переговоры по баллистическим ракетам, многозарядным головным частям, подводным лодкам и бомбардировщикам. Эти вопросы не поддавались урегулированию в рамках ОСВ-I, и их следовало разрешить теперь, чтобы можно было заключить договор ОСВ-II[2443]. К тому же в отношениях между Вашингтоном и Москвой появились новые оттенки. Брежнева беспокоило, что США опять начали претендовать на статус самой могущественной державы мира. Кроме того, конгрессмены-демократы Генри М. Джексон и Чарльз Вэник добились в 1974 г. принятия поправки к Закону о торговле, предусматривавшей торговые ограничения для стран, не позволявших выезжать еврейскому населению и другим желающим эмигрировать. Оба эти факта расстроили и крайне рассердили Брежнева[2444].

Однако начало переговоров с Фордом 23 ноября было многообещающим. Несмотря на поистине спартанское, бедно обставленное помещение в военном санатории (который напомнил Форду заброшенный молодежный лагерь), оба сразу установили контакт друг с другом, когда выяснилось, что и тот и другой – футбольные болельщики. Брежнев снова смог начать подтрунивать с Фордом над Киссинджером: «Почему Вам пришлось взять его с собой?»[2445] После Брежнев обнаружил, что СССР превосходит американцев в уборке снега и восхитился: «Это наше первое соглашение, – сказал он. – Мы пришлем вам советские снегоуборочные машины»[2446].

Несмотря на это, в ходе последовавших переговоров Брежнев был очень напряжен и курил сигарету за сигаретой[2447]. Он согласился с Фордом, что при ограничении до 2400 ракет и 1320 разделяющихся боеголовок США не должны включать в это количество свои европейские ракеты. В качестве ответного шага советский лидер потребовал, чтобы США прекратили производство подводных лодок «Трайдент» и бомбардировщиков Б–1, но Форд не соглашался[2448]. Правда, политики делали в переговорах перерывы, но отказались от ужина и только в полночь отправились спать, чтобы на следующее утро продолжить переговоры[2449]. После экскурсии с Фордом по городу генсек лег и потерял сознание, явно из-за приема таблеток. Когда врачи Брежнева снова привели его в чувство, они настойчиво советовали отказаться от дальнейших раундов переговоров, но их пациент не согласился и потребовал, чтобы произошедшее осталось в тайне[2450]. Он еще смог подобающим образом попрощаться с Фордом, прежде чем снова оказался без чувств в поезде, который должен был доставить его в Монголию для следующего визита[2451].

Хотя американская пресса и торжествовала – ведь Форд за три месяца достиг того, чего не удалось Никсону за пять лет, но президент не решился подписать договор ОСВ–II до выборов, которые должны были состояться в конце 1976 г. К тому же он начал избегать слова «разрядка» и отменил американо-советское экономическое соглашение[2452]. Как ранее неизвестность о ратификации московских договоров, длившаяся два года, так и сейчас мучительное ожидание подтачивало здоровье Брежнева[2453]. Оправдаются ли его усилия и подпишет ли он когда-то ОСВ–II? Брежнев надеялся на переизбрание Форда и желал возвращения Никсона[2454].

Возвращение недоверия

Когда Брежнев 4 декабря 1974 г. прибыл в Париж с первым визитом после вступления Валери Жискар д’Эстена в должность президента, он больше не мог контролировать употребление таблеток. Во Владивостоке Форд явно не обратил внимания на истощение его сил, но в Париже состояние Брежнева уже нельзя было скрыть от нового французского президента. С новыми партнерами по переговорам Шмидтом и Фордом ему удалось продолжение своей политики отношений от человека к человеку, но при встрече с Валери Жискар д’Эстеном в декабре 1974 г. Брежневу грозила неудача. При этом штаб президента прилагал большие усилия по созданию пространства для личных встреч и даже предлагал Брежневу пойти вместе с Жискаром на охоту. Но советники Брежнева не согласились на это, вероятно, ввиду состояния нервной системы своего шефа, и вообще они дали знать, что программа «перегружена» и должен остаться только «максимум переговоров»[2455]. Но у Брежнева даже на такую облегченную программу больше не было сил. Он рисковал проиграть капитал личных отношений, заставив французского президента часами ждать в замке Рамбуйе. В полном символов мире дипломатии, где каждая минута, когда заставляют ждать противоположную сторону, воспринимается сознательным оскорблением, разрушительную роль играла наступившая неспособность Брежнева контролировать пробуждение и сон. Никсон, Брандт и Киссинджер прощали ему небольшие опоздания, так как они его знали и чувствовали к нему расположение. Брежнев 5 декабря много раз просил Жискара перенести их первую беседу – поначалу с 17.00 на 17.30, затем на 18.00, а немного позже на 18.30, что возмутило Жискара д’Эстена так сильно, что он начал настаивать на 18.00. Президент боялся скандала, если информация о переносах сроков встреч просочится в прессу. В этом случае будут говорить, что Брежнев выставляет его на посмешище[2456]. Когда Брежнев, наконец, появился, он шел и говорил с трудом: «Он ступает нерешительно и нетвердо, словно на каждом шагу уточняет направление движения»[2457]. Как верно предполагал Жискар д’Эстен, большая часть советского окружения состояла из врачей. Правда, президент Франции не подозревал, что Брежнев не в состоянии проснуться из-за таблеток, а врачи советского лидера опасались, что он может в любой момент, как это было во Владивостоке, упасть в обморок[2458].

Хотя это и не произошло, но в течение четырех дней визита Брежнев неоднократно вставал без всякого повода и, пошатываясь, покидал помещение. При этом он бормотал извинения, мол, должен сейчас отдохнуть[2459]. Не только здоровье коренным образом различало собеседников: с одной стороны, тонко чувствующий Жискар д’Эстен, ожидавший обычных дипломатических формулировок, с другой – прямолинейный Брежнев, отвергавший любые проявления классической дипломатии. Жискар д’Эстен говорил свободно, в то время как Брежнев пользовался записями[2460]. Поэтому оказалось невозможно восстановить приятельскую доверительность двух «парней», которую он пестовал в отношениях с Помпиду. Правда, Брежнев достиг своих целей: президент поддержал его желание подписать соглашение о СБСЕ на встрече в верхах и подписал также несколько экономических соглашений[2461]. Но французская секретная служба была, как утверждается, столь встревожена состоянием Брежнева, что будто бы установила в его туалете наблюдение и диагностировала смертельное заболевание генсека, но не выяснила его причины[2462].

Брежнев оказался в порочном кругу: серьезный стресс, вызванный боязнью несостоятельности во внешней политике, толкал его в наркотическую зависимость, а она разрушала основы его сближения с Западом, зиждущиеся на личных отношениях между мужчинами. Так как информация о состоянии здоровья Брежнева, насколько возможно, скрывалась от его партнеров по переговорам, случаи его «выхода из строя» и отсутствия за столом переговоров истолковывались то как оскорбление, то как провокация, то как смена вектора в Политбюро.

Год спустя, когда в октябре 1975 г. Жискар нанес ответный визит в Москву, Генеральный секретарь заставил президента ждать уже целый день[2463]. И снова назревал скандал, его сотрудники возмущались: «Вы не должны это допустить! Журналисты уже в курсе. Они передают в Париж, что Брежнев наносит нам оскорбление!»[2464] Жискар д’Эстен следующим образом резюмировал ситуацию: «Пытаюсь взвесить: “за” – диктует жизнь, “против” – требует власть»[2465]. Жискар д’Эстен увидел Брежнева, который, с одной стороны, опирался на свою политику объятий, покидая зал одновременно с французским гостем, а с другой – в физическом отношении был очень ослаблен, так как ему, по предположению гостя, делали слишком сильные уколы[2466]. Сам Жискар д’Эстен решил стерпеть ожидание, но пресса раздула происшествие[2467]. Плохое состояние здоровья Брежнева стало причиной того, что оба, в отличие от договоренности, существовавшей когда-то с Помпиду, встречались не ежегодно, а только каждые два года. В 1977 г. наступила очередь Брежнева посетить столицу Франции, но появилось унизительное с точки зрения Парижа предложение, чтобы Жискар д’Эстен сам приехал в Москву, естественно, что советники президента отклонили его как «совершенно неприемлемое». В конце концов, началась переписка о том, когда состоится визит и состоится ли он вообще. Наконец, в июне 1977 г. Брежнев на два дня приехал в Рамбуйе, где хотел только переночевать. В замке он зачитал записку, которую никто не понял[2468]. Президент информировал министров: «Кажется, что ничего больше не получится: постоянно меняют время, программу и темы»[2469].

В 1979 г. по поводу визита Москва обнадеживала Париж уже в течение двух месяцев, так как Брежнев якобы лечил в это время простуду[2470]. Брежнев, с болью сознававший, сколь катастрофичны были эти перенесения сроков и спекуляции об их причинах, лично встретил Жискар д’Эстена на летном поле и откровенно заявил ему еще в автомобиле: «“Должен признаться, я очень серьезно болен”. Я затаил дыхание, сразу же представив себе, какой эффект могло бы произвести это признание, если бы радиостанции разнесли его по всему миру. Знает ли Брежнев, что западная печать каждый день обсуждает вопрос о его здоровье, прикидывает, сколько месяцев ему осталось жить?»[2471] Разумеется, Брежнев не сказал президенту, что находится в наркотической зависимости, а говорил только о ранении челюсти и вызванных этим трудностями артикуляции. Он подвергается облучению, врачи настроены оптимистично. В своей типичной манере Брежнев положил руку на колено Жискара и сказал ему: «Но я непременно поправлюсь, увидите. Я малый крепкий!»[2472]

Врачи вместо дипломатов

Наркотическая зависимость Брежнева была виной тому, что подписание Хельсинкского заключительного акта СБСЕ 1 августа 1975 г. не превратилось в его триумф и начало следующего этапа разрядки, а ознаменовало старт нового витка недоверия[2473]. Генсек неутомимо боролся и ратовал за то, чтобы этот документ был подписан главами государств, а не на уровне министров, но теперь под угрозой оказалось само участие советского лидера. После того как Брежнев в декабре 1974 г. с большим трудом завершил визит к Жискар д’Эстену, а в ноябре и декабре почти ежедневно выступал публично, в январе–феврале 1975 г. он удалился на отдых на семь недель, в мае–июне еще на четыре. «Сейчас считается фактом, что оба первых перерыва были вызваны сложными операциями на челюсти и, может быть, другими причинами медицинского свойства. Вероятно, эти вмешательства не смогли восстановить здоровье Брежнева», – сообщало в Бонн западногерманское посольство[2474]. В действительности же Брежнев находился на лечении по избавлению от наркозависимости в клинике санатория «Барвиха», недалеко от Москвы, из которой сбежал, как только счел себя здоровым, или был в своем охотничьем хозяйстве «Завидово», где употреблял таблетки, оказывавшие наркотическое воздействие[2475].

От врачей, лечивших советского лидера, требовалось привести его в хорошую форму к поездке в Хельсинки. Чтобы не открывать слишком многим его состояние, генсека сопровождала лишь небольшая группа. МИД СССР возмущался, что в конференц-зале предусматривалось присутствие только телохранителей и врачей Брежнева, а не дипломатов. Но еще более плохое впечатление произвело, что главам государств Форду, Шмидту и Жискару было отказано в беседах с глазу на глаз, к которым они привыкли и к чему когда-то их приучил Брежнев. Во избежание неприятных выпадов или провала на встречах с иностранными политиками всегда должны были присутствовать Громыко и Черненко, чтобы вовремя вмешаться[2476]. Именно эта мера предосторожности подорвала политику личных контактов Брежнева и пробудила подозрение. Физическая слабость интерпретировалась как политическая дистанция. Шмидт не видел шанса установить тесные отношения с Брежневым, когда он встретил советского руководителя в Хельсинки[2477]. Постоянное присутствие «господина “Нет”» – Громыко – воспрепятствовало возникновению дружеской доверительности вроде той, что возникала у Брежнева с Брандтом[2478].

В присутствии Громыко Форд встретился с похудевшим и бледным, выглядевшим намного хуже, чем во Владивостоке, Брежневым, который не был готов к каким-либо уступкам по открытым вопросам ОСВ. Так как они не смогли договориться о том, кто каким количеством оружия обладает, в переговорах не было прогресса и возникла новая волна охлаждения[2479]. В соответствии с этим и торжественный акт проходил при подавленном настроении. Брежнева, как говорят, советники вообще убедили остаться на банкет, устроенный правительством[2480]. Он согласился с «3-й корзиной» о неприкосновенности прав человека, чтобы не поставить под угрозу свою победу в отношении закрепления границ в Европе и мирного сотрудничества за пределами границ блоков[2481]. В то время как диссиденты во всей Восточной Европе, выдвигая требования свободы мнений и информации, отныне ссылались на «3-ю корзину», благодаря чему их движения получили неожиданный подъем[2482], Хельсинки, который Брежнев когда-то представлял себе кульминацией своей внешней политики, был для него концом его личной миссии доверия и позиционирования себя как политика западного типа.

Реидеологизация

Недоверие росло не только на Западе, но и в Советском Союзе, когда в 1976 г. демократ и новый президент США Джимми Картер уволил государственного секретаря Киссинджера и, к ужасу Брежнева, положил конец и «каналу»[2483]. Несмотря на заверения Картера в его заинтересованности в прямом обмене мнениями, основа прежнего доверительного сотрудничества разрушалась[2484]. Американская внешняя политика стала не только обезличенной и «реструктурированной», но и реидеологизированной, так как Картер начал использовать Хельсинки против Брежнева и требовать от Советского Союза соблюдения прав человека[2485]. Картер сознательно отказался от реалистической внешней политики и открыто объявил себя сторонником принципиальной линии поведения. По его заявлению, люди ждали от США, что они будут проводить политику защиты прав человека: «Я скажу тем, кто сомневается в мудрости нашей приверженности правам человека: все равно, идет ли речь о Камбодже или Чили, Уганде или Южной Африке, Никарагуа или Эфиопии, или Советском Союзе: правительства знают, что мы в Соединенных Штатах неравнодушны»[2486].

Брежнев понимал, что это чистой воды популизм. В Вене в 1979 г. он должен был объяснить Картеру, что они в СССР не ставят свои отношения с США в зависимость от количества их безработных, расовой дискриминации или ущемления прав женщин[2487]. Он был возмущен, так как это а) нарушало соглашение о поддержании внешней политики, свободной от идеологии, б) Хельсинки был «его дитятей» и в) у самих США было, с его точки зрения, достаточно проблем с правами человека, учитывая бесправное положение чернокожих и дискриминацию женщин[2488]. Наконец, Брежнева возмутило, что Картер поставил под сомнение согласованные с Фордом во Владивостоке рамки ОСВ–II[2489]. Позже и сам Картер признавал в мемуарах, что его акция, по-видимому, казалась советским руководителям расторжением всех достигнутых соглашений[2490].

Действительно, личность Картера и его цели оставались для Брежнева загадкой. Он мучил Брандта, Шмидта и Жискар дʼЭстена вопросами, как следует понимать этого человека[2491]. Советский лидер жаловался последнему: «И вот он шлет мне все эти письма. А затем в конце недели отправляется куда-нибудь на Средний Запад или в какой-нибудь университет. И там начинает меня оскорблять! Он обзывает меня так грубо, что я никак не могу этого стерпеть. Он считает, будто я об этом ничего не знаю. Но я получаю все его речи. Значит, по его мнению, со мной можно так обходиться? Да что же он за человек? Что о себе воображает?»[2492]

Брежнев отметил в своей записной книжке, что у Картера, по словам Шмидта, не было ясной линии, но что он создал новое министерство, которое, имея годовой бюджет в 10 млрд дол., разрабатывает новую нейтронную бомбу[2493]. Брежнев был разочарован тем, что Картер разыгрывал антисоветскую карту и возрождал холодную войну, чтобы во внутренней политике настроить людей против Советского Союза и выиграть выборы[2494].

Брежнев в Политбюро выступал за то, чтобы в передовой «Правды» предостеречь Картера от новой гонки вооружений, а тот, поддержанный Шмидтом, настаивал на проведении, наконец, личной встречи с Брежневым[2495]. Это, однако, поставило Брежнева и его окружение перед проблемой, так как Брежнев физически был уже не в состоянии поехать в США, но, после того как в последний раз Форд посетил СССР, наступила его очередь. Таким образом, условия, в которых обсуждалось достижение договоренностей, в значительной степени страдали от того, что Картер и Брежнев в 1977 и 1978 гг. только обменивались письмами, а непосредственно переговоры вел (ввиду наркотической зависимости Брежнева) «господин “Нет”» – Громыко[2496]. «Меня удивляло, сколь мало Громыко был готов к сотрудничеству», – вспоминал Картер[2497].

Дипломатия по шпаргалкам

Между тем в мае 1978 г. Брежнев поехал в Бонн, чтобы пожаловаться там Гельмуту Шмидту на тактику затягивания, которой придерживался Картер в ходе переговоров по ОСВ–II[2498]. К большому облегчению Брежнева, Шмидт сохранил «канал», но такой сердечности в контактах между двумя мужчинами, как при Брандте, уже не было[2499]. Дряхлость Брежнева и здесь была виной тому, что двое не встречались уже три года[2500]. Старение советского лидера было очень заметно. Когда 4 мая 1978 г. он вышел из самолета, Шмидт подумал, что это последний визит Брежнева[2501]. Их отношения были также омрачены реидеологизацией внешней политики вследствие требований активистов движения за права человека и соответствующих передач «Немецкой волны», радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа»[2502]. Брежнев не понимал, чем вызваны «колебания и зигзагообразный курс» правительства Шмидта: только давлением со стороны «правой оппозиции» или Шмидт действительно заколебался[2503]. Вопрос ракет все сильнее вставал между ними. Гельмут Шмидт считал, что с новыми ракетами SS–20 Советский Союз обретет превосходство над НАТО, в то время как Брежнев настаивал на том, что он с обменом ракет Р–12 на Р–14 только достигнет паритета с Западом. Об этом два политика вели напряженный разговор в замке Гимних[2504].

Здоровый Брежнев смог бы, вероятно, восстановить прежнюю близость и доверительность и тем самым достичь договоренности. Но теперь Генеральному секретарю вообще было трудно следить за беседой. В то время как Громыко подсказывал, советники Брежнева были заняты подбором правильных шпаргалок. Это требовало интенсивной подготовки и изрядного присутствия духа. Им приходилось предугадывать темы бесед и складывавшиеся в ходе их ситуации, а также возможные вопросы и, соответственно, заранее готовить ответы. Советники писали все необходимое для Брежнева очень крупными буквами на листочках, чтобы, когда потребуется, подать ему[2505]. Ошибки при этом были неизбежны. Александров-Агентов передал Брежневу листок, который тот зачитывал перед членами ГКП, хотя текст предназначался для Вилли Брандта. Они также не предвидели, что Шмидт предпочтет «открытый обмен мнениями». За неимением других текстов Брежнев стоически считывал со своего листка тот, что предназначался для заключительной пресс-конференции, во время же общения с прессой стоял перед журналистами без записей. И снова миллионы людей, в том числе и в Советском Союзе, могли видеть на телеэкране, как Генеральный секретарь ЦК КПСС беспомощно зачитывал памятки, не заканчивая ни одну из них[2506]. Шмидт вежливо не заметил, что Брежнев едва мог вставать без посторонней помощи или что он не понял, зачем ему дали книги, он забыл, что должен подарить свои «мемуары» канцлеру[2507].

Но все же еще давали себя знать элементы старой политики доверия: для завершения визита Шмидт пригласил Брежнева на частный визит в своем таун-хаусе в Гамбург-Лангенхорне, явно надеясь, что в конфиденциальной обстановке сумеет противодействовать возникающему недоверию и опереться на прежнюю доверительность разговоров наедине. Брежнев принял приглашение, вопреки рекомендации помощников, которые боялись, что Брежнев может потерять сознание в гостиной Шмидта[2508]. Но Шмидту удалось это «похищение Брежнева», которого в крошечном кабинете федерального канцлера очень впечатлило, как просто и мелкобуржуазно жил могущественнейший человек Германии. Это как раз и были жест и политика личной близости, на которые он сам хотел опереться[2509].

Поцелуи в Вене

Если Шмидту еще удалось заманить Брежнева в свой таун-хаус, то Джимми Картеру подобное уже было не по силам. Однако в апреле 1979 г. он добился согласия советской стороны, чтобы назначить первую встречу на высшем уровне на июнь[2510]. Так как Брежнева больше не считали способным к полетам на дальние расстояния, Картеру пришлось в июне 1979 г. прилететь в Вену, чтобы через три года после своего вступления в должность впервые встретиться с Брежневым. Советский лидер превратился уже в развалину. Примечательно, что советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский предупреждал шефа об отсутствии в настоящее время основы для «личного доверия»: «Ожидать, что лидеры Запада будут действовать вопреки своим классовым или национальным интересам, означало бы превращать советских руководителей в Политбюро в комичные персонажи, если не хуже»[2511]. Эти слова, вероятно, были производным от стиля мышления Бжезинского: только идеалисты или путаники верят, что советские руководители могут пойти на уступки против собственных интересов. Тем самым Бжезинский точно диагностировал, что обе стороны снова возвращались к своим идеологиям и прочно замуровывались в своих стереотипах взаимной враждебности. При подписании ОСВ–II о личной дипломатии речи больше не было.

Шмидт и Жискар д’Эстен информировали Картера о том, что Брежнев часто производит впечатление отсутствующего и зависит от своих записок. Уже в момент приветствия американский президент увидел, что они имели в виду. Хотя Брежнев и пошел к нему навстречу твердым шагом, но затем наступила длительная пауза, пока Картер по-дружески не напомнил своему партнеру, что он выступает первым. На это советский лидер ответил, что он подготовил только ответ на речь федерального президента Австрии, и лишь когда тот выступил, Брежнев зачитал свою речь[2512]. Сразу же после этого Брежнев продемонстрировал, какого рода неожиданности могут произойти, если он говорит без шпаргалки. Положив руку Картеру на плечо, он сказал: «Если мы провалим, Бог нам не простит»[2513]. Здесь многолетнее страстное желание мира снова на краткий миг вспыхнуло в душе Брежнева и взяло верх.

Если ранее советская сторона отвергала только беседы тет-а-тет, теперь она настаивала и на сокращении времени совместных посещений концертов или банкетов; официанты были обязаны бегом приносить и уносить блюда[2514]. Советники Брежнева боялись не только того, что он может упасть в обморок, но и того, что под влиянием таблеток он способен дать волю своему настроению. Если генсек утрачивал удовольствие от мероприятия, могло случиться, что он резко поднимался и уходил, не заботясь о том, как к этому отнесутся его гости или хозяева[2515]. В ноябре 1975 г. на VII съезде ПОРП он под влиянием таблеток начал дирижировать оркестром, исполняющим «Интернационал». Об этом позже вспоминал Герек. Ему, как и всем присутствующим, было неприятно: «Он надувал щеки и хлопал в ладоши. Издали казался пьяным, но на самом деле был напичкан лекарствами»[2516]. Помощники Брежнева обрадовались, когда он в вечер приветствия заявил Картеру, что слишком устал, чтобы пойти с ним в оперу. Но Картер убедил его остаться хотя бы на первый акт и был свидетелем, как Брежнев неоднократно засыпал[2517].

Для переговоров или встреч в следующие три дня предусматривалось в каждом случае только время с 11 до 13:00, а также с 17:30 до 19:00. В промежутке Брежнев должен был отдыхать[2518]. Он читал подготовленный текст по бумажкам, которые передавали ему ассистенты, но время от времени, как обрадованно отметил Картер, оказывался способен к спонтанным комментариям[2519]. Чтобы продемонстрировать миру, что Генеральный секретарь пребывает еще в здравом уме и твердой памяти и может самостоятельно действовать, специально назначалась встреча только глав государств с их переводчиками[2520]. Так, на долю Суходрева, переводчика Брежнева, выпала задача выловить с быстротой молнии из многочисленных ответов, которые подготовил Александров-Агентов, правильный и передать его Брежневу. Но когда помощник вычеркнул нижнюю половину такой шпаргалки, так как она не имела отношения к поставленному вопросу, Брежнев дочитал до середины текста, а потом громко спросил, так что все услышали: «А что, вторую половину читать не надо?»[2521] Президент США мог и без этого ясно увидеть, в каком плохом состоянии находится Брежнев[2522]. Он попытался учесть это, предложив на банкете в посольстве США сидеть при провозглашении тостов[2523].

Брежнев пытался на свой лад компенсировать физическую немощь и своей «политикой объятий» выразить близость к президенту США. Когда он и Картер в венском дворце Хофбург подписали 18 июня 1979 г. договор ОСВ–II, он использовал миг рукопожатия, чтобы обнять и поцеловать американского президента как товарища по партии[2524]. На что-то большее Брежнев был уже не способен: когда президент США вслед за подписанием предложил разговор с глазу на глаз, Брежнев отказался, так как слишком устал[2525]. Картеру не оставалось ничего другого, как попрощаться и снова пригласить Брежнева в США, вероятно, сознавая, что Брежнев на это больше не способен, хотя он и заверял в обратном[2526]. Корреспондент «Известий» Мэлор Стуруа вспоминает: «Еще одним, последним испытанием была официальная церемония отъезда Л. И. Брежнева из Вены в Москву. Брежневу предстояло самостоятельно – без помощи молодцов – пройтись по красной ковровой дорожке и подняться по трапу самолета. “Упадет или не упадет” – вот о чем гадали все присутствующие…»[2527] Весь мир смотрел по телевизору, как Брежнев, пошатываясь, шел по красному ковру.

Состояние здоровья Брежнева окончательно превратилось в политический фактор. Если он когда-то обращал внимание других на себя и свое физическое состояние, чтобы отвлечь от идеологической системы и представить себя «простым» человеком из плоти и крови, то сейчас это превратилось для генсека в злой рок, его тело уже не подчинялось ему. Его угасание ассоциировалось в лучшем случае с упадком Советского Союза, но его обусловленный физическими причинами уход с внешнеполитической арены аналитики на Западе большей частью интерпретировали как политический отход от прежнего прозападного курса, курса на доверие.

В бедственном состоянии его увидел в ноябре 1981 г. Гельмут Шмидт, когда Брежнев последний раз, за год до смерти, на два дня приехал в Бонн. Это была отчаянная попытка советского лидера все-таки добиться ратификации ОСВ–II конгрессом США, обрести точки опоры для оценки нового президента США Рональда Рейгана и с помощью нового моратория на вооружение вернуться к былому блеску и успеху его прежней политики разрядки, проводившейся в начале 1970-е гг. Но, как и прежде, он все читал по бумажкам, которые подсовывали его сотрудники, и едва ли был способен следить за ходом разговора. Право отвечать генсек предоставлял Громыко[2528]. Ввиду не только физической беспомощности Брежнева, но и из-за того, что и в умственном отношении он был весьма слаб, Шмидт и Бар все чаще спрашивали себя, чьи, собственно, ответы им еще передавал «канал»[2529].

Внешняя политика вне контроля

Из-за наркотической зависимости Брежнева аппаратные структуры снова взяли верх над личными контактами. Вездесущий дискурс недоверия опять возобладал над межличностным доверием. С представлением Брежневым себя государственным деятелем западного типа и с его саморекламой в качестве человека, подобного всем остальным, было покончено. Западные политики снова все более интерпретировали его в параметрах врага, другого, чуждого и угрожающего.

Причина заключалась не только в физической дряхлости Брежнева или смене правительств в Париже, Бонне и Вашингтоне. К этому добавился экспорт революции в Африку, который Советский Союз снова начал практиковать с середины 1970-х гг. В результате США и СССР не только противостояли друг другу в многочисленных войнах через посредников. Интервенции служили Западу также доказательством реидеологизации и агрессивности внешней политики СССР[2530]. Если президенты США указывали на гражданскую войну в Анголе, то Брежнев проявлял несогласие с американской пропагандой в области прав человека[2531]. По-прежнему оставался нерешенным вопрос о взаимозачете дальних бомбардировщиков, боеголовок с разделяющимися головными частями, ракет на подводных лодках и ракет средней дальности. Взял верх страх перед тем, что другая сторона сильнее в военном отношении и хочет укрепить свою позицию. Эгон Бар позже выразил это в следующих словах: «Я тоже оказался заражен ракетным ядом»[2532]. В конце концов, Брежнева очень обеспокoило и оскорбило, что американцы отказались от постулата равенства, и как Картер, так и Рейган пропагандировали необходимость для США стать сильнейшей державой в мире[2533].

Названные противоречия и конфликты можно было бы сдержать и устранить на основе личного доверия. Но, когда Брежнев был болен, а главами государств на Западе владели скептические настроения, эти факторы усиливали логику недоверия и маргинализировали еще имеющееся доверие. В конечном счете обе стороны взаимно упрекали друг друга в отказе от политики разрядки. Примечательно, что большую речь, представлявшую собой расчет с внешней политикой США в июне 1980 г. произносил не Брежнев, который явно больше не был в состоянии сделать это, а Громыко. Он ругался, мол, США утверждают, что СССР изменил свою политику и своими действиями угрожает Западу и его интересам: «Не проходит и дня без тoго, чтобы Вашингтон не пробовал возрождать дух холодной войны, подогревать милитаристские страсти»[2534].

Хотя Брежневу, ввиду нездоровья, все более приходилось передавать Политбюро сферу внешней политики, но он еще был способен контролировать военно-промышленный комплекс и давать отпор военным. Генералы считали ОСВ–I и ОСВ–II ошибкой. Министр обороны Гречко нападал на Брежнева в Политбюро, говоря, что ограничение вооружений угрожает безопасности страны[2535]. Во Владивостоке Брежнев целый час спорил с Гречко по телефону об уступках, которые он сделал Форду[2536]. Это повторилось в 1976 г. в связи с венскими переговорами о взаимном сокращении вооруженных сил и вооружений в Центральной Европе, в рамках которых Советский Союз согласился на вывод тысячи танков из Европы, но Гречко не соглашался с такой позицией[2537].

Как Генеральный секретарь и ветеран войны Брежнев обладал авторитетом, позволявшим ему вести схватки с министром обороны, но по мере нарастания болезни ему не хватало силы обуздать милитаризм в собственной стране и продолжать противостоять генералам[2538]. В декабре 1975 г. он заявил в Политбюро: «Я против гонки, это естественно, это искренне. Но когда американцы заявляют о наращивании, Министерство обороны мне говорит, что тогда они не гарантируют безопасность. А я – председатель Совета обороны. Как быть? Давать им 140 миллиардов или 156?»[2539] Ввиду слабости Брежнева или его частого отсутствия и неспособности действовать во внешней политике, укрепилась тройка, состоявшая из министра иностранных дел Громыко, председателя КГБ Андропова и министра обороны Устинова, который сменил Гречко, умершего 26 апреля 1976 г.[2540] Эти трое взяли на себя проведение внешней политики от имени Брежнева.

Афганистан, 1979 г. – вторжение вопреки рассудку

Долгое время считалось, что ни Брежнев, ни большинство Политбюро не участвовали в принятии датированного 12 декабря 1979 г. решения о вторжении в Афганистан[2541]. Трудно реконструировать точный ход событий, но похоже, что такая позиция неверна, так как два решающих заседания состоялись определенно двумя днями ранее или через день после этого. 10 декабря Брежнев принял в Кремле Громыко, Устинова и Андропова, чтобы побеседовать с ними об Афганистане[2542]. Вероятно, что они уже к этому времени подготовили решение об отправке войск и поставили его осуществление в зависимость от возможного исхода голосования в НАТО о размещении ракет Першинг-II в Европе. В Кремле состоялись сразу две встречи: одна в полдень вчетвером и другая вечером с участием в общей сложности 12 членов и кандидатов в члены Политбюро[2543]. Политбюро явно не заседало 12 декабря, в день, которым датировано его решение, санкционировавшее «мероприятия», предложенные Андроповым, Устиновым и Громыко, и вверившее тройке их осуществление[2544]. Скорее всего, Брежнев работал в этот день в Кремле «над документами для заседания Политбюро», которое на следующий день, 13 декабря, он лично и вел[2545]. Похоже, следовательно, что 10 декабря состоялось полуторачасовое заседание, на основе результатов которого Черненко составил письменное «полномочие» тройки, 12 декабря представленное Брежневу и 13 декабря утвержденное Политбюро. В этом заседании участвовали только восемь членов Политбюро; трое подписали решение постфактум 25 и 26 декабря, а подпись Косыгина так никогда и не была получена[2546]. Верно, что только трое членов Политбюро предложили вторжение, и им было поручено его проведение. Неверно, однако, что это решение не было в достаточной степени рассмотрено на Политбюро или обсуждалось только в отсутствие Брежнева. 26 декабря, через день после перехода границ, Устинов, Громыко, Андропов и Черненко посетили Брежнева на его даче, чтобы проинформировать генсека о событиях и получить санкцию на дальнейшие действия[2547]. Сотрудники Брежнева сомневались, правда ли, что в это время он осознавал, что подписал: «Собственно говоря, Брежневу ничего внушать уже было не нужно, в ту пору он уже мало что соображал»[2548]. Решающую роль играло, следовательно, не его отсутствие время от времени, а общее состояние наркотической зависимости. Такое состояние имело результатом, что он больше не руководил внешней политикой, а вверил ее осуществление тройке.

Вторжение советских войск в Афганистан 25 декабря 1979 г. считалось и считается грехопадением советской внешней политики, не имеющим себе равных, и «советским Вьетнамом». Советский Союз не только впервые после 1945 г. послал собственные войска на кровавую войну, в значительной степени способствовавшую делегитимации советского руководства и тем самым также краху СССР[2549]. Запад воспользовался военной интервенцией как доказательством агрессивности Советского Союза. Непосредственным следствием был бойкот Олимпийских игр в Москве летом 1980 г. Но это стало только символическим выражением внешнеполитического ущерба. Вторжением в Афганистан Брежнев, которому приписывалось это решение, утратил последние остатки доверия и понимания со стороны западных политиков. Оно оказалось объявлением о банкротстве его политики разрядки ровно через десять лет после ее начала. Прогрессивные помощники Брежнева ужасались и терялись в догадках, кому приписать вину за вторжение. Арбатов полагал, что его форсировал Громыко, в то время как большинство подозревало Андропова[2550]. Устинов казался им слишком ограниченным, чтобы быть в состоянии оценивать политические последствия. «Как Громыко и особенно Андропов могли совершить такую политическую ошибку, я не понимаю»[2551], – вспоминал Арбатов.

Против революции

Афганистан обозначает низшую точку и поворотный пункт во внешнеполитической истории Советского Союза не только потому, что с этими событиями до вступления в должность Горбачева была погребена надежда на новый мирный порядок в Европе. Трагизм ситуации заключается и в том, что Запад приписывал Советскому Союзу агрессивное поведение, определяемое геополитическими интересами, тогда как на самом деле Политбюро, скорее, просто «вляпалось» в этот конфликт и до последнего безусловно хотело избежать силового решения. В отличие от Африки или Юго-Восточной Азии, в Афганистане КПСС не поддержала революцию, и со времен Ленина поддерживала очень хорошие добрососедские отношения с королем. Советский Союз помогал этой стране при реализации многих инфраструктурных проектов, добывал афганский газ, создавал систему образования и заботился о развитии туризма. Поэтому Политбюро ничего не знало о событиях, и не обрадовалось, когда в апреле 1978 г. Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА) свергла короля Дауда, а Нур Мухаммед Тараки установил террористический режим на манер сталинского[2552]. Террор вызывал у Брежнева отвращение. Для него происходившее было возвращением в давно прошедшие времена, последствия которых считались в Советском Союзе успешно преодоленными.

Когда кровавые акции против большой части населения привели в марте 1979 г. к вооруженному восстанию, Тараки потребовал от Советского Союза военной помощи. Но ни в марте 1979 г., ни потом на все его запросы Политбюро отказывалось вводить войска, хотя Громыко заявлял: «Ни при каких условиях мы не можем потерять Афганистан»[2553]. Политбюро ограничивалось поставками зерна и оружия[2554], так как оно понимало масштабы внешнеполитического ущерба, который может принести интервенция: «Все, что мы сделали за последние годы с таким трудом в смысле разрядки, вооружений и многое другое, – все это будет отброшено назад. Переговоры по ОСВ-II потерпят неудачу, соглашение – а сейчас это ведь наша важнейшая политическая акция – не будет подписано, отпадет вопрос о встрече Леонида Ильича с Картером, и приезд Жискар д’Эстэна в конце марта встанет под вопрос. К тому же будут омрачены отношения с западными странами, в особенности с Федеративной Республикой Германия»[2555].

Когда Тараки приехал в Москву 20 марта 1979 г., члены Политбюро заявили ему, что они не могут осуждать вторжение США во Вьетнам и сами поступать так же[2556]. Брежнев, к которому Тараки был допущен на полчаса, заявил ему: «Мы всесторонне рассмотрели этот вопрос, тщательно продумали и я прямо говорю Вам: мы не можем это сделать. Это было бы на руку только врагам – как Вашим, так и нашим»[2557]. Брежнев вразумлял Тараки и о том, что сначала следует использовать все возможные политические и экономические средства, чтобы завоевать поддержку афганского населения[2558].

С марта по декабрь 1979 г. афганское правительство в общей сложности двадцать один раз обращалось в Москву с просьбой о вводе войск, и каждый раз Политбюро отвергало их[2559]. Мнения изменились в высшей степени внезапно, когда заместитель Тараки, Хафизулла Амин, в конце сентября 1979 г. сверг Тараки и вскоре после этого приказал убить его[2560]. Брежнев был возмущен. Он по-доброму вспоминал Тараки, который незадолго до этого посетил его в Москве[2561]. Тем не менее о вводе войск речи по-прежнему не шло. Политбюро делало хорошую мину при плохой игре, посылало поздравительные телеграммы и, как и прежде, оружие и продовольствие[2562]. О неизменности этой позиции свидетельствовало и то обстоятельство, что пленум ЦК в конце ноября 1979 г. не занимался вопросом Афганистана[2563].

Политбюро кардинально изменило точку зрения, только узнав, что Амин налаживает контакты с США и связан с ЦРУ. Тройка сочла, что советское влияние в важном с геополитической точки зрения регионе оказалось под угрозой, и 12 декабря приняла решение о вторжении[2564]. 25 декабря советские войска перешли границу и 27 декабря при штурме президентского дворца убили Амина. Его место занял Бабрак Кармаль, представлявший умеренное крыло НДПА[2565].

После «Двойного решения» НАТО

Несмотря на очевидный страх Политбюро перед возможностью глобального нарушения равновесия сил и перехода непосредственного соседа в сферу влияния США, удивительно, что оно пошло на этот шаг, хотя понимало все последствия его: окончательный разрыв с Западом, отказ от визитов глав государств и правительств, нарастание антисоветской пропаганды, непоправимый ущерб для имиджа страны и ее руководителей и с учетом изложенного – отказ сената США ратифицировать ОСВ II. Для объяснения этого есть два варианта: Политбюро считало, что отношения с Западом и без того находились на низшей точке, так что хуже уже и быть не могло. Действительно, венская встреча на высшем уровне состоялась полгода назад, но ратификация Соединенным Штатами ОСВ II, казалось, с первого дня не имела шансов на успех[2566]. Брежнев вернулся из Вены, считая, что Картер слишком слаб в политическом отношении, чтобы добиться ратификации вопреки «ястребам», и позже заявил Гельмуту Шмидту, что затягивание ратификации началось в США сразу же после подписания[2567]. Брандт полагал, что Брежнев был «по-настоящему потрясен», когда узнал, что подпись президента ничего не стоила[2568].

К этому чувству разочарования добавился второй неожиданный удар, со всей ясностью показавший Политбюро, что отношения с Западом непоправимо расстроены, – «двойное решение» НАТО, а значит, размещение в Европе ракет средней дальности «Першинг», способных достичь территории Советского Союза. Характерно, что оба лагеря совершенно по-разному оценивали установку почти 600 ракет: НАТО таким образом хотела сравняться с Советским Союзом и нейтрализовать его ракеты РСД–10, для Брежнева же и тройки это было однозначным доказательством притязаний США на превосходство в силах[2569]. Казалось, окончательно исчезло доверие к Шмидту и Жискар дʼЭстену, ведь оба высказывались за установку «Першингов» в Западной Европе[2570]. В речи, произнесенной 6 октября 1979 г. в Берлине по случаю 30-летия ГДР, Брежнев очень настойчиво предостерегал от этого шага и одновременно объявил об одностороннем выводе войск из ГДР[2571]. 11 октября он писал французскому президенту, заклиная его поверить, что утверждение о военном превосходстве Советского Союза над Европой не соответствует действительности[2572]. Месяц спустя советский лидер возобновил переписку с Вилли Брандтом, поставив риторический вопрос: если перед лицом того факта, что Советский Союз выводит теперь 20 тыс. солдат и 1 тыс. танков из ГДР и объявляет о своей готовности сократить количество ракет средней дальности, Запад вооружается и затем желает обсуждать данную тему, то в чем, собственно, заключается тогда политика Запада?[2573] Но Брандт только повторил, что с помощью новых ракет Запад добивается паритета, и успокоил генсека словами о том, что до размещения пройдет еще не один год[2574]. Здесь обнаруживается, что, хотя отношения личного доверия еще и оставались, Брежневу больше не удавалось решать на этом уровне политические вопросы. Частное и политическое снова разошлись. Теперь политические сомнения противоречили межличностной симпатии. Личное признание Шмидта и Брежнева в том, что они никогда не обманывали друг друга, больше не влияли на их политические решения[2575].

Сотрудники Брежнева Александров и Блатов проанализировали гипотезу, согласно которой Запад считает, что из-за «Першингов» в СССР немного поволнуются, посердятся, а потом перейдут к переговорам по ОСВ–III[2576]. Это соответствовало аналогичной ошибочной оценке советской стороны, по которой в НАТО из-за присутствия советских войск в Афганистане немного пошумят и повозмущаются, а затем вернутся к повестке дня. Александров и Блатов пребывали в растерянности относительно того, как можно еще предотвратить ожидавшееся 12 декабря «двойное решение» НАТО. Им не пришло в голову ничего, кроме одностороннего вывода войск, усиленной пропаганды со стороны Варшавского договора и предупреждения Хонеккера в адрес Шмидта о том, что в недалеком будущем встреч не последует[2577]. 3 декабря Громыко еще раз специально летал в Бонн, чтобы весьма настоятельно предостеречь федеральное правительство от последствий «двойного решения»[2578]. В то же время Леднёв с помощью Бара побывал на съезде СДПГ, чтобы лично убедиться в том, что большинство правящей партии одобряло решение[2579]. Неслучайно, что члены Политбюро датировали решение об Афганистане 12 декабря 1979 г., тем днем, когда в Брюсселе государства – члены НАТО приняли решение разместить в Западной Европе почти 600 новых ракет[2580]. В глазах кремлевских лидеров именно Североатлантический альянс разорвал контакты.

Одновременно Политбюро попыталось минимизировать ущерб. В рождественские дни Леднёв снова появился у Бара, но на сей раз для того, чтобы сказать ему, что произошло вторжение в Афганистан, и удивиться отсутствию реакции со стороны США[2581]. 28 декабря Брежнев позвонил Картеру, чтобы уверить его, что ввод войск – только временная мера; 29-го за звонком последовало письмо, в котором советский лидер объяснил, что Амин просил его о помощи и, по словам генсека, как только ситуация стабилизируется, советское правительство снова выведет войска[2582].

Вполне возможно, Брежнев, тройка и Политбюро действительно считали, что интервенция в Кабул закончится столь же быстро и бескровно, как в Прагу одиннадцатью годами ранее. Такова могла бы быть вторая причина, по которой советское руководство решилось на ввод войск. Эти люди перенесли опыт, приобретенный в Праге, на Афганистан, и не приняли во внимание, что страна без малого год находилась в состоянии кровавой гражданской войны с непредсказуемыми последствиями[2583]. Только через полгода после ввода войск, в июне 1980 г., Брежнев заявил пленуму ЦК: «В советской акции помощи Афганистану нет ни грамма корысти. У нас не было иного выбора, кроме посылки войск»[2584]. Девять лет продолжалась бесперспективная борьба против участников партизанской войны, которых едва можно было обнаружить. Она стоила жизни 15 тыс. советских военнослужащих и более 1,2 млн афганцев[2585].

Кажется, что Брежнев только в конце декабря 1979 г. пришел в себя и только теперь осознал, что он и его тройка наделали, в последние два года своей жизни он опять развил относительно динамичную, хотя и преисполненную отчаяния деятельность, чтобы уменьшить внешнеполитический ущерб. Громыко, Андропов, Устинов и Пономарев полагали, что с помощью осторожного давления на Францию и Германию можно будет выйти на контакт с США и НАТО[2586]. Но французский посол в Москве, которого с этой миссией посетил Загладин, не особенно обрадовался авансам, потребовал немедленного вывода войск и заявил совсем уж не дипломатически: «Нынешнего президента [Афганистана] вы [в]везли в коляске, прицепленной к вашему танку»[2587]. И все-таки Брежнев добился, что в мае Жискар дʼЭстен встретился с ним на «нейтральной» территории в Варшаве, а Шмидт посетил его в июне[2588]. Он снова активно переписывался с Вилли Брандтом, который в июне 1981 г. последний раз приехал к нему[2589]. Но Брежнев не смог воспрепятствовать бойкоту Олимпийских игр в Москве, а его новые предложения о всемирной конференции мира и нулевом решении встречали самое большое вежливый интерес[2590]. Пока советские войска воевали в Афганистане, все дипломатические попытки были напрасны. Внешняя политика Брежнева, его уговоры ради достижения личного доверия и изображение себя государственным деятелем западного типа потерпели неудачу. Положение оказалось более напряженным, чем в 1969 г., когда он только начинал.

Польша, 1981 г., или Ввод войск, которого не последовало

В Польше Брежнев действовал, учитывая, с одной стороны, опыт контактов с Дубчеком, а с другой – интервенцию в Афганистан. Если в первом случае в его глазах имела место удачная операция, то второй являлся противоположностью – эскалацией противостояния и крахом его внешнеполитических устремлений. Только так можно объяснить, почему Политбюро ЦК КПСС и члены Варшавского договора проявляли по отношению к польским товарищам намного больше терпения, чем в 1968 г. по отношению к чехословакам. Если в первом случае вторжение произошло по прошествии полугода, то за развитием событий в Польше Москва наблюдала полтора года, и на сей раз осталась верна своему решению не прибегать к военному вмешательству. В Польше августовская забастовка рабочих Гданьской верфи во главе с Лехом Валенсой привела к тому, что правительство пошло на уступки и 31 августа 1980 г. разрешило создание независимых профсоюзов. На этой основе в сентябре возник профсоюз «Солидарность», который быстро превращался во все более широкое движение за демократию[2591]. В то время как Эрих Хонеккер и первый секретарь ЦК компартии Словакии, член Политбюро ЦК КПЧ Василь Биляк высказались за ввод войск, боясь распространения недовольства на население их стран, Кадар и Чаушеску выступали резко против[2592], Москва представляла в целом умеренную позицию. С учетом низшей точки в развитии международных отношений Политбюро ни в коем случае не хотело брать на себя ответственность за еще одну военную акцию. Так как советская армия увязла в Афганистане, полякам надлежало на сей раз самим «умиротворять» себя[2593].

По сравнению с ситуацией вокруг ввода войск в Афганистан во время кризиса 1980–1981 гг. в Польше Брежнев проявлял бо́льшую активность[2594]. Подобно тому как генсeк прилагал усилия для компенсации внешнеполитического ущерба, порожденного Афганистаном, он предпринял еще возможные для него усилия, чтобы воспрепятствовать дальнейшей потере международного престижа[2595]. В отличие от Афганистана советский лидер вовремя сообщил пленуму ЦК: «Коммунисты и все трудящиеся Польши могут положиться на своих друзей и cоюзников; братскую Польшу мы в беде не оставим и в обиду не дадим!»[2596] В той мере, в какой он был способен на это, Брежнев звонил польским партийным руководителям, по-отечески уговаривал их и играл на чувствах так, как однажды испробовал на Дубчеке, – от дружеского убеждения и словесного давления до плохо скрытых угроз. Новое заключалось в том, что Политбюро ЦК КПСС намеревалось использовать даже государственные резервы, чтобы помочь польским товарищам выбраться из экономического кризиса[2597]. Чтобы разгрузить Брежнева, Политбюро организовало, как и для Афганистана, еще в августе 1980 г. «польскую комиссию», которой руководил Суслов. Наряду с тройкой в составе Андропова, Громыко и Устинова, в нее входили также Черненко и четыре других члена ЦК[2598].

Подобно тому как обстояло дело с Прагой в 1968 г., решающее значение для Брежнева и Политбюро имел кадровый вопрос. Когда первый секретарь ЦК ПОРП Герек сдал позиции под давлением бастовавших рабочих-судостроителей, он утратил благосклонность Брежнева и «комиссии Суслова». Последние искали достойного кандидата и были поначалу рады, когда в начале сентября 1980 г. Станислав Каня сместил Герека с поста[2599]. Теперь, согласно привычкам Брежнева, ему было важно, во-первых, понять, что за человек Каня, а во-вторых, наставить его на «путь истинный». 31 октября генсек встретил руководителя ПОРП в Москве и остался доволен: Каня был серьезным, размышляющим человеком[2600]. У Кани же от Брежнева осталось, вероятно, совершенно другое впечатление. Дело в том, что генсек настоятельно советовал ему объявить чрезвычайное положение. Каня отверг этот совет и заявил, что можно и без этого шага справиться с ситуацией[2601]. Политбюро согласилось с его заявлением, хотя и оценивало обстановку в Польше как «взрывоопасную». Москва в это время ограничилась предоставлением Польше 150 млн дол. для частичного погашения ее огромных долгов Западу в сумме 500 млн дол.[2602]

Экономическая помощь как средство против бунта

За первой встречей, проходившей в доброжелательной атмосфере 5 декабря 1980 г. в Москве, последовали угрожающие жесты. На своей встрече представители государств-участников Варшавского договора отказались от обычных в иных случаях братских поцелуев и непринужденной беседы во время приветствий[2603]. Состоялась встреча наподобие дрезденской в 1968 г., призванная показать польским товарищам, что они собираются исключить себя из сообщества братских стран. Правда, Брежнев любезно говорил в своей обычной манере о «польских друзьях», для «обмена мнениями» с которыми они и собрались. Но, как когда-то Дубчека, теперь он упрекал Каню в том, что руководство ПОРП преуменьшает серьезность положения и неправильно оценивает его. Он резко упрекал Каню и за безнадежное экономическое положение: «Выдвинуть лозунг “Дайте каждому рабочему по легковушке!” нетрудно. Но эти многообещающие заявления остаются воздушными замками, и это неминуемо ведет к недовольству»[2604]. Брежнев, однако, ограничился настойчивыми предупреждениями: «Мы не за то, чтобы без крайней необходимости прибегать к чрезвычайным мерам…»[2605] Но польский генерал Войцех Ярузельский понял: «…если положение ухудшится, мы это сделаем!»[2606]

Политбюро в Москве, однако, не предприняло ничего подобного, лишь усилило политическое давление в личных беседах и телефонных разговорах. С учетом уступок, которые Каня и Ярузельский сделали «Солидарности» 31 марта 1981 г., чтобы предотвратить объявленную в Быдгоще всеобщую забастовку, в Москве росли опасения, что польские товарищи из страха перед натиском будут сдавать одну позицию за другой. Брежнев предупреждал Каню по телефону: «“Мирный путь”, который вы избрали, может стоить вам крови»[2607].

Как когда-то с Дубчеком в Чиерне, Андропов и Устинов встретились с Каней в железнодорожном вагоне на советско-польской границе, правда, без больного Брежнева, чтобы объяснить польским товарищам значение военного положения. Встреча была тайной, место конспиративным, а временем встречи выбрали ночь, чтобы ни в Польше, ни на Западе не поднялся крик о том, что Варшава-де находится под кнутом Москвы[2608]. Снова Андропов и Устинов выполняли задание – выяснить, на какие кадры Политбюро еще могло опираться: даже считавшийся надежным Ярузельский, ставший теперь министром обороны и главой правительства, сдал позиции перед «Солидарностью», а Каня все чаще прикладывался к бутылке[2609]. Они обнаружили Каню и Ярузельского в состоянии крайнего напряжения, нервными и измотанными. Когда московские эмиссары представили разработанные планы по объявлению военного положения и потребовали от обоих переговорщиков подписать его, чем те должны были подтвердить, что ознакомлены с мероприятиями, поляки заявили, что события в Быдгоще показали: контрреволюция сильнее их, ни вторжение, ни военное положение не приведут к решению проблем[2610]. Как когда-то Дубчек на пленуме ЦК, они теперь ссылались на сейм, польский парламент, который должен проголосовать по вопросу о военном положении[2611].

У Москвы не было иного выбора, как только выжидать и послать других эмиссаров – Суслова, Громыко и маршала Куликова[2612]. Брежнев требовал «непрерывного давления» на поляков и сам вновь и вновь хватался за телефонную трубку[2613], но в конце апреля 1981 г. разочарованно констатировал: «Им мало доверия, ведь хотя они и слушают нас, но не делают то, что мы им советуем»[2614]. К этому времени Политбюро пришло к выводу, что оппозиция уже внутри партии обладает большинством, способна в любой момент захватить власть и не рискует пойти на это только из-за боязни вторжения советских войск[2615]. Политбюро пребывало в нерешительности: оно любой ценой хотело избежать силового решения, но пока не видело кадров, которые могли бы заменить Каню и Ярузельского. Не оставалось ничего другого, как продолжать щедрую экономическую помощь[2616].

Словесное давление

Параллельно Москва усилила словесное давление: в начале июня 1981 г. Политбюро, как уже было в 1968 г. с Прагой, послало свое письмо не как обычно первому секретарю, а всему Центральному комитету, что свидетельствовало о недоверии Кане и служило предупреждением ему[2617]. Каня был встревожен не только этим жестом, но и тем, что Брежнев несколько дней велел говорить, что его нет, когда Каня звонил. Вопрос о том, был ли Брежнев снова нездоров или намеренно хотел унизить Каню, остается открытым: «Как известно, я долго не хотел говорить с Каней, но он силой добился беседы: ежедневно звонил с пятницы по понедельник»[2618]. Каня поспешил подстраховаться, заявив, что они сейчас будут жестче выступать против «контрреволюции». Но Брежнев не поверил ему: «Товарищ Каня, как часто я тебе это говорил уже в начале всей этой истории»[2619]. За этим телефонным разговором последовали и другие в стиле давних разговоров Брежнева с Дубчеком: его интонация была по-отечески укоризненной; в то время как он обращался к Кане на ты, тот ему выкал. Брежнев потребовал, чтобы они сейчас показали «Солидарности», «что времена изменились». «Брежнев: Капитуляции больше не будет. Ты с этим согласен? Каня: Совершенно согласен. Брежнев: При этих условиях ты, Станислав, можешь твердо рассчитывать на нашу поддержку и солидарность. Каня: Я знаю, чего Вы от нас ожидаете… Мы возьмем контрреволюцию за горло»[2620].

В конце концов, 14 августа 1981 г. Брежнев еще раз принял в Крыму польских товарищей[2621]. Перед этим он совещался там с представителями государств-членов Варшавского договора и еще раз дал отпор Чаушеску, настоятельно требовавшему действий. «Брежнев: Что ты твердишь “сделать, сделать”. У нас из-за Польши голова болит каждый день. А ты – “сделать”! Ну сделай, предложи что-нибудь»[2622]. Брежнев спорил с Чаушеску, но и в отношении Кани он не был дружелюбнее. Он три дня прорабатывал в Крыму материалы по Польше[2623]. Он сомневался в том, можно ли верить Кане[2624]. На сей раз чудо летнего Крыма не символизировало неофициальную, братскую, доверительную встречу. Брежнев, здоровье которого было сильно подорвано, зачитывал свои подготовленные речи, в резких выражениях говорившие о «терроре белых», на который требовалось ответить «террором красных»[2625]. Ярузельский предполагал, что это не была риторика Брежнева[2626]. К тому же Брежнев упрекал польских собеседников в том, что Советский Союз уже оказал помощь полякам на сумму в 4 млрд дол., но они, тем не менее, не могут справиться со своими проблемами[2627].

Хотя «польская комиссия» летом 1981 г. из-за плохого экономического положения в любое время считалась с возможностью открытого восстания, она в качестве мер по-прежнему предлагала только маневры, экономическую поддержку и пропаганду[2628]. Сотрудник Брежнева Шахназаров, в то время ответственный за взаимодействие с братскими странами и также входивший в «польскую комиссию», в своем отчете о ситуации лаконично констатировал, что в истории социалистического движения неоднократно возникали кризисы, которые потом каким-то образом преодолевались[2629]. У Брежнева окончательно пропала охота продолжать контакты с Каней, когда в начале сентября он прочитал «Воззвание к народам Восточной Европы», выпущенное «Солидарностью», что было в его глазах призывом к бунту и хаосу. Генсек заявил в Политбюро, что больше не желает говорить по телефону с Каней. Политбюро было бессильно и приняло решение об использовании в качестве контрмер только контрпропаганду[2630].

Кадровые перемены

В середине сентября Хонеккер давил на Брежнева, чтобы покончить с пробуксовкой кадрового вопроса: страны-участницы Варшавского договора должны призвать Каню к отставке[2631]. Действительно, 18 октября Каня ушел в отставку, но Ярузельского, сменившего его, Брежнев к этому времени больше не считал способным на осуществление поворота: «Я не думаю, что товарищ Ярузельский предпримет нечто конструктивное. Мне представляется, что он недостаточно мужествен»[2632]. Ярузельский полагал, что снова чувствует симпатию, которую Брежнев проявил к нему, когда он в октябре принял руководство партией. Брежнев не только послал ему приветственную телеграмму, но и звонил[2633]. Он обращался к Ярузельскому на ты, как раньше к Кане, в то время как Ярузельский называл Брежнева на вы и услужливо заверял, что без его поддержки не взял бы на себя эту ответственность. «Брежнев: Вы примете сейчас правильные кадровые решения и обо всем проинформируете Москву»[2634]. Хотя Брежнев формулировал только в очень общем виде, что сейчас наконец ожидаются решительные меры против «контрреволюции», и за это сразу дважды пожелал «хорошего здоровья и успеха»[2635], Ярузельский полагал, что слышит однозначное предупреждение: «Мы не бросим Польшу в беде»[2636].

Когда вскоре после этого состоялась встреча Ярузельского с представителями «Солидарности», которую в Польше прославляли как «историческую», Брежнев обратился к нему с настойчивым напоминанием: как же Ярузельский хочет таким образом спасти власть партии? Он призывал к «решительной борьбе с классовым врагом», но снова избегал какой бы то ни было угрозы[2637]. Последний раз Брежнев позвонил Ярузельскому 7 декабря 1981 г. Генсек предупреждал: «Контрреволюция на вас наседает. Если вы не примете решительные меры, будет слишком поздно»[2638]. В этот момент Ярузельский заключил пакт с Брежневым: он пообещал не допустить «контрреволюции», если польское руководство сможет по-прежнему быть уверено в экономической поддержке со стороны Советского Союза. Иными словами, он попросил оплатить введение военного положения в Польше нефтью и мясом. В соответствии с этим Ярузельский требовал от Брежнева прислать председателя Госплана Байбакова[2639]. Тот прибыл в Польшу уже на следующий день, чтобы, как полагал Ярузельский, не дать руководителю ПОРП передумать[2640]. Байбаков рассказал, что Ярузельский, по его мнению, находился в «весьма расстроенном состоянии»[2641].

Но все члены Политбюро, снова обсуждавшие 10 декабря в Москве под руководством Брежнева положение в Польше, были едины в своем нежелании навязывать Польше военное положение[2642]. Правда, они воспринимали как наглость, что Ярузельский связывал экономическую помощь с политической ситуацией и тем самым прямо-таки шантажировал их. Как отметил Андропов: «Если мы что-то не поставим, им можно было бы вину свалить на нас»[2643]. Но собравшиеся были едины в том, что у них нет иного выхода. Решатся ли польские товарищи на «операцию X», и когда – это их дело. Андропов заявил: «Мы не будем настаивать на этом и отговаривать не будем»[2644]. К. В. Русаков, с 1977 г. секретарь ЦК и заведующий Отделом ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, пытался предположить, когда состоится «операция X» – с 11 на 12, с 12 на 13 или 20 декабря, потому что ситуация оставалась неясной[2645]. Суслов комментировал: «…поляки заявляют прямо, что они против ввода войск. Если войска будут введены, то это будет означать катастрофу. Я думаю, у нас всех здесь единодушное мнение, что ни о каком вводе войск речи быть не может»[2646]. Сейчас партийные руководители ни в коем случае не хотели идти на риск, понимая, что Запад устроит против них новый заговор и введет политические и экономические санкции[2647].

Снова решающую роль сыграли сохранение престижа Советского Союза и предотвращение внешнеполитического ущерба: «Мировое общественное мнение не поймет нас»[2648]. Успех визита Брежнева к Шмидту только двумя неделями ранее и их последние миссии с целью обеспечения мира были бы, по словам Суслова, разрушены отправкой войск[2649]. Действительно, в письме от 3 декабря Джимми Картер настоятельно предостерегал Брежнева от ввода войск в Польшу и угрожал последствиями[2650].

В конце концов, в ночь на 13 декабря Ярузельский ввел военное положение и запретил «Солидарность» – решение, которое он, по его словам, принял в полном одиночестве и один будет за него отвечать[2651]. То, что для «Солидарности» и ее многочисленных сторонников оказалось катастрофой, а в оценке Запада победой Москвы, было в конечном счете маленькой победой Брежнева и «польской комиссии». Старый прием – по-отечески убеждать, настойчиво предостерегать и делать ставку на кадровый вопрос – еще раз оправдал себя. Москва сумела без применения силы снова наставить польских товарищей на путь истинный и вынудила их самим взять на себя «наведение порядка». Брежнев не стал миротворцем или не навел дружественные мосты, но в ситуации конца 1981 г. даже простое сохранение статус-кво без кровопролития стоило дорогого.

«Отсутствие руководителя»

Последним главой государства, с которым встретился Брежнев, была Индира Ганди. Брежнев очень ценил премьер-министра Индии, посетившую его в сентябре 1982 г., за два месяца до его смерти, в Москве. Она констатировала атмосферу «полного отсутствия руководства в Москве»: «Господствовала атмосфера бессобытийности и неуверенности… Брежнев обнаруживал явные явления выпадения, в особенности недостаток способности концентрироваться. Он, несомненно, находился в зависимости от медикаментов. Физическое разрушение было отчетливо написано у него на лице. В противоположность прежним встречам Брежнев реагировал медленно. Он никогда не импровизировал, а всегда читал по бумажке. И даже при этом сталкивался с трудностями, заставлявшими его обращаться за уточнениями к министру иностранных дел Громыко, причем обходился с ним не особенно дружески, обращаясь, совершенно очевидно, как с подчиненным»[2652]. Итак, медикаментозную зависимость советского лидера видели теперь и посторонние, его болезнь нельзя было остановить, ничего не осталось от его былого остроумия, живости ума и успехов в политике разрядки. МИД в Бонне предупреждал уже в 1976 г., что, если «состояния слабости» Брежнева будут длиться, «может возникнуть вакуум»[2653]. Внешняя политика, связанная тесным образом с личностью Брежнева, остается таковой и будет, в зависимости от его состояния или процветать, или находиться в упадке: «Но его возраст (70 лет), а также высокий средний возраст всего Политбюро (66 лет) во все большей мере влечет за собой биологически обусловленный момент политической нестабильности»[2654]. Этот прогноз оказался очень точным и совершенно оправдался, если не считать того, что применительно к Брежневу речь шла не столько о возрасте, погружавшем его в летаргию, сколько о наркотической зависимости.

Брежнев сделал свою личность, свою человечность, свое искусство изображать государственного деятеля западного типа и свою способность заслужить доверие – главным фактором советской внешней политики и тем самым поначалу все время выигрывал, а потом, с 1975 г., последовали потери одна за другой. Он сам, так сказать, предложил себя в качестве залога доверительного сотрудничества, а затем вынужденно отошел от дел и создал тем самым вакуум, заполнявшийся недоверием. Его «политика тела», личной близости и эмоциональности стала роковой в тот момент, когда его тело ослабело и генсек едва ли был в состоянии выражать эмоции.

Позже Бар и Брандт сожалели об упущенных возможностях. Они полагали, что с Брежневым-человеком в первой половине 1970-х гг. еще можно было достичь существенно большего, прежде чем он снова закоснел в образе аппаратчика и отдалился от них[2655]. «Я говорил как Никсону, так и Помпиду, что вижу такой шанс. Из этого мало что получилось. Но что толку задним числом упрекать других в том, что они не оказались в должной мере на высоте своих задач!» – говорил Вилли Брандт в связи со смертью Брежнева в 1982 г.[2656] Это был, несомненно, едкий намек на его преемника Гельмута Шмидта, который никогда не смог прийти к такому же доверительному сотрудничеству с Брежневым, правда, после 1974 г. больше и не имел такой возможности. В соответствии с этим Шмидт «читал» и оценивал советского руководителя вполне в рамках установившихся клише: «Леонид Брежнев был русским, со всеми свойствами, которые мы обычно приписываем русским – силой, умением пить, не пьянея, гостеприимством, сентиментальностью, сердечностью, щедростью и одновременно недоверием к непрозрачному чужому, тактической осмотрительностью и расчетливой хитростью, осознанием своей силы, а если необходимо, даже жестокостью»[2657]. Напротив, Никсону, как и Брандту, следует отдать должное в том, что они предприняли все, что было в их власти, во время их правления. В отличие от Шмидта, Никсон еще застал Хрущева и мог оценить различие между советскими партийными руководителями: «Им не надо было больше хвастаться тем, что все в России лучше, чем в остальном мире, но они по-прежнему стремились быть уважаемыми как равные – и в этом отношении, я думаю, поступали правильно»[2658]. Никсон ставил Брежневу в большую заслугу, что он и во время Уотергейтского дела был на его стороне и морально поддержал его. Он рассказал советскому послу Добрынину, что историки когда-нибудь будут говорить о «доктрине Брежнева – Никсона», состоявшей в том, что руководители обоих государств делали все для обеспечения прочного мира[2659]. Трагично, что историки так никогда не сформулировали такую доктрину, так как со смертью, уходом с политической арены или физическим угасанием четверых протагонистов уходила в забвение или превратно истолковывалась и их политика. Эгон Бар так резюмировал суть трагизма Брежнева, поставившего все на карту личного доверия и под конец проигравшего: «История состоит также из личных судеб и упущенных возможностей»[2660].

Фото 32. Брежнев обходит во Владивостоке почетный караул Тихоокеанского флота, 1978

Фото 33. Брежнев в маршальской форме в своем кабинете в Кремле, 1978

Глава 9

Жажда славы и распад личности, или Одиночество Генерального секретаря

Многочисленные фотографии свидетельствуют о том, насколько Брежнев физически сдал к концу жизни. Телевидение поспособствовало тому, что дряхление Брежнева нельзя было скрыть ни от собственного населения, ни от мировой общественности, когда Брежнев, пошатываясь, шел по красному ковру или был едва в состоянии самостоятельно взобраться по передвижному трапу самолета. Удивляет, что даже в официальный фотоальбом к его 75-летию (1981) были включены фотографии, недвусмысленно свидетельствовавшие о дряхлости Генерального секретаря, например фото, на котором одутловатый, беспомощно озирающийся Брежнев в 1978 г. на Тихом океане обходит строй матросов и при этом производит впечатление такой потерянности, что офицер, также приветствующий почетный караул, с тревогой смотрит на советского лидера[2661]. Не менее беспомощным, почти безжизненным Брежнев предстает на другом снимке, показывающем его 20 февраля 1978 г. при вручении ему высшей воинской награды – ордена «Победа». Позже М. С. Горбачев лично позаботился о посмертном лишении Брежнева ордена[2662]. Генсек стоит за своим письменным столом и, похоже, держится за него. В его взгляде нет признаков радости или гордости. Это отсутствующий взгляд усталого человека. Серый мундир с золотыми погонами и всеми орденами на груди производит впечатление слишком большого, тем более что рукава полностью скрывают тыльные стороны ладоней. На этой фотографии мы видим не храброго генерала и героя Великой Отечественной войны (именно в качестве такового он и должен был быть здесь представлен), а скорее рыцаря печального образа. Согласно горькому комментарию Черняева, Брежнев выглядел наподобие «живой мумии»[2663]. Этот снимок стал катастрофой в пиар-сфере, так как, вместо энергичности и решимости лидера, все видели его угасание и физическую немощь. Фото показывало, что Брежнев больше не может исполнять свою должность.

Фото 34. Брежнев с комендантом дачи, офицером КГБ Олегом Стороновым в Крыму, 1982

Но почему-то неопубликованным остался снимок Брежнева, на котором он запечатлен за два месяца до смерти спящим в шезлонге в Крыму. На заднем плане виден впечатляющий крымский пейзаж. За шезлонгом, слегка наклонившись, стоит комендант дачи Брежнева, офицер КГБ Олег Сторонов, кажется, что он охраняет его сон[2664]. Фотография излучает покой и мир. В отличие от опубликованных снимков, здесь, на своей даче, советскому лидеру больше не приходилось играть роль, которой он старался соответствовать. Он просто лежит, вытянувшись, и прямо-таки вписан в пейзаж, сливается с ним в гармоничное целое.

Многие из его соратников высказывались позже, что, если бы Брежнев «вовремя» ушел в отставку – самое позднее в 1976 г., к своему 70-летию, но лучше в 1975 г., после Хельсинки, или еще лучше вместе с Брандтом и Никсоном, то потомки вспоминали бы его как полного жизненных сил и успешного борца за мир и за повышение уровня благосостояния народа[2665]. Но с середины 1970-х гг. началось семилетие упадка – его собственного и советской экономики, разрядка во внешней политике сошла на нет. Именно этот период позже позволил назвать время правления Брежнева «застоем». Первые десять лет его правления с плавным подъемом и пять лет новой западной политики остались полностью в тени жажды славы, снедавшей Брежнева, и нараставшей в последние годы жизни телесной немощи.

Насколько всегда трудно уловить настроение народа и восприятие им окружающей действительности, настолько же просто в этом случае понять их по остротам, возникшим во времена Брежнева. Вероятно, не было ни одного недостатка, по поводу которого не ходили анекдоты. Их объектом стали прежде всего стремление генсека к славе и его неспособность говорить без бумажки: «Брежнев открывает Олимпийские игры в Москве: 1980! О! О! О! – Референт ему говорит: Леонид Ильич! Это же олимпийские кольца – текст ниже!»[2666] В шутливом вопросе, свидетельствовавшем о том, что Советский Союз застрял между сталинизмом и застоем, просвечивало глубокомыслие: «Сколько вождей у КПСС? – Два. Один – вечно живой, другой – вечно больной»[2667]. Люди высмеивали также и беспрерывное, не желавшее прекращаться угасание: «Вы слышали, Брежнев умер? – Правда? Лично?»[2668] Честолюбивые притязания Брежнева войти в историю наряду с Лениным великим вождем, с которым он имел одинаковое отчество «Ильич», были следующим образом осмеяны: «После прихода Брежнева к власти корреспонденты спросили его, как следует к нему обращаться: как к вождю, как к гению всех времен и народов или как к отцу родному? – Зовите меня просто: “Ильич”»[2669]. Народная молва приписала ему также желание после смерти быть внесенным в мавзолей и шутки ради превратила надпись «Ленин» в «Лёнин»[2670]. Страсть Брежнева к воинским наградам побуждала людей к шуткам о том, что в Советском Союзе проводятся операции по увеличению груди, чтобы создать место для большего количества орденов. Рассказывали и следующий анекдот: «Брежнев после вручения ему очередной звезды: – Товарищи! Тут говорят, что я набрал себе слишком много наград и не могу отказать себе в этом удовольствии. Это не так. Так, недавно я отказался от высшей награды государства Мавритания – золотого кольца в нос!»[2671]

Позже его личный врач Чазов вспоминал: «Какая жизнь, какая судьба! Разве мог я предполагать тогда, что на моих глазах произойдет перерождение человека и невозможно будет узнать в дряхлом, разваливающемся старике былого статного красавца»[2672]. Люди, используя черный юмор, рассказывали о распорядке дня Брежнева: «9:00 – реанимация. 10:00 – внутривенный завтрак. 11:00 – гримировка к торжественному обеду. 12:00 – торжественный обед. 13:00 – раздача орденов. 14:00 – получение орденов. 15:00–17:00 – перезарядка батарей. 18:00 – торжественный ужин. 20:00 – клиническая смерть. Наутро в 9:00 – реанимация…»[2673]

Культ личности

После смерти Сталина члены Президиума ЦК партии прокляли культ личности и дали слово друг другу никогда более не допускать чего-то подобного. То же самое они проделали после смещения Хрущева в октябре 1964 г.: никогда более они не потерпят культа личности кого бы то ни было, хотя культ Хрущева существенно отличался от сталинского. Его не славила Пропаганда как сверхчеловека, его именем не назывались города, фабрики и улицы, людей не арестовывали и не расстреливали за неуважительные высказывания о Хрущеве. Но члены Президиума упрекали его в том, что он приказывал возвеличивать только себя за все успехи, хотел постоянно видеть свои речи и фотографии в газетах, чем дальше, тем в большей степени пренебрегал мнением членов Президиума по вопросам развития партии и государства[2674]. Однако не прошло и десяти лет, как члены Политбюро и аппарат ЦК начали снова устраивать хороводы восторга, на сей раз вокруг Брежнева. В период с 1973 г., когда Брежневу была присуждена Ленинская премия мира, и до его смерти в 1982 г. возник культ его личности, хотя и не содержащий негативные эксцессы почитания Сталина, но производивший более странное впечатление из-за расхождения между реальным физическим состоянием этой личности и ее вымышленными героическими чертами.

Как могло это произойти? Совершенно очевидно, что культ личности является структурным признаком, который не только был имманентен коммунизму советского образца, но и свойствен большинству диктатур. Он в первую очередь – инструмент сохранения власти и суррогат демократической или династической легитимации[2675]. Личность возвышается, выделяется из массы и обретает нимб уникальности и незаменимости. Сомнение и критика уничтожаются в зародыше. Вокруг властителя воздвигается дискурсивный и символический защитный вал, заставляющий рассматривать его смещение абсолютно невозможным, а попытку его считать путчем. В конечном счете культ личности является другой формой сценария власти. Он предоставляет властителю определенные атрибуты, превозносимые всеми средствами. Правда, имеются два различия. Во-первых, сценарий власти закрепляет за властителем свойства, которые хотя и отчетливо идентифицируют его статус, но не преувеличиваются, доходя до гротеска. Оценка отдельной личности развивается в рамках общей концепции, будь то цари, ниспосланные Богом, или наследники Ленина. Избранный лейтмотив представляет собой вариацию этой легитимации господства, но не ее преувеличение, что имеет место в случае культа личности. Во-вторых, сценарий власти и культ личности различаются в форме взаимодействия между властителем и окружением или населением. Сценарий власти предоставляет немногим лицам, входящим в круг властителя, активные роли, так что его представители также ощущают себя «возвышенными». Напротив, культ личности «отстраняет» властвующего как от узкого круга, так и от всего населения и в значительной степени требует от всех только пассивного одобрения.

Именно в этом и заключается парадокс культа личности Брежнева. Уникальность этого культа проявлялась в том, что он был создан вокруг обычного человека. Политбюро почитало генсека за то, что он как отдельное лицо воплощал коллективное руководство, а средства массовой информации превозносили за то, что он был образцом советского человека. Правда, его товарищи присвоили ему звание маршала и наградили высшими военными орденами, но восхваляли его за свойственное этому человеку чувство товарищества, за то, что он вытаскивал солдат из воды и взял на плечо пулемет. Правда, советский лидер получил Ленинскую премию по литературе, но за простую прозу, характеризовавшую его как любого другого. Правда, он удостоился Ленинской премии мира, но чествовали Брежнева за то, что после войны он заботился о восстановлении страны и обеспечении населения продовольствием. Идеальный образ Генерального секретаря, рисовавшийся с 1973 г., соответствовал, скорее, американской модели, согласно которой каждый ребенок может стать президентом.

К сожалению, нет свидетельств того, что было «большим взрывом», положившим начало культу личности Брежнева, кого первым посетила мысль присудить Брежневу Ленинскую премию мира и тем самым впервые на пленуме ЦК в апреле 1973 г. подчеркнуть «личный вклад» генсека в сохранение мира во всем мире. Было бы интересно узнать, делал ли Брежнев намеки в этом направлении, выражал ли желания, или его окружение само пришло к мысли о том, чтобы соответствующим образом восславить своего шефа. Но в конечном счете авторство не столь уж значимо, так как культ личности внутри Центрального комитета представлял собой «па-де-де»: согласованное взаимодействие, в ходе которого доминировала то одна, то другая сторона. Вероятно, не было и «мастер-плана» для развития этого культа; действовал, скорее, механизм, имманентный системе. Однажды приведенный в действие, он более не мог быть остановлен.

В начале, несомненно, имел место замысел обезопасить миролюбивый курс Брежнева от еще остававшихся критиков. Поэтому Премия мира была своего рода «знаком “стоп”» для всех тех, кто хотел повернуть вспять процессы сближения с Западом, и чем-то вроде охранной грамоты для Брежнева, позволявшей ему в сомнительном случае в одиночку продолжать свой западный курс. Следовательно, речь идет о взаимной перестраховке: инициаторы присуждения премии принуждали всех членов ЦК волей-неволей «склониться» перед Брежневым и уверить его в своей преданности. В результате этого Брежнев получил новый символический капитал, усиливший его руководящую позицию. Культ личности был в этой форме актом как смиренного подчинения виновника торжества, так и предоставления ему полномочия потребовать этого подчинения от Политбюро и ЦК. Следовательно, культ личности привносил в правящую верхушку дополнительную стабильность, но можно сказать и так: он цементировал сценарий власти покровителя и заботящегося и заставил его окончательно закостенеть. В то время как Брежнев таким способом подготовил двойную почву для своей деятельности в Политбюро, он становился уязвим для иронии народа и оказывался в «кризисе ножниц» совершенно нового типа: чем старше и чем менее способным действовать становился Генеральный секретарь, тем больше орденов, отличий и славы присуждала ему партия. И тем более пустое и смешное впечатление производила эта инсценировка.

«…И лично Леонид Ильич Брежнев»

После Апрельского пленума 1973 г., когда впервые все ораторы, кроме Косыгина, восхваляли заслуги не только великой партии Ленина, но и «лично Леонида Ильича Брежнева», этот оборот стал стандартом всех речей. Тяжелые последствия такого подхода заключались в том, что теперь для речей на пленумах вводились еще более жесткие рамки, чем существовавшие до сих пор. Брежнева нельзя было подвергнуть даже косвенной критике, так как каждой речи надлежало содержать хоть какое-то похвальное слово Брежневу. Первый секретарь ЦК Компартии Молдавии Бодюл представил в декабре 1973 г. пример этого: «Воплощая мудрость партии, Леонид Ильич обеспечивает правильную ориентацию в сложных событиях нашего века, проявляет дальновидность выдающегося теоретика и политика и своим организаторским талантом энергично воздействует на своевременное решение и осуществление назревших проблем внутреннего и внешнего характера»[2676].

Культура произнесения речей, сильно ритуализированная уже и до этого, закоснела в вербальных ритуалах подчиненности: «Товарищи! С чувством глубокого удовлетворения и высокой гордости мы восприняли обстоятельный научно обоснованный доклад Генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Леонида Ильича Брежнев… Доклад… это новый, крупный вклад в ленинское учение по аграрному вопросу»[2677], – так говорил в июле 1978 г. первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Гейдар Алиев, с которым все остальные соглашались или пытались превзойти его в преклонении перед Брежневым. Новый председатель Совета Министров Тихонов дошел в феврале 1981 г. до утверждения, что Брежнев играл выдающуюся роль в разработке и реализации ленинского курса партии, поэтому партия и народ видят в нем «мудрого и испытанного руководителя», который ведет могучую родину вперед – к коммунизму[2678].

Правда, Брежнев сам, постольку оставался верен своему сценарию власти – быть первым среди равных, поскольку сам не перенимал эти обороты речи. При присуждении Премии мира он даже перебил Подгорного и уточнил, что это награждение для всей партии[2679], да и в будущем генсек говорил «мы», подразумевая все Политбюро. Он не был связан этим дискурсом и позволял себе критику в шутливой форме: «Получается так, когда я работал у вас, кукуруза была неуправляемая, а теперь управляемая [смех в зале]»[2680]. Следовательно, Брежнев, пока еще позволяло физическое состояние, отличался от своих товарищей остроумием и смекалкой. Когда в октябре 1976 г. первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Д. А. Кунаев заметил, как сильно визит Брежнева вдохновил и осчастливил его земляков и что они очень обеспокоены тем, отдыхает ли хоть когда-нибудь Генеральный секретарь, советский лидер ответил, засмеявшись: «Встречи – тоже отдых»[2681].

За речами о Брежневе как «подлинном и достойном наследнике Ленина» волею партии следовали дела: в 1973 г. в связи с обменом партийных документов Брежнев символически вручил Ленину членский билет № 1, сам же получил партбилет под номером 2[2682]. Этот жест, который многие товарищи восприняли как лубочный, должен был подкрепить неопровержимость притязаний Брежнева на наследие Ленина. В соответствии с этим вскоре возник целый ряд «предметов культа», которые изготовляли трудовые коллективы всего Советского Союза, чтобы таким способом воздать честь Генеральному секретарю. В их числе картины, изображавшие его, вазы, гобелены и даже скрипка с его портретом, декоративно оформленные тома его трилогии и т. д. и т. п. Все это вручалось советскому лидеру по соответствующим торжественным поводам[2683]. Казалось, он находил удовольствие в подобных подношениях, поскольку размещал тот или иной экземпляр из подаренного у себя дома.

В то время как Брежнев, с одной стороны, приказал показать себя незаменимым наследником Ленина, его окружение, с другой, работало над формированием его облика как военного, как офицера, игравшего значительную роль в ходе Великой Отечественной войны. Из 40 военных наград, полученных советским лидером, большая часть приходится на время после 1976 г. Из материалов заседания Политбюро, на котором принималось решение о присвоении маршальского звания, можно увидеть, что и в Политбюро вошел новый «брежневский разговорный стиль». Это произошло «с подачи» министра обороны Устинова, воздавшего хвалу проведенной генсеком «гигантской работе по усилению страны» и предложившего присвоить ему звание маршала. Затем все подхватили хвалебные речи и единогласно высказались за это предложение[2684].

Присвоение звания маршала вместе с установкой бюста Брежнева в его родном городе Днепродзержинске положило начало юбилейным торжествам по случаю 70-летия в декабре 1976 г., длившимся почти целый год. Появились первый фотоальбом о нем, а также его первая биография. Телевидение показало 50-минутный документальный фильм под названием «Повесть о коммунисте», который тесно связывал жизнь Брежнева с успехами и достижениями Советского Союза и пафос которого едва ли можно было превзойти[2685]. Последовала театральная пьеса, Третьяковская галерея представила портрет Брежнева в полный рост в офицерской форме, а художник Илья Глазунов создал плакат, посвященный Брежневу[2686]. На день рождения генсека съехались партийные и государственные руководители всех стран-участниц Варшавского договора, Подгорный вручил ему еще два ордена, а Суслов выступил с хвалебной речью. Как сообщало немецкое посольство, «…высказались все удельные князья, остальные же представители кремлевского руководства в количестве 27 человек создали декорации и стаффаж»[2687]. Полгода спустя, в июне 1977 г., последовало избрание Брежнева Председателем Президиума Верховного Совета с дальнейшей неделей юбилейных торжеств и многочисленных телепередач[2688]. После присвоения ордена «Победа», состоявшегося почти полгода спустя, 20 февраля 1978 г., Брежнев был, наконец, удостоен всех возможных политических и воинских рангов и званий.

С этой точки зрения не удивительно, что стратеги переключились в область искусства и 31 марта 1980 г. присудили генсеку за тома «мемуаров», вышедшие в 1978 г., Ленинскую премию по литературе этого года. В результате получился двойной абсурд, так как премия была присуждена за «мемуары», которые не являлись воспоминаниями самого Генерального секретаря и написал их не он. Хотя, с одной стороны, многие советские люди иронически отнеслись к этим трем томам или воспринимали их как уже совсем нечто запредельное, но, с другой – можно говорить о них как о шедевре пропаганды. Создав их, литературные негры вписали Брежнева в историю Великой Отечественной войны, провозгласили его тем самым частью второго определяющего мифа Советского Союза. С помощью второго и третьего томов они воздвигли ему памятник за восстановление промышленности после Великой Отечественной войны и как реформатору сельского хозяйства. Тем самым основы достигнутого благосостояния и экономического успеха целиком приписывались Брежневу. В четвертой части (1981) советский лидер был представлен авторами как образец нового человека – выходца из низов, из рабочей семьи, который пробился наверх, сначала став инженером, а потом и вождем партии.

С одной стороны, ситуация кажется гротеском, от того что тогда были изданы справочные и методические материалы для библиотек, разъяснявшие необходимость организации выставок, литературных вечеров, докладов, бесед за круглым столом, читательских конференций и т. д. для пропаганды мемуаров[2689]. С другой – сохранились многочисленные письма, в которых советские люди пишут, как их вдохновили «мемуары», как затронули их души, вызвали слезы на глазах. Это относится прежде всего к радио– и телепередачам, в которых заслуженные актеры, например Юрий Каюров, сыгравший роль Ленина во многих фильмах, читали «воспоминания» Брежнева[2690]. Даже если некоторые из этих писем и были организованы специальными органами, то следует учитывать, что все-таки в поколении Брежнева было много людей, действительно сделавших свою судьбу во время войны или непосредственно после нее и благодарных за это: «Я благодарен Леониду Ильичу Брежневу за воспоминания о Малой земле, за точный и ясный рассказ, ибо события были не только рассказаны, но и пережиты, их перестрадали все, кто находился в 1943 г. на Малой земле»[2691].

Апогеем культа личности стали торжества, посвященные 75-летию Брежнева, в декабре 1981 г., чуть менее чем за год до его смерти. Немецкое посольство сообщало: «75-летие Леонида Ильича Брежнева стало поводом для развития культа личности, который трудно превзойти по объему и интенсивности. Наряду с “главной программой”, включавшей награждение орденами и речи, в прессе и на телевидении, можно было увидеть также “общую программу” с фото– и книжными выставками, публикацией сочинений Брежнева и многочисленными собраниями на предприятиях и в организациях»[2692]. Черняев в своем дневнике задавался вопросом, неужели в Политбюро никто не понял, что акции вроде присвоения маршальского звания у «95 процентов» населения вызовут противоположный эффект[2693]. Он посчитал, учитывая, что торжествам в честь 70-летия Брежнева не было видно конца, в Советском Союзе, вероятно, не было человека, который бы не пошутил по этому поводу[2694]. Когда в 1978 г. праздновалась 60-летняя годовщина Советской армии и Военно-морского флота и по телевидению целыми днями демонстрировалось награждение Брежнева орденом «Победа», над этим смеялись не только водители такси, но и шоферы ЦК[2695]. Черняев не понимал, почему в высших эшелонах власти не подумали о том, как население может отнестись к такого рода мероприятиям: «Неужели КГБ не может доложить, что по стране идет гомерический хохот и стынет полное безразличие ко всем этим театральным зрелищам, которые заменяют реальное управление и демонстрируют полное бессилие главного действующего лица?»[2696]

Вывод об отчасти негативном воздействии культа личности на пороге 75-летия генсека в связи с появлением четвертой части «мемуаров» можно сделать и на основе того, что даже ленинградский литературный журнал «Аврора», издававшийся Союзом советских писателей, опубликовал написанную Виктором Голявкиным лишь слегка завуалированную пародию на речь, посвященную юбилею Брежнева, и замаскированную под «юбилейную речь», адресованную вымышленному писателю. Тем самым Брежнева высмеивали за его литературную премию: «Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив. Не верится, что он ходит по улицам вместе с нами. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг! Любой человек, написав столько книг, давно бы лежал в могиле. Но этот – поистине не человек! Он живет и не думает умирать, ко всеобщему удивлению. Большинство считает, что он давно умер, – так велико восхищение этим талантом. Ведь Бальзак, Достоевский, Толстой давно на том свете, как и другие великие классики. Его место там, рядом с ними. Он заслужил эту честь! Он сидит передо мной, краснощекий и толстый, и трудно поверить, что он умрет. И он сам, наверное, в это не верит. Но он, безусловно, умрет, как пить дать»[2697]. Публикация привела к быстрой замене всего состава редакции этого журнала.

Тот факт, что окружение Генерального секретаря игнорировало отрицательные последствия его делегитимации и осмеивания, можно объяснить и тем, что Брежневу лично культ его личности нравился. Он имел слабость к подаркам, орденам и наградам, возможно, это была даже одержимость. Как утверждается, уже в 1966 г. он долго уговаривал Подгорного и тот был вынужден наградить его к 60-летию столь желанной Золотой звездой, первой из четырех, хотя ему, собственно, полагалось только звание «Герой Социалистического Труда»[2698]. Шелест считал, что уже в 1971 г. появились первые признаки нового «вождизма», и предполагал, что к своему 65-летию, как когда-то Сталин, и Брежнев не отказался бы от звания «вождь»[2699]. Действительно, верный соратник Брежнева Кириленко пытался в октябре 1976 г. ввести для Брежнева обращение «вождь», но безуспешно[2700]. Возможно, Брежнев лично отказал Кириленко с учетом того отвращения, которое он испытывал к Сталину. Но Брежнев любил ордена и подарки и, по свидетельству его окружения, с усилением наркотической зависимости утрачивал способность к самокритике или к осмыслению того, что посторонние думали обо всех этих почестях и орденах[2701].

Представляется вероятным, что наркотическая зависимость ограничивала его способность к объективной самооценке. Правдоподобно, что и физическая слабость генсека способствовала тому, что он больше не противостоял лести. Его врач Чазов сообщает, что Брежнев, если он лежал в больнице, гордо показывал посетителям газетные вырезки с хвалебными гимнами в свой адрес[2702]. О его убежденности в своих заслугах свидетельствовали подарки, которые советский лидер охотно делал главам иностранных государств, – собственные портреты в маршальской форме и тома своих «мемуаров»[2703]. Это высокое мнение о своих достижениях возникло, конечно, в результате не только наркотической зависимости, но и из-за лести окружающих по адресу генсека в сочетании с его самомнением. Происходило динамичное нарастание культа личности, что не позволяло пробиваться голосам несогласных. К примеру, посол Фалин предлагал Брежневу при посещении федерального канцлера Шмидта в Гамбурге в 1978 г. не надевать ордена, так как это было не в обычаях ганзейского города. Но сразу же вмешался Громыко и успокоил Брежнева, мол, ему нечего стесняться, показывая свои честно заработанные награды[2704].

Не только Политбюро, но и семья Брежнева заботилась о том, чтобы советскому лидеру не мешали комфортно жить в окружении родных и близких. Когда зять генсека Чурбанов, понимавший, что страсть Брежнева к получению все новых наград становится уже болезненной, осторожно указал ему после присвоения звания маршала на это, Брежнев ответил, оскорбившись, что он не просил партию об этом, а жена Чурбанова, дочь Брежнева Галина, потребовала не сердить отца[2705].

Хотя действительно многие в окружении советского лидера понимали, какую насмешку вызывает «иконостас» на груди Брежнева, но не хотели вмешиваться, потому что реакция народа была всем безразлична. Может быть, культ личности в первую очередь помогал окружению поддерживать доброе отношение Генерального секретаря к ним? «Д. Ф. Устинов и К. У. Черненко за запевал, А. А. Громыко, Ю. В. Андропов и М. А. Суслов за ассистентов подбирали ему все новые побрякушки. Лишь бы не мешал», – отмечал Фалин[2706]. Фотограф Брежнева Мусаэльян подтверждает, что по вечерам Брежнев просил принести шкатулки, где хранились награды, и с большой любовью рассматривал их[2707]. Представляется, что он пожелал иметь орден «Победа» не только потому, что тем самым подтверждалось его руководство важнейшей военной операцией, но и потому еще, что на углах красной звезды находились красные рубины, сияющая середина состояла из бриллиантов, основным металлом была платина, присутствовали золото и серебро. Брежнев записал в своем дневнике за пять дней до торжественного вручения, что он видел орден[2708]. Так в Советском Союзе при Брежневе появился нового рода одномерный культ личности, который всего лишь перестраховывал отношения между властителем и его окружением, в то время как большая часть народа смеялась. Культ превратился в фарс.

Наркомания

Представляется, что Брежнев в течение длительного времени успешно боролся со своей наркотической зависимостью. По словам его врачей, он принимал, наряду со снотворным радедорм, успокоительные ативан и седуксен, а также транквилизатор эуноктин, вызывающий сильную зависимость[2709]. Формировался порочный круг: чем больше таблеток он принимал, тем труднее было ему в течение дня оставаться бодрым и активным, тем больше снотворного требовалось ему вечерами, чтобы заснуть. Это, конечно, только умозрительное рассуждение, но, наряду с имеющимся, возник и второй заколдованный круг: Брежнев, столь тщеславный, придававший большое значение своему внешнему виду, боролся с чувством стыда, возникавшим из-за борьбы с физической немощью, посредством новых таблеток, погружавших его в мягкое забытье. В течение дня он чувствовал себя усталым и разбитым, ночью не мог уснуть.

Просьбы Брежнева о все новых снотворных таблетках и успокоительных пилюлях постоянно слышали его жена Виктория Петровна, телохранители, врачи, а также члены Политбюро[2710]. Его лечащий врач Николай Родионов всегда имел при себе чемоданчик со снотворным под названием «черный ящик» и пользовался его содержимым по требованию пациента[2711]. Так как Чазов по неосторожности заявил Брежневу, что медикаменты с водкой действуют лучше, Брежнев требовал запивать таблетки своей любимой водкой «Зубровка» (в бутылках которой для аромата находится трава того же названия). Обеспечивать генсека алкоголем надлежало охране, которая пыталась не только заменять таблетки в складах, которые Брежнев повсюду устраивал, плацебо, но и разводить водку водой[2712]. По мнению помощников генсека, он еще и потому любил быстрые прогулки на катерах и автомобилях, для участия в которых иногда «похищал» Киссинджера или Никсона, что нуждался в выбросе адреналина, чтобы после приема таблеток снова полностью прийти в себя[2713].

Вскоре обеспечение седативными препаратами приняла на себя медицинская сестра Нина Александровна Коровякова, поступившая к Брежневу в 1973 г. Вероятно, привлекательная молодая женщина напоминала советскому лидеру его любовь военной поры Тамару Левченко. Она оказывала ему якобы не только медицинские услуги[2714]. Нина Александровна постоянно была рядом с ним, сопровождала его на дачу и в поездках, она чистила ему зубы, делала массаж и работала также в качестве физиотерапевта[2715]. Врач Брежнева Михаил Косарев, сменивший в 1975 г. Родионова, ужаснулся тому, что какая-то медсестра обладала такой властью над генсеком и свободным доступом к успокоительным средствам. Но это происходило по желанию Брежнева, который защищал Коровякову и, кроме того, помог сделать ее мужу блестящую карьеру в КГБ.

После того как у Брежнева во время его поездки в США в 1973 г. вследствие злоупотребления таблетками произошло первое нарушение функций организма, Чазов первый раз обратился к Андропову с сообщением о серьезности ситуации[2716]. Но он не смог добиться удаления Коровяковой из окружения Брежнева. Хотя Брежнев по-прежнему защищал ее и мало прислушивался к советам своих врачей, но в 1975 г. ему, вероятно, было настолько плохо, что, в конце концов, он с болью осознал, что губит себя. После тяжелейшего нервного истощения, давшего себя знать во Владивостоке и Париже в 1974 г., он согласился в начале 1975 г. лечь в клинику в Барвихе под Москвой для реабилитации, но, почувствовав себя лучше, сразу прервал лечение[2717]. Политбюро, в конце января распорядившееся о двух неделях внеочередного отпуска для генсека[2718], отреагировало на состояние Брежнева, приняв решение о «нормализации» его рабочего времени, чтобы противодействовать «систематической перегруженности работой» и сохранить его «здоровье в интересах партии и страны». Он был освобожден от всего, что только было можно[2719].

После поражения на Хельсинкском совещании в верхах должно было начаться переосмысление ситуации не только у Брежнева, но и в его окружении. После отпуска в Крыму в начале октября генсека пришлось поместить снова в больницу[2720], встреча с Жискар д’Эстеном в Москве вскоре после этого почти закончилась скандалом, в ноябре Брежнев попал в неловкое положение в Польше, начав «дирижировать» «Интернационалом»[2721], поэтому Андропов был вынужден уступить настояниям Чазова об информировании Политбюро о состоянии здоровья Брежнева. Однако Суслов отклонил это предложение, так как хотел, чтобы круг посвященных был возможно узким. Вскоре стало ясно, почему он хотел этого: Подгорный появился в клинике и пожелал посетить Брежнева. Андропов и Суслов поняли, что они как можно быстрее должны показать Брежнева в действии, чтобы предотвратить вакуум власти и борьбу за власть[2722]. В 1975 г. новым лечащим врачом Брежнева был назначен Михаил Косарев, который прежде всего покончил с чемоданчиком для таблеток[2723]. Косарев просил Чазова ограничить число лиц, лечивших Брежнева, и добился того, что только он теперь был вправе давать Брежневу лекарства[2724]. Вместе Косареву и Чазову удалось раскрыть Брежневу глаза на его болезнь и объяснить, что, если он будет придерживаться прежнего отношения к своему здоровью, то ему не справиться с подготовкой и проведением XXV съезда партии в конце февраля 1976 г. Судя по всему, Брежнев понял, наконец, может быть, и учитывая настойчивость Подгорного, всю тяжесть своего состояния и согласился поработать над собой. Воспользовавшись этим, врачам удалось удалить Нину Коровякову из окружения Брежнева[2725].

Их цель заключалась не только в том, чтобы изолировать Брежнева от бесконтрольного снабжения таблетками, но и восстановить физическую форму своего шефа с помощью спортивных занятий. Он прекратил глотать снотворные таблетки с водкой[2726]. С тех пор для Брежнева его вес был не только объектом его тщеславия, но и показателем состояния его здоровья[2727]. В Политбюро советский лидер заявил, что он с 1 января 1976 г. на своей даче готовится к съезду и «отключается» от всех дел[2728]. Действительно, он начал плавать два раза в день, возобновил охоту и прогулки, и его силы заметно восстановились. Он настаивал на том, чтобы на открытии съезда выступить не только с кратким приветственным словом, но и произнести всю четырехчасовую вступительную речь, как всегда и делал. Генсек выдержал, но к перерыву после двух часов чтения очень сильно вспотел[2729]. Его присутствие на съезде произвело впечатление: немецкое посольство сообщало из Москвы, что Брежнев продемонстрировал «удивительную физическую выносливость» и поэтому, конечно, останется на посту еще некоторое время[2730].

Если вполне очевидно, что, когда в 1975 г. Брежневу было очень плохо, он практически ничего не записывал в свою записную книжку, то вызывает удивление тот факт, что и за первые два месяца 1976 г. до конца съезда (начало марта) в блокноте генсека не появилось ни слова. Создается впечатление, будто восстановление поглощало все его силы или он жил в это время уединенно, мало общался с кем-либо, то есть у него не было повода что-либо записывать. Но и первая запись от 10 марта 1976 г., через пять дней по окончании съезда, многозначительна: «Приехали в Барвиху»[2731]. Совершенно очевидно, что Брежнев прошел повторное лечение от наркомании воздержанием и вернулся в политическую жизнь только 21 апреля, за шесть дней до присвоения ему звания маршала. Вероятно, врачи смогли объяснить ему, что он должен быть в хорошей физической форме и здравом уме, если хочет достойно отметить свое 70-летие. Желание преодолеть мучившую его бессонницу могло быть еще одним мотивом для занятий физкультурой и контроля за своим физическим состоянием, например, 9 сентября 1976 г. Брежнев, находясь в Крыму, отметил: «Ночь была плохой (безсонница)»[2732].

Так, впервые в 1976 г., находясь в отпуске, Брежнев начал вести учет своего веса: 28 сентября 1976 г. – 85,5 кг[2733]. Его записи показывают, что вес колебался довольно сильно – при росте 1,78 м от 82 до 90 кг. Теперь можно было снова почувствовать его честолюбие и тщеславие: советский лидер взвешивался по утрам после плавания в надежде, что вес уменьшился[2734]. При этом он регистрировал вес с точностью до 50 г, что видно из записи о прибавке 50 г: «Не плавал»[2735]. После первых записей осенью 1976 г. он снова начал вести регулярный контроль веса только в апреле 1977[2736]. Очевидно, таким способом Брежнев готовился к мероприятиям по провозглашению новой Конституции, давно желанному отстранению Подгорного и избранию его главой государства в мае, а также визиту во Францию в июне. Во время следующего отпуска в Крыму он продолжил взвешивание, отмечая свой вес до занятий плаванием – 86 кг и после – 85,75 кг[2737]. В августе, все еще в Крыму, он даже фиксировал вес три раза: до завтрака – 85,3, после завтрака – 85,35 и после плавания – 85,1 кг[2738].

Осенью 1977 г. случился рецидив: вернувшись в Москву, Брежнев прекратил контролировать вес и, вероятно, стал принимать таблетки. Это только предположение, но, возможно, после отстранения от власти Косыгина в 1976 и Подгорного в 1977 г., а также поистине бесконечных юбилейных торжеств в свою честь он чувствовал себя уставшим, но уверенным в своем положении и своей неприкосновенности. Он провел вторую половину декабря в больнице и, таким образом, впервые отсутствовал на декабрьском пленуме[2739]. После двухнедельного пребывания в Барвихе в январе 1978 г.[2740] он в феврале 1978 г. опять подчинился самодисциплине, начал контролировать вес, чтобы выдержать торжественные мероприятия, посвященные вручению ему ордена «Победа», и только. Но затем Брежнев снова утратил контроль над собой и над своим пагубным пристрастием. Его советники перенесли визит в Бонн с февраля на май, вынужденно обосновывая это ложью о том, что у Брежнева простуда[2741]. 26 февраля он отметил в своей записной книжке: «В 14.10… лег отдохнуть, не мог уснуть до 7 ч. вечера… говорил с Чазовым», 27 февраля, а также 13 марта: «Говорил с Чазовым Е. И. … о снотворном»[2742]. Визит в Бонн в мае обернулся для генсека «крайним напряжением», с которым он справился с большим трудом[2743].

1978 г. был, скорее, тяжелым для Брежнева: неоднократно на несколько недель он прерывал хронику веса и переставал контролировать свое пристрастие. Но с началом 1979 г. есть едва ли более одной дневниковой записи без результата взвешивания[2744]. Тем не менее и 1979 г. не был для советского лидера хорошим годом. Сразу же в начале года он на пять недель исчез из поля зрения СМИ. Он провел почти весь февраль в Сочи и перенес сразу две международные встречи: Гереку генсек пообещал нанести визит в марте, с Жискар д’Эстеном встретиться в апреле[2745]. Вероятно, что в Сочи Брежнев находился в реабилитационной клинике. В начале апреля, еще до визита французского президента, немецкое посольство сообщало, что кремлевские врачи пригласили ряд международных специалистов по атеросклерозу, а также попросили привезти медицинские приборы с Запада[2746]. Брежневу предстояло в июне 1979 г. предстать в Вене перед всем миром, в том числе и президентом США.

Чазов полагает, что укрепление его позиций власти в результате включения в Политбюро Черненко и Тихонова в 1978 и 1979 г. соответственно позволило Брежневу чувствовать себя настолько уверенно, что он больше не видел необходимости в самодисциплине и самоограничении. Правда, он взвешивался и по утрам регулярно плавал, но не считал нужным ограничивать прием успокоительных средств[2747]. Внук же Брежнева считает виновными врачей, оказавшихся неспособными отговорить генсека от употребления снотворных средств, которые к тому же ему больше не помогали[2748]. Косарев подтверждает это, говоря, что без таблеток Брежнев больше не мог жить, хотя им удалось существенно сократить дозу[2749].

Болезнь и ее отрицание

Проблема заключалась в том, что по меньшей мере после лишения власти Подгорного и Косыгина, в Политбюро больше никого не интересовали пагубные пристрастия Брежнева, хотя Чазов в последние годы 6 или 7 раз информировал членов Политбюро о состоянии здоровья генсека[2750]. Подобно тому как товарищи в Политбюро игнорировали ерничество и насмешки народа по поводу многочисленных орденов, они не хотели видеть и серьезные проблемы со здоровьем своего шефа. Это объясняется множеством факторов: во-первых, сценарий власти не предусматривал, что они могут применить какие-либо санкции в отношении Генерального секретаря, пусть даже только отказав ему в таблетках. «Сценарий» отводил Брежневу роль заботящегося патрона, а всем остальным роли объектов его заботы; каждое отклонение изменяло расстановку сил во властной структуре. Когда Брежнев спрашивал их, что они предпринимают от бессонницы, и просил снабдить его таблетками, чтобы обойти врачей, ему не отказывали в этих просьбах[2751]. 29 ноября 1979 г., в разгар кризиса в Афганистане, Брежнев отметил в своей записной книжке: «Получил от Черненко», в день смерти Суслова, 25 января 1982 г.: «Получил от Ю[рия] В[ладимировича Андропова] – желтенькие»[2752]. Ни разу не было сказано, что члены Политбюро, помогали наркозависимому «добывать» зелье. Разговоры о бессоннице казались безобидными, иногда собеседники не понимали тяжести этого страдания. Когда Брежнев как-то раз пожаловался Черненко, мол, не может спать, тот отвечал только «Все хорошо, все хорошо», пока Брежнев не вышел из себя и закричал на собеседника, что же тут хорошего? Черненко ответил на это с невольным комизмом: «А-а, это нехорошо»[2753]. Черненко и Тихонов регулярно пополняли запасы генсека, хотя Андропов неоднократно предостерегал их от этого, потому что сам подсовывал Брежневу плацебо[2754]. Именно факт того, что Андропов снабжал его плацебо, хотя должен был просто отказать Брежневу, демонстрирует, насколько все стремились сохранить пусть даже видимость прежних отношений. Никто не хотел первым расторгнуть договор коллективного властвования. Приходится оставить без ответа и вопрос о том, насколько откровенно врачи Брежнева говорили с ним об этих проблемах, если прочитать его запись от 14 января 1978 г.: «Был в Институте / проверил сосуды головы / Сказали, что все хорошо / Вам можно позавидовать и поздравить Вы сильный и здоров»[2755].

В Политбюро такая тема, как наркотическая зависимость, тем более если она касалась Генерального секретаря, представляла собой табу, нечто такое, чему не дозволялось быть и, следовательно, что и не могло существовать. Конечно, многие пытались умалить значимость темы или не заниматься ею. Наркозависимыми были люди на нижних ступенях социальной лестницы, но уж никак не самый могущественнейший человек в государстве. Наконец, все члены Политбюро, кроме Горбачева, принадлежали к одному поколению с Брежневым, и среди них практически отсутствовали те, кто не был бы болен, слаб или дряхл. Так как Брежнев, наряду с наркотической зависимостью, страдал некоторыми другими недугами и часто простужался, можно было просто делать вид, что у него периодически бывают совершенно «нормальные» болезни или что он ложится на операцию в больницу, о чем информировали заграницу МИД и сам генсек[2756].

Как сообщает Кеворков, не раскрывая свои источники, официальный диагноз генсека гласил: «Атеросклероз аорты с аневризмой в брюшной области, стенозирующий атеросклероз коронарных артерий, ишемия (обескровливание) сердца, а также нарушения сердечного ритма»[2757]. В марте 1982 г. к этому добавился тяжелый несчастный случай, скрытый от общественности[2758]: во время его последней поездки по Средней Азии на Ташкентском авиазаводе из-за скопления любопытных рабочих рухнула металлическая балюстрада и погребла Брежнева под собой. Хотя телохранитель смог, защищая генсека, закрыть его своим телом, Брежнев перенес сотрясение мозга и перелом правой ключицы, которая впоследствии все никак не срасталась[2759]. Поэтому телевидение не показывало возвращение советского лидера в Москву, были только сообщения в газетах[2760]. Хотя Брежнев с тех пор едва мог поднять правую руку и во время демонстрации и парада в мае и ноябре при приветственных жестах испытывал сильную боль, из-за его слабого сердца врачи отказались от операции[2761]. Тот факт, что Брежнев сразу же после речи на майском пленуме вернулся в больницу, на этот раз действительно объяснялся в большей степени последствиями несчастного случая в Ташкенте, чем наркотической зависимостью. Телохранитель советского лидера Медведев сообщает о том, что слушать, как говорит генсек, было мукой, он проглатывал половину слов и его едва можно было понять[2762]. Таким образом, советские граждане и дипломаты видели больного седого человека, который судорожно удерживал в руках бразды правления, и никому не приходило в голову, что он – наркоман. Вне Политбюро, по словам Арбатова, состояние здоровья Брежнева было государственной тайной, охранявшейся тщательнейшим образом, и даже он, входивший в узкий круг сотрудников советского лидера, не осмеливался обращаться к врачам с вопросами[2763].

Старческие недуги

Однако раньше со своими собеседниками, если он хотел завоевать их доверие, Брежнев был удивительно открыт в том, что касалось его здоровья. Представляется, будто он хотел понять, насколько откровенно на Западе можно говорить на подобные темы, и таким способом находить точки соприкосновения. Во время своей первой встречи с Вилли Брандтом в августе 1970 г. генсек сразу же поведал собеседнику, что недавно вышел из больницы, но официально рассказывать об этом не имеет права[2764]. Тогда он использовал эту откровенность, чтобы объяснить, почему после подписания московских договоров не пойдет на прием вместе с гостями. В апреле 1979 г. советский лидер своей болезнью оправдал перенесение на два месяца визита французского президента и свое странное поведение в декабре 1974 г. в Рамбуйе (тогда у него были проблемы только с челюстью): «Теперь все намного серьезнее. Меня облучают. Вы понимаете, о чем идет речь? Иногда я не выдерживаю, это слишком изнурительно, и приходится прерывать лечение. Врачи утверждают, что есть надежда. Это здесь, в спине… Они рассчитывают меня вылечить или по крайней мере стабилизировать болезнь. Впрочем, в моем возрасте разницы тут почти нет»[2765]. О каких проблемах со спиной шла речь – неясно.

Мы знаем только, что у Брежнева действительно были серьезные проблемы с челюстью[2766]. Глухой тембр его голоса, который, по словам Ярузельского, звучал «как из могилы», отчасти можно объяснить злоупотреблением таблетками, что вело к ослаблению мышц и, следовательно, ухудшало артикуляцию[2767]. Но отчасти невнятная речь генсека была действительно вызвана ранением на войне, которое он получил, когда взрыв мины сбросил его с десантного судна[2768]. МИД ФРГ исходил из того, что в середине 1970-х гг. Брежнев подвергся двум операциям на челюсти[2769]. Он носил зубной протез и в середине 1970-х гг. только потому прекратил курить, что, по словам врачей, в противном случае его искусственные зубы могут не выдержать[2770]. Подобно тому как в 1976 г. генсек начал контролировать вес и записывать соответствующие данные, с мая этого же года он отмечал регулярные процедуры, которые проводили два врача. Эти женщины подгоняли и корректировали зубной протез[2771]. Но в основном его искусственными зубами занимался западногерманский стоматолог, который в 1974– 1976 гг. не менее 25 раз посетил Москву для корректировки зубных протезов генсека, так как советская стоматология в то время не могла проводить такие технически сложные процедуры[2772].

Изготовить зубной протез Брежнев просил специалиста по челюстной ортопедии из Западной Германии. Но и лучшие импортные протезы не могли воспрепятствовать тому, что злоупотребление таблетками влияло на его дикцию, которая становилась все хуже и, наконец, его речь стала едва понятной, как на Майском пленуме 1982 г.

В марте 1982 г. МИД сообщал о состоянии здоровья Брежнева: «Упадок сил происходит медленно, но в соответствии с возрастом»[2773]. Было известно, что Брежнев страдает сердечной недостаточностью, которая контролируется кардиостимулятором, лекарствами и с помощью постоянного лечения специалистом-кардиологом, а именно Чазовым. Поэтому любой стресс или простуда влияют на организм генсека таким образом, что его приходится помещать в больницу. Его легкие функционируют ограниченно, из-за тугоухости генсек часто носит слуховой протез, страдает мышечной слабостью, артритом в спине и ногах, а также легкой формой болезни Паркинсона. В целом же речь идет об организме без резервов. Наиболее вероятной причиной смерти может стать слабость сердца, но возможен и инсульт.

Предположения о состоянии здоровья Брежнева, вопросы о том, сколько ему осталось, может ли он быть смещен, если нет, то от чего умрет, – все это стало с 1975 г. привычным, а в последние два года жизни советского лидера едва ли не главным занятием западных дипломатов и «кремлинологов». Характерно, что никто не подумал о том, что упадок сил у Брежнева вызван не столь уж значительным возрастом, 70 или 75 лет. Состояние генсека было обусловлено его пристрастием. Уже в апреле 1979 г. дипломатические круги передавали, что, по словам кремлевских врачей, «дни Брежнева сочтены»[2774]. В августе 1982 г. немецкое генконсульство сообщало из Ленинграда, что пребывание в Ташкенте так переутомило Брежнева, что сопровождавшие генсека врачи не исключали его «смерти в ближайшем будущем». Вот почему советскому телевидению поручили немедленно подготовить соответствующие программы, что и было сделано[2775].

Коллективное руководство без руководителя

С 1975 г. западные дипломаты ожидали отставки Брежнева[2776]. Он просил о ней два раза[2777]. По свидетельству фотографа генсека Мусаэльяна, первый раз он предложил отставку, находясь во время празднования своего 70-летия в 1976 г. в кругу поздравителей, и Суслов, только что вручивший ему еще одну медаль «Золотая Звезда», завершил свою речь. «И вдруг заговорил, что устал и не пора ли ему покинуть пост генсека. Я не поверил ушам. В ответ – гробовое молчание. Потом нестройный хор: “Вы – наше знамя! Как же мы без вас? Вы отдыхайте, дорогой Леонид Ильич, а мы будем работать с удвоенной энергией”»[2778]. Как утверждает Мусаэльян, Брежнев ответил на это, сделайте меня тогда почетным председателем партии, как в США[2779]. Он остался в должности. Свою вторую попытку Брежнев предпринял в апреле 1979 г. в частном кругу. После длительного отсутствия, непосредственно перед визитом Жискар дʼЭстена и предстоящей поездкой в Вену он открылся начальнику своей охраны Рябенко, что хочет уйти на пенсию[2780]. Вслед за тем Черненко собрал Политбюро, которое его снова убеждало в том, что он нужен, что теперь ему нельзя уходить[2781].

Представляется, что как тогда члены Политбюро, так и по сей день историки сомневаются, может быть, Брежнев хотел только проверить, как это когда-то делал Сталин: кто лоялен, а кто ждет лишь его ухода? Но в таком случае это противоречило бы всему, что мы знаем о Брежневе и его стиле руководства[2782]. По меньшей мере его просьбы об отставке были не провокацией, чтобы при определенных обстоятельствах отомстить, а возможно, просто продиктованы страстным желанием комплиментов и лести. Насколько серьезно Брежнев был настроен отказаться от всех должностей, остается неясным. Возможно, его пугала и неизвестность относительно того, что будет с ним после отставки. Наконец, следует учитывать, что не было процедуры нормального ухода лидера партии на пенсию: Ленин и Сталин умерли, пребывая в должности; Хрущева сняли с поста. К тому же власть была для Брежнева явлением хорошо знакомым и «сладким», как отмечал его фотограф[2783]. Вероятно, его решимость, понимание того, что его здоровье больше не соответствует уровню задач, которые ему предстоит решать, укрепились после плохой весны и перед предстоящей в 1979 г. встречей в верхах, по сравнению с его состоянием в 1976 г., в год 70-летия, когда он как раз обрел некоторую форму. Когда Громыко и Андропов посетили Брежнева, он спросил, не лучше ли ему уйти в отставку[2784]. Это умозрительное заключение, но вполне возможно, что просьба Брежнева об отставке в 1976 г. была больше репетицией, произнесением вслух мыслей, к которым ему нужно было привыкнуть, в то время как повторная просьба в 1979 г. говорит об отчаянном понимании им того, что последние годы были такими плохими и дальше будет только хуже. Позже его телохранители, врачи и даже политические враги согласились в том, что Брежнев поступил бы правильно, уйдя в отставку в 1976 г.: в этом случае он остался бы в памяти человечества как великий человек, миротворец и визионер нового европейского порядка безопасности[2785]. Но вместо этого члены Политбюро предложили Брежневу сделку: ему надо работать всего лишь несколько часов в день, его рабочая неделя заканчивается в четверг и он может ехать отдыхать, его отпуск будет длиться пять месяцев, если только он остается в должности[2786]. В то же время они позаботятся обо всем и поспособствуют тому, чтобы в структуре власти ничего не изменилось.

Это и было той точкой, где стабильность превратилась в застой. Страх перед неизвестностью, перед личными и структурными последствиями в масштабе всего Союза, которые могли наступить в случае смены руководства, был сильнее понимания того, что Брежнев стал лишь тенью самого себя, а система срочно нуждается в свежем ветре[2787]. Верен был вывод немецкого посольства: Брежнев являлся «важной интеграционной фигурой», заменить которую сложно[2788]. Другими словами, Брежнев и его товарищи оказались вовлеченными в симбиотическое отношение, в котором они, на их взгляд, взаимно зависели друг от друга. Чтобы обеспечить собственный покой и свою личную власть, товарищи убедили Брежнева в том, что ему обязательно следует продолжать работать. Генсек почувствовал себя польщенным и воспринял эти уговоры как обращение к его партийной совести: «Если вы все так считаете, то я еще поработаю»[2789].

По мнению Карена Брутенца, Брежнев, будучи продуктом и бенефициаром системы, стал ее жертвой: «Не только личные амбиции Леонида Ильича, удобно устроившегося на вершине власти, но и окружающая его команда (хочется сказать – камарилья), бесстыдно использовавшая в собственных интересах его маразматическое состояние, заставляли старика мучиться на высоком посту, лишая счастья спокойно доживать свой век благоустроенным пенсионером»[2790]. Действительно, Брежнев со своим сценарием власти, совместным написанием речей, ритуалами оценки и перестраховки создал структуру, которая не только не хотела никаких потрясений, но и функционировала без его активного участия. Каждый знал свою роль, каждый понимал, что надлежало делать, и совместное обретение консенсуса обеспечивало ситуацию, когда никто не пытался обмануть других, пока Брежнев в качестве гаранта этого порядка оставался в тени.

Он вел заседания Политбюро очень редко и не больше 20 минут; Суслов, Черненко или Кириленко попеременно заменяли его при ведении заседаний Секретариата[2791]. Если Брежнев принимал участие в заседаниях, это часто вызывало для других членов Политбюро трудности, так как генсек часто не понимал, о чем идет речь. Он читал свои подготовленные речи по бумажке и не реагировал на выступления других[2792]. Прием делегаций генсек передал Громыко и другим, для чествования в свой адрес оставлял в лучшем случае 30 минут. После 1976 г. товарищи так организовывали пленумы ЦК, что текст речи Брежнева раздавали и читали в перерыве вместо того, чтобы слушать его выступление, или другой член Политбюро зачитывал ту же речь.

Насколько хорошо работала система, обнаружилось на Декабрьском пленуме 1977 г., на котором Брежнев отсутствовал согласно «строгому указанию своих врачей», и было принято предложение Суслова поступать так, словно он входит в число участников пленума. Речь Брежнева была распределена, прочитана в порядке «самостоятельной работы», затем обсуждена как обычно, а на следующий день последовали дифирамбы в газетах[2793]. С апреля 1979 г. Брежнев всего лишь открывал пленумы, ведение которых передавал затем Суслову; сами же заседания начинались только в 11 вместо 10 час. утра, а во второй половине дня прерывались на три часа до 17 час. 30 мин.[2794] Даже демонстрации 1 Мая и парады 7 ноября, когда-то четырехчасовые, были сокращены на полтора часа, чтобы уменьшить нагрузку Брежнева, который сам больше не мог подняться по лестнице на трибуну Мавзолея[2795].

В то время как Брежнев в свои лучшие времена находился в пути, бывало, до девяти или десяти вечера, то после сокращения рабочего дня в 1976 г. он работал не более шести часов: в 8 час. 30 мин. садился на своей даче в машину, около 10 час. доезжал до Кремля, там обедал, затем спал полтора часа после обеда, стригся и снова покидал свой кабинет около 18 час.[2796] Как сообщало в марте 1982 г. немецкое посольство, Брежнев работает ежедневно всего лишь два-три часа в первой половине дня, на большее у него нет сил[2797]; его врач Чазов доходит даже до утверждения, что Брежнев последние шесть лет вообще не работал[2798]. По достижении 65 лет ему были официально предоставлены не только два или более месяцев летнего отпуска, но еще и многонедельный зимний отпуск[2799].

То, что казалось членам Политбюро приемлемым решением, вызывало за границей насмешку. Египетский президент Садат ругался, что с советскими лидерами нельзя вести политику, так как они сначала три месяца проводят в отпуске в Крыму и затем два месяца восстанавливаются; Хонеккер презрительно называл Генерального секретаря «генеральной развалиной»[2800]. Ярузельский рассказывал анекдот, широко известный в соцстранах Европы: во время парада на Красной площади снова имела место демонстрация силы – руководители партии и государства своими силами взобрались на трибуну[2801].

Геронтократия и преемственность

Всегда, когда спрашивают, почему другие 15 членов Политбюро бездействовали, почему не приняли заявление Брежнева об отставке и не отправили его на пенсию, следует иметь в виду, что генсек был не единственным, кто был так стар, болен и слаб, большинство его товарищей были такими же старыми и больными людьми. Тихонов упал со ступенек во время визита в Польшу, Громыко «завалился» во время торжеств, третий партийный лидер заснул в туалете во время всесоюзного съезда, так что телохранителям пришлось ломать дверь, а Кириленко, долгое время считавшийся преемником Брежнева, страдал старческим маразмом. Бывало, что он разыскивал Брежнева, чтобы обсудить с ним что-то, но забывал, что именно[2802]. В соответствии с этим в записных книжках Брежнева встречаются многочисленные записи о том, что он навещал товарищей в больнице или говорил с Чазовым о их здоровье[2803]. С точки зрения Брежнева, дело могло обстоять даже так, что, хотя он сам и страдал бессонницей и наркотической зависимостью, но другие были действительно больны. Во время заседания Политбюро в январе 1977 г. он с тревогой констатировал, что присутствует только половина его состава: Громыко перенес инфаркт, Андропов болел уже два месяца, Мазуров только что выздоровел, но еще был нетрудоспособен, Подгорный снова заболел, грипп у Черненко вызвал воспаление легких, Капитонов только-только лег в больницу, а Соломенцев уже давно отсутствовал по болезни[2804]. Вот Черняев в отчаянии и отметил в 1980 г. в своем дневнике, что в поле зрения нет подходящего преемника для Брежнева: у Косыгина инфаркт (и он умер в конце года); Тихонова, заместителя и преемника генсека Черняев считал неспособным с моральной и ментальной точек зрения; в Черненко он видел марионетку Брежнева, которая с ним и исчезнет; кандидатура первого секретаря Ленинградского обкома Григория Романова не соберет необходимого количества голосов; Суслов слишком стар, Андропов тяжело болен и, будучи председателем КГБ, «неприменим»[2805]. Андропов страдал диабетом, так что Брежнев в апреле 1977 г. разрешил Чазову поехать в США, чтобы там посоветоваться со специалистами о том, что еще можно сделать для председателя КГБ[2806].

Фото 35. Слева направо: Суслов (спиной к зрителю), Брежнев, Андропов, Устинов и Черненко в комнате отдыха Политбюро в день Советской армии и Военно-морского флота, 23 февраля 1975 г.

В то время как Андропов был для Брежнева стратегическим союзником, в Черненко он видел друга с молдавской поры. Одного генсек продвигал согласно здравому смыслу, другого – руководствуясь давней привязанностью. Он якобы сказал о Черненко: «Из всех моих собак самая послушная и преданная – это Костя Черненко»[2807]. С 1950 г. Черненко организовывал для Брежнева его трудовую деятельность в качестве руководителя его бюро[2808]. С 1964 г. он протоколировал заседания Политбюро, почему Брежнев называл его своим «писателем»[2809]. Черненко подстраховывал Брежнева и тогда, когда из-за наркотической зависимости он утрачивал способность к работе. В конце 1975 г. Брежнев укрылся на своей даче и приказал перенести конференцию коммунистических партий. Тогда Черненко ограждал его от внешнего мира и в то же время поддерживал для него контакты[2810]. Он служил как чтец и переводчик генсека, о чем свидетельствует его запись от 14 марта 1977 г. о посещении первого секретаря Калмыцкого обкома партии: «Я попросил его рассказать свое дело Черненко К. У., что ему нужно, так как он забросал меня грудой проблем, мне было трудно их понять»[2811]. Чем больше Брежнев удалялся от политической жизни, тем большую ответственность делегировал он Черненко, которого стремительно перевел сначала в марте 1976 г. в секретари ЦК, затем в октябре 1977 сделал кандидатом, а уже в ноябре 1978 г. членом Политбюро[2812].

Но Черненко тоже старел и мог оказывать Брежневу помощь в очень умеренном объеме. Телохранитель Брежнева Медведев сообщает, что в последние годы после визитов Черненко приходилось приглашать референта генсека Галину Дорошину, чтобы установить, «кто из двух склеротичных стариков все перепутал»[2813]. С мая 1976 г. Брежнев регулярно делал отметки в своей записной книжке, когда он работал иногда шесть часов с Дорошиной. Ее все ценили как безупречного и очень компетентного работника: она зачитывала ему документы и разъясняла их, она сообщала о происходившем в Политбюро и объясняла его решения или готовила советского лидера на основе соответствующих материалов к официальным приемам[2814]. Она помогала Брежневу в его повседневной работе, как только могла, вместе с его личным референтом Анатолием Блатовым. В то время как Блатов был ближайшим сотрудником Брежнева с 1972 г., Дорошину привлекли в 1976 г. явно для того, чтобы компенсировать несостоятельность генсека в интеллектуальной и организаторской сферах[2815].

М. А. Суслов был четырьмя годами старше Брежнева и всегда считался рассудительным и расчетливым теоретиком, на взгляды которого ориентировался Брежнев. В 1975 г. Суслов также уже был немощным человеком, не способным выдерживать большую нагрузку[2816]. Когда он тяжело заболел в начале января 1977 г., генсек, как утверждается, был вне себя и заклинал Чазова поставить Суслова на ноги, иначе он, Брежнев, не знает, как действовать дальше, и уйдет в отставку[2817]. Правда, Суслов прожил еще пять лет, он умер 25 января 1982 г., за полгода до Брежнева. Неизвестно, что испытывал Брежнев в момент его смерти; в своей записной книжке он написал: «Постоял у гроба Михаила Андреевича»[2818].

Смерть Суслова была основным фактором в свете решения вопроса о том, кто мог бы наследовать Брежневу. Все с напряжением ожидали, кого Брежнев выдвинет на освободившееся место. Может быть, генсек видел, что Черненко сдавал, и Дорошиной приходилось все более поправлять его. Может быть, советскому лидеру представлялось, что спасти его наследие еще может архитектор его внешней политики. Во всяком случае, на майском пленуме 1982 г. – последнем в жизни Брежнева, для участия в котором он специально с трудом выбрался из больницы, генсек предложил избрать Ю. В. Андропова вторым секретарем партии[2819]. (Тот уже был тяжело болен диабетом; язвы над бровями приходилось скрывать очками с толстой оправой[2820].) Андропов тем самым превратился в серого кардинала и, по словам Кеворкова, «вышел на финишную прямую»[2821], Черненко, не менее больной, с момента смерти Суслова больше не отходил от Брежнева и оставался его связью с внешним миром[2822]. По словам Арбатова и Черняева, Брежнев всегда держал при себе двоих заместителей, конкурировавших друг с другом: если ранее это были Суслов и впавший к этому времени в деменцию Кириленко[2823], то теперь он покровительствовал 71-летнему Черненко и 68-летнему Андропову. Но цель Брежнева заключалась не столько в том, чтобы, следуя примеру Сталина, столкнуть сатрапов друг с другом. Он хотел, скорее, гармоничного распределения власти в коллективе и согласно своему пониманию ситуации быть зависимым от многочисленных сторонников. Он умело сбалансировал элементы структуры власти, назначив преемником Андропова на пост председателя КГБ Виталия Федорчука, человека из команды Черненко, и тем самым восстановил равновесие[2824]. Чазов чувствовал трагичность ситуации, в которой два тяжело больных человека начали в последние месяцы жизни Брежнева борьбу за власть, заключавшуюся прежде всего в том, чтобы распускать друг о друге слухи, насколько болен соперник[2825].

Жискар д’Эстен вспоминает, как Герек в 1980 г. поведал ему в Варшаве, что новым «кронпринцем» будет Черненко[2826]. Гельмут Шмидт, как и все главы западных государств, во время своего визита в Москву в 1980 г. осматривался в поисках возможных преемников Брежнева и увидел, вместо молодых кадров, Андропова и Черненко[2827]. Фалин пишет, что в 1981 г. он стал свидетелем того, как Брежнев сказал Черненко: «Костя, готовься принять мое дело»[2828]. Тем не менее Фалин не исключает, что Брежнев мог сказать то же и Андропову, которому он с назначением на пост второго секретаря позволил занять лучшую позицию. Только фотограф генсека Мусаэльян сообщает, что к концу жизни Брежнев, учитывая болезни Андропова и Черненко, планировал избрать своим преемником 64-летнего первого секретаря ЦК Компартии Украины Щербицкого. Сообщить об этом он планировал на пленуме ЦК 15 ноября 1982 г.[2829]

Семья и смерть

Многие из окружения Брежнева свидетельствовали о том, что в последние годы жизни он не был счастлив со своей семьей, избегал ее, при любой возможности сбегал в охотничье хозяйство в Завидове и даже предпочитал праздновать свои дни рождения в кругу товарищей по Политбюро в Кремле, а не со своими «неудавшимися» детьми[2830]. Как представляется, семья на свой лад причастна к тому, что он не решился уйти в отставку. Его жена, смотря по телевидению программу «Время», в которой с беспощадной ясностью была видна дряхлость Брежнева, однажды сказала: «Так, Лёня, дальше продолжаться не может»[2831], он сам в кругу семьи не раз говорил, что ему надоело, что он нигде не может найти покоя и хочет, наконец, на пенсию, но его дети, по всей вероятности, наседали на отца, требуя, чтобы он оставался на посту генсека. Возможно, они не только хотели польстить патриарху, но и думали в первую очередь о себе, что станет с их привилегиями и постами в случае отставки Брежнева[2832]. Может быть, и Брежнев вспоминал, как мелочно он отнесся к пожеланиям Хрущева относительно его обеспечения в старости, и осознал, что не знает, где и на что они с женой будут жить, если он уйдет в отставку.

Их квартира в Москве, дача в Заречье, охотничье хозяйство в Завидове, их мебель и в конечном счете все дипломатические дары являлись государственной собственностью. Брежнев, как и каждый секретарь ЦК, получал далеко не роскошное жалованье в 800 руб., с 1974 г. доплату в 500 руб. и с 1978 г. еще одну доплату в сумме 200 руб.[2833] Кроме того, он получал денежную доплату за свои воинские звания[2834]. Это умозрительное заключение, но вполне возможно, что генсек добился второй доплаты в 1978 г., принимая во внимание свое пенсионное обеспечение. В четырехсерийном российском телефильме «Брежнев» (2006) режиссер заставил Брежнева сказать жене, что он не знает, где им жить, если он уйдет на пенсию. В конце концов, у него нет, как у президентов США, частного дома, куда бы они могли удалиться.

В марте 1977 г. Брежнев получил от своего доверенного лица, управляющего делами ЦК КПСС Г. С. Павлова информацию о том, что строительство дачи обошлось в 28 880 руб.[2835] С 1978 г. он вел в своем ежедневнике учет поступлений на свою сберегательную книжку[2836]. К 1979 г. на ней лежала действительно значительная пятизначная сумма – гонорары за тома его «мемуаров», за которые вместе с пластинками с записями его речей и «мемуаров» он, как утверждается, получил в целом почти 180 тыс. руб.[2837] Но, как ни экономил Брежнев на старости лет, пожить на закате жизни как пенсионеру в собственных четырех стенах ему было не суждено.

Вопрос состоит в том, действительно ли он желал частной жизни в кругу своей семьи? С одной стороны, он активно способствовал продвижению и устройству своих детей, их супругов и внуков на выгодные посты, с другой же – генсек жаловался, что они посещали его лишь в случае, если им от него что-нибудь было нужно[2838]. Своего зятя Юрия Чурбанова Брежнев в кратчайший срок после женитьбы на его дочери Галине сделал генералом, заместителем министра внутренних дел, а в 1976 г. даже кандидатом в члены ЦК. Он и своего сына Юрия продвинул на пост заместителя министра внешней торговли, а в 1981 г. сделал кандидатом в члены ЦК[2839].

Все трое пили сверх всякой меры. Но постоянной болью отца была прежде всего Галина с ее склонностью к алкоголю, пристрастием к бриллиантам и сомнительными знакомыми, многие из которых были, в конце концов, арестованы за контрабанду, растрату и спекуляцию[2840]. В 1977 г. Брежнев попросил Чазова на полгода положить Галину в реабилитационную клинику; с 1978 г. он регулярно советовался со своим врачом Косаревым о пристрастии к алкоголю своего сына Юрия[2841]. Он любил своих внуков, пока они были маленькими: дочь Галины Викторию, Витусю, выросшую фактически с ним и его женой, а также Леонида и Андрея – сыновей Юрия. Но в 1977 г., достигнув 25 лет, в неприятном положении оказалась и Витуся, так что Брежнев почувствовал необходимым вмешаться, чтобы удалить из ее окружения «неправильных» людей[2842].

Его жена Виктория Петровна, с которой они 26 марта 1978 г. отметили золотую свадьбу, страдала старческим диабетом и часто лечилась в Карловых Варах в ЧССР[2843]. Поэтому Брежнев, чтобы не быть одному, приглашал на дачу по случаю дня рождения, другим торжественным поводам своих ближайших товарищей – Устинова, Громыко, Андропова, Черненко, Тихонова, Кулакова и Кириленко и отмечал эти события с ними[2844]. Он охотно посещал с ними хоккейные и футбольные матчи, сохраняя это увлечение до самой смерти[2845]. Раз в год он охотно посещал цирк[2846]. Генсек с удовольствием проводил время в обществе своих телохранителей и егерей, любил компанию пилота Бугаева и другого обслуживающего персонала. Ему явно нравилось непринужденное общение, нравилось то, что с ними он мог быть просто «человеком», а не изображать из себя генерального секретаря и заботливого патрона. Брежнев с наслаждением играл с ними в домино в Крыму, где он выигрывал партию-другую в команде с Черненко против Рябенко и Косарева[2847].

Именно телохранители советского лидера Рябенко, Медведев, Владимир Собаченков и Геннадий Федотов организовывали в последние годы его повседневную жизнь, приводили в порядок по утрам одежду, ездили с ним на работу, обедали в Кремле, снова привозили домой, снимали с него пальто, убирали на место папку, садились ужинать вместе с четой Брежневых и смотрели вместе с ними новости[2848]. В частном кинозале они смотрели вместе шпионские триллеры или фильмы о войне, которые Брежнев очень любил[2849]. Как представляется, они заменили ему семью и являлись источником покоя. С ними вместе Брежнев до последних дней предавался своей страсти к охоте. Чаще всего он брал с собой Медведева и одного егеря и целый день проводил в Завидове[2850]. Так было и за 24 часа до его смерти.

С сентября 1982 г. врачи и телохранители Брежнева должны были учитывать, что его смерть может наступить в любой момент, потому что его сердце, да и весь организм были ослаблены злоупотреблением таблетками[2851]. В конце сентября он предпринял свою последнюю поездку в Баку, чтобы вручить там орден советской республике, и даже не заметил, что неправильно прочитал текст своей речи, сказав «Азербайджан» вместо «Афганистан»[2852].

7 ноября, в воскресенье, Брежнев, как всегда, принимал парад на Красной площади, потом в понедельник 8 ноября, поехал на охоту в Завидово и провел вторник, 9 ноября, в своем кабинете в Кремле[2853]. Единственное происшествие, заслуживавшее внимания, заключалось в том, что, когда в начале вечера Брежнев пробудился от послеобеденного сна, Медведев окончательно выгнал парикмахера Толю, так как тот снова появился пьяным в стельку[2854]. Телохранитель сам причесал Брежнева, в 19 час. 30 мин. вместе с Генеральным секретарем на машине покинул Кремль и на обратном пути зажег сигарету, чтобы Брежнев мог вдохнуть табачный дым – последний раз в его жизни[2855]. Дома Брежнев пожаловался только на то, что он не может много есть и ушел спать еще до новостей.

Когда утром 10 ноября 1982 г., в среду, телохранители Медведев и Собаченков пришли около 9 час. его будить, они увидели шефа неподвижно лежащим в кровати. Вызванный Чазов мог лишь констатировать, что проведенная реанимация оказалась бесцельной: Брежнев уже несколько часов был мертв[2856].

Так как тексты некролога и обращения к народу следовало тщательно сформулировать и одобрить в Политбюро, страна официально узнала о произошедшем 11 ноября в 11 час., газеты сообщили о смерти Брежнева только 12 ноября[2857]. Но когда по радио и телевидению зазвучала траурная музыка, люди поняли, что Брежнев умер[2858]. Даже по поводу смерти Брежнева народ мрачно шутил: «Какие последние слова произнес Брежнев? – Юра [Андропов], не трогай стимулятор!»[2859]

Брежнев был похоронен у Кремлевской стены 15 ноября, в день, когда он будто бы хотел провозгласить Щербицкого своим преемником.

Послесловие

Семья Брежнева обоснованно боялась его отставки. Правда, Виктория Петровна сохранила все привилегии при Андропове (1982–1984) и Черненко (1984–1985). Только при Горбачеве ей пришлось уехать с дачи в Заречье, ее пенсия была сокращена с 700 до 300 руб. К ней неоднократно приезжали сотрудники аппарата ЦК, проверявшие, действительно ли она отдала все 200 орденов и другие ценности мужа. Сберкнижки с его гонорарами были конфискованы, но позже возвращены. Хотя Виктория Петровна больше не имела автомобиля с водителем, но радовалась возможности по-прежнему лечить в Кремлевской больнице диабет, из-за которого она ослепла в конце 1980-х гг. Она умерла в 1995 г. в Москве. Своему интервьюеру Владимиру Карпову она сказала в 1991 г., что она снова выбрала бы ту жизнь, которую прожила[2860].

Как говорят, Галина, дочь Брежнева, после смерти отца совсем спилась. Со своим мужем, приговоренным в 1987 г. к двенадцати годам лишения свободы за коррупцию[2861], она давно уже рассталась, в 1975 г. у нее начался роман с певцом Борисом Буряце, который был на 17 лет моложе ее. В 1982 г. он был приговорен к пяти годам лишения свободы за кражу драгоценностей. При Горбачеве привлекли к ответственности и Галину, но обвинение в противозаконном обогащении доказать не удалось, так что ей были возвращены подарки, когда-то сделанные отцом. После того как она все пропила, ее дочь Виктория объявила мать недееспособной и поместила в психиатрическую больницу, где та умерла в 1998 г. в возрасте 69 лет в полном одиночестве[2862].

Бывший муж Галины Чурбанов снова встал на ноги, досрочно освободившись из заключения в 1993 г. Он стал вице-президентом цементной компании «Росштерн», а также хоккейного клуба «Спартак», защищал права заключенных. Он умер в 2013 г. после продолжительной болезни. Сын Брежнева Юрий вскоре после смерти отца утратил свой пост заместителя министра внешней торговли, но в 1986 г. смог вернуться в Министерство иностранных дел. Он умер, как и его зять, в 2013 г.

Ответ на вопрос о том, почему дети Брежнева известны в первую очередь пьянством и скандалами, занял бы отдельную книгу. Очевидно, повлияли сразу несколько факторов: постоянное отсутствие отца, слишком добрая мать и чувство вседозволенности у детей от осознания того, какой важный пост занимает их отец. Никто не осмеливался встать им поперек дороги или отказать в исполнении какого-либо желания. Со временем к этому добавились многочисленные лжедрузья, искавшие близости с ними из корыстных интересов, так как с их помощью было легко получить хорошие должности и квартиры.

Менялось и отношение к памяти Брежнева: при Андропове и Черненко она поддерживалась, в годы перестройки искоренялась, с приходом к власти Путина постепенно реставрировалась, но использовалась в корыстных целях. Решения о присвоении городам, а также районам и улицам, предприятиям, школам и ледоколам имени Леонида Ильича Брежнева, принятое 13 ноября 1982 г., было отменено во времена гласности[2863]. Мемориальная доска на доме по адресу Кутузовский проспект, 26, в котором жил Брежнев, была снята и оказалась в Музее берлинской стены, соглашавшемся вернуть ее только за колоссальную сумму. Поэтому фотограф Брежнева Мусаэльян, комендант дачи Брежнева Олег Сторонов и другие добились того, чтобы в 2013 г., к 107-летию со дня рождения Брежнева, дубликат доски был установлен на прежнем месте[2864]. Бюст в родном городе Брежнева Днепродзержинске в 2015 г. стал жертвой украинского указа об устранении из публичного пространства какой бы то ни было коммунистической символики[2865].

Вопрос о преемнике решался, как всегда в Советском Союзе, через вопрос о председателе комиссии по организации похорон. Когда телохранители Брежнева информировали Чазова о его смерти, он поставил в известность Андропова, так что оба приехали к Брежневу почти в одно и то же время[2866]. Тем самым Андропов обладал решающим преимуществом по сравнению с Черненко, который позже получил сообщение. Так как альтернативные кандидатуры не были частью политической культуры СССР, Андропов оказался безусловным кандидатом № 1 во всех вопросах, требовавших урегулирования. В определенном смысле это был и успех брежневской политики консенсуса: открытой борьбы за власть, которой все так боялись, не было, напротив, все по-прежнему придерживались неписаных правил и исполняли отведенные им роли. 12 ноября пленум ЦК избрал Андропова новым генеральным секретарем. Андропов сразу уволил ненавистного ему министра внутренних дел Щёлокова и заменил руководителя КГБ. Он начал антикоррупционную кампанию, начать которую Брежнев всегда отказывался, так как она затронула бы слишком многих представителей его клиентелы. Но 68-летнему Андропову жить оставалось совсем немного: хроническая болезнь почек заставила нового руководителя партии уже по прошествии 100 дней пребывания в должности прибегнуть к регулярному диализу. С помощью самой современной техники Андропов мог бы прожить еще несколько лет, но в Советском Союзе не было достаточного опыта очищения крови. С конца сентября 1983 г. он больше не мог покидать больницу. Андропов умер 9 февраля 1984 г. в возрасте 69 лет.

Андропов подготовил себе преемника – М. С. Горбачева, но с ним произошло то же, что за 15 месяцев до этого с Черненко, который был отодвинут на второй план Андроповым, теперь же ему удалось перехитрить протеже Андропова. В своей речи по случаю вступления в должность 13 февраля 1984 г. Черненко предостерегал от слишком большого рвения в проведении реформ, психологического давления, диктуемого необходимостью показывать хорошие результаты и мер по наведению дисциплины и обещал возвращение к «стабильности в кадрах», как при Брежневе. Несколькими месяцами позже он больше не мог бегло читать на публичных выступлениях подготовленный для него текст речи. Чтобы продемонстрировать миру, что Константин Черненко здоров и бодр, рядом с его больничной палатой установили казавшийся настоящим избирательный участок. 24 февраля 1985 г. подняли смертельно больного с постели, одели, чтобы он сам себя смог избрать в депутаты Верховного Совета РСФСР. 14 дней спустя Черненко не стало.

На Западе говорили о «марксизме-маразмизме». В СССР народ шутил по поводу «пятилетки пышных похорон». Горбачев, избранный 11 марта 1985 г. новым Генеральным секретарем, был первым в этой должности, кто не принадлежал поколению Брежнева, не работал инженером, не пережил в сознательном возрасте террор 1930-х и не участвовал в войне. Самое же главное, что он был первым Генеральным секретарем, который ощущал консенсусную политику – после сталинского террора и структурных преобразований времен Хрущева – не как благо, а как проклятие и невыносимое состояние. Вместо консенсуса он хотел разнообразия мнений, вместо одобряющих кивков – конкуренции идей, вместо клиентельной экономики – содействия лучшим. Андропов и Черненко лишь с минимальными изменениями переняли сценарий власти Брежнева, основанный на доверии и попечительстве, Горбачев же, провозгласив «перестройку и гласность», избрал новый лейтмотив для своей власти и тем самым совершенно по-новому интерпретировал наследие Ленина.

Как успех, так и трагедия Брежнева заключались в том, что он с помощью своего девиза «Каждый должен спокойно жить и работать» нашел путь, который умиротворял травмированное общество, но при этом привел политическую систему (но не общество!) к окостенению. Другими словами, страх, порожденный 30 годами террора, был столь всеобъемлющим, что политическая связь с ним вела к параличу Центрального комитета и Политбюро. Брежневу не удалось утвердить политическую культуру, в соответствии с которой смена руководителя представляла бы собой обычные действия, а не угрозу его существованию. Но для этого слишком велика была не только травма, пережитая вследствие сталинского террора и унижений при Хрущеве. Принципиальное функционирование советского господства в рамках отношений между патронатом и клиентелой также препятствовало «объективной» оценке реформ и новшеств в соответствии с их полезностью, а не принадлежностью к клану. Но эти личные связи казались в пору доносительства и демонтажа прежних политических структур единственным гарантом по крайней мере хотя бы какой-то безопасности, будучи тем самым и следствием безумия чисток и перемещений. Таким образом, «днепропетровская мафия» являлась и прямым следствием сталинского террора, и возникла как «структура выживания». Объединения лиц определяли мышление, восприятие визави и оценку политических концепций.

Это дало себя знать в связи с «реформами Косыгина», которых Брежнев в принципе хотел, но в конечном счете торпедировал и дискредитировал, так как они усиливали его соперника и могли дать ему властные преференции. Экономический застой являлся прямым последствием политики стабильности в кадрах, с одной стороны, и первенства идеологии – с другой стороны. Было трагедией, что Брежнев, хотя, наверное, в меньшей степени, чем Косыгин, осознавал нарастающее расстройство народного хозяйства и необходимость второй промышленной революции. Но хотя он любил выступать в качестве обвинителя нерадивых министров, он не мог отказаться от политики, поддерживающей только его клиентов, и от централизованного планирования экономики. Вместо структурных реформ, он ограничивался моральными апелляциями. Хрущев в 1962 г. в качестве крайней меры использовал золотой запас страны, чтобы купить продукты за границей, а для Брежнева это стала привычкой и константой его экономической политики. Масштабные закупки мяса, хлеба, одежды и других товаров ширпотреба являлись негласным признанием того, что его грандиозные планы развития легкой промышленности не реализованы. Но в то же время использование золотых запасов свидетельствует о честных и серьезных намерениях Брежнева поднять жизненный уровень населения. Осуществить такие трансакции СССР мог только благодаря вывозу энергетических ресурсов, а именно газа и нефти, на Запад. Так получилось, что СССР обеспечивал капиталистические рыночные экономики своим топливом, а капстраны кормили, одевали и обували советских людей, чтобы они, как желал того Брежнев, могли «спокойно жить и плодотворно работать».

Большая заслуга Брежнева заключалась в том, что он дал возможность значительной части населения более-менее спокойно жить, обеспечил скромное благосостояние, гарантировал социальные выплаты и объявил законными мечты о собственной квартире, даче и автомобиле. Он перенес на все общество мелкобуржуазное желание обеспеченной жизни, о чем когда-то мечтала для него мать. С этой точки зрения генсек сделал Советский Союз более человечным, он поставил в центр политики индивида с его основными потребностями. Он не только продолжал социальные программы Хрущева, но даже объявил повышение жизненного уровня генеральной линией партии. Конечно, это умозрительное заключение, так как мы не можем «заглянуть в ум и сердце» Брежнева, но после всего того, что он видел во время коллективизации, на войне и в послевоенные годы на Украине, в Молдавии и Казахстане, его действительным искренним желанием, казалось, было улучшить жизнь советских граждан, сделать ее достойной. Брежнев переключил общество с революционного модуса на социальный. Неоспоримое следствие этой новой ориентации заключалось в том, что Советский Союз стал для многих людей реальностью, не подлежавшей сомнению, константой, о которой никто не думал, что она может когда-либо уйти в небытие[2867].

Трагедия заключалась в том, что с 1975 г. советские люди наблюдали по телевидению дряхлость и маразм руководителя их партии и государства. В конце концов, однако, и это оказалось успехом Брежнева: советский лидер как личность мог быть болен, но политическая система не теряла в результате этого силу и стабильность. По мнению Черняева, большинство людей не задумывались над тем, как слабо за десять лет до Горбачева Политбюро управляло страной. Советские люди смеялись над Брежневым, но генсек говорил: пока они смеются, они меня любят.

Величайшая трагедия Брежнева заключалась, несомненно, в том, что он не справился с давлением и стрессом, которым подвергался именно в сфере внешней политики. Бессонница и высокая работоспособность восходили к временам Сталина, когда отдых и бездеятельность преследовались как государственные преступления. Это бремя прибавлялось к той нагрузке, которую, пожалуй, приходится нести каждому государственному деятелю, если речь идет о таких вопросах, как развитие или прекращение отношений, ведение переговоров или вторжение, политика войны или мира. Вероятно, плох был опыт с Дубчеком, который нравился Брежневу как его протеже, которого он ценил и все же силой отстранил от должности. С сильным испытанием ему пришлось столкнуться в Политбюро, когда генсек отстаивал взятый им курс на налаживание отношений в Западом. О том, какого напряжения стоило ему держать военных в узде, можно только догадываться, но, может быть, мы узнаем об этом, когда будут открыты соответствующие архивы. Даже в 1973 году, это было время его блестящих успехов, Брежнев так нервничал, его мучила бессонница, что он был вынужден прибегать к транквилизаторам и снотворному. Его, вероятно, надломили смерть или уход в отставку в 1974 г. трех его соратников – Помпиду, Брандта и Никсона. Работа по формированию доверия на протяжении пяти лет, казалось, была напрасной. Он представлял себя государственным деятелем западного типа, обольстителем и антиидеологом, но, в конце концов, оказался в одиночестве.

Это уже было не только личной трагедией Брежнева, а касалось всего мира: никто и не догадывался, что сильнейший человек Советского Союза пребывал в наркотической зависимости. Его уход из-за физических недугов оценивался как смена политического курса и отход от прежних позиций. Если во внутренней политике состояние здоровья Брежнева приводило к затишью, то во внешней политике оно вызвало стремительный откат назад в вопросах разрядки, миру вновь пришлось вспомнить о худших временах холодной войны. Все западные политики, выражавшие соболезнование или приехавшие на его похороны в Москву, как вице-президент США Джордж У. Буш, отмечали активность советского лидера в борьбе за мир; они подчеркивали, что военный опыт превратил Брежнева в непоколебимого борца за мирное сосуществование[2868]. В этом отношении верно то, что говорили его соратники: если бы Брежнев действительно ушел в отставку в 1976 г., он, вероятно, оказался бы в анналах истории как миротворец и великий европеец. А так он остался в памяти мира как человек, вторгшийся в Прагу и Афганистан.

Как утверждает Александров-Агентов, Брежнев сказал ему, что лучше всего он чувствовал себя на посту секретаря обкома[2869]. Млечин обратил это против Брежнева: ему стоило бы оставаться скромным региональным секретарем; пост генерального секретаря оказался той «шапкой», что была «не по Сеньке»[2870]. Но это высказывание свидетельствует скорее о том, что Брежнев видел себя человеком действия и чувствовал себя хорошо, если напрямую общался с людьми. Секретарю обкома, говорил Брежнев, можно добиться большего и увидеть результаты своей деятельности, пойти на заводы и в поля, поговорить с людьми и почувствовать их настроение. В Кремле же все всегда узнаешь только из бумаг[2871]. С одной стороны, это еще раз указывает на то, что Брежнев не стремился к политической карьере. Он начинал в качестве актера-любителя и инженера и, чтобы быть довольным, ему не надо было чего-то большего. Охота, а к ней быстрый автомобиль – и его счастье было идеальным. С другой – цитата свидетельствует о том, что Брежнев не был высокомерным и не только охотно заботился о нуждах людей, но и с удовольствием говорил с ними, смешил их и, если во время приема звучала музыка, приглашал женщин танцевать.

Именно эти «нормальные», обычные, неинтеллектуальные проявления его натуры и заставляли многих его соперников недооценивать Брежнева. Его преимущества и «оружие» заключались в выслушивании, терпении, выносливости и, конечно, актерском таланте. Последнее генсек использовал, если развлекал свое окружение стихами Есенина, если с большим пафосом и страстью произносил речи или если входил в роль политика западного склада. Один из тех, кого Брежнев изгнал из власти, относился к нему плохо, но одновременно отдавал ему дань уважения, говоря, что Брежнев был «большим актером», который сумел за театральной маской скрывать свое лицо[2872].

Но не только удовольствие от игры на сцене выделяло его среди членов Политбюро. Брежнев был бонвиваном, не заботившимся о строгом соблюдении высокоморальных партийных правил. Насколько сильно он выдавал себя в политической сфере за «равного среди равных», настолько же интенсивно использовал в неформальных ситуациях свою слабость к женщинам и быстрым автомобилям, а также искусство стрелка, чтобы в качестве «настоящего мужика» выделиться среди своих товарищей и представить себя как лидера. В этом отношении не удивительно, что в обществе Брандта, Помпиду и Никсона советский лидер чувствовал себя комфортнее, он в большей степени видел в них своих единомышленников. Члены «Большой четверки» были жизнерадостными людьми, «другие», так оказывалось, были черствыми идеологами.

Поэтому-то и возникает вопрос о том, кто мог бы наследовать Брежневу в 1976 или 1979 гг. В 1976 г. он, вероятно, боялся, что им мог бы стать только что выздоровевший премьер Косыгин или еще не смещенный председатель Президиума Верховного Совета Подгорный. В 1979 г. советский лидер перехитрил обоих, но единственным, кто не был столь же стар и болен, как он, являлся Горбачев, к этому времени даже не член Политбюро. Приходится оставить без ответа вопрос о том, смог бы генсек добиться назначения на свой пост первого секретаря ЦК Компартии Украины Щербицкого, на двенадцать лет моложе его? Ввиду отсутствия альтернативных кандидатов, открытым остается вопрос и о том, могла ли более ранняя смена руководства действительно вызвать «перезагрузку» или только спасти политику разрядки в отношениях с Западом?

Только через сто лет со дня рождения Брежнева, в 2006 г., началась переоценка его 18-летнего правления – черная краска времен Горбачева сменилась на белую в эру Путина. Многие россиянки и россияне вспоминают сегодня о годах Брежнева как о «золотом веке», в котором жилось сытно и беззаботно. Но это однозначно искажение действительности. МИД ФРГ прогнозировал уже в 1973 г.: если Брежнев не сможет удовлетворить пробужденные им ожидания более высокого жизненного уровня, ему угрожает «конкретная опасность»[2873]. И действительно, бывший руководитель молдавской парторганизации, которого Брежнев еще в 1980 г. перевел в Москву на пост заместителя Председателя Совета Министров СССР, пишет, что он часто докладывал Брежневу, насколько опасно и напряженно положение в стране, так как люди не могут купить в достаточном количестве мяса, молочных продуктов, сахара и растительного масла. Довольно часто доходило до эксцессов, если покупательницы, раздраженные видом пустых полок, в пух и прах разносили инвентарь или рабочие начинали сидячую забастовку[2874]. Черняев также вспоминал, что в 1978 г. в Ростове-на-Дону после распределения мяса по яслям, детским садам и ресторанам в магазины поступало только 1,5 кг на горожанина в год. Были регионы, снабжавшиеся лучше, но нигде не встречалось больше 7 кг мяса на человека[2875]. Майский пленум 1982 г. установил норму калорий, полагавшихся каждому советскому гражданину, это означало, что ничего больше нельзя было купить, даже перловой крупы[2876]. О дефиците снабжения во времена Брежнева свидетельствовали и бесчисленные анекдоты: «В специальном ресторане для иностранцев директор объявил, что они смогут получить любое блюдо, если закажут его заранее. Один турист заказал жаркое из мяса жирафа с картофелем. На следующий день туристы видят: у входа в ресторан привязан жираф. Входит директор и говорит: “Жирафа, как видите, уже нашли, теперь ищем картошку!”»[2877].

Второй факт, возведенный в современной России в миф, заключается в том, что Брежнев превратил Советский Союз в сверхдержаву. Поэтому в глазах ностальгирующих по великой державе имя Брежнев вписано на почетном месте рядом с именами Ленина и Сталина на странице «победителей», а имена Хрущева и Горбачева – на странице «проигравших», лидеров, ослабивших страну или доведших ее до гибели. Это несправедливо по отношению к Брежневу, который всю свою жизнь боролся за мирное сосуществование, сближение с Западом и разоружение, и сегодня, услышав антиамериканскую изоляционистскую риторику Путина, вероятно, перевернулся бы в гробу. Военная агрессия была для него не причиной гордости и величия, а крайней мерой и тяжелым бременем на его совести. Брежнев видел свою заслугу в том, что хотел дать советским людям лучшую, мирную жизнь, для чего приказал закупать в небывалых прежде масштабах за границей на валюту продовольствие, а также одежду и электротовары. Он был горд не «доктриной Брежнева», а введением пятидневной рабочей недели, установлением пенсионного возраста для всех женщин в 55 и для всех мужчин в 60 лет, а также повышением заработной платы[2878].

На принципиальный вопрос о том, способствовал ли Брежнев больше стабильности или краху Советского Союза, можно в зависимости от точки зрения отвечать очень по-разному и в конечном счете всегда крайне гипотетически. Во многом бесспорно, что все, что генсек создал до 1975 г. во внутренней и внешней политике, способствовало стабилизации, консолидации и превращению Советского Союза в относительно нормальную страну. По существу, только при нем возникло государство, которому позже предстояло погибнуть. Насколько сильно в его последние годы ощущался паралич руководства, оценивается очень по-разному. Сотрудник Брежнева Брутенц считает: «В начале 80-х годов казалось, жизнь в стране остановилась, замерла, пропали события, одни юбилеи и кончины… Фактически все это напоминало имитацию реальной общественной и политической жизни, ее эрзац»[2879]. Тем не менее все продолжало функционировать, и если бы Горбачев не покончил с такой ситуацией, она, может быть, продолжалась бы и дольше.

Единственным действием, несомненно приведшим к делегитимации господства партии и тем самым способствовавшим гибели Советского Союза, было вторжение в Афганистан. Поступив так, Брежнев нарушил свое важнейшее обещание – гарантировать людям жизнь в условиях мира. Вместо этого послал советских граждан на кровопролитную войну, которой никто не хотел и которую они не могли выиграть. И это стоит сказать тем, кто охотно показывает Брежнева воином сверхдержавы: его величайшей ошибкой с самыми роковыми последствиями была война в Афганистане, даже если приходится оставить без ответа вопрос о том, насколько это было его решением, а не тройки.

Правда, Брежнев любил армию, но скорее по причинам ностальгического свойства. Он был человеком мира и переговоров, а не войны и устрашения. Вот что сказал Эгон Бар: «Представление о том, чтобы пойти с Брежневым в сауну, было бы абсурдным. Этого не выдержал бы ни один канцлер. Но без того, что началось в 1970 г., ни Горбачев, ни Ельцин не воцарились бы в Кремле»[2880]. И вот как полагал даже критически настроенный Черняев: «Если бы не “Чехословакия-68”, на что он пошел скрепя сердце (теперь это известно), скорее всего, потому что чувствовал себя еще не совсем уверенно в высшем руководстве, если бы не “Афганистан-79”, на который его подбила тройка членов ПБ, пользуясь его физической и психической беспомощностью (он почти утратил представление о происходящем вокруг), то, думаю теперь, он вполне заслуживал бы Нобелевской премии мира. Во всяком случае, Брежнев по делам своим в пользу мира был бы достоин ее больше, чем все те, кто получил ее в 70-х гг.»[2881].

Источники и литература

Архивы

Archiv der deutschen sozialen Demokratie (AdsD) der Friedrich-Ebert-Stiftung (FES)

Willy Brandt Archiv (WBA)

Bestand A 8: Bundeskanzler und Bundesregierung 1969–1974

Bestand A 9: Geheim

Bestand A 11.4: Erich-Ollenhauer-Haus, zentrale Arbeitsgemeinschaften und Verbände

Depositum Egon Bahr

Ordner 434: V. L. [Valerij Lednev]

Ordner 435: Besuch Leonid Breschnew 1973

Archiv der Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen (Archiv FSO)

Bestand 01–166: Эрнст Орловский

Bestand 01–079: Георгий Давыдов

Bestand 02–082: György Dalos

Архив Президента Республики Казахстан (АПРК)

Ф. 708 (ЦК КП Каз., 1937–1991)

Ф. 811. Оп. 24 (Институт истории партии)

Архив Сахарова

Папка «Сахаров и власть» 1966–1986 гг.

Фонд: Президентский архив (ПА)

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ)

Ф. 129

Ф. 136

Archives nationales des la République Française

5 AG 2: Archives de la présidence de la République, 1969–1974 (Georges Pompidou)

5 AG 3: Archives de la présidence de la République, 1974–1981 (Valéry Giscard d’Estaing)

Arhiva Nationala a Republicii Moldova (ANRM)

Ф. R-2848 (Совет Министров МССР)

Ф. R-1936 (Народный контроль)

Arhiva Organizatiilor Social-Politice a Republicii Moldova (AOSPRM),

Ф. 51 (Центральный комитет КП Молдавии )

Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДОСО),

Ф. 4 (Свердловской обком, партийные документы)

Ф. 6 [Свердловской окружком ВКП(б), 1923–1930]

Ф. 434 [Бисертский районный комитет ВКП(б)]

Центральный архив Министерства обороны (ЦАМО)

Ф. 32

Ф. 33

Ф. 141

Ф. 224

Ф. 276

Ф. 42426

Державний Архів Запорізької області (ДАЗО)

Ф. 102 (Запорiзький областний комiтет партiï, 1939–1962, 1965–1991)

Ф. 157 (Запорiзький мiський комiтет партiï, 1930–1991)

Днепропетровский державний архив (ДДА), филиал «Партийный архив»

Ф. 18 (Днепропетровский городской комитет партии)

Ф. 19 (Днепропетровский областной комитет партии)

Ф. R-5575 (Народный комиссариат тяжелой промышленности СССР, управление кадров и учебных заведений, Каменский вечерний металлургический техникум, 1934–1973)

Ф. R-5853 (Днепродзержинский индустриальный институт им. М. И. Арсеничева)

Фонд Горбачева

Ф. 5 (Г. Х. Шахназаров)

Ф. 3 (В. В. Загладин )

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ)

Ф. R-7523 (Совет Министров СССР)

Государственный архив Свердловской области (ГАСО)

Ф. R-158 (Свердловский окружной исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов 1924–1930)

Ф. R-160 (Земельное управление исполнительного комитета Свердловского окружного Совета рабочих, крестьянских и краноармейских депутатов 1924–1930)

Музей історії м. Камʼянського (Днiпродзержинська) (МИК)

Собрание рукописей о Л. И. Брежневе

Politisches Archiv des Außenamts Berlin (Politisches Archiv AA)

Bestand B 2: Büro Staatssekretäre, 1949–1984

Bestand B 41: Sowjetunion, 1957–1972

Bestand B 41 – Zwischenarchiv: Sowjetunion. 1973–1984

Bestand Botschaft der Bundesrepublik Deutschland in Moskau

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 84 (Анастас Иванович Микоян)

Ф. 666 (Петр Ефимович Шелест)

Российский государственный архив экономики (РГАЭ)

Ф. 4372. Оп. 66 (Государственный плановый комитет СССР Совета Министров СССР, 1965–1966)

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ)

Ф. 1 (Съезды КПСС)

Ф. 2 (Пленумы ЦК КПСС)

Ф. 3 (Политбюро ЦК КПСС)

Ф. 5 (Отделы ЦК КПСС)

Ф. 10 (Международные совещания, встречи, конференции представителей коммунистических и рабочих партий социалистических, капиталистических и развивающихся стран)

Ф. 80 (Леонид Ильич Брежнев)

Воспоминания и документы

Русскоязычные

Абрасимов П. А. Вспоминая прошедшие годы. Четверть века послом Советского Союза. М., 1992.

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. Воспоминания дипломата, советника А. А. Громыко, помощника Л. И. Брежнeва, Ю. В. Андропова, К. У. Черненко и М. С. Горбачева. М., 1994.

Александров-Агентов А. М. 20 лет рядом с Брежнeвым // Воскресенье. 1993. № 2. С. 18–21.

Андронов И. И. Дорогами войны // Новое время. 1972. № 9. С. 18–24.

Арбатов Г. А. Затянувшееся выздоровление (1953–1985 гг.). Свидетельство современника. М., 1991.

Арбатов Г. А. Человек Системы. Наблюдения и размышления очевидца ее распада. М., 2002.

Ашимбаев Д. Р. Хлюпин В. Н. Казахстан. История власти, опыт реконструкции. Алма-Ата, 2008.

Баберовски Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. М., 2010.

Бардин И. П. Избранные труды: в 2 т. Т. 1. М., 1963.

Бовин А. Е. XX век как жизнь. Воспоминания. М., 2003.

Бодюл И. И. Дорогой жизни. Время, события, раздумья. Кишинeв, 2002.

Брежнeв А. Что любил Брежнeв [с внуком Л. И. Брежнeва А. Брежнeвым беседовал В. Цепляев] // Аргументы и факты. 2002. № 45. С. 23.

Брежнeв Л. Критика и самокритика – испытанный метод воспитания кадров // Большевик. 1952. № 17. С. 50–58.

Брежнeв Л. И. Воспоминания. Жизнь по заводскому гудку. Чувство родины. Малая земля. Возрождение. Целина. М., 1982.

Брежнев Л. И. Воспоминания. Жизнь по заводскому гудку. М., 1982.

Брежнeв Л. И. «Во имя дела партии, дела народа». Вручение Ленинской премии Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнeву, 31 марта 1980 г. М., 1980.

Брежнeв Л. И. Вопросы управления экономикой развитого социалистического общества. Речи, доклады, выступления. М., 1976.

Брежнeв Л. И. Главы из книги «Воспоминания»: «Молдавская весна», «Космический Октябрь» // Новый мир. 1983. № 1. С. 3–67.

Брежнeв Л. И. Ленинским курсом. Речи и статьи. Т. 1–9. М., 1970–1982.

Брежнeва Л. Племянница генсека. М., 1999.

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. М., 1998.

Буковский В. К. Московский процесс. Париж, 1996.

Важное обязательство восстановителей завода «Запорожсталь» // Правда. 16 марта 1947 г. С. 1.

Великжанина А. Преемником Брежнeвa должен был стать Щербицикий [Интервью с В. Г. Мусаэльяном] // Комсомольская правда в Украине. 4 июля 2014 г.

Виноградов В. М. Дипломатия: люди и события. Из записок посла. М., 1998.

Вишнeвская Г. П. Галина. История жизни. Изд. доп. М., 2006.

Гальдер Ф. Военный днeвник. Т. III: От начала восточной кампании до наступления на Сталинград (22.6.1941–24.9.1942). М., 1971.

Генсек и фотограф. General Scretary and photographer. К 100-летнeму юбилею Л. И. Брежнeва, фотографии личного фотографa Л. И. Брежнeва Владимира Мусаэльяна. М., 2006.

Герек Э. O Леониде Брежнeве // Литературная газета. 26 сентября 1990 г. С. 14.

Горбачев М. С. Жизнь и реформы: в 2 т. М., 1995.

Гришин В. В. Генсеки СССР. Политические портреты пяти генсеков. М., 2013.

Гришин В. В. Катастрофа. От Хрущева до Горбачева. М., 1996.

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… М., 1974.

Грушко В. Г. Судьба разведчика. Книга воспоминаний. М., 1997.

Днепрогэс снова в строю // Известия. 5 марта 1947. С. 1.

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтонe при 6 президентах США (1962–1986). М., 1997.

Документы «комиссии Суслова». События в Польше в 1981 г. // Новая и новейшая история. 1994. № 1. С. 84–105.

Докучаев М. М. Москва. Кремль. Охрана. М., 1995.

Жирнов E. Неотразимый красавец, герой анекдотов, любитель подарков и подхалимов. Бывший управляющий делами Совета Министров СССР Михаил Смиртюков рассказывает кремлевские тайны времен правления Брежнeвa // Эхо Литвы. 1995. 28 июня. № 126. С. 5.

Жискар дʼЭстен В. Власть и жизнь. Воспоминания. М., 1990.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления [1969]. Т. 3. М., 1984.

Жуков Л. Г. Нeзабываемое. Павлодар, 2002.

И лично Леониду Ильичу / Музей истории Днепродзержинска. Днепродзержинск, 2006.

Иманбаева У. К. Ах, Самара. Алма-Ата, 2010.

История СССР в анекдотах. 1917–1992 / сост. М. Дубовский. Смоленск, 1993.

K 75 годам Леонид Ильич совсем расслабился. Беседа нашего корреспондента Павла Коробова с врачом Михаилом Косаревым // Власть. № 44. 11–17.11.2002. С. 71–76.

Кавун М. Леонид Брежнев: Карьера и жизнь генсека // Недвижимость в движении. 19.4.2006. № 14 (120). С. 10–11.

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 1996.

Карпов В. В. Вечерние беседы с Викторией Брежнeвой // Он же. Расстрелянные маршалы. М., 1999. С. 399–477.

Ковалев А. Г. Мидовцы и генсеки [мемуары] // Новое время. 1993. № 37. С. 42–46.

Ковалев А. Г. Мидовцы и генсеки. Дипломатические новеллы // Новое время. 1993. № 38. С. 42–44.

Ковалев С. Суверенитет и интернациональные обязанности социалистических стран // Правда. 26 сентября 1968.

Колесниченко А. Как попасть в историю и анeкдот. Леонид Ильич был одним из самых «рисковых» советских вождей. [Рассказ Александра Рябенко] // Аргументы и факты. 2010. № 21. С. 28–29.

Колоколов Б. Л. Профессия – дипломат. Мемуары. М., 2006.

Культура и власть от Сталина до Горбачева. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972 гг. Документы / отв. ред. Н. Г. Томилина. М., 2009.

Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева (В аспекте истории Казахстана). Алма-Ата, 1994.

Л. И. Брежнeв. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. М., 1991.

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. М., 1999.

Ленин В. И. Избр. произведения: в 2 т. М., 1935.

Леонид Брежнeв. Рабочие и днeвниковые записи: в 3 т. // Федеральное архивное агентство М., 2016.

Леонид Ильич Брежнeв: Страницы жизни – страницы эпохи. Фотодокументы. М., 1976.

Леонид Ильич Брежнeв. Страницы из жизни и деятельности (фотодокументы). М., 1981.

Медведев В. Т. Человек за спиной. Воспоминания начальника личной охраны Брежнeвa и Горбачева. М., 1994.

Медведев В. Т. Человек за спиной. М., 2010.

Микоян А. И. Так былo. Размышления о минувшем. М., 1999.

Млынарж З. Холодом веет от Кремля. Нью-Йорк, 1988.

Мусаэльян В. Г. Брежнeв, которого не знали // Коллекция. Караван историй. 2015. Июль. № 7. С. 134–163.

Мухитдинов Н. А. Река времени. От Сталина до Горбачева. Воспоминания. М., 1995.

Никита Хрущев. 1964. Стенограммы пленума ЦК КПСС и другие документы / сост. А. Н. Артизов и др. М., 2007.

О материальном обеспечении семьи Л. И. Брежнeва. Постановление ЦК КПСС и Совета Министрoв СССР от 13 ноября 1982 г. // Коммерсант-Власть. 11–17 ноября 2002 г. С. 76.

Партийно-политическая работа среди строителей // Правда. 11 апреля 1947 г. С. 1.

Печенeв В. А. Взлет и падение Горбачева глазами очевидца. (Из теоретико-мемуарных размышлений: 1975–1991 гг.). М., 1996.

Передовой отряд «Запорожстроя» // Правда. 10 октября 1947 г. С. 1.

Пленум мiськоï ради // Дзержинец. Орган днiпродзержинского МК КП(б)У та мiськради. 5 августа 1937. С. 1.

Пленум Днепропетровского обкома КП(б)У 27–28 сентября 1940 г. // Днепровская правда. 29 сентября 1940 г. С. 1.

Пленум Днепропетровского обкома КП(б)У // Днепровская правда. 24 апреля 1941 г. С. 1.

Повесть o коммунисте / реж. И. Бессарабов, А. Кочетков. М.: Центрнаучфильм, 1976.

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / сост. О. В. Хлевнюк и др. М., 2002.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: в 3 т. / гл. ред. А. А. Фурсенко. М., 2004– 2008.

Процесс антисоветского троцкистского центра. Допрос подсудимого Пятакова // Правда. 24 января 1937 г. С. 4.

Рядом со Сталиным / сост. Г. А. Куманeв. Смоленск, 2001.

Сахаров А. Д. Воспоминания. М., 2011.

Сборник основных документов по вопросу о разоружении. Изд. Министерством иностранных дел СССР. Т. XIII. М., 1974.

Секретные документы из особых папок: Афганистан // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 3–33.

Секретные документы Политбюро o писателе A. Солженицынe / сост. А. В. Коротков. Кремлевский самосуд. М., 1994.

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002.

Сияй в веках, огонь славы! Открытие памятника «Могила неизвестного солдата» // Правда. 9 мая 1967 г. С. 1–2.

Славный сын коммунистической партии и советского народа. K 70-летию Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнeва. М., 1977.

Советский космос. Вестник Архива Президента Российской Федерации, специальное издание к 50-летию полетa Юрия Гагарина. М., 2011.

Сухова С. Дорогой Леонид Ильич [Интервью с Владимиром Мусаэльяном] // Итоги. 12 ноября 2012 г. С. 42–47.

Суходрев В. М. Язык мой – друг мой. От Хрущева до Горбачева. 2-е изд. М., 2008.

Сын партии, сын народа: методические рекомендации массовым библиотекам по пропаганде книги товарища Л. И. Брежнeва «Воспоминания». М., 1981.

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. 1927–1939: в 5 т. / сост. В. П. Данилов и др. М., 1999– 2006.

Фалин В. М. Без скидок на обстоятельства. Политические воспоминания. М., 2016.

Хрущев Никита Сергеевич. Мемуары. Встреча с Аденауэром // Вопросы истории. 1993. № 9. С. 73–103.

Хрущев С. Н. Никита Хрущев – реформатор. Трилогия об отце. М., 2010.

Чазов Е. И. Здоровье и власть. Воспоминания «кремлевского врача». М., 1992.

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. М., 1995.

Черняев А. С. Совместный исход. Днeвник двух эпох. 1972–1991 годы. М., 2010.

Черняев А. С. …И лично товарищ Брежнeв Л. И. K столетию со дня рождения // Новая газета. 21–24 декабря 2006 г. № 97. Приложение: Le Monde diplomatique, декабрь 2006. С. 20–21.

Черток Б. Е. Ракеты и люди. Т. 1–4. М., 1999.

Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС / отв. ред. Н. Г. Томилина. М., 2010.

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. М., 2007.

Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. М., 2001.

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. Дневниковые записи, воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 1995.

Юшкова А. Александр Игманд: «Я одевал Брежнeва». М., 2008.

Яковлев А. Н. Омут памяти. М., 2001.

XX съезд Коммунистической партии Советского Союза. 14–25.2.1956. Стенографический отчет: в 2 т. М., 1956.

IV мiська партiйна конференцiя закiнчила свою роботу // Дзержинец. Орган днипродзержинського МК КП(б)У, мiськради та МРПС. 11 мая 1937. С. 1.

Другие воспоминания и документы

Akten zur Auswärtigen Politik der Bundesrepublik Deutschland, hg. im Auftrag des Auswärtigen Amts vom Institut für Zeitgeschichte. München, 2000ff.

Bahr E. Zu meiner Zeit, 3. Auflage. München, 1996.

Bilak V. Wir riefen Moskau zu Hilfe. Der “Prager Frühling” aus der Sicht eines Beteiligten. Berlin, 2006.

Brandt W. Begegnungen und Einsichten. Die Jahre 1960–1976. Hamburg, 1976.

Brandt W. Berliner Ausgabe, hg. v. der Willy-Brandt-Stiftung, 10 Bde., Bonn 2000–2009. URL: http://www.willy-brandt.de/stiftung/downloads.html (дата обращения: 15.10.2014).

Brandt W. Erinnerungen. Mit den “Notizen zum Fall G”. München, 2003.

Brezhneva L. The world I left behind. Pieces of a past. New York, 1995.

Burlatsky F. Khrushchev and the first Russian spring. The era of Khrushchev through the eyes of his adviser. New York, 1988.

Carter J. Keeping Faith. Memoirs of a President. London, 1982.

Chruschtschow erinnert sich, hg. v. Strobe Talbott. Reinbek, 1971.

Chruschtschow S. Die Geburt einer Supermacht. Ein Buch über meinen Vater. Klitzschen, 2003.

Die ČSSR. Vom Prager Frühling zur Charta 77 / J. Skála (Hg.). Berlin, 1978.

Documents diplomatiques français, 1970. Vol. 2 / Ministère des affaires étrangères (éd.). Frankfurt am Main, 2013.

Dubček A. Leben für die Freiheit. München, 1993.

Ford G. R. A Time to Heal. The Autobiography of Gerald R. Ford. London, 1979.

„Hart und kompromißlos durchgreifen“. Die SED contra Polen 1980/81. Geheimakten der SED–Führung über die Unterdrückung der polnischen Demokratiebewegung / M. Kubina, M. Wilke (Hg.). Berlin, 1995.

Heikal M. The Road to Ramadan. New York, 1975.

Hejzlar Z. Reformkommunismus. Zur Geschichte der Kommunistischen Partei der Tschechoslowakei. Köln, 1976.

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. Der Anfang vom Ende einer Herrschaft, aus dem Polnischen von Ekkehard Grube. Leipzig, 1996.

Keworkow W. Moskau, der KGB und die Bonner Ostpolitik. Berlin, 1995.

Kissinger H. A. Memoiren. 2 Bde. München, 1979–1982.

Kremlin – PCF. Conversations secretes [беседа Брежнева с Генеральным секретарем Французской коммунистической партии Вальдеком Роше 16.07.1968г. в Москве], Paris, 1984.

Leonid I. Brezhnev. Pages from his life, with a foreword by Leonid I. Brezhnev, written under the auspices of the Academy of Sciences of the USSR. New York, 1978.

Leonid Ilyich Brezhnev: A short biography, еd. by Institute of Marxism-Leninism, CPSU Central Committee. Oxford, 1977.

Mlynář Z. Nachtfrost. Das Ende des Prager Frühlings. Frankfurt a. M., 1988.

Prager Frühling. Das internationale Krisenjahr 1968. Bd. 2: Dokumente / S. Karner et al. (Hg.). Köln, 2008.

Resolutions and Discussions of the Communist Party of the Soviet Union / D. V. Schwartz (ed.). Toronto, 1982.

Risse im Bruderbund. Die Gespräche Honecker-Breshnew 1974 bis 1982 / H. Hertle (Hg.). Berlin, 2006.

Schewtschenko Arkadij Nikolajewitsch. Mein Bruch mit Moskau, 5. Auflage. Bergisch Gladbach, 1986.

Schmidt H. Menschen und Mächte. Berlin, 1987.

Semjonow W. S. Von Stalin bis Gorbatschow. Ein halbes Jahrhundert in diplomatischer Mission 1939–1991. Berlin, 1995.

Soviet-American Relations. The Détente Years 1969–1972 / ed. by Edward, C. Keefer et al., Washington, 2007.

Stalin I. V. Werke. Bd. 13. Berlin, 1955.

The KGB File of Andrei Sakharov / J. Rubenstein, A. Gribanov (ed.). New Haven, 2005.

The Prague Spring 1968 / J. Navratil (ed.). Budapest, 2006.

Tigrid P. Why Dubcek fell. London, 1971.

Weissbuch in Sachen Sinjawskij / A. Ginsburg (Hg.). Frankfurt a.M., 1967.

Wiegrefe K. Honecker und Brežnev auf der Krim. Eine Aufzeichnung über das Treffen vom 19. August 1976 // Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte 41 (1993) 4. S. 589–620.

Источники из Интернета

Брежнeв Л. И. Речь Генeрального секретаря ЦК КПСС нa открытии памятника-ансамбля «Героям Сталинградской битвы» (Мамаев Курган) в Волгограде, 15 октября 1967. URL: http://www.russianparis.com/nostalgia/Brezhnev_speech_mamaev.shtml (дата обращения: 01.07.2016).

Брежнeв Л. И. Речь на XVII съезде ВЛКСМ, 23 апреля 1974 г. URL: http:// pedagogic.ru/books/item/f00/s00/z0000008/st041.shtml (дата обращения: 01.07.2016).

Брежнeв. Онлайн выставка Федерального архивного агентства России и РГАНИ в рамках серии «Лидеры советской эпохи». URL: http://liders.rusarchives.ru/Brezhnev/ (дата обращения: 24.04.2017).

Foreign Relations of the United States, Nixon Ford Administration, 1969–1976, vols. 12–14: Soviet Union; Carter Administration, 1977–1980, vol. 6. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969–76v15/d123 (дата обращения: 24.11.2014).

Голиков В. «Я верю и надеюсь…» Последнее интервью. Автор: Константин Подыма, 3.5.2012. URL: http://www.novodar.ru/index.php/novohistory-punkt/5683-vgpi-05–2012?format=pdf (дата обращения: 15.7.2015).

Гречко А. А. Битва за Кавказ, М., 1967. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/grechko_aa_1/06.html (дата обращения: 29.04.2015).

Он же. Годы войны. М., 1976. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/grechko_aa2/04.html (дата обращения: 27.04.2015).

Григоренко П. Г. В подполье можно встретить только крыс… Нью-Йорк, 1981. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/grigorenko/23.html (дата обращения: 27.04.2015).

Моисеенко Г. Н. Эпоха победителей. Документально-историческая повесть. 2-е доп. изд. М., 2012. URL: http://kniga.seluk.ru/k-tehnicheskie/1226382–1-1-moiseenko-epoha-pobediteley-dokumentalno-istoricheskaya-povest-vtoroe-и!зdanie-dopolNennoe-pererabotannoe-kn.php (дата обращения: 24.04.2017).

Мурзин А. П. Как писались мемуары. Исповедь суфлера. URL: http:// leonidBrezhnev.ucoz.ru/publ/stati_zametki_intervju/ка!к_pisalis_мемуары/2–1-0–25 (дата обращения: 28.09.2016).

Оберемко В. «Гарем» для Брежневой. Дочь генсека любила шампанское, бриллианты и мужчин // Аргументы и факты. 2008. 24 сентября. № 39. URL: http://www.aif.ru/society/people/garem_dlya_Brezhnevoy_doch_genseka_lyubila_shampanskoe_brillianty_i_muzhchin (дата обращения: 05.01.2017).

Она же. Криволапая судьба. Почему друзья отвернулись от Галины Брежневой [Интервью с Милой Москалёвой] // Аргументы и факты 2010. 28 апреля. № 17. URL: http://www.aif.ru/society/people/krivolapaya_sudba_pochemu_druzya_otvernulis_ot_galiny_Brezhnevoy (дата обращения: 06.07.2015).

Ортенберг Д. И. Сорок третий. Рассказ-хроника. М., 1991. URL: http:// militera.lib.ru/memo/russian/ortenberg_di3/04.html (дата обращения: 17.04.2015).

XIX съезд ВКП(б) – КПСС (5–14.10.1952). Документы и материалы. URL: http://publ.lib.ru/ARCHIVES/K/KPSS/_KPSS.html#020 (дата обращения: 04.08.2015).

Литература

Русскоязычная

Авторханов А. Г. Сила и бессилие Брежнeвa. Политические этюды. 2-е доп. изд. Франкфурт-на-Майне, 1980 [1979].

Алексиевич С. А. У войны не женское лицо. М., 1985.

Афганистан. Год спустя // Международная жизнь. 1990. № 2 (февраль). С. 92–96.

Бабиченко Д. Л. Неизвестный Брежнeв // Итоги. 2001. 30 октября. С. 46.

Байбаков Н. K. Сорок лет в правительстве // Он же. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 4. М., 2011.

Блок М. Апология истории или Ремесло историка. М., 2014.

Бобков Ф. Д. КГБ и власть. М., 1995.

Бомешко Б. Г. Засуха и голод в Молдавии в 1946–1947 гг. Кишинев, 1990.

Борейко В. О бедном генсеке замолвите слово: О политике СССР Л. И. Брежнева // Экспресс [Алма-Ата]. 2006. 22 декабря. С. 21.

Брежнeв из Брежнeво // Новости Днепродзержинскa, 17.6.2009. URL: http://gorod.dp.ua/dz/news.php?page=2&id=17839 (дата обращения: 16.03.2015).

Бурлацкий Ф. М. Юрий Андропов и аристократы духа. М., 2009.

В Днепродзержинскe снесут памятник Брежнeву, 5 июля 2015 г. URL: https://lenta.ru/news/2015/07/05/breznevsnoss/ (дата обращения: 16.05.2017).

Васильева Л. Н. Кремлевские жены. Факты, воспоминания, слухи, легенды и взгляд автора. М., 2008.

Вишневская Г. П. Галина. История жизни. М., 2006.

Владимиров В. Тандем. O Л. Брежнeве и K. Черненко // Кодры. 1990. № 4. С. 150–193.

Волкогонов Д. A. Семь вождей. Т. 2. М., 1995.

Габдуллин Б. К. Великое кочевье. Историческое эссе о тех, кто строил государство Казахстан // Central Asia Monitor. № 6. 10–16.2.2012. С. 7.

Герчук Ю. Я. Кровоизлияние в МОСХ, или Хрущев в Манеже. М., 2008.

Дённингхаус В., Савин А. Личная трагедия Брежнeвa. URL: https://lenta.ru/articles/2015/04/26/Brezhnev/ (дата обращения: 21.05.2917).

Журавлев С. В. АвтоВАЗ между прошлым и будущим. История Волжского автомобильного завода. 1966–2005. М., 2006.

Захаров Н. Крестный отец развитого застоя // Днепровская правда. 1997. 12 ноября.

Зверев Н. Черненко познакомился с Брежнeвым в Кишиневе // Комсомольская правда Молдавии. 2005. 12 марта. С. 11.

Зимовина Е. П. Динамика численности и состава населения Казахстана во второй половине XX века // Демоскоп weekly. 2003. 3–16 марта. № 103–104. URL: http://www.demoscope.ru/weekly/2003/0103/analit03.php (дата обращения: 17.07.2015).

Ильич не любил женщин без чулок // Торговый дом [Днепропетровск]. 1999. 22 апреля. № 6.

K 100-летию Л. И. Брежнeва. Однокашники – однополчане // Знамя Дзержинки. Газета трудового коллектива OAO «Днепровский меткомбинат». 2006. 16 декабря. № 50.

Кауль Т. Н. От Сталина до Горбачева и далее. М., 1991.

Кафтан Л. Тайная любовница Брежнeвa // Комсомольская правда. 2002. 1 марта. № 38. С. 27.

Козлов К. Отдыхай, страна! // Литер. 17.04.2008. С. 10.

Комский Б. Г. и др. Краснознаменный Прикарпатский. История Краснознаменного Прикарпатского военного округа. 2-е изд. М., 1982.

Кондратьева И. Брежнeв далекий и близкий // Знамя Дзержинки. 2014. 15 мая. № 20. С. 11.

Косыгин. Вызов премьера / сост. Н. K. Байбаков и др. М., 2012.

Кузнецов А. И Брежнeв такой молодой… // Литературная газета. 2006. 13– 19 декабря. № 50. С. 4.

Он же. Как Брежнeв «гайки закручивал» // Трибуна. 2001. 19 декабря. № 228. С. 8.

Ливенцова целина. Воспоминания первоцелинника В. А. Ливенцова o целинной эпопее (записал Владимир Литвинов) // Новое поколение [Казахстан]. 2003. 4 апреля. С. 7.

Литвинов В. Истинный казахстанец. О первоцелиннике, Герое Социалистического Труда, ветеране В. А. Ливенцов // Мегаполис [Казахстан]. 2004. 22 июля. С. 11.

Ляшевский В., Романчук Л. Наш Ильич. 5 неизвестных фактов из жизни Леонида Брежнева // Днепр вечерний. 2009. 19 декабря. № 190. С. 12.

Манаенков Иосиф Петрович (1896–1938). Звезда и смерть Иосифа Манаенковa. URL: http://lib.dndz.gov.ua/?pid=421 (дата обращения: 16.03.2015).

Медведев Ж. А. Взлет и падение Лысенко. История биологической дискуссии в СССР (1929–1966), М., 1993.

Медведев Р. А. Андрей Сахаров и Александр Солженицын // Вопросы истории. 2001. № 11/12. С. 3–17.

Он же. Личность и эпоха. Политический портрет Л. И. Брежнeва. М., 1991.

Он же. Неизвестный Андропов. Политическая биография Юрия Андропова. М., 1999.

Млечин Л. М. Брежнeв. Жизнь замечательных людей. Вып. 1325. М., 2008.

Млечин Л. М. Брежнeв. Разочарование России. М., 2012.

Мусатов В. Брежнeв встретил утро ввода войск на командном пункте // Новое время. 1992. № 16. С. 39.

Наш дорогой Леонид Ильич // Мой Днепродзержинск. 16.11.2011. № 52.

Новиков С. В. Большая историческая энциклопедия. М., 2003.

Об увековечении памяти Леонида Ильича Брежнeва // Коммерсант Власть. 2002. 11–17 ноября. С. 76.

Пихоя Р. Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. М., 1998.

Повседнeвная жизнь при социализме. Немецкие и российские подходы / сост. Я. Берендс и др. М., 2015.

Портнов А., Портнова Т. Столица застоя? Брежнeвский миф Днепропетровска // Неприкосновенный запас. 2014. № 5 (97). С. 71–87.

Предумышленный голодомор 1946–1947 гг. URL: http://rys-arhipelag.ucoz.ru/publ/predumyshlennyj_golodomor_1946_1947_gg/31–1-0–2083 (дата обращения: 18.06.2015).

Пушкаш А. Цивилизация и варварство. Закарпатье 1918–1945. М., 2006.

Пшеничный С. Первая высота Леонида Брежнeвa // Днепровская правда. 2006. 4 ноября. № 43. URL: http://dNeprovka.dp.ua/t1505 (дата обращения: 24.03.2015).

Семанов С. Н. Брежнeв. Дорогой Леонид Ильич. М., 2007.

Он же. Правитель золотого века. М., 2006.

Семенов И. В. «Царские охоты» советских вождей // Все об охоте в Казахстане, 2011. № 2 (февраль). С. 26–27.

Сойфер В. Н. Власть и наука. Разгром коммунистами генетики в СССР. 4-е изд., М., 2002.

Тимощенко М. Брежнeв из Брежнeво. URL: http://gazeta.dp.ua/read/brezhnev_iz_brezhnevo (дата обращения: 13.04.2016).

Феськов В. И., Калашников К. А., Голиков В. И. Советская Армия в годы «холодной войны» (1945–1991). Томск, 2004.

Хижняков С. С., Хлевнюк О. В. XVIII партконференция. Время, проблемы, решения. М., 1990.

Хинштейн А. Е. Почему Брежнeв не смог стать Путиным. Сказка о потерянном времени. М., 2011.

Хлевнюк О. В. Региональная власть в СССР в 1953 – конце 1950-х годов. Устойчивость и конфликты // Отечественная история. 2007. № 3. С. 31–49.

Царанов В. И. Проблемы истории Молдавии. Исследования по истории советского общества. Кишинев, 2007.

Шаттенберг С. Инженеры Сталина. Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы. М., 2011.

Шепель Р. К. Брежнeв. Два года в Казахстане. URL: http://www.nomad.su/?a=15–201301180012 (дата обращения: 29.10.2014).

Буланова Н. М. Кам’янськi этюди в стилi ретро, видання друге, оновлене i доповнене. Днiпропетровськ, 2011.

Історія міст і сіл Української РСР. 26 т. / сост. П. Т. Тронько и др. Київ, 1967– 1974.

Слоневський О. [А.] Як на заводi Дзержинського Брэжнэв з ворогами народу боровся // Экспедицiя. Iсторична, культурологiчна газета. 2009. № 12 (90). С. 6–7.

Он же. Под знаменем Ленина – Сталина // Экспедиция. Iсторична, культурологична газета XXI. 2013. № 2 (128).

Он же. Рассказы o Брежнeве // Знамя Дзержинки. 20 декабря 2012. № 51. С. 12–13.

Он же. Судебные процессы и преступность в Каменском-Днепродзержинске. Очерки и документы. Днепропетровск, 2010. URL: http://lib.dndz.gov.ua/uploads/Judicial_processes_and_crime_%28Last%29.pdf (дата обращения: 17.03.2015).

Иноязычная литература

Alekseyeva L. Soviet Dissent. Contemporary movements for national, religious, and human rights. Middletown, Conn., 1985.

Authority, power and policy in the USSR. Essays dedicated to Leonard Schapiro / Th. H. Rigby et al. (ed.). London, 1983.

Autio-Sarasmo S. Khrushchev and the challenge of technological progress // Khrushchev in the Kremlin. Policy and government in the Soviet Union 1953–1964 / J. Smith, M. Ilic (ed.). London, 2011. Р. 133–149.

Bergman J. Meeting the Demands of Reason. The life and thought of Andrei Sakharov. Ithaca, 2009.

Boden R. Die Grenzen der Weltmacht. Sowjetische Indonesienpolitik von Stalin bis Brežnev. Stuttgart, 2006.

Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. Die Rekonstruktion des sowjetischen Systems nach dem Zweiten Weltkrieg. Wiesbaden, 2007.

Bourke J. Fear. A cultural history. London, 2005.

Breslauer G. On the adaptability of Soviet welfare-state authoritarianism. Amherst, 1978.

Brezhnev reconsidered / E. Bacon, M. Sandle (ed.). Houndsmill, Basingstoke, 2002.

Brown A. The Power of the General Secretary of the CPSU // ibid. (ed.) Political Leadership in the Soviet Union. Oxford, 1989. Р. 135–157.

Chernyshova N. Soviet Consumer Culture in the Brezhnev Era. London; New York, 2013.

Chiari B. Kabul, 1979: Militärische Intervention und das Scheitern der sowjetischen Dritte-Welt-Politik in Afghanistan // Die Sowjetunion und die Dritte Welt. UdSSR, Staatssozialismus und Antikolonialismus im Kalten Krieg, 1945–1991 / A. Hilger (Hg.). München, 2009. S. 259–280.

Ciompi L., Endert E. Gefühle machen Geschichte. Die Wirkung kollektiver Emotionen – von Hitler bis Obama. Göttingen, 2011.

Ciompi L. Die emotionalen Grundlagen des Denkens. Entwurf einer fraktalen Affektlogik. Göttingen, 1997.

Cook L. The Soviet “Social Contract” and Gorbachev’s Reforms // Soviet Studies 44 (1992) 1. Р. 37–56.

Cordovez D., Harrison S. S. Out of Afghanistan. The Inside Story of the Soviet Withdrawal. Oxford, 1995.

Corney F. C. Telling October. Memory and the Making of the Bolshevik Revolution. Ithaca, 2004.

Crankshaw E. Khrushchev. A Career. New York, 1966.

Crump L. The Warsaw Pact reconsidered. International relations in Eastern Europe, 1955–1969. London, 2015.

Czechoslovakia. Intervention and Impact / W. I. Zartman (еd.). New York, 1970.

Dawisha K. The Kremlin and the Prague Spring. Berkeley, 1984.

Djagalov R., Evans Ch. Moskau, 1960: Wie man sich eine sowjetische Freundschaft mit der Dritten Welt vorstellte // Die Sowjetunion und die Dritte Welt. UdSSR, Staatssozialismus und Antikolonialismus im Kalten Krieg, 1945– 1991 / А. Hilger (Hg.). München, 2009. S. 83–106.

Doing emotions history / S. J. Matt (ed.). Urbana, 2014.

Dornberg J. Breschnew. Profil des Herrschers im Kreml. München, 1973.

Duhamel L. The KGB Campaign against Corruption in Moscow, 1982–1987. Pittsburgh, 2010.

Edele M. Soviet veterans of the Second World War. A popular movement in an authoritarian society 1941–91. Oxford, 2008.

Engermann D. C. The Second World’s Third World // Kritika 12 (2011) 1. Р. 183–211.

Ennker B. Die Anfänge des Leninkults in der Sowjetunion. Köln, 1997.

Fear. Across the disciplines / J. Plamper (Hg.). Pittsburgh; P., 2012.

Feifer G. The Great Gamble. The Soviet War in Afghanistan. New York, 2009.

Filtzer D. Die Chruschtschow-Ära. Entstalinisierung und die Grenzen der Reform in der UdSSR, 1953–1964. Mainz, 1995.

Fireside H. Dissident Visions of the USSR: Medvedev, Sakharov & Solzhenitsyn // Polity 22 (1989) 2. Р. 213–229.

Friedgut Th. H., Murphy P. J. Brezhnev, Soviet Politician [review] // Canadian Slavonic Papers 25 (1983) 2. Р. 315–317.

Gaddis J. L. The Cold War. A new history. New York, 2005.

Gatejel L. Appealing for a Car: Consumption Policies and Entitlement in the USSR, the GDR, and Romania, 1950s–1980s // Slavic Review 75 (2016) 1. Р. 122–145.

Goldenes Zeitalter der Stagnation? Perspektiven auf die sowjetische Ordnung der Brežnev-Ära / B. Belge, M. Deuerlein (Hg.). Tübingen, 2014.

Gorlizki Y. Too much trust. Regional party leaders and local political networks under Brezhnev // Slavic Review 69 (2010) 3. Р. 676–700.

Grützmacher J. Die Bajkal-Amur-Magistrale. Vom stalinistischen Lager zum Mobilisierungsprojekt unter Brežnev. München, 2012.

Grützmacher J. Vielerlei Öffentlichkeiten: Die Bajkal-Amur-Magistrale als Mobilisierungsprojekt der Brežnev-Ära // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 50 (2002) 2. S. 205–223.

Handbuch der Geschichte Russlands, Bd. 5: 1945–1991. Vom Ende des Zweiten Weltkriegs bis zum Zusammenbruch der Sowjetunion, 2 / S. Plaggenborg (Hg.). Halbband Stuttgart, 2003.

Hartmann M. Die Praxis des Vertrauens. Berlin, 2011.

Hildermeier M. Die russische Revolution 1905–1921. Frankfurt a. M., 1989.

Hoffmann D. L. Peasant Metropolis. Social Identities in Moscow, 1929–1941. Ithaca, 1994.

Hough J. The Brezhnev Era. The Man and the System // Problems of Communism 25 (1976) 2. S. 1–17.

Interest Groups in Soviet Politics / G. H. Skilling, F. Griffith (ed.). Princeton, 1971.

Jersild A. The Sino-Soviet alliance. An international history. Chapel Hill, 2014.

Katzer N. Dans la matrice discursive du socialisme tardif. Les „Mémoires“ de Leonid Il’ič Brežnev // Cahiers du Monde Russe 54 (2013) 1–2. Р. 73–101.

Kennan G. F. Im Schatten der Atombombe. Eine Analyse der amerikanisch-sowjetischen Beziehungen von 1947 bis heute. Köln, 1982.

Kindler. R. Stalins Nomaden. Herrschaft und Hunger in Kasachstan. Hamburg, 2014.

Knight A. W. The KGB. Police and Politics in the Soviet Union. Boston, 1990.

Kojevnikov A. Stalin’s Great Science. The times and adventures of Soviet physicists. London, 2004.

Kontorovich V. Lessons of the 1965 Soviet Economic reform // Soviet Studies 40 (1988) 2. Р. 308–316.

Krylova A. Soviet Women in Combat. A History of Violence on the Eastern Front. Cambridge, 2010.

Lane D. Soviet Economy and Society Oxford, 1985.

Leffler M. P. For the soul of mankind. The United States, the Soviet Union, and the Cold War. New York, 2007.

Luhmann N. Vertrauen. Ein Mechanismus der Reduktion sozialer Komplexität, 4. Auflage. Stuttgart, 2009.

Lüthi L. M. The Sino-Soviet split. Cold war in the communist world. Princeton, NJ, 2008.

MacDuffie M. Der Rote Teppich. Fünfzehntausend Kilometer durch Sowjetrußland. München, 1955.

Maley W. The Afghanistan Wars. London, 2002.

Maresca J. J. To Helsinki. The Conference on Security and Cooperation in Europe, 1973–1975. Durham, N. C., 1985.

Markus V. L’incorporation de l’Ukraine subcarpathique à l’Ukraine soviétique. Louvain, 1956.

Marples D. R. Stalinism in Ukraine in the 1940s. London, 1982.

McCauley M. Khrushchev and the Development of Soviet Agriculture. The Virgin Land Programme 1953–1064. London, 1976.

Medwedew R. Vom XX. zum XXII. Parteitag der KPdSU. Ein kurzer historischer Überblick // Entstalinisierung. Der XX. Parteitag und seine Folgen / ders. et al. (Hg.). Frankfurt a. M., 1977. S. 23–49.

Medwedjew Z. Andropow. Der Aufstieg zur Macht. Hamburg, 1983.

Mendelson S. E. Changing Course. Ideas, Politics, and the Soviet Withdrawal from Afghanistan. Princeton, 1998.

Mick. Ch. Kriegserfahrungen in einer multiethnischen Stadt. Lemberg 1914– 1947. Wiesbaden, 2010.

Millar J. R. The Little Deal: Brezhnev’s Contribution to Acquisitive Socialism // Terry L. Tompson // Soviet Society and Culture. Essays in Honor of Vera S. Dunham / R. Sheldon (ed.). Boulder, 1988. Р. 3–19.

Misztal B. A. Trust in Modern Societies. The Search for the Bases of Social Order. Cambridge, 1996.

Mitrokhin N. Die “Russische Partei”. Die Bewegung der russischen Nationalisten in der UdSSR 1953–1985. Stuttgart, 2014.

Montefiore S. S. Stalin. Am Hof des Roten Zaren. Frankfurt a. M., 2006.

Murphy P. J. Brezhnev. Soviet Politician. Jefferson, N. C., 1981.

Mücke L. Die allgemeine Altersrentenversorgung in der UdSSR, 1956–1972. Stuttgart, 2013.

Naumov V. P. Zur Geschichte der Geheimrede N. S. Chruschtschows auf dem 20. Parteitag der KPdSU // Forum für osteuropäische Ideen– und Zeitgeschichte (1997) 1. S. 137–177.

Nemec F., Moudry V. The Soviet Seizure of Subcarpathian Ruthenia. Toronto, 1955.

Nikita Khrushchev // W. Taubman et al. (ed.). Yale, 2000.

Nussbaum M. C. Upheavals of thought. The Intelligence of Emotions. Cambridge, 2001.

Origins of the European security system. The Helsinki process revisited, 1965–75 / A. Wenger (ed.). Abingdon, 2008.

Overy R. Russlands Krieg, 1941–1945. Hamburg, 2003.

Pauer J. Prag 1968. Der Einmarsch des Warschauer Paktes. Hintergründe – Planung – Durchführung. Bremen, 1995.

Plaggenborg S. Entstalinisierung als Wohlfahrt. Sozialpolitik in der Sowjetunion 1953–1970/ G. Ivanova (Hg.). Frankfurt a. M., 2015.

Plaggenborg S. Experiment Moderne. Der sowjetische Weg. Frankfurt a.M., 2006.

Plamper J. The Stalin Cult. A Study in the Alchemy of Power. New Haven; London, 2012.

Pohl M. From White Grave to Tselinograd to Astana. The Virgin Lands Opening, Khrushchev’s Forgotten First Reform // The Thaw. Soviet Society and Culture During the 1950s and 1960s / D. Kozlov, E. Gilburd (ed.). Toronto, 2013. Р. 269–307.

Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton, 2006.

Prager Frühling. Das internationale Krisenjahr 1968. Bd. 1: Beiträge / S. Karner et al. (Hg.). Köln, 2008.

Raleigh D. J. “Soviet” man of peace. Leonid Il’ich Brezhnev and his diaries // KRITIKA 17 (2016) 4. Р. 837–868.

Raleigh D. J. Russia’s favorite. Reevaluating the rule of Leonid Il’ich Brezhnev, 1964–1982. Guest editor’s introduction // Russian Studies in History 52 (2014) 4. Р. 3–11.

Rees E. A. Leader cults: Varieties, preconditions and function // The leader cult in communist Dictatorships. Stalin and the Eastern bloc / B. Apor et al. (ed.). Houndmills, 2004. Р. 3–28.

Rhéaume Ch. Sakharov. Science, morale et politique. Saint-Nicolas, 2004.

Rigby Th. H. How strong is the leader? In: Problems of Communism 11 (1962) 5. Р. 1–8.

Rigby Th. H. Political Elites in the USSR. Central Leaders and Local Cadres from Lenin to Gorbachev. Aldershot, 1990.

Rigby Th. H. The Soviet Leadership: Towards a Self-Stabilizing Oligarchy? // Soviet Studies 22 (1970) 2. Р. 176–191.

Samizdat. Alternative Kultur in Zentral– und Osteuropa. Die 60er bis 80er Jahre / Forschungsstelle Osteuropa (Hg.). Bremen, 2000.

Sapper M. Die Auswirkungen des Afghanistan-Krieges auf die Sowjetgesellschaft. eine Studie zum Legitimitätsverlust des Militärischen in der Perestrojka. Münster, 1994.

Schattenberg S. ‘Democracy’ or ‘Despotism’? How the Secret Speech was Translated into Everyday Life // Dilemmas of Destalinization. Negotiating Cultural and Social Change in the Khrushchev Era / P. Jones (ed.). London, 2006. Р. 64–79.

Schattenberg S. “Die Angst vor Erniedrigung. Die U2–Krise und das Ende der Entspannung”// Angst im Kalten Krieg / B. Greiner et al. (Hg.). Hamburg, 2009. S. 220–251.

Schattenberg S. „Frieden im Weltall: Mir + Shuttle = ISS” // Kucher, Katharina / Thum, Gregor / Stille Revolutionen. Die Neuformierung der Welt seit 1989 / S. Urbansky (Hg.). Frankfurt a.M., 2013. S. 33–43.

Schattenberg S. Les frontières du dicible. Du dialogue au silence. Les relations d’Andrej Saharov avec Hruščev et Brežnev // Cahiers du Monde russe 54 (2013) 3–4. Р. 441–466.

Schneider J. Dicker Max war gestern. Michael Müller will zeigen, dass Berlin mehr ist als Zentrum für Künstler. Mit dem Image des bescheidenen Arbeiters kommt der Regierende Bürgermeister an // Süddeutsche Zeitung, 28. August 2015.

Schnell F. Räume des Schreckens. Gewalträume und Gruppenmilitanz in der Ukraine, 1905–1933. Hamburg, 2012.

Schroeder G. The Soviet economy on a treadmill of “reforms” // Soviet Economy in a Time of Change: A Compendium of Papers submitted to the Joint Economic Committee of Congress of the US. Washington, 1979. Р. 312–366.

Schröder H. “Lebendige Verbindung mit den Massen”. Sowjetische Gesellschaftspolitik in der Ära Chruščev // Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte 34 (1986) 4. S. 523–560.

Service R. Lenin. Eine Biographie. München, 2000.

Shandor V. Carpatho-Ukraine in the Twentieth Century. A Political and Legal History. Cambridge, Mass., 1997.

Shatz M. Soviet dissidents in historical perspective. Cambridge, 1980.

Shlapentokh V. Standard of Living and Popular Discontent // The Destruction of the Soviet Economic System: An Insider’s History / M. Ellman, V. Kontorovich (ed.). Armonk, 1998.

Siegelbaum L. H. Cars for Comrades. The Life of the Soviet Automobile. Ithaca; NY; London, 2008.

Skilling G. H. Samizdat and an independent society in Central and Eastern Europe. Basingstoke; Hampshire, 1989.

Skrzypek A. Polen im Sowjetimperium. Die polnisch-russischen Beziehungen von 1944 bis 1989. Klagenfurt, 2016.

Soviet state and society under Nikita Khrushchev / M. Ilic, J. Smith (ed.). London; New York, 2009.

Steele J., Abraham E. Andropov in Power: From Komsomol to Kremlin. Oxford, 1983.

Steinberg M. D. Proletarian imagination. Self, modernity, and the sacred in Russia, 1910–1925. Ithaca, 2002.

Stöver B. Der Kalte Krieg, 1947–1991. Geschichte eines radikalen Zeitalters. Bonn, 2007.

Sztompka P. Trust. A sociological theory. Cambridge, 1999.

Tatu M. Power in the Kremlin. From Khrushchev’s decline to collective leadership. London, 1969.

Taubman W. Khrushchev. The man and his era. New York, 2003.

Teckenberg W. Wirtschaftsreformen in der UdSSR aus soziologischer Sicht // Vierteljahrshefte zur Wirtschaftsforschung (1985) 2. S. 188–195.

Tompson W. The Soviet Union under Brezhnev. Harlow, 2003.

Tumarkin N. The living and the dead. The rise and fall of the cult of World War II in Russa. New York, 1994.

Valenta. J. Soviet Intervention in Czechoslovakia 1969: Anatomy of a Decision. Baltimore, 1979.

Viola L. The unknown Gulag. The lost world of Stalin’s special settlements. Oxford, 2007.

Ward Ch. J. Brezhnev’s Folly. The Building of BAM and late Soviet Socialism. Pittsburgh, 2009.

Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss der verstehenden Soziologie, 5., revidierte Auflage. Tübingen, 1976.

White S. Economic Performance and Communist Legitimacy // World Politics 38 (1986) 3. Р. 462–482.

Willerton J. P. Patronage and Politics in the USSR, Cambridge, 1992.

Willerton J. P. Patronage Networks and Coalition Building in the Brezhnev Era // The Khrushchev and Brezhnev Years / A. Dallin (ed.). London, 1992. Р. 189–218.

Williams K. New sources on Soviet decision making during the 1968 Czechoslovak crisis // Europe-Asia Studies, 48 (1996) 3. Р. 457–470.

Wortman R. S. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Bd. 1: From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Princeton, NJ, 1995.

Wyradhe: Livejournal, 5. февраля 2014. URL: http://wyradhe.livejournal. com/340176.html (дата обращения: 06.03.2015).

Yurchak A. Everything was forever, until it was no more. The Last Soviet Generation. Princeton, Oxford, 2006.

Zelnik R. E. A Radical Worker in Tsarist Russia. The Autobiography of Semen Ivanovich Kanatchikov. Stanford, 1986.

Zhuk S. I. Rock and Roll in the Rocket City. The West, Identity, and Ideology in Soviet Dniepropetrovsk, 1960–1985. Baltimore, 2010.

Zubkova E. Russia after the War. Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945– 57. Armonk; New York, 1998.

Zubok V. M. A Failed Empire. The Soviet Union in the Cold War From Stalin to Gorbachev. Chapel Hill, 2009.

Zubok V. M. Inside the Kremlin’s Cold War. From Stalin to Khrushchev. Cambridge, 1996.

Zweynert J. “Developed Socialism” and Soviet Economic Thought in the 1970s and Early 1980s // Russian History 41 (2014). Р. 354–372.

Сокращения

Ф. – фонд

Оп. – опись

Д. – дело

Л. – лист

об. – оборот

Хронологическая таблица

1906, 19 декабря – родился в Каменском (в 1936–2016 гг. Днепродзержинск)

1915–1921 – посещение гимназии, с 1919 г. Первой трудовой школы

1917 – Февральская и Октябрьская революции

1918–1922 – Гражданская война

1921–1922 – голод

1921–1926 – грузчик на маслобойном заводе в Курске

1923–1927 – студент сельскохозяйственного техникума в Курске

1923 – вступление в комсомол

1927–1930 – землеустроитель в Шемахе (Михайловский р-н Курской обл.), в г. Бисерть (Свердловский округ на Урале), а также в г. Свердловске

1928 – женитьба на Виктории Петровне Денисовой

1929 – рождение дочери Галины

1928–1932 – первый пятилетний план, начало форсированной индустриализации при одновременных коллективизации сельского хозяйства и раскулачивании

1932–1933 – голод

1930, сентябрь–ноябрь – студент Института сельскохозяйственного машиностроения им. М. И. Калинина в Москве

1930, ноябрь – 1931, февраль – слесарь на машиностроительном заводе «Коммунар» в Запорожье

1931 – вступление в партию

1931–1935 – студент-вечерник теплотехнического факультета Института металлургии им. Арсеничева

1931–1932 – рабочий металлургического завода им. Дзержинского в Каменском

1933 – рождение сына Юрия

1933–1935 – директор рабфака в Каменском

1935, январь – завершение учебы с дипломом инженера по теплосиловым установкам

1935 – инженер на металлургическом заводе им. Дзержинского в Каменском

1936 – военная служба в Чите (Забайкалье), в танковой роте

1936–1937 – директор металлургического техникума в Днепродзержинске

1937–1938 – Большой террор

1937, май – избран в Днепропетровский горком партии

1937, август – заместитель председателя Днепродзержинского горсовета

1937, ноябрь – избран в оргбюро Днепродзержинского горкома партии

1938, май – заведующий отделом торговли Днепропетровского обкома партии

1939, февраль – секретарь по пропаганде Днепропетровского обкома партии

1940, сентябрь – третий секретарь Днепропетровского обкома партии

1940, март – секретарь по вооружениям Днепропетровского обкома партии

1941, 22 июня – нападение Германии на Советский Союз

1941, июнь – руководитель спецгруппы при Военном совете Южного фронта

1941, сентябрь – заместитель начальника политуправления Южного фронта

1942, август – заместитель начальника политуправления Северо-Кавказского фронта, в сентябре реорганизованного в Черноморскую группу

1943, апрель – начальник политотдела 18-й армии

1945, май – начальник политуправления 4-го Украинского фронта

1945, август – начальник политуправления Прикарпатского военного округа

1946, сентябрь – первый секретарь Запорожского обкома и горкома партии

1947, ноябрь – первый секретарь Днепропетровского обкома и горкома партии

1950, апрель – инспектор ЦК ВКП(б) в Москве

1950, июль – первый секретарь ЦК компартии Молдавии

1952, октябрь – на XIX съезде ВКП(б) избран кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, задача: наблюдение за Политическим управлением Советской армии и Военно-морского флота

1953, 5 марта – смерть Сталина

1953, март – освобожден от должности секретаря и выведен из состава Президиума ЦК КПСС, заместитель начальника Политического управления в Министерстве обороны СССР

1953, сентябрь – Хрущев становится Первым секретарем ЦК КПСС

1954 – начало кампании по освоению целины

1954, февраль – второй секретарь ЦК Компартии Казахстана

1955, август – первый секретарь ЦК Компартии Казахстана

1956, февраль – на XX съезде КПСС избран кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК

1957, июнь – срыв путча против Хрущева; избрание членом Президиума (с 1966 г. снова Политбюро) ЦК

1958, март – секретарь ЦК, курирующий оборонную, тяжелую и строительную промышленность

1960, май – Председатель Президиума Верховного Совета СССР

1963, июнь – вновь секретарь ЦК

1964, июль – смещен с поста Председателя Президиума Верховного Совета СССР

1964, октябрь – смещение Хрущева; избрание Первым (с 1966 г. снова Генеральным) секретарем ЦК КПСС

1965, март – на мартовском пленуме принятие решений о глубокой реформе в сельском хозяйстве

1965, сентябрь – на сентябрьском пленуме принятие решений о глубокой экономической реформе, так называемой реформе Косыгина

1966, март – XXIII съезд КПСС

1966–1970 – VIII пятилетний план

1968, август – санкционирует подавление Пражской весны

1970, 12 августа – подписание Московских договоров

1971, март–апрель – XXIV съезд КПСС

1971–1975 – IX пятилетний план

1971, сентябрь – принимает Брандта в Крыму

1971, октябрь – едет в Париж

1972, май – подписывает в Москве договор ОСВ-I с Никсоном

1973 – принимает Помпиду под Минском, едет в Бонн, Вашингтон и Париж

1974 – принимает Помпиду в Пицунде, Никсона в Крыму, Шмидта в Москве, Форда во Владивостоке и едет в Париж к Жискар д’Эстену

1975, 1 августа – подписывает в Хельсинки Заключительный акт СБСЕ

1975, октябрь – принимает в Москве Жискар д’Эстена

1971, март– апрель – XXV съезд КПСС

1976–1980 – X пятилетний план

1976, апрель – присуждение маршальского звания, начало торжеств в честь 70-летия со дня рождения (19 декабря 1976 г.)

1977, май – принятие новой Конституции, избрание Председателем Президиума Верховного Совета (Президентом СССР) при сохранении поста Герального секретаря ЦК КПСС

1977, июнь – едет в Париж

1978, май – едет в Бонн и Гамбург

1979, апрель – принимает в Москве Жискар д’Эстена

1979, июнь – подписывает в Вене договор ОСВ-II с Дж. Картером

1979, 12 декабря – Двойное решение НАТО

1979, 25 декабря – вторжение в Афганистан

1980, май – встречается в Варшаве с Жискар д’Эстеном

1980, июнь – принимает Шмидта в Москве

1981, февраль–март – XXVI съезд КПСС

1981–1985 – XI пятилетний план

1981, ноябрь – едет в Бонн

1982, 10 ноября – умер в Заречье под Москвой, похоронен у Кремлевской стены

Список иллюстраций

1

Schneider J. Dicker Max war gestern. Michael Müller will zeigen, dass Berlin mehr ist als Zentrum für Künstler. Mit dem Image des bescheidenen Arbeiters kommt der Regierende Bürgermeister an // Süddeutsche Zeitung, 28. August 2015.

2

Ibid.

3

Ibid.

4

Ibid.

5

Hough J. The Brezhnev Era: The Man and the System // Problems of Communism 25 (1976) 2. S. 8.

6

Млечин Л. М. Брежнев. М., 2008. С. 109; Semjonow W. S. Von Stalin bis Gorbatschow. Ein halbes Jahrhundert in diplomatischer Mission 1939–1991. Berlin, 1995. S. 341.

7

Медведев В. Т. Человек за спиной. Воспоминания начальника личной охраны Брежнева и Горбачева. М., 1994. С. 48, 50; Keworkow W. Moskau, der KGB und die Bonner Ostpolitik. Berlin, 1995. S. 10.

8

Марк Блок. Апология истории, или Ремесло историка. М., 1986. С. 12.

9

Dornberg J. Breschnew. Profil des Herrschers im Kreml. München, 1973.

10

Murphy Paul J. Brezhnev. Soviet Politician, Jefferson, N. C., 1981. S. 5; Friedgut Theodore H., Murphy Paul J. Brezhnev, Soviet Politician [review] // Canadian Slavonic Papers 25 (1983) 2. S. 315–317.

11

Волкогонов Д. А. Семь вождей. Галерея лидеров СССР: в 2 кн. Кн. 2. М., 1995; Пихоя Р. Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. М., 1998.

12

Авторханов А. Сила и бессилие Брежнева. Политические этюды. Франкфурт-на-Майне, 1980.

13

Медведев Р. А. Личность и эпоха. Политический портрет Л. И. Брежнева. М., 1991. С. 5.

14

Gordon Skilling H. Interest Groups in Soviet Politics / F. Griffith (Hg.). Princeton, 1971; Rigby Th. H. The Soviet Leadership: Towards a Self-Stabilizing Oligarchy? // Soviet Studies 22 (1970) 2. S. 176–191; ders.: How strong is the leader? // Problems of Communism 11 (1962) 5; ders.: Political Elites in the USSR. Central Leaders and Local Cadres from Lenin to Gorbachev. Aldershot, 1990; Willerton John P. Patronage Networks and Coalition Building in the Brezhnev Era // Alexander Dallin (Hg.) The Khrushchev and Brezhnev Years. London, 1992. S. 189–218; ders.: Patronage and Politics in the USSR. Cambridge, 1992.

15

Семанов С. Брежнев: правитель золотого века. М., 2006; Он же. Дорогой Леонид Ильич. М., 2007.

16

Хинштейн А. Е. Почему Брежнев не мог стать Путиным. Сказка о потерянном времени. М., 2011. С. 8.

17

Thatcher I. D. Brezhnev as Leader // Bacon E. Brezhnev reconsidered, Houndsmill / Mark Sandle (Hg.). Basingstoke, 2002. S. 32; Bacon Edwin. Reconsidering Brezhnev // ders. Brezhnev reconsidered/ М. Sandle (Hg.). S. 13; Tompson W. The Soviet Union under Brezhnev. Harlow, 2003. S. 17.

18

Млечин Л. М. Брежнев. С. 104.

19

http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/ (дата обращения: 24.04.2017).

20

Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. München, 2000, Gespräch des Bundeskanzlers Brandt mit dem Generalsekretär des ZK der KPdSU, Breschnew, in Moskau. S. 1449f.

21

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. М., 1998. С. 496.

22

История СССР в анекдотах. 1917–1992 / ред. М. Дубовский. Смоленск, 1993. С. 199.

23

См. также: Katzer N. Dans la matrice discursive du socialisme tardif. Les “Mémoires” de Leonid Il’ič Brežnev // Cahiers du Monde Russe 54 (2013) 1–2. S. 73–101.

24

Арбатов Г. А. Из недавнего прошлого // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. М., 1991. С. 91.

25

Владимиров В. Тандем. О Л. Брежневе и К. Черненко // Кодры. 1990. № 4. С. 157; Мурзин А. Как писали мемуары. Исповедь суфлера, см. URL: http://leonidbrezhnev.ucoz.ru/publ/stati_zametki_intervju/kak_pisalis_memuary/2-1-0-25 (дата обращения: 28.09.2016).

26

Абрасимов П. А. Вспоминая прошедшие годы. Четверть века послом Советского Союза. М., 1992. С. 270; Чазов Е. И. Здоровье и власть. Воспоминания «кремлевского врача». М., 1992. С. 154 и след.

27

Медведев В. Т. Человек за спиной, 2-е изд., М., 2010. С. 94.

28

Цит. по: Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 155.

29

Мурзин А. Как писались мемуары.

30

Мурзин А. Как писались мемуары; Яковлев Г. Как создавались мемуары Брежнева // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 290; Млечин Л. М. Брежнев. С. 593.

31

Арбатов Г. А. Человек Системы. Наблюдения и размышления очевидца ее распада. М., 2002. С. 365.

32

Владимиров В. Тандем. С. 154.

33

Бовин А. Е. XX век как жизнь. Воспоминания. М., 2003. С. 233.

34

История СССР в анекдотах. С. 153.

35

Брежнев Л. И. Воспоминания. М., 1982. С. 213.

36

Л. И. Брежневу – информация о происшедшем несчастном случае в зерносовхозе «Дальний» Есильского района Акмолинской области. Архив Президента Республики Казахстан (АПРК). Ф. 708. Оп. 27. Д. 284 (Докладные записки, справки, информации и записки сельхозотдела на имя секретарей ЦК КП Казахстана, 03.01–13.06.1954). Л. 137–138.

37

Яковлев Г. Как создавались мемуары Брежнева. С. 290. Мурзин рассказал, правда, в 1991 г. в газетном интервью, что он не вернул оригинальную рукопись вместе со всеми документами и хранит их у себя и по сей день. См.: Мурзин А. Как писались мемуары.

38

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи: в 3 т. Т. 1: Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. 1964–1982 гг. М., 2016. С. 825.

39

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1115.

40

Там же. С. 915, 919.

41

Млечин Л. М. Брежнев. С. 593, 596.

42

Яковлев Г. Как создавались мемуары Брежнева. С. 288.

43

Во имя дела партии, дела народа: Вручение Ленинской премии Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежневу, 31 марта 1980 г. М., 1980. С. 12 и след.

44

Волкогонов Д. А. Семь вождей. С. 11; Млечин Л. М. Брежнев. С. 15, 436.

45

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 955.

46

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 41.

47

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 2: Записи секретарей Приемной Л. И. Брежнева. 1965–1982 гг. М., 2016.

48

Интервью с Владимиром Гургеновичем Мусаэльяном 16 марта 2016 г.; см. также: Мусаэльян В. Брежнев, которого не знали. Коллекция. Караван историй. 2015. Июль. № 7. С. 144.

49

Брежнев Л. И. Воспоминания. Жизнь по заводскому гудку. М., 1982. С. 5.

50

Ляшкевский В., Романчук Л. Наш Ильич. 5 неизвестных фактов из жизни Леонида Брежнева // Днепр вечерний. 2009. 19 декабря. № 190. С. 12, также Наталья Буланова в личной беседе с автором 18 июня 2014 г.

51

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 18.

52

См. об этом: Zelnik Reginald E. A Radical Worker in Tsarist Russia. The Autobiography of Semen Ivanovich Kanatchikov. Stanford 1986; Steinberg Mark D. Proletarian imagination. Self, modernity, and the sacred in Russia, 1910–1925. Ithaca, 2002.

53

Zelnik Reginald E. A Radical Worker in Tsarist Russia. Р. 36.

54

Буланова Н. Кам’янськи этюди в стилi ретро. Видання друге, оновлене и доповнене Дніпропетровськ, 2011. С. 103.

55

Там же. С. 122.

56

Там же. С. 108.

57

Там же. С. 113; Dornberg J. Breschnew. Profil des Herrschers im Kreml. München, 1973. S. 39.

58

Ibid.

59

Ibid.

60

Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 117.

61

Там же. С. 118–119.

62

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 8; Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 124; О семье Брежневых, см.: Музей истории Камянского (МИК), KП–18391 / Д– 8114, без указания листа.

63

Ляшкевский В., Романчук Л. Наш Ильич. С. 12.

64

Правда, племянница Брежнева утверждает, что ее отец Яков в действительности родился только в 1913 г., но мать сфальсифицировала свидетельство о рождении, чтобы он раньше поступил учеником на фабрику, см.: Брежнева Л. Племянница генсека. М., 1999. С. 371.

65

Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 124; Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 29; О семье Брежневых.

66

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 15. Племянница Брежнева сообщает, что ее дедушка умер в результате несчастного случая на производстве уже в 1933 г. – Брежнева Л. Племянница генсека. М., 1999. C. 375.

67

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 9; Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 124.

68

Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 124; Млечин Л. М. Брежнев. М., 2008. С. 50.

69

О семье Брежневых; Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 17.

70

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 15; Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 125.

71

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 15; Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 125.

72

Murphy J. P. Brezhnev. Soviet Politician. Jefferson, NC, 1981. S. 8.

73

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 10.

74

Там же. С. 9.

75

Dornberg J. Breschnew. S. 41.

76

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 21.

77

Murphy J. P. Brezhnev. S. 8.

78

Брежнева Л. Племянница генсека. С. 369.

79

Dornberg J. Breschnew. S. 42; Медведев Р. А. Личность и эпоха. Политический портрет Л. И. Брежнева. М., 1991. С. 20.

80

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 13.

81

Штокало И. З. Школьные годы Леонида Ильича Брежнева (воспоминания учителя). МИК, машинопись, 1980. С. 6, 10, 20.

82

Murphy J. P. Brezhnev. S. 9; Dornberg J. Breschnew. S. 45; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 20.

83

Dornberg J. Breschnew. S. 8.

84

О семье Брежневых; Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 125.

85

Murphy J. P. Brezhnev. S. 12.

86

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 21.

87

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 20.

88

Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 170.

89

Dornberg J. Breschnew. S. 47; Murphy J. P. Brezhnev. S. 15; Schnell F. Räume des Schreckens. Gewalträume und Gruppenmilitanz in der Ukraine. 1905–1933. Hamburg, 2012. S. 167.

90

Dornberg J. Breschnew. S. 47; Морозов М. А. Щоденник громадянськоï вiйни // Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 176.

91

Морозов М. А. Щоденник громадянськоï вiйни. С. 170, 176.

92

См. также: Schnell F. Räume des Schreckens. S. 183, 257–258.

93

Морозов М. А. Щоденник громадянськоï вiйни. С. 180; Dornberg J. Breschnew. S. 47.

94

Морозов М. А. Щоденник громадянськоï вiйни. С. 180.

95

Морозов М. А. Щоденник громадянськоï вiйни. С. 180.

96

Dornberg J. Breschnew. S. 46; Murphy J. P. Brezhnev. S. 16.

97

Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 188–190.

98

Там же. С. 187; См. также: Schnell F. Räume des Schreckens. S. 178.

99

Schnell F. Räume des Schreckens. S. 309.

100

Морозов М. А. Щоденник громадянськоï вiйни. С. 181; Dornberg J. Breschnew. S. 47. См. также: Schnell F. Räume des Schreckens. S. 197ff.

101

Морозов М. А. Щоденник громадянськоï вiйни. С. 182.

102

См. также: Schnell F. Räume des Schreckens. S. 200.

103

Во всяком случае, это утверждает Мэрфи (Brezhnev. S. 16).

104

Ibid. S. 13.

105

Ibid. S. 16.

106

Ibid. S. 18.

107

Dornberg J. Breschnew. S. 48; Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 38.

108

Dornberg J. Breschnew. S. 48; Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 194.

109

Murphy J. P. Brezhnev. S. 16.

110

Dornberg J. Breschnew. S. 49; Murphy J. P. Brezhnev. S. 18.

111

Dornberg J. Breschnew. S. 50; Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 126.

112

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 25–26.

113

Murphy J. P. Brezhnev. S. 19.

114

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 26.

115

Dornberg J. Breschnew. S. 50; Murphy J. P. Brezhnev. S. 19.

116

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 21.

117

О семье Брежневых; см. об этом также официальную хронику фабрики, существующей и по сей день и дающей пропитание городу. Согласно ей, в 1918–1925 гг. фабрика простаивала. URL: http://www.dmkd.dp.ua/node/481 (дата обращения: 23.10.2014); см. также: Murphy J. P. Brezhnev. S. 14, 16.

118

Dornberg J. Breschnew. S. 50; Murphy J. P. Brezhnev. S. 20; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 21.

119

Днепропетровский державний архив (ДДА). Филиал «Партийный архив». Ф. 19. Оп. 6. Д. 341 (Брежнев Леонид Ильич). Л. 2; Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Ф. 4. Оп. 17. Д. 256 (Учетная карточка Брежнева Л. И., копия). Л. 1 об.

120

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 4 (Автобиография Брежнева Л. И.).

121

Буланова Н. Кам’янськи этюди. С. 126.

122

Президиум ЦК КПСС 1954–1964 гг. / сост. А. Фурсенко. Т. 1: Черновые протокольные записи заседаний, стенограммы. М., 2004. С. 810.

123

Кауль Т. Н. От Сталина до Горбачева и далее. М., 1991. С. 78–79.

124

Murphy J. P. Brezhnev. S. 21.

125

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 26.

126

Там же.

127

Арбатов Г. А. Затянувшееся выздоровление. М., 1991. С. 356.

128

Черняев А. С. Совместный исход. Дневник двух эпох. М., 2008. С. 192.

129

Бовин А. Е. XX век как жизнь. М., 2003. С. 253; Арбатов Г. А. Затянувшееся выздоровление. С. 356.

130

Вишневская Г. Галина. История жизни. М., 2006. С. 304.

131

Бабиченко Д. Л. Неизвестный Брежнев // Итоги. 2001. 30 октября. С. 46; Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 28–29.

132

Цит. по: Млечин Л. Брежнев. С. 53. Сохранены орфография и пунктуация автора стихотворения.

133

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 28.

134

Там же. С. 29.

135

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2.

136

Авторханов А. Г. Сила и бессилие Брежнева. С. 68.

137

Murphy J. P. Brezhnev. S. 21.

138

Захаров Н. Крёстный отец развитого застоя // Днепровская правда. 1997. 12 ноября. С. 2.

139

Млечин Л. М. Брежнев. С. 55.

140

Авторханов А. Г. Силы и бессилие. С. 68; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 25; Leonid Ilyich Brezhnev: A short biography / hg. v. Institut für Marxismus-Leninismus des ZK der KpdSU. Oxford u. a., 1977. S. 6; Млечин Л. М. Брежнев. С. 55.

141

Авторханов А. Г. Силы и бессилие. С. 68.

142

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2.

143

См. также: Murphy J. P. Brezhnev. S. 29; Млечин Л. М. Брежнев. С. 55.

144

ЦДООСО. Ф. 434. Оп. 1. Д. 20. Л. 149.

145

По поводу подобного рода теории заговора, в котором задействованы «еврейские кремлевские жены», см.: Mitrokhin N. Die “Russische Partei”. Die Bewegung der russischen Nationalisten in der UdSSR. 1953–1985. Stuttgart, 2014. S. 60.

146

Карпов В. В. Вечерние беседы с Викторией Брежневой // Он же. Расстрелянные маршалы. М., 1999. С. 407.

147

Там же. С. 408; Васильева Л. Н. Кремлевские жены. М., 1992. С. 399; см. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 52.

148

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 397.

149

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 905 (запись от 26 марта 1978 г.).

150

Васильева Л. Н. Кремлевские жены. С. 399; Млечин Л. М. Брежнев. С. 52–53.

151

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 410.

152

Цит. по: Млечин Л. М. Брежнев. С. 54.

153

Государственный архив Свердловской области (ГАСО). Ф. R-160 (Исполнительный комитет Свердловского окружного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Земельное управление 1924–1930). Оп. 1-l. Д. 103 (Брежнев Л. И.). Л. 1–5.

154

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 408.

155

Там же. С. 410.

156

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 17. Д. 256. Л. 1 об. См. также: Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 59; 66; Млечин Л. М. Брежнев. С. 53.

157

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы: в 5 т. 1927–1939 / отв. ред. В. П. Данилов и др. Т. 1. М., 1999. Док. № 24. С. 114, № 38. С. 147.

158

Трагедия советской деревни… Т. 1. Док. № 62. С. 200, № 64. С. 201–202.

159

Там же. С. 186 и след.

160

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 96 (Документы o состоянии землеустройства в районах округа, 01.10.1927–01.01.1929). Л. 13–13 об.

161

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 31.

162

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 124. Л. 4.

163

ЦДООСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1724. Л. 25.

164

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 183 (Документы и переписка об отводе земель… Бисертского района 23.1–26.10.1929). Л. 24.

165

ЦДООСО. Ф. 434 [Бисертский районный комитет ВКП(б)]. Оп. 1. Д. 20 [Протоколы заседаний партийного актива, пленумов и бюро райкома ВКП(б) 05.01.1929– 25.12.1929]. 1. 69. Л. 110.

166

ЦДООСО. Ф. 434. Оп. 1. Д. 20. Л. 70, 77 об., 78.

167

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 183. Л. 3.

168

Там же. Л. 7.

169

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 183. Л. 12.

170

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 31.

171

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1200 (Постановления пленумов ЦК, ПБ o назначениях Л. Брежнева на должности и освобождении от них, 07.02.1939–03.03.1981). Л. 3; Ср.: Млечин Л. М. Брежнев. С. 55; Murphy J. P. Brezhnev. S. 28.

172

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 1. Док. № 223. С. 678.

173

ЦДООСО. Ф. 434. Оп. 1 д. 20. Л. 148. Ср. Также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 55.

174

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 1. Док. № 224–227. С. 679–684.

175

Там же. ЦДООСО. Ф. 434. Оп. 1. Д. 20. Л. 152.

176

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 164. Л. 16.

177

ЦДООСО. Ф. 434. Оп. 1. Д. 20. Л. 156.

178

Viola L. The unknown Gulag. The lost world of Stalin’s special settlements. Oxford, 2007. S. 15.

179

ЦДООСО. Ф. 434. Оп. 1. Д. 20. Л. 169.

180

Там же. Л. 172.

181

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 33; Оригинал в: ЦДООСО. Ф. 434. Оп. 1. Д. 20. Л. 174; ср. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 56.

182

ЦДООСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1879 [Стенограмма заседания 5-го Пленума Свердловского Окружкома ВКП(б) с резолюциями, 16–19.02.1930), без указания листа, в конце дела – вшитая брошюра, в ней с. 6.

183

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 32.

184

http://wyradhe.livejournal.com/340176.html (5 февраля 2014 г.) (дата обращения: 16.03.2015).

185

Брежнева Л. Племянница генсека. С. 372.

186

Печенев В. А. Взлет и падение Горбачева глазами очевидца. (Из теоретико-мемуарных размышлений: 1975–1991 гг.). М., 1996. С. 49.

187

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 165 (Приказы № 39–90, 1–60 ОкрЗУ по основной деятельности и личному составу за июль 1929 – июль 1930 г.). Л. 66.

188

ЦДООСО. Ф. 434. Оп. 1. Д. 20. Л. 167.

189

ЦДООСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1885. Л. 40 об.; РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1200. Л. 3; ср.: Млечин Л. М. Брежнев. С. 56.

190

ЦДООСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1879. Л. 13.

191

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 188 (Документы и переписка об отводе земель, внутрихозяйственном землеустроительстве и землепользовании Михайловского района, 25.10.1929–29.06.1930).

192

Там же. Д. 178 (Документы об отводе земель и по личному составу, октябрь–июнь 1930 г.).

193

Там же. Д. 164 (Протоколы производственно-технических совещаний при ОкрЗУ и отделе землеустройства ОкрЗУ за ноябрь 1929 – май 1930 г.).

194

ЦДООСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1892 (Руководящие указания ЦК и письма ОГПУ по Уралу 16.1–13.07.1930). Л. 6 [Особая папка, постановление бюро Уралобкома ВКП(б) о ликвидации кулацких хозяйств в связи с массовой коллективизацией]; ср. также: Viola L. The unknown Gulag. S. 22.

195

ЦДООСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1879. Л. 8–13.

196

Там же. Д. 1891 [Секретные выписки из протоколов ВКП(б) 1930 г.]. Л. 7.

197

Там же. Л. 18.

198

ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 164. Л. 3.

199

Там же. Д. 165. Л. 15, 16, 29, 30.

200

Там же. Л. 33.

201

ЦДООСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1882 (Стенограмма выступлений на совещании окружного парт. актива 25.03.1930). Л. 1–3.

202

Там же. Л. 74.

203

Там же. Л. 37.

204

Там же. Л. 3.

205

ГАСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 164. Л. 15.

206

ГАСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 164. Л. 15.

207

В соответствующем распоряжении говорится, что ему предоставлено на 1929 г. 20 дней, а на 1930 г. один месяц; прервал ли он раньше в начале года свой отпуск, который должен был охватывать ежегодный отпуск 1929 г., остается неясным. ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1. Д. 165. Л. 6 об.

208

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 24–25. См. также: Захаров Н. Крестный отец. С. 2.

209

О семье Брежневых.

210

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 411.

211

Ср.: Viola L. The unknown Gulag. S. 22; Schnell F. Räume des Schreckens. S. 430.

212

ЦДООСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1891. Л. 45 и след.; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 2. Док. № 56. С. 168.

213

Ср. http://wyradhe.livejournal.com/340176.html (дата обращения: 05.02.2014).

214

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 31.

215

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 411.

216

См.: David L. Hoffmann: Peasant Metropоlis. Social Identities in Moscow, 1929– 1941. Ithaca, 1994. S. 35.

217

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; Млечин Л. М. Брежнев. С. 56.

218

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 33.

219

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 34.

220

Интересно, что официальная биография Брежнева на английском, изданная Академией наук, верно датирует его возвращение в Каменское 1930 г.: Leonid I. Brezhnev. Pages from his life, with a foreword by Leonid I. Brezhnev / written under the auspices of the Academy of Sciences of the USSR. New York, 1978. S. 25.

221

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2.

222

О семье Брежневых.

223

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; Leonid I. Brezhnev. S. 27.

224

İсторiя мiст i сiл Української РСР: в 26 т. / отв. ред. А. Я. Пащенко и др. Т. 4. К., 1969. С. 236; Leonid I. Brezhnev. S. 26.

225

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 34.

226

Бардин И. П. Избр. Труды: в 2 т. Т. 1. М., 1963. С. 83.

227

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 35.

228

Там же. С. 34; ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2.

229

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2.

230

Шаттенберг С. Инженеры Сталина: Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы. М., 2011. С. 154–163.

231

Leonid I. Brezhnev. S. 28–29; Murphy J. P. Brezhnev. S. 37.

232

Leonid I. Brezhnev. S. 28; Кузнецов А. И Брежнев такой молодой… // Литературная газета. 2006. 13–19 декабря. № 50. С. 4.

233

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 83. Д. 19 [Материалы o пребывании Председателя Президиума Верховного Совета СССР тов. Брежнева Л. И. в Афганистане (11–17 октября 1963 г.)]. Л. 28.

234

Карценко А. А. Воспоминания о Л. И. Брежневе. МИК, KП–18395 / Д–8118, без указания листа. Вероятно, на тот же источник опирается идентичное высказывание в заводской газете: К 100-летию Л. И. Брежнева. Однокашники – однополчане // Знамя Дзержинки. Газета трудового коллектива ОАО «Днепровский меткомбинат». 2006. 16 декабря. № 50.

235

Leonid I. Brezhnev. S. 29.

236

İсторiя мiст i сiл. Т. 7. С. 235; Murphy J. P. Brezhnev. S. 38–39; Кузнецов А. А. И Брежнев такой молодой. С. 4.

237

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 3. Док. № 166. С. 469.

238

Там же. Т. 3. Док. № 207. С. 541.

239

Там же. Док. № 220. С. 563–564.

240

Там же. Док. № 257. С. 634.

241

Murphy J. P. Brezhnev. S. 39.

242

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 3. Док. № 118. С. 318.

243

Там же. Док. № 273. С. 653.

244

Там же. Док. № 269. С. 647.

245

Шаттенберг С. Инженеры Сталина. С. 180–184.

246

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2.

247

Мольнер С. А. Воспоминания о Л. И. Брежневе. МИК КД–18394 / Д–8117, без указания листа.

248

Кузнецов А. А. И Брежнев такой молодой. С. 4.

249

Слоневский А. Рассказы о Брежневе // Знамя Дзержинки. 2012. 20 декабря. № 51. С. 12.

250

Ср. также: Кузнецов А. А. И Брежнев такой молодой. С. 4.

251

Цит. по: Кузнецов А. Как Брежнев «гайки закручивал» // Трибуна. 2001. 19 декабря. № 228. С. 8.

252

ДДА. Ф. R-5853. Оп. 1. Д. 23a. Л. 11–12.

253

И. Кондратьева. Брежнев далекий и близкий // «Знамя Дзержинки». № 20. 15 мая 2014. С. 11.

254

Перепечатка в «Правде», 27 мая 1976 г., ср. также Leonid I. Brezhnev. С. 15.

255

В его личной карточке, как ни странно, этих данных нет, но Млечин подтверждает то, что описывают и все остальные: Млечин Л. М. Брежнев. С. 58; см. также: Leonid I. Brezhnev. S. 30–31.

256

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 36.

257

İсторiя мiст i сiл. Т. 7. С. 235; Murphy J. P. Brezhnev. S. 42.

258

Его призыв был отсрочен в 1928 г. на четыре года до 1932 г., а затем, вероятно, из-за учебы отсрочка продлевалась до 1935 г. См. об этом: ГАСО. Ф. R-160. Оп. 1-l. Д. 103. Л. 16; ср.: Млечин Л. М. Брежнев. С. 58.

259

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2.

260

K 100-летию Л. И. Брежнева.

261

İсторiя мiст i сiл. Т. 7. С. 233.

262

Шаттенберг С. Инженеры Сталина. С. 360–361.

263

ДДА. Ф. R-5575. Оп. 1. Д. 3. Л. 63.

264

Там же. Л. 66 об.

265

Там же. Л. 68 об.

266

Там же. Л. 74–74 об.

267

Там же. Л. 8.

268

Там же. Л. 18.

269

Там же. Л. 13.

270

Там же. Л. 21.

271

Пшеничный Ст. Первая высота Леонида Брежнева // Днепровская правда. 2006. 4 ноября. № 43. URL: http://dneprovka.dp.ua/t1505 (дата обращения: 24.03.2015).

272

Слоневский А. Рассказы о Брежневе. С. 12.

273

Воспоминания о Л. И. Брежневе. 31.12.1976. МИК КД–18393 / Д–8116, без указания листа.

274

Процесс антисоветского троцкистского центра. Допрос подсудимого Пятакова // Правда. 1937. 24 января. С. 4.

275

Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. Die Rekonstruktion des sowjetischen Systems nach dem Zweiten Weltkrieg. Wiesbaden, 2007. S. 60.

276

Там же; Murphy P. J. Brezhnev. S. 46–48; Montefiore S. S. Stalin. Am Hof des Roten Zaren. Frankfurt am Main, 2006. S. 310.

277

Слоневский А. Под знаменем Ленина – Сталина // Экспедиция XXI. 2013. № 2 (128).

278

Манаенков Иосиф Петрович (1896–1938). Звезда и смерть Иосифа Манаенкова, см. URL: http://lib.dndz.gov.ua/?pid=421 (дата обращения: 16.03.2015).

279

ДДА. Ф. 19. Оп. 2. Д. 681 [Стенограмма пленума, протоколы заседаний бюро Днепродзержинского горкома КП(б)У, 9.1–28.11.1937, протокол от 11 января 1937 г.]. Л. 61.

280

ДДА. Ф. 19. Оп. 2. Д. 681. Протокол от 5 февраля 1937 г.

281

Там же. Протокол 8 марта 1937 г. Л. 122–123.

282

Там же. Протокол 13 май 1937 г. Л. 196; см. также: Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 41.

283

Пшеничный Ст. Первая высота Леонида Брежнева // Днепровская правда. 2006. 4 ноября. № 43, см. URL: http://dneprovka.dp.ua/t1505 (дата обращения: 24.03.2015).

284

Брежнева Л. Племянница. С. 190.

285

ДДА. Ф. 19. Оп. 2. Д. 341. Л. 5.

286

IV мiська партiйна конференцiя закiнчила свою работу // Дзержинец. 1937. 11 мая. С. 1; Пленум мiської ради // Там же. 1937. 5 августа С. 1; Тимощенко М. Брежнев из Брежнево, см. URL: http://gazeta.dp.ua/read/brezhnev_iz_brezhnevo (дата обращения: 13.04.2016).

287

Медведев Р. А. Личность и эпоха. М., 1991. С. 27.

288

http://forum3.sobitie.com.ua/index.php?/topic/23214-секретари-днепро-дзержинского-горкомавкпб/ (дата обращения: 16.03.2015); Слоневский А. Рассказы о Брежневе // Знамя Дзержинки. 2012. 20 декабря. № 51. S. 13.

289

ДДА. Ф. 19. Оп. 3. Д. 116 [Протоколы заседаний бюро Днепродзержинского горкома КП(б)У, 05.01–14.02.1938, протокол 9 февраля 1938]. Л. 156; Слоневський О. Як на заводі Дзержинського Брежнев з ворогами народу боровся // Экспедиция. Історічна, культурологічна газета. 2009. № 12 (90). С. 6.

290

ДДА. Ф. 19. Оп. 3. Д. 116. Протокол 9 февраля 1938. Л. 157; Д. 117 (Протоколы заседаний бюро Днепродзержинского горкома 21.2–23.03.1938, 8 марта 1938 г.). Л. 8.

291

ДДА. Ф. 19. Оп. 2. Д. 684 [Протоколы заседаний бюро Днепродзержинского горкома КП(б)У, 14.11–28.12.1937, протокол 14 ноября 1937 г.]. Л. 22; Протокол 23 ноября 1937 г. Л. 36.

292

Слоневський О. Як на заводі Дзержинського Брежнев з ворогами народу боровся. С. 7.

293

Брежнев из Брежнево, in: Novosti Днепродзержинска, 17.06.2009, URL: http://gorod.dp.ua/dz/news.php?page=2&id=17839 (дата обращения: 16.04.2015); Слоневський О. Як на заводі Дзержинського Брежнев з ворогами народу боровся. С. 6; Он же. Судебные процессы и преступность в Каменском-Днепродзержинске: очерки и документы. Днепропетровск, 2010. С. 87. URL: http://lib.dndz.gov.ua/uploads/Judicial_processes_and_crime_%28Last%29.pdf (дата обращения: 17.04.2015).

294

ДДА. Ф. 19. Оп. 2. Д. 681 (Стенограмма Пленума городского партийного комитета, 28 ноября 1937 г., протокол 28.11.1937). Л. 1.

295

Там же. Л. 2.

296

Там же. Л. 29.

297

Там же. Л. 30.

298

ДДА. Ф. 19. Оп. 2. Д. 681. Л. 30.

299

Там же. Л. 31.

300

Там же.

301

Там же. Л. 40.

302

Там же. Л. 38 и след.

303

Там же. Л. 40.

304

Там же. Л. 48.

305

ДДА. Ф. 19. Оп. 3. Д. 116 [Протоколы заседаний бюро Днепропетровского горкома КП(б)У, 5.1–14.02.1938, протокол 25.01.1938]. Л. 75–78; Д. 115 [Протоколы V городской партийной конференции, пленумов Днепропетровского горкома КП(б)У, 3.2–17.09.1938, протокол № 1 Пленума Днепродзержинского горкома 04.03.1938]. Л. 19–20; Протокол № 2 Пленума Днепродзержинского горкома 20.04.1938. Л. 25; Протокол № 3 Пленума Днепродзержинского горкома 14.05.1938. Л. 27; Протокол № 4 Пленума Днепродзержинского горкома 23.05.1938. Л. 28–29; Протокол № 5 Пленума Днепродзержинского горкома 17.09.1938. Л. 36.

306

Там же. Д. 115 (Протокол № 1 Пленума Днепродзержинского горкома 04.03.1938). Л. 19–20; Д. 116 (Протокол от 25.01.1938). Л. 75.

307

Там же. Оп. 2. Д. 684 (Протоколы от 09.12.1937, 28.12.1937); Оп. 3. Д. 118 (Протоколы заседаний бюро Днепродзержинского горкома от 28.03–09.05.1938, 01.04.1938). Л. 37; Протокол от 17.04.1938. Л. 90 и след.

308

Там же. Оп. 3. Д. 117 (Протокол заседания бюро Днепродзержинского горкома от 09.03.1938). Л. 107.

309

Там же. Д. 118 (Протокол заседания бюро Днепродзержинского горкома 17.04.1938). Л. 98.

310

Там же. Д. 118 (Протокол от 27.04.1938). Л. 127; Протокол от 04.05.1938.

311

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 41.

312

Слоневский А. Рассказы о Брежневе. С. 12.

313

ДДА. Ф. 19. Оп. 3. Д. 119 (Протокол 16.05.1938). Л. 1–2; Кавун М. Леонид Брежнев: Карьера и жизнь генсека // Недвижимость в движении. 19.04.2006. № 14 (120). С. 10–11; ср.: Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 28–29.

314

Dornberg J. Breschnew. S. 72.

315

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; ср.: Млечин Л. М. Брежнев. С. 60; Кавун М. Леонид Брежнев. С. 10–11.

316

ДДА. Ф. 19. Оп. 3. Д. 227 [Бюро Днепропетровского обкома КП(б)У, протокол, стенограмма V областной партийной конференции, 27.2–2.3.1939]; Д. 239 [Стенограмма VII пленума обкома КП(б)У, 07.05.1939]; Д. 240 (Стенограмма VIII пленума обкома 9–10.06.1939); Д. 255 [Протоколы № 1–4 заседаний бюро обкома КП(б)У 02–07.03.1939]; Д. 257 [Протоколы № 5–11 заседаний бюро обкома КП(б)У, 8–15.03.1939]; Д. 366 [Протокол и стенограмма собрания областного партийного актива в итогах мартовского пленума ЦК ВКП(б), 16–17.04.1940].

317

Murphy P. J. Brezhnev. S. 50–51.

318

Leonid Breshnew: Das Kleine Land. Erinnerungen. Berlin, 1978. S. 17; ср.: Murphy P. J. Brezhnev. S. 52–54; Dornberg J. Breschnew. S. 74.

319

Цит. по: Млечин Л. М. Брежнев. С. 60.

320

Правда, Млечин, Мэрфи и Дорнберг полагают, что Брежнев занял пост секретаря по вооружениям уже в сентябре 1940 г., см.: Млечин Л. М. Брежнев. С. 61; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 29; Dornberg J. Breschnew. S. 70. Мемуары Брежнева и историки-краеведы Андрей и Татьяна Портновы указывают на 1940 год, см.: Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 38; Портнов А., Портновa Т. Столица застоя? Брежневский миф Днепропетровскa // Неприкосновенный запас. 2014. № 5 (97). С. 75. Действительно, новые посты секретарей в обкомах были введены только на XVIII партконференции ВКП(б), которая работала в Москве с 15 по 20 февраля 1941 г., см.: Хижняков С. С., Хлевнюк О. В. XVIII партконференция. Время, проблемы, решения. М., 1990.

321

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1200. Л. 7; ср.: Кавун М. Леонид Брежнев. С. 10–11; Андронов И. И. Дорогами войны // Новое время. 1972. № 9. С. 18–24, 20–21.

322

Brezhnev. Pages from his life. S. 34.

323

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… М., 1974. С. 6.

324

Dornberg J. Breschnew. S. 77.

325

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 44.

326

Леонид Брежнев. Воспоминания: Жизнь по заводскому гудку. Чувство родины. Малая земля. Возрождение. Целина. М., 1982. С. 46; Васильева Л. Н. Кремлевские жены. М., 1993. С. 400.

327

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 400.

328

Dornberg J. Breschnew. S. 107; Млечин Л. М. Брежнев. С. 387.

329

Цит. по: Медведев В. Т. Человек за спиной. Воспоминания начальника личной охраны Брежнева и Горбачева. М., 1994. С. 24.

330

Колесниченко А. Как попасть в историю и анекдот. Леонид Ильич был одним из самых «рисковых» советских вождей. [Рассказ Александра Рябенко] // Аргументы и факты. 2010. № 21. С. 28.

331

Слоневский А. Рассказы о Брежневе. С. 12.

332

Ср.: Табачник Д. Запятая в биографии генсека // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 39.

333

Дубовский М. История СССР в анекдотах 1917–1992. Смоленск, 1993. С. 152.

334

Дубовский М. История СССР в анекдотах 1917–1992. С. 154.

335

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления [1969]. М., 1984. Т. 3. С. 24.

336

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 58.

337

Ортенберг Д. И. Сорок третий. Рассказ-хроника. М., 1991. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/ortenberg _di3/04.html (дата обращения: 17.04.2015).

338

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 4.

339

Волкогонов Д. А. Семь вождей. М., 1995. Кн. 2. С. 19.

340

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнев. М., 2007. С. 99.

341

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 13.

342

Там же. С. 21.

343

Там же. С. 22.

344

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 27–29.

345

Там же. С. 34–40.

346

Там же. С. 42–43; Dornberg J. Breschnew. S. 77.

347

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 54.

348

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 45; Кавун М. Леонид Брежнев. С. 10 и след.; Murphy P. J. Brezhnev. S. 65; Brezhnev. Pages from his Life. S. 42; Андронов И. И. Дорогами войны. С. 20.

349

Центральный архив Министерства обороны России (ЦАМО). Ф. 228. Оп. 718. Д. 6. Л. 57, см. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/prikaz-shtabu-yuzhnogo-fronta-po-lichnomu-sostavu-003-ot-23-iyulya-1941-goda-o-naznachenii-brez (дата обращения: 08.02.2017).

350

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 34.

351

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 87 и след.; Murphy P. J. Brezhnev. S. 66.

352

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 87.

353

Там же. С. 92.

354

Murphy P. J. Bezhnev. S. 67; Dornberg J. Breschnew. S. 77f; Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 100, 119.

355

Halder Generaloberst. Kriegstagebuch, Band III: Der Rußlandfeldzug bis zum Marsch auf Stalingrad (22.06.1941–24.09.1942), bearbeitet von Hans-Adolf Jacobsen. Stuttgart, 1964. S. 188–197; Андронов И. Дорогами войны. С. 22.

356

Цит. по: Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 129, 112, 119, 127; Murphy P. J. Bezhnev. S. 68.

357

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 130–132; Halder G. Kriegstagebuch. S. 197.

358

Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 164.

359

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 34; Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 194.

360

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 682524. Д. 12. Л. 168 и след; ЦАМО. Картотека учета награжденных. Док. 1/21, URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/uchetnye-kartochki-nagrazhdennogo-na-leonida-ilicha-brezhneva (дата обращения: 08.02.2017); см. также: Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 35; Грушевой К. С. Тогда, в сорок первом… С. 200.

361

Overy R. Russlands Krieg, 1941–1945. Hamburg, 2003. S. 245.

362

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 35.

363

Цит. по: Млечин Л. М. Брежнев. С. 63.

364

Цит. по: Там же. С. 70.

365

ЦАМО. Ф. 224. Оп. 783. Д. 64. Л. 186 и след; Ф. 276. Оп. 832. Д. 19. Л. 40; Ф. 276. Оп. 832. Д. 64. Л. 70.

366

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 58.

367

Григоренко П. Г. В подполье можно встретить только крыс… Нью-Йорк, 1981. Гл. 23, см. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/grigorenko/23.html (дата обращения: 27.04.2015).

368

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686044. Д. 1781. Л. 182 и след.; Оп. 682525. Д. 70. Л. 132 и след.

369

Цит. по: Волкогонов. Семь вождей. С. 21.

370

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 61.

371

Цит. по: Млечин Л. М. Брежнев. С. 69.

372

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 682524. Д. 12. Л. 168 oб., URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/nagradnoi-list-na-zamestitelya-nachalnika-politupravleniya-yuzhnogo-fronta-brigadnogo-komissara (дата обращения: 08.02.2017); см. также: Гречко А. А. Годы войны. Ч. 1: Суровые испытания. М., 1976. Гл. 2. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/grechko_aa2/04.html (дата обращения: 27.04.2015).

373

Млечин Л. М. Брежнев. С. 61.

374

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11296. Д. 221. Л. 8. Однако в автобиографической анкете от 1949 г. Брежнев указал, что он был назначен на новый пост уже в июне: ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; см.: Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1166; Млечин Л. М. Брежнев. С. 62–63.

375

Картотека учета награжденных. Док. 1/21, см. URL: http://liders.rusarchives.ru/ brezhnev/docs/uchetnye-kartochki-nagrazhdennogo-na-leonida-ilicha-brezhneva (дата обращения: 08.02.2017).

376

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11484. Д. 158. Л. 410, 465 и след.; Д. 205. Л. 589. URL: http:// liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/prikaz-narodnogo-komissara-oborony-02297-o-naznachenii-polkovnika-li-brezhneva-nachalnikom-poli (дата обращения: 08.02.2017); см. также: Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 35–38.

377

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 47.

378

Млечин Л. М. Брежнев. С. 74.

379

Ортенберг Д. И. Сорок третий. Гл. 4: Апрель. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/ortenberg_di3/04.html (дата обращения: 27.04.2015).

380

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 47.

381

Ортенберг Д. И. Сорок третий; Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 75.

382

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 57.

383

Медведев Р. А. Во втором эшелоне / Л. И. Брежнев. Материалы к биографии. С. 16; Ортенберг Д. И. Сорок третий.

384

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686044. Д. 1781. Л. 182.

385

Гречко А. А. Битва за Кавказ. М., 1967. Гл. 6: Прорыв голубой линии. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/grechko_aa_1/06.html (дата обращения: 29.04.2015).

386

Однако остался без ответа вопрос, почему во всех наградных листах Брежнева написано «ранения и контузии не имеет»: ЦАМО. Ф. 33. Оп. 682525. Д. 70. Л. 132. Может, был прав Mлечин, который утверждает, будто Брежнев не был ранен во время войны. Млечин Л. Брежнев. С. 67.

387

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 45; Медведев Р. А. Во втором эшелоне. С. 17.

388

Гречко А. А. Битва за Кавказ, гл. 4. «Перелом». URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/grechko_aa_1/04.html (дата обращения: 29.04.2015).

389

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 2. Д. 278. Л. 22; URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/li-brezhnev-v-gospitale-posle-raneniya-1943-g.html (дата обращения: 08.02.2017).

390

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 54–55; Медведев Р. А. Во втором эшелоне. С. 17.

391

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 75.

392

Там же. С. 80

393

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 47–48.

394

Там же. С. 39.

395

Медведев Р. А. Во втором эшелоне. С. 19.

396

Ср.: Mick Ch. Kriegserfahrungen in einer multiethnischen Stadt: Lemberg 1914–1947. Wiesbaden, 2010. S. 544.

397

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1197. Л. 21. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/attestatsionnyi-list-li-brezhneva-na-prisvoenie-ocherednogo-voinskogo-zvaniya-6-sentyabrya-1944 (дата обращения: 12.02.2017).

398

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 83.

399

Цит. по: Гречко А. А. Через Карпаты. С. 202 [Архив МО СССР. Ф. 371. Оп. 6386. Д. 31. Л. 363–364].

400

ЦАМО. Ф. 42426(?). Оп. 136. Д. 81. Л. 54 и след. [USB–Stick DHI].

401

Markus V. L’incorporation de l’Ukraine subcarpathique à l’Ukraine soviétique. Louvain 1956. S. 24.

402

Brezhnev. Pages from his Life. S. 80.

403

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11289. Д. 661. Л. 5 и след.

404

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 84.

405

Brezhnev. Pages from his Life. S. 80.

406

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 24, 26, 30.

407

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 34.

408

Там же. С. 14 и след., 31.

409

Там же. С. 15, 22.

410

Там же. С. 21 и след.

411

ЦАМО. Ф. 371. Оп. 6368. Д. 16. Л. 120. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/ukazanie-nachalnika-politotdela-18-i-armii-li-brezhneva-nachalnikam-politotdelov-soedinenii-i-z (дата обращения: 13.03.2017).

412

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 16 и след.

413

Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. S. 126; Markus V. L’incorporation de l’Ukraine subcarpathique. S. 30; Shandor V. Carpatho-Ukraine in the Twentieth Century. A Political and Legal History. Cambridge, Mass., 1997. S. 263; Nemec F., Moudry V. The Soviet Seizure of Subcarpathian Ruthenia. Toronto, 1955. S. 83.

414

Nemec F. The Soviet Seizure. S. 102–104; Murphy P. J. Brezhnev. S. 84; ср. Также: Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. S. 122–123.

415

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 8–15.

416

Markus V. L’incorporation de l’Ukraine subcarpathique. S. 24.

417

Nemec F. The Soviet Seizure. S. 89, 108.

418

Markus V. L’incorporation de l’Ukraine subcarpathique. S. 42; Nemec F. The Soviet Seizure. S. 108; Історія міст і сіл Української РСР. Закарпатська область / отв. ред. В. І. Белоусов. Т. 6. К., 1969. С. 56–57, 95, 390; Shandor V. Carpatho-Ukraine. S. 266.

419

Markus V. L’incorporation de l’Ukraine subcarpathique. S. 46–50.

420

Історія міст і сіл Української РСР. Закарпатська область. Т. 6. С. 58–59.

421

David R. Marples: Stalinism in Ukraine in the 1940s. London, 1982. S. 62; Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. S. 125.

422

Nemec F. The Soviet Seizure. S. 114, 116, 119, 160.

423

Там же. С. 345.

424

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 84.

425

Історія міст і сіл Української РСР. Закарпатська область. Т. 6. С. 59.

426

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 26 и след.

427

Там же.

428

ЦАМО. Ф. 371. Оп. 6386. Д. 54. Л. 10 и след. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/ukazaniya-nachalnika-politotdela-18-i-armii-li-brezhneva-nachalnikam-politotdelov-soedinenii-o– (дата обращения: 13.02.2017).

429

Brezhenev. Pages from his life. S. 83.

430

Там же. С. 87; Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 84.

431

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1197. Л. 23. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/attestatsionnyi-list-general-maiora-li-brezhneva-s-zaklyucheniem-starshikh-nachalnikov-i-okonch (дата обращения: 13.02.2017).

432

Brezhneva L. The World I Left Behind. Pieces of a Past. New York, 1995. S. 67; Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 80.

433

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 420.

434

Млечин Л. М. Брежнев. С. 77.

435

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 2; Краснознаменный Прикарпатский. История Краснознаменного Прикарпатского военного округа / ред. Б. Комский и др. 2-е изд., М., 1982. С. 63–64; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 229. Л. 78. URL: http://liders.rusarchives. ru/brezhnev/docs/postanovlenie-sekretariata-tsk-vkpb-o-naznachenii-li-brezhneva-nachalnikom-politupravleniya-pri (дата обращения: 13.02.2017).

436

Краснознаменный Прикарпатский. История Краснознаменного Прикарпатского военного округа. С. 63; Murphy P. J. Brezhnev. S. 83.

437

Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. S. 125.

438

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 420–421.

439

Феськов В. И., Калашников К. А., Голиков В. И. Советская Армия в годы «холодной войны» (1945–1991), Томск, 2004. С. 20.

440

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11289. Д. 520 (Политдонесение начальника ПУ ПрикВО Л. Брежнева, 12.12.1945). Л. 182–183; ср. также: Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. S. 127; Lewytzkyj B. Die Sowjetukraine 1944–1963. Köln, 1964. S. 31.

441

Dornberg J. Breschnew. S. 92.

442

http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/perechen-dokumentov-i-eksponatov?page=4 (дата обращения: 13.02.2017).

443

Dornberg J. Breschnew. S. 92.

444

ЦАМО. Ф. 141. Оп. 244822. Д. 13. Л. 238 и след.; Ф. 32. Оп. 11289. Д. 720. Л. 131 и след., 182 и след.

445

ЦАМО. Ф. 141. Оп. 765372c. Д. 1. Л. 31 и след.

446

Там же. Л. 33 и след.

447

Там же.

448

Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. S. 128, 144, 161, 174, 241. К сожалению, в своей обширной, очень детальной работе Бёк ни слова не говорит о роли военной администрации, а также совсем не упоминает Брежнева; Markus V. L’incorporation de l’Ukraine subcarpathique. S. 56, 60–61.

449

ЦАМО. Ф. 141. Оп. 765372c. Д. 1. Л. 244; Краснознаменный Прикарпатский. История Краснознаменного Прикарпатского военного округа. С. 65–68.

450

ЦАМО. Ф. 141. Оп. 765372c. Д. 1. Л. 246 и след.; Краснознаменный Прикарпатский. История Краснознаменного Прикарпатского военного округа. С. 69–70.

451

Dornberg J. Breschnew. S. 92–93.

452

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 421.

453

Гречко А. А. Годы войны. Удар на Барвенково. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/grechko_aa2/04.html (дата обращения: 29.04.2015).

454

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 207. Л. 6.

455

Голиков В. «Я верю и надеюсь…» Последнее интервью, записанное Константином Подымой, 03.05.2012. URL: http://www.novodar.ru/index.php/novohistory-punkt/5683-vgpi-05–2012?format=pdf (дата обращения: 15.07.2015).

456

Наш дорогой Леонид Ильич // Мой Днепродзержинск. 2011. 16 ноября. № 52; Медведев Р. А. Фарс с примесью трагедии // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии. С. 140.

457

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 46.

458

Гречко А. А. Через Карпаты. С. 73, 177.

459

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 46.

460

Lewytzkyj B. Die Sowjetukraine. S. 74.

461

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнев. С. 98; Докучаев М. С. Москва. Кремль. Охрана. М., 1995. С. 181.

462

См.: Алексиевич С. У войны – не женское лицо. Минск, 1985; Krylova A. Soviet Women in Combat. A History of Violence on the Eastern Front. Cambridge, 2010.

463

Brezhneva L. The World I Left Behind. Pieces of a Past. New York, 1995. S. 81.

464

Мнение внучки Виктории см. в: Млечин Л. М. Брежнев. С. 80.

465

Великжанина А. Преемником Брежнева должен был стать Щербицкий [Интервью с В. Г. Мусаэльяном] // Комсомольская правда в Украине. 2014. 4 июля; Млечин Л. М. Брежнев. С. 81.

466

Цит. по: Печенев В. А. Взлет и падение Горбачева глазами очевидца. М., 1996. С. 61.

467

Brezhnev. A Short Biography. S. 36.

468

См. также: Murphy P. Brezhnev. S. 214.

469

Владимиров В. Тандем. O Л. Брежневе и К. Черненко. С. 158; Кавун М. Леонид Брежнев. С. 10–12.

470

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1484. Л. 55; URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/postanovlenie-politbyuro-tsk-vkpb-o-snyatii-li-brezhneva-s-dolzhnosti-nachalnika-politupravleni (дата обращения: 13.02.2017); ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 342. Л. 2; см. также: Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 51; Млечин Л. М. Брежнев. С. 78; Гаврилюк А. «Теперь мужик скажет…» Из жизни номенклатуры // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 262.

471

Хлевнюк О. В. Региональная власть в СССР в 1953 – конце 1950-х годов. Устойчивость и конфликты // Отечественная история. 2007. № 3. С. 31–49; Gorlizki Y. Too Much trust. Regiоnal Party Leaders and Local Political Networks under Brezhnev // Slavic Review 69 (2010) 3. Р. 676–700.

472

Lewytzkyj. Die Sowjetukraine. S. 61.

473

Murphy P. Brezhnev. P. 94.

474

Dornberg J. Breschnew. S. 102; MacDuffie M. Der Rote Teppich. Fünfzehntausend Kilometer durch Sowjetrußland. München, 1955. S. 156.

475

Історія міст і сіл Української РСР. Т. 11: Запорізька область / отв. ред. В. И. Петрикин и др. К., 1970. С. 96.

476

Murphy P. Brezhnev. P. 96; Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 89–90.

477

MacDuffie M. Der Rote Teppich. S. 156.

478

Murphy P. Brezhnev. S. 96.

479

Брежнев Л. И. Воспоминания. С. 92.

480

Brezhnev. Pages from his life. P. 95; Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 91; Історія міст и сіл. Т. 11. Запорізька область. С. 99.

481

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 90.

482

Карпов В. В. Вечерние беседы с Викторией Брежневой. С. 421.

483

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 91.

484

Державний архів Запорізькой областi (ДАЗО). Ф. 157. Оп. 1. Д. 1473 [Протокол № 9 заседания пленума Запорожского горкома КП(б)У, 24.12.1946]. Л. 2.

485

Там же.

486

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 98.

487

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1473. Л. 10.

488

Там же. Д. 1481. Л. 38.

489

Там же. Л. 46.

490

Там же. Л. 66.

491

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1473. Л. 67.

492

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 89.

493

MacDuffie M. Der Rote Teppich. S. 165.

494

Iсторiя мiст и сiл. T. 11. Запорізька область. С. 51.

495

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1473 [Протокол № 9 заседания пленума Запорожского городского комитета КП(б)У, 24.12.1946]; Д. 1633 [Протокол № 12 заседания пленума Запорожского городского комитета КП(б)У, 13.06.1947]; Д. 1636 [Стенограмма заседания XIII пленума Запорожского городского комитета КП(б)У, 14.08.1947].

496

Там же. Ф. 102. Оп. 2. Д. 137 [Протокол № 253 заседания бюро Запорожского обкома КП(б)У 17.09.1946]; Д. 137 [Протокол № 254 заседания бюро Запорожского обкома КП(б)У 20–22.09.1946].

497

Там же. Ф. 157. Оп. 1. Д. 148 (Стенограмма VIII Пленума Запорожского горкома, 12.09.1946). Л. 38; Dornberg J. Breschnew. S. 104.

498

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 148. Л. 38; Dornberg J. Breschnew. S. 104.

499

Iсторiя мiст и сiл. T. 11. Запорізька область. С. 51; Днепрогэс снова в строю // Известия. 1947. 5 марта. С. 1.

500

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 94.

501

Marples D. Stalinism in Ukraine. P. 83; Lewytzkyj. Die Sowjetukraine. S. 48.

502

Млечин Л. М. Брежнев. С. 83.

503

Chruschschow erinnert sich, hg. v. Strobe Talbott, Reinbek 1971. S. 238; Taubman W. Khrushchev. The man and his era. New York, 2003. P. 201.

504

ДАЗО. Ф. 102. Оп. 2. Д. 252 [Письма обкома КП(б)У в ЦК ВКП(б), ЦК КП(б)У, совмины СССР и УССР, обкомы партии по вопросам орг.-парт. работы. С. х., обеспечения населения продовольствием, восстановления школ, техникумов, объектов культуры и др., 02.02.1946–27.12.1946]. Л. 30.

505

Там же. Д. 378 [Протокол № 293 заседания бюро Запорожского обкома КП(б)У, 25.02.1947].

506

Там же. Д. 237. Л. 1.

507

Там же. Д. 13 (Стенограмма XII Пленума Запорожского обкома 15.11.1946). Л. 79–80.

508

Там же. Л. 81.

509

Там же. Д. 237 [Стенограмма совещания секретарей горкомов и райкомов КП(б)У по вопросам осенне-полевых работ, 16.09.1946]. Л. 73–74.

510

Там же. Л. 6.

511

Там же. Л. 75.

512

ДАЗО. Ф. 102. Оп. 2. Д. 358 [Стенограмма XIV Пленума Запорожского обкома КП(б)У, 22–23 марта 1947 г.] Л. 90.

513

Там же. Л. 53.

514

Там же.

515

Там же. Л. 9. См. также: Там же. Д. 13. Л. 79.

516

Taubman W. Khrushchev. S. 203.

517

Ibid.; Chruschtschow erinnert sich. S. 247; Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 1996. С. 489.

518

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1630 [Стенограмма X Пленума Запорожского Горкома от 6-го марта 1947 г.]. Л. 69.

519

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 108; Murphy P. Brezhnev. P. 98.

520

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 108.

521

Важное обязательство восстановителей завода «Запорожсталь» // Правда. 1947. 16 марта. С. 1.

522

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 108.

523

Там же.

524

Партийно-политическая работа среди строителей // Правда. 1947. 11 апреля. С. 1.

525

Ср.: Murphy P. Brezhnev. P. 101.

526

Каганович Л. М. Памятные записки. С. 548.

527

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1631 [Оригиналы заседания Пленума Запорожского Горкома КП(б)У, 28 апреля 1947 г., без пагинации листов, приложение к делу]. С. 1.

528

Там же. С. 3.

529

Там же. С. 2.

530

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 109.

531

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1631. С. 6.

532

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 109, 112.

533

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1631. С. 7.

534

Там же. С. 5.

535

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 107.

536

Там же. С. 115.

537

İсторiя мiст i сiл. Т. 11. Запорізька область. С. 99; Передовой отряд «Запорожстроя» // Правда, 1947. 10 октября. С. 1.

538

Каганович Л. М. Памятные записки. С. 490; Murphy P. Brezhnev. P. 102; Млечин Л. М. Брежнев. С. 79.

539

İсторiя мiст i сiл. Т. 11. Запорізька область. С. 100; Правда, 3 декабря 1947 г. С. 1.

540

ДАЗО. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1638 (Стенограмма заседания XIV Пленума горкома 23.10.1947).

541

См., например: Там же. Ф. 102. Оп. 2. Д. 366 (Стенограмма XVIII Пленума Запорожского обкома, 29–30.10.1947).

542

Там же. Ф. 157. Оп. 1. Д. 1633 [Протокол № 12 заседания Пленума Запорожского горкома КП(б)У 13 июня 1947 г.]; Д. 1636 [Оригиналы протокола № 13 заседания Пленума Запорожского горкома КП(б)У 14 августа 1947 г.].

543

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 106.

544

ДДА. Д. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 4–5.

545

Цит. по: Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 121–122.

546

Там же. С. 121.

547

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 55.

548

ДДА. Ф. 19. Оп. 10. Д. 5 (Стенограмма 1-го Пленума Днепропетровского обкома 13.01.1949). Л. 20. Этот пленум открывал Щелоков.

549

Там же. Оп. 6. Д. 341. Л. 3; Млечин Л. М. Брежнев. С. 83.

550

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 125; ДДА. Ф. 19. Оп. 5. Д. 203 (Протокол и стенограмма XVIII Пленума Днепропетровского обкома, 21.11.1947). Л. 2; Ф. 18. Оп. 3. Д. 324 (Стенограмма Пленума Днепропетровского горкома 09.12.1947). Л. 195.

551

Chruschtschow erinnert sich. S. 248.

552

Dornberg J. Breschnew. S. 106; Murphy P. Brezhnev. P. 104.

553

ДДА. Ф. 19. Оп. 5. Д. 203. Л. 4.

554

Там же. Л. 2.

555

ДДА. Ф. 19. Оп. 5. Д. 203. Л. 2.

556

Там же. Л. 108–109.

557

Там же. Ф. 18. Оп. 3. Д. 324. Стенограмма XVII Пленума Днепропетровского Горкома, 09.12.1947. Л. 175–176.

558

Там же. Л. 176.

559

Соболев И. И. Минувших дней дела… Днепродзержинск, 1981. С. 15 (машинопись МИК).

560

ДДА. Ф. 19. Оп. 7. Д. 5 [Протоколы и стенограммы XIX и I Пленумов обкома КП(б)У, 24.02–01.03.1948). Л. 51.

561

Соболев И. И. Минувших дней дела… С. 30–31.

562

ДДА. Ф. 19. Оп. 5. Д. 266 (Стенограмма областного совещания агрономов и заведующих райотделами с. х. об итогах 1947 с. х. года… 29–30.12.1947). Л. 114.

563

Там же. Оп. 7. Д. 5. Л. 53.

564

Там же. Л. 36–38.

565

Там же. Д. 2 (Стенограмма VII областной партийной конференции, 27– 28.02.1948). Т. 2. Л. 126–127.

566

Там же. Л. 152.

567

Там же. Л. 182.

568

ДДА. Ф. 19. Оп. 10. Д. 2 (Стенограмма VIII областной партийной конференции 12–13 января 1949 г.). Т. 2. Л. 138.

569

Там же. Л. 183.

570

См. также: Murphy P. Brezhnev. P. 104–105.

571

ДДА. Ф. 18. Оп. 3. Д. 535 (Стенограмма IX днепропетровской партийной конференции, 7–08.02.1948). Л. 229.

572

Там же. Д. 540 (Стенограмма X днепропетровской городской партийной конференции, 28–29.12.1948). Л. 238.

573

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 140.

574

ДДА. Ф. 19. Оп. 5. Д. 266 (Стенограмма областного совещания агрономов и заведующих райотделами с. х. об итогах 1947 с. х. года… 29–30.12.1947). Л. 131.

575

Там же. Л. 68.

576

Там же. Л. 80 и след.

577

Там же. Л. 118, 121.

578

Там же. Л. 67.

579

ДДА. Ф. 19. Оп. 5. Д. 266. Л. 131.

580

Там же. Оп. 7. Д. 103 [Докладные записки, информационные сообщения обкома КП(б)У, облисполкома в ЦК ВКП(б), ЦК КП(б)У, СовМин УССР… 10.2–30.12.1948]. Л. 49 (Секретно тов. Хрущеву, 6 июля 1948 г.).

581

Там же. Оп. 10. Д. 146 (Договор на социалистическое соревнование между Днепропетровской и Запорожской областями и сведения о его выполнении… 29.01.1949– 04.01.1950). Л. 1–17.

582

Там же. Оп. 7. Д. 103. Л. 60 (Докладная записка «О ходе выполнения указа Президиума Верховного Совета СССР от 21.03.1948» от 15.04.1948).

583

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 56.

584

ДДА. Ф. 19. Оп. 7. Д. 1 (Стенограмма VII областной партийной конференции, 27–28.02.1948). Т. 1. Л. 62.

585

Там же. Оп. 10. Д. 1 (Стенограмма VIII областной партийной конференции, 11–12 января 1949). Т. 1. Л. 24.

586

Там же. Оп. 5. Д. 266. Л. 132.

587

Там же. Оп. 10. Д. 105 [Доклад секретаря обкома Л. И. Брежнева на собрании Днепропетровского городского партийного актива по выполнению решений ЦК КП(б)У и обкома партии o строительстве автозавода в г. Днепропетровске, 18 мая 1949 г.]. Л. 20.

588

Соболев И. И. Минувших дней дела… С. 65.

589

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 129.

590

ДДА. Ф. 19. Оп. 10. Д. 1. Л. 30.

591

Там же. Ф. 18. Оп. 3. Д. 535 (Стенограмма IX днепропетровской партийной конференции 07–08.02.1948). Л. 7.

592

Там же. Д. 324. Л. 270–271.

593

Там же. Ф. 19. Оп. 7. Д. 103. Л. 39–44 (Информационные сообщения o политических настроениях трудящихся Днепропетровской области).

594

Там же. Д. 1. Л. 23.

595

Там же. Оп. 10. Д. 13 (Протоколы № 101, 102, 1–3-го, 5-го заседаний бюро обкома 04.01–02.02.1949). Л. 45.

596

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 132–133.

597

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 371.

598

Murphy P. Brezhnev. S. 215.

599

Dornberg J. Breschnew. S. 107.

600

Великжанина А. Преемником Брежнева должен был стать Щербицкий [Интервью с В. Г. Мусаэльяном] // Комсомольская правда в Украине. 2014. 4 июля.

601

Млечин Л. М. Брежнев. С. 84; Murphy P. Brezhnev. S. 106.

602

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 55.

603

ДДА. Ф. 19. Оп. 6. Д. 341. Л. 3.

604

Ильич не любил женщин без чулок // Торговый дом [Днепропетровск]. 1999. 22 апреля. № 6.

605

Brezhnev. Pages from his Life. P. 103.

606

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1168.

607

Arhiva Organizatiilor Social-Politice a Republicii Moldova (AOSPRM). Ф. 51. Оп. 9. Д. 94 (Стенограмма и протокол заседания V пленума ЦК КП Молдавии, 04– 06.07.1950); Бодюл И. И. Дорогой жизни. Время, события, раздумья. Кишинев, 2002. С. 49; см. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 84; Гаврилюк А. Теперь мужик скажет. С. 262; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 60.

608

Владимиров В. Тандем. С. 158.

609

Там же.

610

Кавун М. Леонид Брежнев: Карьера и жизнь генсека // Недвижимость в движении. 19.04.2006. № 14 (120). С. 10–11.

611

Brezhnev. Pages from his life. S. 106.

612

Млечин Л. М. Брежнев. С. 86–87; Он же. Брежнев. Разочарование России. М., 2012. С. 30; Бомешко Б. Г. Голод и засуха в Молдавии в 1946–1947 г. Кишинев, 1990. С. 36; Предумышленный голодомор 1946–1947. URL: http://rys-arhipelag.ucoz.ru/publ/predumyshlennyj_golodomor_1946_1947_ gg/31–1-0–2083 (дата обращения: 18.06.2015).

613

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 42–43.

614

Царанов В. И. Проблемы истории Молдавии. Исследования по истории советского общества. Кишинев, 2007. С. 204, 209; Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 46.

615

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 47.

616

Царанов В. И. Проблемы истории Молдавии. С. 226.

617

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 13: Политдонесения, докладные записки и справки воинских организаций, 04.01.1950–21.12.1950; Оп. 10. Д. 149: Переписка с воинскими организациями, 05.01.1951–19.12.1951; Arhiva Natiоnala a Republicii Moldava (ANRM). Ф. R-2848. Оп. 11. Д. 4 (Акты и докладные записки по проверкам Министерства Госконтроля Молдавской ССР 1951–1956 гг.). Л. 20; Murphy P. Brezhnev. P. 112.

618

Murphy P. Brezhnev. P. 111.

619

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 94 (Стенограмма заседания V пленума ЦК КП Молдавии, 04–06.07.1950). Л. 235–236.

620

Там же. Л. 236.

621

Брежнев Л. И. Главы из книги «Воспоминания» // Новый мир. 1982. № 1. С. 4; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 61; Млечин Л. М. Брежнев. С. 84.

622

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 94. Л. 7, 12.

623

Там же. Л. 8, 190.

624

Там же. Оп. 10. Д. 17. Л. 183–184.

625

ANRM. Ф. R-2848. Оп. 11. Д. 4. Л. 22–41.

626

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 94. Л. 23, 199–200, 205, 214, 242.

627

Там же. Д. 101 [СтенограммаVI пленума ЦК КП(б) Молдавии, 05–06.10.1950]. Л. 419, 442.

628

Там же. Л. 442.

629

Там же. Д. 148 (Стенограмма совещания секретарей райкомов КП Молдавии и председателей исполкомов районных советов депутатов трудящихся МССР, 02– 03.08.1950). Л. 3–4.

630

Там же. Д. 145 (Стенограмма совещания секретарей райкомов и председателей райисполкомов в ЦК КП Молдавии, 07.06.1950).

631

Там же. Д. 148. Л. 452.

632

Там же. Л. 7.

633

Там же. Л. 11.

634

Там же. Д. 101. Л. 33.

635

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 10. Д. 21 (Стенограмма и протокол заседания VIII пленума 24.03.1951). Л. 2–15.

636

Там же. Оп. 11. Д. 61 (Протоколы заседания бюро ЦК КПM, № 61–62, 08– 10.01.1952). Л. 289.

637

ANRM. Ф. R-2848. Оп. 11. Д. 319 (Протоколы заседаний СовМин и заседаний Бюро СовМин, № 29–29, 24.05–16.08.1950). Л. 179.

638

Там же. Л. 213.

639

Там же. Д. 320 (Протоколы заседаний СовМин и заседаний Бюро СовМин, № 50–63, 23.8–18.10.1950). Л. 36.

640

Там же.

641

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 101. Л. 135.

642

Там же. 9. Д. 148. Л. 37.

643

Там же. Оп. 10. Д. 21 (Стенограмма, протокол заседания VIII пленума, 24.03.1951). Л. 8.

644

Там же. Оп. 9. Д. 148. Л. 415.

645

Там же. Оп. 10. Д. 59 (Протокол № 133 от 23.03.1951). Л. 26.

646

Там же. Оп. 9. Д. 101. Л. 417.

647

Там же. Д. 148. Л. 39.

648

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 101. Л. 412.

649

Там же. Оп. 10. Д. 24 [Стенограмма и протокол I пленума ЦК (третьего созыва) 02.04.1951]. Л. 8.

650

Там же. Л. 9.

651

Brezhnev. Pages from his Life. S. 106.

652

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 52.

653

Там же. С. 52–53.

654

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 144. Л. 59; Новый мир. 1982. № 1. С. 5.

655

Там же. Д. 101. Л. 13–14.

656

Там же. Л. 44.

657

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 130. Л. 317.

658

Там же. Оп. 10. Д. 40. Л. 16.

659

Там же. Д. 41. Л. 90.

660

Там же. Л. 91.

661

Там же. Оп. 9. Д. 131. Л. 152–156.

662

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 131. Л. 239.

663

Там же. Л. 243.

664

Там же. Л. 246.

665

Там же. Д. 144. Л. 59.

666

Там же. Л. 60.

667

Там же. Д. 148. Л. 5; Д. 2. Л. 81.

668

Там же. Л. 12.

669

Там же. Л. 16.

670

Там же. Д. 131. Л. 10.

671

Там же. Д. 101. Л. 6.

672

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 148. Л. 20.

673

Там же. Л. 24–28.

674

Там же. Д. 101. Л. 37.

675

Там же. Л. 17.

676

Там же. Оп. 10. Д. 40. Л. 312–326.

677

ANRM. Ф. R-1936. Оп. 2. Д. 4. Л. 1–3.

678

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 57–58.

679

Там же. С. 57.

680

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 101. Л. 39.

681

Там же. Л. 5.

682

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 148. Л. 22.

683

Там же. Л. 23.

684

Там же. Оп. 10. Д. 1. Л. 16.

685

Там же. Д. 130. Л. 4, 32, 135; Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 53.

686

Царанов В. И. Проблемы истории Молдавии. С. 226.

687

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 101. Л. 42; см. также: Д. 130. Л. 147.

688

Там же. Оп. 10. Д. 1 (Стенограмма и протокол III съезда КП Молдавии, 30.03– 01.04.1951). Л. 35.

689

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 44.

690

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 2. Л. 42–43.

691

Там же. Л. 240.

692

Там же. Оп. 11. Д. 11. Л. 5–7.

693

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 54.

694

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 55–56.

695

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 2. Л. 82.

696

Там же. Д. 101. Л. 38.

697

Там же. Д. 130. Л. 99.

698

Там же. Д. 101. Л. 38.

699

Там же. Д. 2. Л. 204–209.

700

Там же. Д. 130. Л. 323.

701

Там же. Д. 2. Л. 204–209.

702

Там же. Оп. 10 Д. 24. Л. 1; Оп. 11. Д. 127. Л. 30.

703

Там же. Оп. 11. Д. 64. Л. 306.

704

Там же. Оп. 10. Д. 328 [Справки работников ЦК КП(б) Молдавии об укреплении и организационно-хозяйственном состоянии колхозов в республике, 13.01.1951–23.11.1951]. Л. 6–8.

705

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 9. Д. 2. Л. 241.

706

Там же. Оп. 10. Д. 127 [Переписка с ЦК ВКП(б) и СовМин СССР, 04.01–28.04.1951]. Л. 161.

707

Царанов В. И. Проблемы истории Молдавии. С. 225.

708

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 10. Д. 136 (Справки и докладные записки Министерства юстиции и Верховного Суда МССР, 13.02.1951–27.11.1951). Л. 56–58.

709

Там же. Л. 121, 155–158.

710

Там же. Л. 60.

711

Там же. Оп. 11. Д. 63. Л. 20–30.

712

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 2 [Стенограмма и протокол IV съезда КП(б) Молдавии 18–21.09.1952]. Л. 499.

713

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 3.

714

Там же. С. 51, 57, 59; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 65.

715

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 16 [Стенограмма и протокол VIII Пленума ЦК КП(б) Молдавии, 28–29.08.1952]. Л. 273.

716

Там же. Оп. 10. Д. 24. Л. 3.

717

ANRM. Ф. R-2848. Оп. 11. Д. 392 (Протоколы заседаний СовМин и бюро СовМин № 1–24, 3.1–21.03.1951).

718

Там же. Д. 393 (Протоколы заседаний СовМин и бюро СовМин № 25–50, 24.03– 30.05.1951); Д. 394, 472–475.

719

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 10. Д. 1. Л. 266; Д. 17. Л. 424; Д. 40. Л. 66; Д. 60. Л. 168.

720

ANRM. Ф. R-2848. Оп. 11. Д. 392 (Протокол заседания СовМин, 19.01.1951). Л. 87.

721

Млечин Л. М. Брежнев. С. 91.

722

Владимиров В. Тандем. С. 161.

723

Зверев Н. Черненко познакомился с Брежневым в Кишиневе // Комсомольская правда Молдавии. 2005. 12. Марта. С. 11.

724

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 11. Л. 3; Д. 63. Л. 57–60.

725

Там же.

726

Там же. Оп. 9. Д. 2. Л. 245–246.

727

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 56.

728

Там же.

729

Там же. Оп. 10. Д. 127 [Переписка с ЦК ВКП(б) и СовМин СССР, 4.1–28. 4.1951]. Д. 128 [Переписка с ЦК ВКП(б) и СовМин 04.05–27.08.1951]; и др.

730

ANRM. R–2848. Оп. 11. Д. 319. Л. 192.

731

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 52.

732

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 131. Л. 139.

733

Там же. Оп. 9. Д. 131. Л. 142, 199, 231–232.

734

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 57.

735

Социалистическое соревнование в колхозной деревне // Правда. 1952. 26 января.

736

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 11. Л. 287–290.

737

Там же. Д. 45. Л. 2.

738

Там же. Оп. 9. Д. 101. Л. 413.

739

Там же. Оп. 10. Д. 40. Л. 9.

740

Брежнев Л. И. Молдавская весна // Новый мир. 1983. № 1. С. 15.

741

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1235 (Постановления Политбюро ЦК об отпусках Л. Брежнева и материалы к ним). Л. 1–2. Дённингхаус утверждает, что в 1951 г. Брежнев перенес инфаркт, см.: Дённингхаус В., Савин А. Личная трагедия Брежнeв. URL: https://lenta.ru/articles/2015/04/26/Brezhnev/ (дата обращения: 21.05.2917).

742

Чазов Е. И. Здоровье и власть. М., 1992. С. 11.

743

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1235. Л. 4–5. См. также: Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 11.

744

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 12 (Стенограмма и протокол заседания VI пленума ЦК КПM, 03–04.06.1952); Д. 14 (Стенограмма и протокол заседания VII пленума ЦК КПM, 26.07.1952); ср.: Млечин Л. Брежнев. Разочарование России. С. 31.

745

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 16 (Стенограмма и протокол VIII пленума ЦК КП Молдавии, 28–29.08.1952). Л. 26, 272.

746

Там же. Л. 272.

747

Там же. Л. 273.

748

Там же. Л. 283 и след.

749

Пленум ЦК КП(б) Молдавии // Правда. 1952. 7 сентября.

750

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 18 (Стенограмма и протокол заседания IX пленума ЦК, 13.09.1952). Л. 13–14.

751

Там же. Д. 2 (Стенограмма и протокол IV съезда КПM 18–21.09.1952). Л. 491.

752

Там же.

753

Там же. Л. 499, 502; Д. 19 (Стенограмма и протокол заседания I пленума ЦК КПM, 21.09.1952). Л. 3.

754

Там же. Л. 4.

755

Брежнев Л., секретарь ЦК КП(б) Молдавии. Критика и самокритика – испытанный метод воспитания кадров // Большевик. 1952. № 17. С. 50–58.

756

Brezhnev. Pages from his Life. P. 114.

757

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 67.

758

Млечин Л. М. Брежнев. Разочарование России. С. 31.

759

XIX съезд ВКП(б) – КПСС (5–14 октября 1952 г.). Документы и материалы. URL: http://publ.lib.ru/ARCHIVES/K/KPSS/_KPSS.html#020. С. 83 (дата обращения: 04.08.2015).

760

Там же. С. 84.

761

Там же. С. 209.

762

Там же. С. 600; см. также: Млечин Л. М. Брежнев. Разочарование России. С. 32; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 68.

763

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 11. Д. 20 [Стенограмма и протокол заседания II пленума ЦК КП(б) Молдавии, 25.10.1952]. Л. 3.

764

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 58.

765

Там же.

766

AOSPRM. Ф. 51. Оп. 10. Д. 1. Л. 67.

767

Brezhnev. Pages from his Life. P. 111–112; Murphy P. Brezhnev. P. 116; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 66.

768

Брежнев Л. И. Молдавская весна. С. 14.

769

Там же.

770

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 428.

771

Там же. С. 425.

772

Там же. С. 423.

773

Там же. С. 432–435.

774

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 396; Оберемко В. Криволапая судьба. Почему друзья отвернулись от Галины Брежневой [Интервью с Милой Москалёвой] // Аргументы и факты. 2010. 28 апреля. № 17. URL: http://www.aif.ru/society/people/17712 (дата обращения: 06.07.2015).

775

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 427.

776

Там же. С. 429.

777

Dornberg J. Breschnew. S. 128.

778

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР, 1945–1953 / сост. Хлевнюк О. В. и др., М., 2002. С. 88–91; РГАСПИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 17. Л. 2–4. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/protokol-1-zasedaniya-prezidiuma-tsk-kpss-o-raspredelenii-obyazannostei-mezhdu-sekretaryami-tsk (дата обращения: 13.02.2017); см. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 95.

779

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР, 1945–1953. С. 93–96.

780

Там же. С. 92; Млечин Л. М. Брежнев. С. 96.

781

Млечин Л. М. Брежнев. С. 96.

782

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 16. Л. 22, 27–28. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/protokol-13-zasedaniya-byuro-prezidiuma-tsk-kpss-o-prezidiume-tsentralnogo-komiteta-kpss-i-sekr; РГАНИ. Ф. 5. Оп. 108. Д. 4. Л. 109, http://liders.rusarchives.ru/ brezhnev/docs/spravka-otdela-administrativnykh-organov-tsk-kpss-ob-utverzhdenii-general-maiora-li-brezhneva-z (дата обращения: 13.02.2017); Млечин Л. М. Брежнев. С. 97.

783

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1234: Копии архивных документов о работе Л. Брежнева в окружном земельном управлении. Л. 44–45.

784

На письме пометка «Товарищ Хрущев ознакомился лично», см.: РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1234. Л. 44.

785

Taubman W. Khrushchev. P. 253.

786

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / сост. В. Наумов В., Ю. Сигачев. М., 1999. С. 83.

787

Красная Звезда. 1953. 22, 23, 24 августа, 9, 14 сентября.

788

Гришин В. В. Генсеки СССР. Политические портреты пяти генсеков. М., 2013. С. 24.

789

ГА РФ. Ф. R-5446. Оп. 1. Д. 585. Л. 37. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/поstanovlenie-soveta-ministrov-sssr-2064-o-prisvoenii-voinsкого-zvaniya-general-leitenanta-t-br (дата обращения: 13.02.2017); Млечин Л. М. Брежнев. С. 98.

790

Taubman W. Khrushchev. P. 261; McCauley M. Khrushchev and the development of Soviet Agriculture. The Virgin Land Programme 1953–64, London, 1976. P. 47–50; Pohl M. From White Grave to Tselinograd to Astana. The Virgin Lands Opening, Khrushchev’s Forgotten First Reform // The Thaw. Soviet Society and Culture During the 1950s and 1960s / Denis Kozlov, Eleanor Gilburd (eds.). Toronto, 2013. P. 269–307.

791

McCauley M. Khrushchev and the Development of Soviet Agriculture. P. 44f, 74; Murphy P. Brezhnev. P. 137.

792

Партия была переименована в Коммунистическую партию Советского Союза (КПСС) на XIX съезде.

793

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 146.

794

П. К. Пономаренко // Казахстан: История власти, опыт реконструкции / сост. Д. Ашимбаев, В. Хлюпин. Алма-Ата, 2008. С. 472.

795

Архив Президента Республики Казахстан (АПРК). Ф. 708. Оп. 27 (ЦК КП Казахстана). Д. 2 (Стенограмма заседаний VII съезда 18.02.1954). Л. 411; Д. 35 (Протокол и стенограмма заседания I пленума ЦК КП Казахстана 19.02.1954). Л. 4.

796

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 29 (Стенограмма заседаний IX пленума 05–06.02.1954). Л. 32.

797

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 29. Л. 44.

798

Там же. Л. 236.

799

Там же. Д. 2 (Стенограмма заседания VII съезда 18.02.1954). Л. 18 и след.

800

Там же. Д. 35. Л. 4.

801

Там же. Оп. 28. Д. 49 (Материалы к протоколу № 39 заседания бюро ЦК КП Казахстана, 12.04.1955); Д. 79 (Материалы к протоколу № 49 заседания бюро ЦК КП Казахстана, 18.07.1955). Л. 26; Д. 284 (Докладные записки, справки, информации и предложения отдела партийных органов ЦК КП Казахстана на имя членов бюро и секретарей ЦК, 05.01–30.08.1955). Л. 76.

802

Опухоль мозга была, вероятно, следствием первого успешного испытания атомной бомбы, проведенного в 1949 г. в Казахстане, в непосредственной близости от места которого находился Шаяхметов. Утверждение о том, что он вовсе не болел, а ходил в театр, было, очевидно, интригой его заместителя Тарасенко. Ливенцов В. А. // Казахстан: История власти. С. 479.

803

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 147; Шепель Р. К. [бывший директор АПРК]. Брежнев: два года в Казахстане. URL: http://www.nomad.su/?a=15-201301180012 (дата обращения: 29.10.2014).

804

Владимиров В. Тандем. С. 156.

805

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 122 (Материалы к протоколу № 20 заседания бюро ЦК КП Казахстана, 21.08.1954 «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения»). Л. 6.

806

Kindler R. Stalins Nomaden. Herrschaft und Hunger in Kasachstan. Hamburg, 2014. S. 232.

807

Ibid. S. 342.

808

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 155 (Протоколы заседаний бюро ЦК КП Казахстана, здесь: № 24, 06.10.1954). Л. 55.

809

Там же. Д. 68 (Материалы к протоколу № 2 бюро ЦК КП Казахстана, 23.03.1954). Л. 24.

810

Зимовина Е. П. Динамика численности и состава населения Казахстана во второй половине ХХ века // Demoskop weekly. 2003. 3–16 марта. № 103–104. URL: http://www.demoscope.ru/weekly/2003/0103/analit03.php (дата обращения: 17.07.2015).

811

П. К. Пономаренко [Воспоминания]. Рядом со Сталиным / сост. Куманев Г. А. Смоленск, 2001. С. 114.

812

Dornberg J. Breschnew. S. 142; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 74–75; Murphy P. Brezhnev. P. 138; Млечин Л. М. Брежнев. Разочарование России. С. 35.

813

Murphy P. Brezhnev. P. 138.

814

См. также: Dornberg J. Breschnew. S. 143.

815

П. К. Пономаренко [Воспоминания]. Рядом со Сталиным. С. 117–118; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 81; Dornberg J. Breschnew. S. 143.

816

Кунаев Д. А. Казахстан: История власти // Казахстан. История власти, опыт реконструкции / сост. Д. Асимбаев, В. Хлюпин. Алма-Ата, 2008. С. 479; Он же. От Сталина до Горбачева (В аспекте истории Казахстана). Алма-Ата, 1994. С. 99; П. К. Пономаренко [Воспоминания]. Рядом со Сталиным. С. 113, 117–118.

817

Кунаев Д. А. Казахстан: История власти. С. 97; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 73.

818

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 29. Л. 237.

819

Murphy P. Brezhnev. P. 139.

820

П. К. Пономаренко [Воспоминания]. Рядом со Сталиным. С. 116.

821

Там же. С. 117.

822

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 78.

823

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 29. Л. 236; Д. 35. Л. 5–6.

824

Там же. Д. 65 (Материалы к протоколу № 1 заседания бюро ЦК oт 16 марта 1954 г.) Л. 20–22.

825

Там же. Л. 26–30.

826

Там же. Л. 32.

827

Там же. Л. 34.

828

Там же. Д. 266. Л. 51.

829

Там же. Д. 156 (Протоколы № 26–29, ноябрь–ноябрь 1954 г., здесь: № 26 11.11.1954). Л. 5.

830

Там же. Д. 266 (Справки, записки и переписка ЦК и его отделами, 02.03– 31.05.1954). Л. 23, 61.

831

Там же. Д. 122 (Материалы к протоколу № 20 заседания ЦК КП Казахстана, 21.08.1954). Л. 37; Д. 153 (Протоколы № 11–17, июнь–июль 1954 г., здесь: протокол № 13 заседания бюро КП Казахстана, 19.07.1954). Л. 86.

832

Там же. Д. 65. Л. 26–30.

833

Там же. Л. 32.

834

Литвинов В. Истинный казахстанец. О первоцелиннике, герое социалистического труда, ветеране В. А. Ливенцове // Мегаполис [Казахстан]. 2004. 22 июля. С. 11.

835

Ливенцова целина. Воспоминания первоцелинника В. А. Ливенцова o целинной эпопее (Записал Владимир Литвинов) // Новое поколение. 2003. 4 апреля. С. 7.

836

Литвинов В. Истинный казахстанец. С. 11.

837

Ш. Чокин // Казахстан: История власти. С. 479.

838

Л. Г. Жуков // Казахстан: История власти. С. 480; Жуков Л. Г. Незабываемое. Павлодар, 2002. С. 124.

839

Ныне Западно-Казахстанская область.

840

Цит. по: Млечин Л. М. Брежнев. С. 104.

841

Из воспоминания В. А. Ливенцова: Moe время. Актобе, 1999, цит. по: Казахстан: История власти. С. 482.

842

Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева. С. 99–100.

843

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 80.

844

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 8 (Стенограмма V Пленума ЦК КП Казахстана, 02– 06.08.1955. Кн. 2. Л. 351; Д. 365 (Стенограмма совещания в ЦК КП Казахстана по сельскому хозяйству, 27–28.05.1955). Л. 252; Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 210–212.

845

Жуков Л. Г. Незабываемое. С. 127.

846

Брежнев Л. И. Воспоминания 1982. С. 210.

847

Там же. С. 211.

848

Breznev. Pages from his Life. P. 116; Brezhnev. A Short Biography. P. 52.

849

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 2. Л. 21; Шепель говорит о 6,4 млн га, см.: Шепель Р. К. Брежнев: Два года в Казахстане.

850

Шепель Р. К. Брежнев: Два года в Казахстане.

851

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 393. Л. 2.

852

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 154, 157.

853

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 65. Л. 82.

854

Там же. Д. 122. Л. 40; Д. 153. Л. 48.

855

Там же. Д. 285. Л. 118.

856

Там же. Д. 73. Л. 38.

857

Там же. Д. 392. Л. 7.

858

Там же. Д. 266. Л. 47.

859

Там же. Д. 285. Л. 1; Д. 98. Л. 7; Оп. 28. Д. 85. Л. 1

860

Там же. Оп. 27. Д. 393. Л. 6.

861

Там же. Д. 28. Л. 345; Оп. 28. Д. 17. Л. 131.

862

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 392. Л. 1.

863

Там же. Л. 4.

864

Там же. Л. 5.

865

Там же. Л. 9.

866

Там же. Л. 7.

867

Там же. Д. 285. Л. 186.

868

Там же. Оп. 28. Д. 269. Л. 122; Ф. 811 (Институт истории партии). Оп. 24. Д. 290 (Копии документальных материалов к монографии «Компартия Казахстана в борьбе за освоение целинных и залежных земель. 1954–1958 гг.»). Л. 67.

869

Там же. Оп. 27. Д. 285. Л. 68–69.

870

Там же. Л. 69.

871

Там же. Д. 393. Л. 9.

872

Там же. Ф. 811. Оп. 24. Д. 290. Л. 142.

873

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 285. Л. 69.

874

Там же. Ф. 811. Оп. 24. Д. 290. Л. 142.

875

Там же. Ф. 708. Оп. 27. Д. 285. Л. 71–73.

876

Там же. Ф. 811. Оп. 24. Д. 290. Л. 73–75.

877

Там же. Л. 78–84.

878

Ливенцова целина. С. 7; АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 393. Л. 2; Литвинов В. Истинный казахстанец. С. 11.

879

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 393. Л. 1.

880

Там же; Литвинов В. Истинный казахстанец. С. 11; Ливенцова целина. С. 7.

881

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 284. Л. 176.

882

Брежнев. Воспоминания. 1982. С. 184.

883

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 393. Л. 9.

884

Там же. Л. 2.

885

Там же.

886

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 155. Л. 73–74.

887

Там же. Оп. 28. Д. 365. Л. 5.

888

Там же. Д. 270. Л. 153.

889

Там же. Д. 269. Л. 120–131; Оп. 27. Д. 284. Л. 134.

890

Там же. Оп. 28. Д. 270. Л. 34.

891

Там же. Д. 365. Л. 252.

892

Там же. Л. 253.

893

Там же.

894

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 95. Л. 2.

895

Там же.

896

Там же. Оп. 27. Д. 85. Л. 44.

897

Там же. Л. 48.

898

Там же. Д. 85. Л. 56–57.

899

Там же. Д. 108. Л. 285; Оп. 28. Д. 386. Л. 6.

900

Там же. Д. 270. Л. 188.

901

Ливенцова целина. С. 7.

902

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 28. Л. 349, 355.

903

Там же. Д. 116. Л. 1.

904

Брежнев. Воспоминания 1982. С. 191–199; АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 116. Л. 3.

905

Там же. Д. 154. Л. 7.

906

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 284. Л. 67.

907

Ливенцова целина. С. 7.

908

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 285. Л. 188.

909

Там же. Оп. 28. Д. 116.

910

Там же. Оп. 27. Д. 17. Л. 130.

911

Там же. Л. 131 и след.

912

Там же. Оп. 28. Д. 73. Л. 37.

913

Там же. Д. 365. Л. 255, 258.

914

Там же. Л. 258.

915

Там же. Д. 386. Л. 1–2.

916

Там же. Оп. 27. Д. 92. Л. 2.

917

Там же. Л. 54.

918

Там же. Л. 65.

919

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 92. Л. 65.

920

Там же. Л. 68–69.

921

Там же. Л. 78.

922

Там же. Д. 95. Л. 9.

923

Там же. Д. 284. Л. 79, 82, 94, 99.

924

Там же. Л. 79.

925

Там же. Д. 285. Л. 189.

926

Там же. Л. 213–233.

927

Там же. Оп. 28. Д. 269. Л. 178.

928

Там же. Л. 179–187.

929

Там же. Л. 188.

930

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 365. Л. 6.

931

Брежнев. Воспоминания. 1982. С. 231.

932

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 365. Л. 259.

933

Брежнев. Воспоминания. 1982. С. 231.

934

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 8. Л. 317.

935

Там же. Л. 4.

936

Там же. Л. 318.

937

Там же. Л. 319.

938

Там же. Л. 323.

939

Там же. Л. 345.

940

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 85. Л. 6.

941

Там же. Л. 20.

942

Там же. Д. 73. Л. 29; Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева. С. 101.

943

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 73. Л. 9; Д. 116. Л. 1; Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева. С. 101.

944

П. К. Пономаренко [Воспоминания]. Рядом со Сталиным. С. 118; Казахстан. История власти. С. 479.

945

Млечин Л. М. Брежнев. С. 103; Голиков В. «Я верю и надеюсь…»; Казахстан. История власти. С. 125.

946

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 77; Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 191; Млечин Л. М. Брежнев. С. 102.

947

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 28. Л. 349; Оп. 28. Д. 17. Л. 130; д. 79. Л. 1; Д. 331. Л. 1. См. также: Шепель Р. К. Брежнев: Два года в Казахстане.

948

Жуков Л. Г. Незабываемое. С. 124.

949

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 185–186.

950

Казахстан. История власти. С. 479; Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 202.

951

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 130. Л. 12.

952

Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева. С. 92–93.

953

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 192–193.

954

Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева. С. 100; Жуков Л. Г. Незабываемое. С. 127.

955

Иманабаева У. К. Ах, Самара. С. 131 и след.; Козлов К. Отдыхай, страна! // Литер. 17.04.2008. С. 10.

956

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 130. Л. 13.

957

Там же. Л. 67.

958

Там же. Д. 2 (Протокол заседания IV Пленума ЦК КП Казахстана, 18.04.1955). Л. 2.

959

Там же. Д. 8. Кн. 1. Л. 4, 8–9.

960

Литвинов В. Истинный казахастанец. С. 11; Murphy P. Brezhnev. P. 139.

961

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 8. Кн. 1. Л. 12, 18.

962

Там же. Д. 269. Л. 138, 140.

963

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 88 (Материалы к протоколу № 52 заседания бюро ЦК КП Казахстана, 15.08.1955). Л. 1.

964

Там же. Д. 88. Л. 2.

965

Там же. Оп. 27. Д. 266. Л. 44.

966

Там же. Оп. 28. Д. 284. Л. 139.

967

Там же. Д. 269. Л. 186.

968

Брежнев Л. И. Воспомнания. 1982. С. 242.

969

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 125. Л. 4; Д. 13. Л. 150; Д. 271. Л. 124; Оп. 29. Д. 31. Л. 108.

970

Там же. Оп. 27. Д. 168. Л. 8; Оп. 28. Д. 269. Л. 68; Оп. 29. Д. 31. Л. 108.

971

Там же. Оп. 28. Д. 110. Л. 27.

972

Там же. Д. 206. Л. 206–208.

973

Там же. Д. 119. Л. 38; Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева. С. 103.

974

АПРК. Ф. 708. Оп. 28. Д. 119. Л. 9.

975

АПРК. Ф. 708. Оп. 29. Д. 1 (Стенограмма VI Пленума ЦК КП Казахстана, 22– 29.01.1956). Л. 3.

976

Там же. Д. 290 (Справки отделов ЦК КПK и Госплана Каз. ССР о реализации критических замечаний и предложений делегатов VIII съезда Компартии Казахстана, 10.02–30.06.1956). Л. 66–67.

977

Там же. Д. 290. Л. 74.

978

Там же. Д. 66 (Материалы к протоколу № 1 заседания бюро ЦК КП Казахстана, 01.02.1956). Л. 26.

979

Там же. Д. 290. Л. 80.

980

XX съезд Коммунистической Партии Советского Союза, 14–25 февраля 1956 г., стенографический отчет. Т. 2. М., 1956. С. 403, 498; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 185 (Протокол № 1, февральский пленум 27.02.1956 г.). Л. 5–6.

981

Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева. С. 104.

982

Гаврилюк А. Теперь мужик скажет. С. 262.

983

Брежнев Л. И. Воспоминания. 1982. С. 244. Млечин Л. М. Брежнев. С. 104; Габдуллин Б. Великое кочевье. Историческое эссе о тех, кто строил государство Казахстан // Central Asia Monitor. N. 6. 10–16.02.2012. P. 7.

984

Литвинов В. Истинный казахстанец. С. 11.

985

П. К. Пономаренко [Воспоминания]. Рядом со Сталиным. С. 116.

986

Иманбаева У. А. Ах, Самара. С. 129–130.

987

АПРК. Ф. 708. Оп. 27. Д. 65. Л. 93.

988

Габдуллин Б. Великое кочевье. С. 7; Млечин Л. М. Брежнев. С. 104.

989

XX съезд Коммунистической партии Советского Союза. Т. 1. С. 213–220.

990

XX съезд Коммунистической Партии Советского Союза. Т. 2. С. 401.

991

Medwedew R. Vom XX. zum XXII. Parteitag der KPdSU. Ein kurzer historischer Überblick // ders. u. a. (Hg.). Entstalinisierung. Der XX. Parteitag und seine Folgen, Frankfurt am Main, 1977. S. 26f.

992

Naumov V. P. Zur Geschichte der Geheimrede N. S. Chruschtschows auf dem 20. Parteitag der KPdSU // Forum für osteuropäische Ideen– und Zeitgeschichte (1997). H. 1. S. 137–177; Schattenberg S. ‘Democracy’ or ‘Despotism’? How the Secret Speech was Translated into Everyday Life // Dilemmas of Destalinization. Negotiating Cultural and Social Change in the Khrushchev Era / P. Jones (ed.). London, 2006. P. 64–79.

993

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 68.

994

Согласно Дорнбергу, в компетенцию Брежнева были переданы зарубежные коммунистические партии и братские партии, но подтвердить это не удалось, см.: Dornberg J. Breschnew. S. 150–160.

995

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 2: Постановления 1954–1958 / гл. ред. Фурсенко. М., 2006. С. 212, 215, 358, 337.

996

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 2. С. 225, 282, 420.

997

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 139. Л. 28 и сл.

998

Там же. Д. 214. Л. 7.

999

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 240. Л. 118 и след.

1000

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1: Черновые протокольные записи заседаний, стенограммы. М., 2004. С. 120.

1001

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 934.

1002

Там же. С. 138.

1003

Taubman W. Khrushchev. P. 289.

1004

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 148.

1005

Там же. С. 173.

1006

Там же. С. 174.

1007

Там же. С. 176–177.

1008

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 178.

1009

Там же. С. 183; Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 2. С. 475.

1010

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 193.

1011

Там же. С. 195. См. также именной список в заметках Брежнева: Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 77.

1012

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 79–89.

1013

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 201.

1014

Там же. С. 191, 201.

1015

Там же. С. 205–206.

1016

Бовин А. Е. XX век как жизнь. М., 2003. С. 157.

1017

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 222, 238, 261; РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 210. Л. 3. Ср. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 107; Murphy P. Brezhnev. P. 154.

1018

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 207. Л. 20.

1019

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 172.

1020

Мухитдинов Н. А. Река времени. От Сталина до Горбачева. Воспоминания. М., 1995. Т. 1. С. 270; Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 173.

1021

Хрущев С. Н. Никита Хрущев – реформатор. Трилогия об отце. М., 2010. С. 438.

1022

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 441.

1023

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 97.

1024

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 230 (Июньский пленум, 6-е утреннее заседание, 26.06.1957). Л. 15, 32; Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 442.

1025

В изданных «черновиках» и стенограммах за заседанием 15 июня следует заседание 8 июля 1958 г. Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 258–259; см. также: Мухитдинов Н. А. Река времени. С. 265.

1026

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 98.

1027

Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 173.

1028

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 230. Л. 12–13.

1029

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 442.

1030

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 99 сл.

1031

Цит. по: Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 452. Мухитдинов, присутствовавший на заседании, воспроизводит речь Брежнева и резкое замечание Кагановича примерно такими же словами, см.: Мухитдинов Н. А. Река времени. С. 266.

1032

Там же; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 86; Млечин Л. М. Брежнев. С. 108; Пихоя Р. Г. Советский Союз. С. 174; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 230. Л. 32.

1033

Цит. по: Мухитдинов Н. А. Река времени. С. 271.

1034

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 42. Л. 14. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/proekt-pisma-l-brezhneva-v-Президиум-tsk-kpss-o-serdechnom-zabolevanii-i-o-svoem-otnoshenii-k-g (дата обращения: 14.02.2017); Мухитдинов Н. А. Река времени. С. 274.

1035

Выступление Л. И. Брежнева на заседании Президиума ЦК КПСС [не позднее 14 октября 1964 г.] // Никита Хрущев. 1964. Стенограммы Пленума ЦК КПСС и другие документы / сост. А. Н. Артизов и др., М., 2007. С. 228; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 11.

1036

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 230. Л. 13–15.

1037

Там же. Л. 16–18.

1038

Там же. Л. 26–27.

1039

Мухитдинов Н. А. Река времени. С. 275–276.

1040

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 393, 427 и др.

1041

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 277. С. 1020–1021 (сноска 14); См. также запись речи Хрущева в записных книжках Брежнева: Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 103–107.

1042

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 43. Л. 18–24. URL: http://liders.rusarchives.ru/brezhnev/docs/tezisy-vystupleniya-li-brezhneva-na-plenume-tsk-kpss-s-kritikoi-deyatelnosti-byvshego-ministra (дата обращения: 14.02.2017).

1043

Мухитдинов Н. А. Река времени. С. 287.

1044

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 266 (Стенограмма первого заседания пленума 28–29 октября 1957 г.). Л. 86.

1045

Там же. Л. 83, 89.

1046

Там же. Л. 90.

1047

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 300.

1048

Там же. С. 311, 390 и след.

1049

Там же. С. 291; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 83.

1050

Ср.: Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 88.

1051

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1200. Л. 46; Ф. 3. Оп. 12. Д. 356. Л. 15. URL: http://liders. rusarchives.ru/brezhnev/docs/Постановление-Президиумa-tsk-kpss-o-brezhneve-li-29-marta–1958-g (дата обращения: 14.02.2017).

1052

См. также: Schattenberg S. “Frieden im Weltall: Mir + Shuttle = ISS” // Stille Revolutionen. Die Neuformierung der Welt seit 1989 / K. Kucher, G.r Thum, S. Urbansky (Hg.). Frankfurt am Main, 2013. S. 33–43.

1053

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 374.

1054

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1200. Л. 47–48; Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 305; см. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 110; Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 373.

1055

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 285, 304.

1056

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 113 и след.

1057

Zhuk S. I. Rock and Roll in the Rocket City. The West, Identity, and Ideology in Soviet Dniepropetrovsk, 1960–1985. Baltimore, 2010. P. 18–19; Murphy P. Brezhnev. P. 160–62.

1058

Брежнев Л. И. Космический октябрь // Новый мир. 1983. № 1. С. 26–45, здесь: С. 27–30.

1059

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 189.

1060

Там же. С. 136, 167.

1061

См. также: Schattenberg S. Les frontières du dicible. Du dialogue au silence: les relations d’Andrej Saharov avec Hruščev et Brežnev // Cahiers du Monde russe 54 (2013) 3–4. P. 441–466.

1062

Сахаров Андрей. Воспоминания. Полное издание в одном томе. М., 2011. С. 217– 218.

1063

Там же.

1064

Черток Б. Е. Ракеты и люди. М., 1999. С. 342.

1065

Там же.

1066

Там же. С. 344.

1067

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 86.

1068

Брежнев Л. И. Космический октябрь. С. 35–37.

1069

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 233.

1070

Брежнев Л. И. Космический октябрь. С. 45.

1071

Там же. С. 32.

1072

Постановление Президиумa ЦК КПСС «O создании искусственного спутника Земли», 8 августа 1955 г. // Советский космос. Вестник Архива Президента Российской Федерации, специальное издание к 50-летию полета Юрия Гагарина. М., 2011. С. 25; см. также Chruschtschow S. N. Geburt einer Supermacht. S. 94.

1073

См. об этом также: Schattenberg S. Die Angst vor Erniedrigung. Die U2–Krise und das Ende der Entspannung // Angst im Kalten Krieg / Bernd Greiner et al. (Hg.). Hamburg, 2009. S. 220–251.

1074

Tschertok B. E. Raketen und Menschen. Der Sieg Koroljows. Klitzschen, 2000. S. 380.

1075

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 364–365.

1076

Tschertok, Raketen und Menschen. S. 382.

1077

Там же; Млечин Л. М. Брежнев. С. 126.

1078

Кузнечевский В. «Священная корова» военно-промышленного комплекса // Л. И. Брежнeв. Материалы к биографии. С. 253–254.

1079

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1200. Л. 49.

1080

Dornberg J. Breschnew. S. 169; Murphy P. Brezhnev. P. 164.

1081

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 441; Т. 3. С. 127.

1082

Млечин Л. М. Брежнев. С. 120.

1083

Ср. также: Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 97.

1084

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 76 [Материалы о поездке т. Брежнева в Гвинею, Гану и Марокко (обзор печати)]. Л. 34 (Счастливого пути. Известия. 09.02.1961).

1085

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 92.

1086

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 79. Д. 89 (Личное дело депутата Брежнева Л. И. 1962–1966).

1087

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 92; Млечин Л. М. Брежнев. С. 127.

1088

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 136 (Стенограмма совещания секретарей Президиумов Верховных Советов союзных республик). Л. 169.

1089

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 136. Л. 15–16.

1090

Суходрев В. М. Язык мой – друг мой. От Хрущева до Горбачева. 2-е изд. М., 2008. С. 273.

1091

Кауль Т. Н. От Сталина до Горбачева. С. 74.

1092

Колоколов Б. Л. Профессия – дипломат. М., 2006. С. 81.

1093

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 37б (Альбом с фотографиями вручения правительственных наград тов. Брежневым 28 мая 1960 – 9 марта 1962 г.). Л. 30, 54–57.

1094

Там же. Д. 37в (Альбом с фотографиями вручения правительственных наград тов. Брежневым, 1962–1964). Л. 8. Л. 28; Д. 37б. Л. 43–45.

1095

Там же. Д. 37б. Л. 65.

1096

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 3. С. 509.

1097

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 37б. Л. 66.

1098

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 55 (Речь Брежнева при вручении ордена Ленина Главмосстрою во Дворце спорта в Лужниках, 11 мая 1964 г.). Л. 2–4, 10.

1099

Murphy P. Brezhenv. S. 157.

1100

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 107 (Доклад Л. И. Брежнева на партийном собрании в аппарате Президиумa Верховного Совета СССР, 11.12.1961). Л. 14.

1101

Там же. Л. 23, 27.

1102

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 55 (…Выступление Л. И. Брежнева на заседании конституционной комиссии, 16.07.1964). Л. 21; Ф. 5. Оп. 30. Д. 443 (Предложения комиссий по подготовке материалов новой конституции СССР). Л. 2 и след.

1103

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 131. Д. 52. Л. 64.

1104

Там же. Л. 89–94.

1105

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 55. Л. 23.

1106

Там же. Л. 24.

1107

Там же. Л. 21.

1108

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 131. Д. 55 (Отдел по вопросам работы Советов: предложения и замечания к главе «Государственное управление, деятельность советов и общественных oрганизаций»). Л. 1.

1109

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. Воспоминания дипломата, советника А. А. Громыко, помощника Л. И. Брежнева, Ю. В. Андропова, К. У. Черненко и М. С. Горбачева. М., 1994. С. 119; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 92; Суходрев В. М. Язык мой – друг мой. С. 274–275; Млечин Л. М. Брежнев. С. 391.

1110

Politisches Archiv des Außenamts Berlin, Bestand B 41 – Ziwschenarchiv Sowjetunion 1973–1984, Best. Nr–112693: Reisen deutscher Persönlichkeiten E–Z, Günter Grass in Moskau, Besuch Breschnew, 1973–74. Breshnew Leonid Iljitsch. S. 3.

1111

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 119.

1112

Engermann D. C. The Second World’s Third World // Kritika 12 (2011) 1. P. 194.

1113

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 102. Л. 3.

1114

Там же. Оп. 83. Д. 20 (Материалы o пребывании Председателя Президиумa Верховного Совета тов. Брежнева в Иране 16–23 ноября 1963 г.). Л. 20.

1115

Там же. Оп. 78. Д. 10 (Речи и выступления Л. И. Брежнева в период пребывания в Чехословакии делегации КПСС на праздновании сорокалетия Компартии Чехословакии в мае 1961 г.). Л. 11.

1116

РГАНИ. Ф. 10 (Международные совещания, встречи, конференции представителей коммунистических и рабочих партий социалистических, капиталистических, развивающихся стран). Оп. 1. Д. 112 (Стенограмма первого заседания совещания).

1117

Boden R. Die Grenzen der Weltmacht. Sowjetische Indonesienpolitik von Stalin bis Brežnev. Stuttgart, 2006. S.106; См. также: Murphy P. Brezhnev. P. 166–167.

1118

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 76 [Материалы о поездке т. Брежнева в Гвинею, Гану и Марокко (обзор советской печати)]. Л. 3, 5, 10.

1119

Там же. Д. 76. Л. 9. Л. 12; Murphy P. Brezhnev. P. 168.

1120

Murphy P. Brezhnev. P. 168.

1121

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 76. Л. 15.

1122

Там же. Л. 17–18; Д. 77 [Материалы о поездке Л. И. Брежнева в Гвинею, Гану и Марокко (обзор гвинейской, ганской и марокканской печати)]. Л. 3, 10–11, 14–15.

1123

Там же. Д. 76. Л. 21.

1124

Там же. Л. 15.

1125

Там же. Л. 20.

1126

Там же.

1127

Attwood W. The Reds and the Blacks. A Personal Adventure. London, 1967. P. 14.

1128

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 102 [Речи Брежнева Л. И. в связи с пребыванием в СССР президента Республики Гана Кваме Нкрума (10–27 июля 1961)…]. Л. 1.

1129

Там же. Д. 76. Л. 30.

1130

Murphy P. Brezhnev. P. 170.

1131

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 76. Л. 32.

1132

Autio-Sarasmo Sari. Khrushchev and the challenge of technological progress // Khrushchev in the Kremlin. Policy and government in the Soviet Union 1953–1964 / Jeremy Smith, Melanie Ilic (ed.). London, 2011. P. 141–142.

1133

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 80 [Материалы о поездке тов. Брежнева Л. И. в Финляндию (обзоры финской печати)]. Л. 33.

1134

Там же. Л. 34.

1135

Там же. Л. 40.

1136

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 80. Л. 111.

1137

Там же. Л. 114–115.

1138

Там же. Л. 142.

1139

Там же. Д. 88 [Материалы o поездке тов. Брежнева в Судан (обзоры суданской печати)]. Л. 16.

1140

Там же. Л. 16.

1141

Там же. Л. 30, 66.

1142

Там же. Л. 70.

1143

Там же. Д. 91 [Материалы о поездке т. Брежнева в Индию (обзор советской печати)]. Л. 3.

1144

Там же. Л. 6.

1145

Там же. Д. 92 [Материалы о поездке Л. И. Брежнева в Индию (обзор индийской печати)]. Л. 14, 17.

1146

Там же. Д. 101. Л. 46 и след.; Boden R. Die Grenzen der Weltmacht. S. 186–187.

1147

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 83. Д. 17 [Материалы о поездке Председателя Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнева в Афганистан (отклики афганской печати), октябрь 1963 г.]. Л. 24.

1148

Там же. Л. 34.

1149

Там же. Д. 19 [Материалы о пребывании Председателя Президиума Верховного Совета тов. Брежнева Л. И. в Афганистане (11–17.10.1963)]. Л. 3, 28–32.

1150

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 83. Д. 20 [Материалы о пребывании Председателя Президиумa Верховного Совета тов. Брежнева Л. И. в Иране (16–23.11.1963)]. Л. 11–12.

1151

Там же. Л. 21.

1152

Там же. Л. 21–22.

1153

Там же. Л. 38–39, 52–53.

1154

Там же. Л. 55.

1155

Там же. Оп. 78. Д. 127 (Материалы о пребывании тов. Брежнева в Югославии). Л. 12–13.

1156

Там же. Оп. 83. Д. 21 [Материалы о пребывании в Чехословакии тов. Л. И. Брежнева (10–15.12.1963 г.)]. Л. 1–3.

1157

Там же. Л. 19.

1158

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 556, 571, 619–623.

1159

Ср.: Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 97.

1160

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 474.

1161

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 445–446.

1162

Там же. С. 435.

1163

Там же.

1164

Оберемко В. Почему «друзья» отвернулись от Галины Брежневой // Аргументы и факты. 2010. 28 апреля. № 17. URL: htttp://www.aif.ru/society/people/17712 (дата обращения: 06.07.2015).

1165

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 355, 370.

1166

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 719.

1167

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1200. Л. 57.

1168

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. Дневниковые записи, воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 1995. С. 168.

1169

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 719.

1170

Там же. С. 820, 860.

1171

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 338.

1172

Dornberg J. Breschnew. S. 176–177.

1173

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 397, 413.

1174

Tompson W. J. Industrial Management and Economic Reform under Khrushchev // Nikita Khrushchev / W. Taubman, et al. (ed.). Yale, 2000. P. 138–159. Here: P. 142.

1175

Rigby T. H. Political Elites. P. 223.

1176

SchröderH.“LebendigeVerbindungmitdenMassen”.SowjetischeGesellschaftspolitik in der Ära Chruščev // Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte 34 (1986) 4. S. 523–560. Hiere: S. 558.

1177

Filtzer D. Die Chruschtschow-Ära. Entstalinisierung und die Grenzen der Reform in der UdSSR, 1953–1964. Mainz, 1995. S. 42.

1178

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 341–342; Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 122–126.

1179

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 343–344.

1180

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 551 (Октябрьский пленум 1961 г., стенограмма первого заседания). Л. 1.

1181

Там же. Д. 185 (Февральский пленум 1956 г., протокол № 1). Л. 4.

1182

Там же. Д. 549 (Октябрьский пленум 1961 г., протокол № 1). Л. 8–9.

1183

Там же. Д. 557 (Мартовский пленум 1962 г., материалы к протоколу). Л. 97.

1184

П. К. Пономаренко [Воспоминания]. Рядом со Сталиным. С. 120–121.

1185

См. все дела под названием «Реплики»: РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 44 (Июль 1953 г.). Д. 60 (Сентябрь 1953 г.). Д. 88 (Март 1954 г.) и т. д., последнее: Д. 742 (Июль 1964 г.).

1186

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 742 (Реплики по выступлениям, выписанные из стенографии заседаний Пленума, 10–15.02.1964). Л. 4.

1187

Там же. Л. 7.

1188

Там же. Л. 72.

1189

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 742. Л. 73.

1190

Там же. Д. 744 (Июльский пленум, 11.07.1964, протокол № 8). Л. 4–7.

1191

Там же. Д. 747 (Июльский пленум 1964 г., стенограмма первого заседания). Л. 1.

1192

Там же. Л. 2.

1193

Там же. Л. 2.

1194

Там же. Л. 21.

1195

Там же. Л. 3.

1196

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 204.

1197

Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 672.

1198

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. С. 431.

1199

Цит. по: Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 201.

1200

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 747. Л. 13, 16.

1201

Там же. Л. 16.

1202

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 1035.

1203

Цит. по: РГАСПИ. Ф. 666 (Петр Ефимович Шелест). Оп. 1. Д. 26 (Автобиографические заметки, 1964–1966). Л. 14.

1204

Цит. по: Там же. Л. 14.

1205

Кауль Т. Н. От Сталина до Горбачева. С. 74; Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 1035.

1206

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 338.

1207

Шелест П. …Да не судимы будете. С. 226.

1208

Гришин В. В. Катастрофа. От Хрущева до Горабчева. М., 1996. С. 36.

1209

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 354; Правда, Млечин утверждает, что Брежнев вел список, в котором отмечал, с кем он уже говорил, см.: Млечин Л. М. Брежнев. С. 29.

1210

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 356.

1211

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. The Era of Khrushchev through the Eyes of his Adviser. New York, 1988. P. 207; Бурлацкий Ф. М. Брежнев и крушение оттепели // Л. И. Брежнeв. Материалы к биографии. С. 105.

1212

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 193.

1213

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. P. 207; Бурлацкий Ф. М. Брежнев и крушение оттепели // Л. И. Брежнeв. Материалы к биографии. С. 105.

1214

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. S. 207.

1215

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. S. 207.

1216

См. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 154.

1217

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 201; Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 351.

1218

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. P. 210.

1219

Семичастный В. Е. Бескопойное сердце. С. 375.

1220

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 1035.

1221

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 185–191.

1222

Там же. С. 191.

1223

Там же. С. 194.

1224

Там же. С. 198–203.

1225

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 351–352.

1226

Там же. С. 352.

1227

Там же.

1228

РГАСПИ. Ф. 666 (Петр Ефимович Шелест). Оп. 1. Д. 9 (Рабочие записи П. Е. Шелеста). Л. 21.

1229

Там же.

1230

Рабочая протокольная запись заседания Президиумa ЦК КПСС, 25–26 сентября 1964 г. // Никита Хрущев. 1964. С. 140–149.

1231

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 214.

1232

РГАСПИ. Ф. 666. Оп. 1. Д. 9. Л. 18; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 215.

1233

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 211.

1234

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 356

1235

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 1033; Запись беседы А. И. Микояна с В. И. Галюковым, сделанная С. Н. Хрущевым // Никита Хрущев. 1964. С. 154–160; Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 354–355.

1236

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 355; Микоян А. И. Так было. М., 1999. С. 614–615.

1237

Микоян А. И. Так было. С. 615.

1238

Из речи Л. И. Брежнева на торжественном заседании в Берлине, посвященном 15-летию со дня образования ГДР 6 октября 1964 г. // Никита Хрущев. 1964. С. 177– 178; Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 357.

1239

Чтобы формально легитимировать и эту встречу, присутствующие приняли в качестве членов Президиума резолюцию о том, что Брежнев, Косыгин, Суслов и Подгорный должны немедленно связаться по телефону с Хрущевым, чтобы пригласить его в Москву для выяснения вопросов, не терпящих отлагательства. Но текст, вероятно, был составлен только после 12 октября, см.: Постановление Президиумa ЦК КПСС «О возникших вопросах по поводу предстоящего пленума ЦК КПСС и разработок перспективного народнохозяйственного плана на новый период». 12 сентября 1964 г. // Никита Хрущев. 1964. С. 181–182.

1240

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 360.

1241

Там же.

1242

Цит. по: Микоян А. И. Так было. С. 615.

1243

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 362; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 225.

1244

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 225.

1245

Taubman W. Khrushchev. P. 648; Crankshaw Edward. Khrushchev. A Career. New York, 1966. P. 279, 286.

1246

Доклад Президиума ЦК КПСС на октябрьском Пленуме ЦК КПСС (вариант) [не позднее 13 октября 1964г.] // Никита Хрущев. 1964. М., 2007. С. 18 и след., 196 и след.

1247

Доклад Президиума ЦК КПСС на октябрьском Пленуме ЦК КПСС (вариант) [не позднее 13 октября 1964г.] // Никита Хрущев. 1964. С. 182–183.

1248

Там же. С. 183.

1249

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 231.

1250

Рабочая протокольная запись заседания президиума ЦК КПСС 13–14.10.1964 // Никита Хрущев. 1964. С. 217.

1251

Доклад президиума ЦК КПСС // Никита Хрущев. 1964. С. 183.

1252

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 363.

1253

Проект выступления Л. И. Брежнева на заседании Президиума ЦК КПСС [13 октября 1964 г.] // Никита Хрущев. 1964. С. 227.

1254

Выступление Л. И. Брежнева на заседании Президиума ЦК КПСС [не позднее 14 октября 1964 г.] // Никита Хрущев. 1964. С. 228–229.

1255

Рабочая протокольная запись заседания Президиума // Никита Хрущев. 1964. С. 226.

1256

Цит. по: Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 369.

1257

Заявление Н. С. Хрущева в ЦК КПСС об освобождении от занимаемых должностей. 14 октября 1964 г. // Никита Хрущев. 1964. С. 230.

1258

Как снимали Хрущева. Материалы пленума ЦК КПСС, октябрь 1964 г. // Исторический архив. 1993. № 1. С. 12.

1259

Там же. С. 11.

1260

Неправленая стенограмма октябрьского (1964) Пленума ЦК КПСС, 14 октября 1964 // Никита Хрущев. 1964. С. 236. В протоколе ход пленума, что характерно, слегка фальсифицирован. Затем Брежнев спросил, как следовало бы действовать дальше, и кто-то из участников Пленума предложил не открывать дискуссию. Протокол № 9 заседания пленума ЦК КПСС от 14 октября 1964 г. // Никита Хрущев. 1964. С. 250.

1261

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 369; Неправленая стенограмма октябрьского пленума // Никита Хрущев. 1964. С. 232–239.

1262

Постановление Президиума ЦК КПСС «О материальном обеспечении т. Хрущева Н. С.», 22 октября 1964 и 15 декабря 1964 г. // Никита Хрущев. 1964. С. 303–304, 437; ср. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 38.

1263

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева: Встреча с Аденауэром // Вопросы истории. 1993. С. 78.

1264

Неправленая стенограмма октябрьского пленума // Никита Хрущев. 1964. С. 235; РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 12. Л. 93.

1265

Правда, в стенограмму внесена фамилия «Полянский», перечеркнута, а поверх нее написано «Подгорный». Неправленая стенограмма октябрьского Пленума // Никита Хрущев. 1964. С. 237–238.

1266

Официальное смещение Хрущева с поста Председателя Совета Министров и назначение на эту должность Косыгина Верховным Советом последовало только 9 декабря 1964 г. Стенограмма первого совместного заседания Совета Союза и Совета Национальностей пятой сессии Верховного Совета СССР шестого созыва, 9 декабря 1964 г. // Никита Хрущев. 1964. С. 436.

1267

Неправленая стенограмма октябрьского пленума. С. 238.

1268

Там же. С. 239.

1269

Неправленая стенограмма заседания Пленума ЦК КПСС. Никита Хрущев. 1964. С. 363–368.

1270

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 55 (Стенограмма заседания Президиума ЦК КПСС, обсуждение вопроса об освобождении Микояна от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета). Л. 1; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 806 (Протокол № 13 Пленума ЦК КПСС, 06.12.1965). Л. 14; Д. 807 (Материалы к протоколу). Л. 20.

1271

Микоян А. И. Так было. С. 627.

1272

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 806. Л. 19, 65.

1273

Там же. Д. 785 (Стенограмма 5-го заседания Пленума ЦК КПСС, 26.03.1965). Л. 110; Д. 787 (Протокол № 12 заседания Пленума ЦК КПСС, 27–29.09.1965). Л. 17.

1274

Там же. Оп. 3. Д. 3 (Стенограмма апрельского пленума 8.4.1966). Л. 11; Д. 44 (3-е заседание декабрьского пленума, 1966). Л. 102.

1275

Там же. Д. 94 (Стенограмма 4-го заседания апрельского пленума, 1968). Л. 71–72.

1276

Keworkow W. Moskau, KGB. Ostpolitik. S. 79.

1277

Докучаев М. С. Москва. Кремль. Охрана. М., 1995. С. 173.

1278

Richard S. Wortman: Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1: From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Princeton, NJ, 1995. P. 4.

1279

Wortman R. S. Scenarios of Power, Vol. 1. P. 5–66, 113, 204, 254.

1280

Ennker Benno. Die Anfänge des Leninkults in der Sowjetunion. Köln, 1997. S. 89; Service Robert. Lenin. Eine Biographie. München, 2000. S. 32; Corney Frederick C. Telling October. Memory and the Making of the Bolshevik Revolution. Ithaca, 2004. P. 21.

1281

Pollock Ethan. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton, 2006. P. 219; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 570 (Стенограмма 1-го заседания ноябрьского пленума, 16.11.1981). Л. 67.

1282

Baberowski Jörg. Der Feind ist überall. Stalinismus im Kaukasus. München, 2003; Stalin Io. V. Werke. Bd. 13. Berlin, 1955. S. 35.

1283

Ленин В. И. Kризис партии [19 января 1921 г.] // Избр. произведения: в 2 т. Т. 2. М., 1935. С. 450–457; ср.: Hildermeier Manfred. Die russische Revolution 1905–1921. Frankfurt am Main, 1989. S. 293.

1284

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 495.

1285

Ср. также: Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. М., 2001. С. 231.

1286

РГАНИ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1 (XXIII съезд КПСС, 1966. Стенограмма 1-го заседания, отчетный доклад Л. И. Брежнева, 29 марта 1966 г.). Л. 228; см. также: Tompson William. The Soviet Union under Brezhnev. Harlow, 2003. P. 22.

1287

РГАНИ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1. Л. 231.

1288

Там же. Л. 233, 249.

1289

Материалы XXIII съезд КПСС. М., 1966. С. 74.

1290

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 5.

1291

Skilling H. Gordon, Griffith F. (ed.) Interest Groups in Soviet Politics. Princeton, 1971; Rigby T. H. The Soviet Leadership. Towards a Self-Stabilizing Oligarchy? // Soviet Studies 22 (1970) 2. P. 176–191; Ibid. How strong is the leader? // Problems of Communism 11 (1962) 5; Willerton John. Patronage Networks and Coalition Building in the Brezhnev Era // Dallin Alexander (ed.). The Khrushchev and Brezhnev Years, London, 1992. P. 189– 218; Ibid. Patronage and Politics in the USSR. Cambridge, 1992.

1292

Misztal Barbara A. Trust in Modern Societies. The Search for the Bases of Social Order. Cambridge, 1996. P. 104.

1293

Ibid. P. 106.

1294

Неправленая стенограмма заседания Пленума ЦК КПСС. 16 ноября 1964 г. // Никита Хрущев. 1964. С. 362–363, отсюда все следующие пленумы до 1982 г.

1295

Там же. С. 367, отсюда все следующие пленумы до 1982 г.

1296

Шелепин А. Н. История – учитель суровый // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 236.

1297

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 109.

1298

Неправленая стенограмма заседания Пленума ЦК КПСС. 16 ноября 1964 г. С. 365.

1299

Неправленая стенограмма заседания Пленума ЦК КПСС. 16 ноября 1964 г. С. 366.

1300

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 549 (Октябрьский пленум, 1961 г., протокол № 1). Л. 8–9.

1301

Там же. Д. 185 (Февральский пленум, 1956 г., протокол № 1). Л. 4.

1302

Там же. Д. 787 (Сентябрьский пленум, 1965 г., протокол № 12). Л. 19; Ф. 2. Оп. 1. Д. 809 (Стенограмма 1-го заседания Декабрского пленума, 1965 г.). Л. 66; Ф. 2. Оп. 1. Д. 820 (Стенограмма заседания мартовского пленума, 1966 г.). Л. 2; Ф. 2. Оп. 3. Д. 21 (Стенографический отчет майского пленума, 1966 г.). Л. 308.

1303

Там же. Д. 773 (Материалы к протоколу № 11. Стенограмма заседания комиссии по выработке проекта постановления Пленума ЦК «О неотложных мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР», 25 марта 1965 г.). Л. 23.

1304

Там же. Д. 791 (Материалы к протоколу № 12). Л. 113.

1305

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 105 (Стенограмма заседания комиссии по подготовке проекта постановления пленума ЦК по докладу тов. Брежнева «Об актуальных проблемах международного положения и о борьбе КПСС за сплоченность мирового коммунистического движения»). Л. 58.

1306

Там же. Ф. 89. Оп. 25. Д. 4 (Об отпуске Брежнева, Политбюро. 22 июня 1979 г.). Л. 1.

1307

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 550 (Стенограмма заседания февральского Пленума. 20.02.1981). Л. 34.

1308

Авторханов А. Г. Сила и бессилие Брежнева. С. 99.

1309

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 249.

1310

Бурлацкий Ф. М. Брежнев и крушение оттепели // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 113.

1311

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 148.

1312

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. P. 222.

1313

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 144.

1314

Там же. С. 147.

1315

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 241, 247.

1316

Там же. С. 249.

1317

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 258.

1318

Там же. С. 163.

1319

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 790 (Материалы к протоколу № 12). Л. 1.

1320

Там же. Д. 820 (Стенограмма заседания, 26.03.1966). Л. 2.

1321

Там же. Оп. 3. Д. 70 (Стенографический отчет июньского Пленума, 20– 21.06.1967). Л. 200.

1322

Ср., например: РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 32; Д. 312 (Замечания тов. Андропова к выступлению на Политбюро). Л. 149.

1323

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 488 (Стенограмма 2-го заседания, 27.11.1978). Л. 76–77.

1324

Heikal Mohammed. The Road to Ramadan. New York, 1975. P. 94.

1325

Ibidem.

1326

Politisches Archiv AA Berlin, Zwischenarchiv, Best. № 112693, BRESHNEW. S. 5.

1327

Бурлацкий Ф. М. Юрий Андропов и аристократы духа. М., 2009. С. 188.

1328

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 258.

1329

Там же. С. 203.

1330

Там же. С. 201.

1331

Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. С. 221.

1332

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 266.

1333

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 258.

1334

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. М., 1995. С. 258.

1335

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 754 (Ноябрьский пленум, 1964, протокол № 10 заседания 16.11.1964). Л. 17.

1336

Ср.: Brown А. The Power of the General Secretary of the CPSU // Ibid. (ed.) Political Leadership in the Soviet Union. Oxford, 1989. P. 149; Авторханов А. Г. Сила и бессилие. С. 11; Бурлацкий Ф. М. Брежнев и крушение оттепели. С. 102–122, 113; Jakowlew Alexander. Die Abgründe meines Jahrhunderts. Eine Autobiographie. Leipzig, 2003. S. 386.

1337

Willerton John. Patronage Networks and coalition building in the Brezhnev Era. P. 183; Tatu Michel. Power in the Kremlin. From Khrushchev’s Decline to Collective Leadership. London, 1969. P. 455; Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 253, 256.

1338

Ср. также: Hough J. The Brezhenv Era. P. 6; Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 490.

1339

Ср.: Brown A. The Power of the General Secretary. S. 149.

1340

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. P. 216.

1341

Jakowlew A. N. Die Abgründe meines Jahrhunderts. S. 386.

1342

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. М., 1995. Т. 1. С. 181.

1343

Млечин Л. М. Брежнев. С. 387.

1344

Там же. С. 164, 192.

1345

Там же. С. 169.

1346

Медведев Р. А. Фарс с примесью трагедии // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 139.

1347

Арбатов Г. А. Из недавнего прошлого // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 85.

1348

Mitrokhin. Russische Partei. S. 97.

1349

Цит. по: Бурлацкий Ф. М. Брежнев и крушение оттепели. С. 115.

1350

Егорычев Н. Г. «У нас были разные взгляды». Из интервью корреспонденту «Огонька» Л. Плешакову // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. 204.

1351

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. P. 216; Арбатов Г. А. Затянувшееся выздоровление. С. 182; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 108.

1352

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 12. Л. 95 (Выписка из протокола № 206 заседания Президиума от 15 июля 1965 г.).

1353

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 122; см. также: Mitrokhin N. Russische Partei. S. 94.

1354

Шелепин А. Н. История – учитель суровый. С. 238.

1355

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 806 (Декабрьский пленум 1965 г., протокол № 13). Л. 13.

1356

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 393–394.

1357

Там же. С. 392; Шелепин А. Н. История – учитель суровый. С. 234; Арбатов Г. А. Затянувшееся выздоровление. С. 172.

1358

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 394.

1359

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 279.

1360

Цит. по: Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 408.

1361

Шелепин А. Н. История – учитель суровый. С. 239.

1362

Там же.

1363

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 79 (Стенограмма утреннего заседания, 26.09.1967). Л. 144.

1364

Шелепин А. Н. История – учитель суровый. С. 241.

1365

Цит. по: Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 398.

1366

Там же.

1367

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 353 (Стенограмма утреннего заседания, 16.04.1975). Л. 86.

1368

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 518.

1369

Там же. С. 519.

1370

Шелест П. Е. Он умел вести аппаратные игры, а страну забросил… // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 222.

1371

Млечин Л. М. Брежнев. С. 170.

1372

Прохоров А. Не только пациент // Косыгин. Вызов премьера / сост. Н. К. Байбаков и др. М., 2012. С. 236. Другие версии причины несчастного случая и спасения см. в: Абрасимов П. А. Вспоминая прошедшие годы. Четверть века послом Советского Союза. М., 1992. С. 268; Млечин Л. М. Брежнев. С. 518; Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. М., 2011. С. 254.

1373

Шелест П. Е. Он умел вести аппаратные игры. С. 224.

1374

Прохоров А. Не только пациент. С. 237; Абрасимов П. А. Вспоминая прошедшие годы. С. 268.

1375

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 653, 664, 675 (записи от 31 июля, 1, 15, 29, 30 августа 1976 г.).

1376

Млечин Л. М. Брежнев. С. 518; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 684 (записи от 13 и 14 сентября 1976 г.).

1377

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Bestell-Nr. 112753: 1975–1976; Stellung Breschnews. Bonn, den 3. September 1976, Stellung Kossygins, ohne Blattangabe.

1378

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 331 (Стенограмма заседания июльского пленума 24.07.1974). Л. 25.

1379

Там же. Д. 489 (Стенограмма 1-го заседания ноябрьского Пленума, 27.11.1978). Л. 4.

1380

Группа Б – легкая промышленность.

1381

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 489 (Стенограмма 1-го заседания ноябрьского Пленума, 27.11.1978). Л. 4.

1382

Там же. Л. 3.

1383

Там же. Д. 488 (Стенограмма 2-го заседания 27.11.1978). Л. 77.

1384

Млечин Л. М. Брежнев. С. 524.

1385

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 537 (Стенограмма заседания 21.10.1980). Л. 157–159.

1386

Там же. Д. 534 (Октябрьский Пленум 1980 г., протокол № 11). Л. 6; Д. 535 (Постановления). Л. 10.

1387

Млечин Л. М. Брежнев. С. 524–525.

1388

Шелест П. Е. Он умел вести аппаратные игры. С. 225.

1389

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 429 (Стенограмма заседания, 24 мая 1977 г.). Л. 40–42.

1390

Там же. Л. 115.

1391

Цит. по: Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 91; Млечин Л. М. Брежнев. С. 222.

1392

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 415 (Майский Пленум, 24.05.1977, протокол № 15). Л. 1, 7, 10.

1393

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 791. Запись от 16 июня 1977 г.

1394

Luhmann Niklas. Vertrauen. Ein Mechanismus der Reduktion sozialer Komplexität, 4. Auflage, Stuttgart, 2009. S. 23, 27.

1395

Ibid. S. 22.

1396

Hartmann Martin. Die Praxis des Vertrauens. Berlin, 2011. S. 115–116

1397

Ibid.

1398

Sztompka Piotr. Trust. A sociological theory. Cambridge, 1999. Р. 117.

1399

Ibid. Р. 118.

1400

См. также: Rigby Th. Political Elites. P. 229.

1401

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. P. 217; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 279; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 180; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 179, 191.

1402

Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. С. 232.

1403

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 980 (Дневниковые и рабочие записи Л. Брежнева. 1967 г.). Л. 7 об., 16, 21.

1404

Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. С. 232.

1405

Млечин Л. М. Брежнев. С. 194.

1406

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 84.

1407

Медведев Р. А. Во втором эшелоне. С. 26; Он же. Фарс с примесью трагедии. С. 128.

1408

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 199.

1409

Запись выступления члена Президиума и секретаря ЦК КПСС тов. M. A. Суслова на пленумe Центрального Комитета КПСС // Никита Хрущев. 1964. С. 256.

1410

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 120.

1411

Там же. С. 48; Dornberg J. Breschnew. S. 16; Докучаев М. С. Москва. Кремль. Охрана. С. 181.

1412

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 129.

1413

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 113; Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. P. 221.

1414

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 261.

1415

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 266.

1416

Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 253.

1417

Там же. С. 157–158, 233; Шахназаров Г. Х. С вождями и без. С. 228; Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 262.

1418

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 266.

1419

Медведев В. Т. Человек за спиной 1994. С. 86.

1420

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 107.

1421

Там же. С. 132–133; Thatcher I. Brezhnev as Leader. P. 29.

1422

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 26.

1423

Там же. С. 28–29.

1424

Там же. С. 24–25.

1425

Бовин А. Е. Курс на стабильность породил застой // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 92; Чурбанов Ю. М. Я расскажу все, как было // Там же. С. 369.

1426

Медведев В. Т. Человек за спиной 1994. С. 82.

1427

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 199.

1428

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 750–752 (запись от 10 января 1977 г.); Юшкова А. Александр Игманд: «Я одевал Брежнeва». М., 2008. С. 70; Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 75.

1429

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 755 (запись от 21 января 1977 г.); Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 87.

1430

Юшкова А. Александр Игманд: «Я одевал Брежнeва». С. 70.

1431

Волкогонов Д. А. Семь вождей. Т. 2. С. 82; Mit kleinen Schritten erfolgreich zum Ziel [Interview mit Breschnews Zahnarzt Dr. Wilhelm Osing] in: Rheinisches Zahnärzteblatt 4 (1998). S. 8.

1432

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 132–133; Thatcher I. Brezhnev as Leader. P. 29.

1433

Семенов И. Царские охоты вождей. Все об охоте в Казахстане. 2011. № 2. С. 27.

1434

Там же. С. 26.

1435

Там же.

1436

ГА РФ. Ф. R-7523. Оп. 78. Д. 127. Л. 12; Ф. R-7523. Оп. 83. Д. 19 (Материалы о пребывании Председателя Президиума Верховного Совета СССР тов. Брежнева Л. И. в Афганистане, 11–17.10.1963). Л. 3.

1437

Семенов И. Царские охоты вождей. С. 27.

1438

Шелепин А. Н. История – учитель суровый. С. 239.

1439

Семенов И. Царские охоты вождей. С. 27; Медведев В. Т. Человек за спиной 1994. С. 77.

1440

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1017. Ambassadeur Seydoux. Moscou, 20 Mai 1972, pour le ministre et le sécretaire générale seulement.

1441

Воронов Г. И. Ошибки с Брежневым мы себе не прощаем // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 188.

1442

Байбаков Н. К. Без глубокого анализа и взвешенного подхода // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 248.

1443

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 157–158.

1444

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 268.

1445

Ковалев А. Г. Мидовцы и генсеки [мемуары] // Новое время. 1993. № 37. С. 46; Черняев А. С. Совместный исход. С. 192; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 661–662 (записи от 10 и 12 августа 1976 г.).

1446

Чурбанов Ю. М. Я расскажу все, как было. С. 359; Байбаков Н. К. Без глубокого анализа и взвешенного подхода. С. 248; Прохоров А. Не только пациент. С. 235.

1447

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 708 (запись от 22 октября 1976 г.).

1448

Там же. С. 717 (запись от 13 ноября 1976 г.); см. также: Там же. С. 719 (запись от 12 декабря 1976 г.).

1449

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 69.

1450

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 88; Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 70, 77; Суходрев В. М. Язык мой. С. 308.

1451

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 684 (запись от 11 сентября 1976 г.).

1452

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 79.

1453

Там же. С. 69.

1454

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best.-Nr. 112693. S. 5.

1455

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 809. Л. 50.

1456

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 303–306.

1457

Докучаев М. С. Москва. Кремль. Охрана. С. 175.

1458

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 800 (запись от 12 июля 1977 г.). С. 800; см. также: Там же. С. 789 (запись от 12 июня 1977 г.).

1459

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 88–89.

1460

Там же. С. 90.

1461

Геннадий Павлюк, водитель А. Н. Косыгина с 1970 по 1980 год // Косыгин. Вызов премьера. С. 227–228.

1462

Вишневская Г. П. Галина. С. 162.

1463

Великжанина А. Преемником Брежнева должен был стать Щербицкий.

1464

Млечин Л. М. Брежнев. С. 128–129, 131–32.

1465

Вишневская Г. П. Галина. С. 304.

1466

Кафтанова Л. Тайная любовница Брежнева // Комсомольская правда. 2002. 1 марта. № 38. С. 27.

1467

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 397.

1468

Млечин Л. М. Брежнев. С. 92.

1469

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 397; см. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 91.

1470

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 483.

1471

См. также: Гвишиани Д. Человек, который был мне дорог // Косыгин. Вызов премьера / сост. Н. К. Байбаков и др. С. 206; Алексей Сальников, сотрудник охраны А. Н. Косыгина // Там же. С. 228.

1472

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 258.

1473

Чурбанов Ю. М. Я расскажу все, как было. С. 359.

1474

Млечин Л. М. Брежнев. С. 497.

1475

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 53; Мусаэльян В. Брежнев, которого не знали. С. 159.

1476

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 474–475.

1477

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 428.

1478

Юшкова А. Александр Игманд: «Я одевал Брежнeва». С. 60.

1479

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 63, 639, 702, 780 (записи от 2 и 26 июня, 9 октября 1976 г., 3 мая 1977 г.).

1480

Юшкова А. Александр Игманд: «Я одевал Брежнeва». С. 15.

1481

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 84; Мусаэльян В. Брежнев, которого не знали. С. 145.

1482

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 771 (запись от 11 апреля 1977 г.).

1483

Великжанина А. Преемником Брежнева должен был стать Щербицкий.

1484

Там же.

1485

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 689 (запись от 18 сентября 1976 г.).

1486

Там же. С. 664, 673 (записи от 15 и 26 августа 1976 г.).

1487

Мусаэльян В. Брежнев, которого не знали. С. 156.

1488

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 812, 826 (записи от 3 и 28 августа 1977 г.).

1489

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 42–43.

1490

Млечин Л. М. Брежнев. С. 436.

1491

Цит. по: Там же.

1492

Докучаев М. С. Москва. Кремль. Охрана. С. 181.

1493

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 274; Гранин Д. А. Собственное мнение // Новый мир. 1956. № 8. С. 129–137.

1494

Breslauer G. On the adaptability of Soviet welfare-state authoritarianism. Amherst, 1978; Entstalinisierung als Wohlfahrt. Sozialpolitik in der Sowjetunion 1953–1970 / S. Plaggenborg, G. Ivanova (Hg.). Frankfurt am Main, 2015; ders. Experiment Moderne. Der sowjetische Weg. Frankfurt am Main, 2006, S. 223ff.; Mücke L. Die allgemeine Altersrentenversorgung in der UdSSR, 1956–1972. Stuttgart, 2013.

1495

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 43, запись от 15 октября 1964 г.

1496

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 42.

1497

Там же. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1. Л. 144.

1498

Там же. Л. 181.

1499

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 214.

1500

Millar J. R. The Little Deal. Brezhnev’s Contribution to Acquisitive Socialism // Soviet Society and Culture. Essays in Honor of Vera S. Dunham / T. L. Tompson, R. Sheldon (ed.). Boulder, 1988. P. 3–19; Cook L. The Soviet “Social Contract” and Gorbachev’s Reforms // Soviet Studies 44 (1992). P. 37–56; Shlapentokh V. Standard of Living and Popular Discontent // The Destruction of the Soviet Economic System: An Insider’s History / M. Ellman, V. Kontorovich (ed.). Armonk, 1998; Teckenberg W. Wirtschaftsreformen in der UdSSR aus soziologischer Sicht // Vierteljahrshefte zur Wirtschaftsforschung (1985) 2. S. 188–195; White S. Economic Performance and Communist Legitimacy // World Politics 38 (1986) 3. P. 462–482.

1501

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 215 (Протокол № 15 Декабрьского пленума, 07.12.1970). Л. 41.

1502

Там же.

1503

Там же. Л. 42.

1504

Там же.

1505

Там же. Д. 227 (Стенограмма Мартовского пленума, 22.03.1971). Л. 16.

1506

Там же. Д. 282 (Стенограмма заседания Декабрьского пленума 18.12.1972). Л. 85.

1507

Там же.

1508

Там же. Д. 317 (Стенограмма 1-го заседания Декабрьского пленума 10.12.1973). Л. 44.

1509

Там же. Д. 366 (Стенограмма заседания 01.12.1975). Л. 46.

1510

Там же. Д. 380 (Стенограмма Февральского пленума, 20.02.1976). Л. 14.

1511

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 366. Л. 55.

1512

Там же. Д. 467 (Стенограмма 1-го заседания Июльского пленума 03.07.1978). Л. 5–6.

1513

Там же. Л. 6.

1514

Там же. Д. 537. Л. 46.

1515

Там же. Л. 51.

1516

Там же. Л. 51–52.

1517

Там же. Д. 550 (Стенограмма заседания 20.02.1981). Л. 21. См. также: Там же. Д. 587 (Стенограмма утреннего заседания 24.05.1982). Л. 5.

1518

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 980. Л. 55 (запись от 14 сентября 1967 г.).

1519

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 504 (запись от 12 мая 1972 г.).

1520

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331 (Записки помощников А. Александрова, А. Блатова, Е. Самотейкина и Г. Цуканова 1963–1979 гг.). Л. 67, 76–77.

1521

Интервью с Мусаэльяном, 16 марта 2016 г.

1522

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 489. Л. 42.

1523

Mücke L. Altersrentenversorgung. S. 81, 112.

1524

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 28. Д. 9 (Порядок установления пенсий, 09.01.1964 – 04.03.1966). Л. 69, 90.

1525

Там же. Ф. 5. Оп. 30. Д. 139 (Записка Брежнева и представление проекта обращения ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС). Л. 28 и след.

1526

Plaggenborg S. Lebensverhältnisse und Alltagsprobleme // ders. (Hg.). Handbuch der Geschichte Russlands. Bd. 5: 1945–1991. Vom Ende des Zweiten Weltkriegs bis zum Zusammenbruch der Sowjetunion, 2. Halbband Stuttgart, 2003. S. 790.

1527

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 28. Д. 9. Л. 204, 207.

1528

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 979. Л. 82–85.

1529

Там же. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1. Л. 193–197.

1530

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 44. Л. 101.

1531

Там же. Л. 100.

1532

Там же.

1533

Там же. Д. 78 (Протокол № 6, заседание 26.09.1967). Л. 10–14.

1534

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 3. Д. 78. Л. 14.

1535

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 277.

1536

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 980. Л. 160 (Запись от 11–12 декабря 1967 г.).

1537

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 78. Л. 15.

1538

Там же. Д. 230 (Мартовский пленум. Стенограмма заседания 22.03.1971). Л. 46.

1539

Там же. Л. 17–20.

1540

Там же. Д. 366. Л. 47

1541

Там же. Д. 402 (Октябрьский пленум 25–26.10.1976. Стенограмма 1-го заседания, утреннего). Л. 55.

1542

Там же. Л. 56.

1543

Там же. Д. 230. Л. 18.

1544

Там же. Д. 550 (Февральский пленум. Стенограмма заседания 20.02.1981). Л. 27.

1545

Ковалев А. Г. Мидовцы и генсеки. Дипломатические новеллы // Новое время. 1993. № 38. С. 43.

1546

Там же.

1547

Брежнева Л. Племянница генсека. С. 389.

1548

Там же. С. 166.

1549

Козлов К. Отдыхай, страна // Литер. 2008. 17 апреля. С. 10.

1550

Mücke L. Altersversorgung. S. 277.

1551

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 789 (Материалы к протоколу № 12 Сентябрьского пленума 1965 г.). Л. 81.

1552

Ср. также: Plaggenborg St. Lebensverhältnisse. S. 792–793.

1553

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 366. Л. 47.

1554

Там же. Д. 467. Л. 19.

1555

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 431, 451.

1556

Большая историческая энциклопедия / С. В. Новиков и др. М., 2003. С. 476.

1557

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 780 (Стенограмма 1-го и 2-го заседаний 24.03.1965). Л. 6.

1558

Там же. Л. 7–10.

1559

Там же. Л. 47, 54.

1560

Там же. Л. 14.

1561

Там же. Л. 47; ср.: Медведев Ж. А. Взлет и падение Лысенко. История биологической дискуссии в СССР (1929–1966). М., 1993; Сахаров А. Д. Воспоминания. М., 2011. С. 202; Сойфер В. Н. Власть и наука. Разгром коммунистами генетики в СССР. 4-е изд. М., 2002. С. 804.

1562

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 780. Л. 52, 54.

1563

Там же. Л. 58, 64.

1564

Там же. Д. 782 (Стенограмма 5-го заседания). Л. 75–76.

1565

Там же. Оп. 3. Д. 467. Л. 19.

1566

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 44 (Стенограмма 3-го заседания 12–13.12.1966). Л. 99.

1567

Ср.: Млечин Л. М. Брежнев. С. 501.

1568

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 21 (Стенографический отчет Майского пленума, 25– 27.05.1966). Л. 298.

1569

Там же. Л. 295. Об отношениях Брежнева с Мацкевичем см.: Гаврилюк А. Теперь мужик скажет. С. 262–263.

1570

Пуд – русская мера веса (16,36 кг).

1571

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 121 (Протокол № 9 Октябрьского пленума 30–31.10.1968). Л. 26.

1572

Там же. Л. 25.

1573

Там же. Л. 17, 26–27.

1574

Там же. Л. 32.

1575

См. об этом свод правил в: Там же. Д. 313 (Постановление Декабрьского пленума 10–11.12.1973). Л. 1.

1576

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 981 (Рабочие записи в блокноте). Л. 1–36 (Запись от 12 февраля 1968 г.).

1577

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 277.

1578

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 121. Л. 23.

1579

Там же. Д. 123 (Стенограмма 1-го заседания). Л. 14.

1580

Там же. Д. 125 (Стенограмма 3-го заседания). Л. 129.

1581

Там же. Д. 159. Л. 143.

1582

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 296 (Стенограмма 3-го заседания 27.04.1973). Л. 1–2, 9–10.

1583

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 159. Л. 143 и след.

1584

Цит. по: Zubkova E. Russia after the War. Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Armonk; New York; London; England, 1998. P. 176.

1585

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 159. Л. 143.

1586

Там же. Л. 144.

1587

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 296. Л. 1–2, 9–10.

1588

Там же. Д. 276. Л. 127–132 (Запись от 21 ноября 1969 г.).

1589

Там же.

1590

Там же.

1591

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 186 (Стенограмма 1-го заседания Июльского пленума, 02.07.1970). Л. 11.

1592

Там же. Л. 14.

1593

Там же. Л. 17.

1594

Там же. Д. 318 (Стенограмма 2-го заседания 10.12.1973). Л. 46.

1595

Там же. Л. 33.

1596

Там же. Д. 186. Л. 18.

1597

Там же. Д. 215 (Протокол Декабрьского пленума 07.12.1970). Л. 40.

1598

Там же. Д. 251 (Л. И. Брежнев. Доклад «О международной деятельности ЦК КПСС после XXIV съезда»). Л. 1, 4; Д. 282. Л. 84.

1599

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 533 (запись от 13 октября 1972 г.).

1600

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 324 (Записки, информации, справки секретарей ЦК КПСС, сельскохозяйственного отдела ЦК КПСС, министерств и ведомств по вопросам сельского хозяйства с резолюциями и автографами Л. Брежнева). Л. 103, 111, 133, 137, 144–145.

1601

Там же. Л. 211.

1602

Там же. Л. 189.

1603

Там же. Л. 206–208.

1604

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 570 (запись от 24 июля 1973 г.); Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 513.

1605

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 324. Л. 211.

1606

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 366. Л. 49.

1607

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 333 (Записки помощника Генерального секретаря В. Голикова на имя Л. Брежнева, 1974–1982). Л. 52.

1608

Млечин Л. М. Брежнев. С. 501.

1609

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 403. Л. 16.

1610

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 332 (Записки помощника генсека ЦК КПСС В. Голикова на имя Л. Брежнева с резолюциями и автографами Л. Брежнева, 1965–1973 гг.). Л. 140.

1611

Млечин Л. М. Брежнев. С. 502.

1612

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 467. Л. 3, 7, 12.

1613

Там же. Л. 7–8.

1614

Там же. Д. 489. Л. 49.

1615

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 915–916 (запись от 20 июня 1978 г.), 964, 970 (записи от 20 августа и 18 сентября 1979 г.).

1616

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 513 (Ноябрьский пленум ЦК КПСС, стенограмма заседания 27.11.1979). Л. 2; Д. 534. Л. 157.

1617

Там же. Д. 534. Л. 157.

1618

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 27; РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 987. Л. 1–27 об. (Запись от 28 ноября 1978 г.).

1619

Там же. Д. 320 (Записки, информации отделов ЦК КПСС… о партийном строительстве). Л. 219.

1620

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 519 (Выступление Брежнева на Октябрьском пленумe 21.10.1980). Л. 10.

1621

Там же. Д. 570. Л. 59–60.

1622

Там же. Д. 587: Майский пленум. Стенограмма утреннего заседания 24.05.1982. Л. 5–6.

1623

Там же. Л. 8.

1624

Там же. Д. 404. Л. 125; Д. 570. Л. 56.

1625

Там же. Д. 570. Л. 57.

1626

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 333. Л. 41.

1627

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 168 (Протокол № 12 Декабрьского пленума 15.12.1969). Л. 30; Ф. 80. Оп. 1. Д. 332. Л. 138; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 513.

1628

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 753 (запись от 12 января 1977 г.).

1629

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 146 (Стенограмма заседания Декабрьского пленума, 09.12.1968). Л. 63.

1630

Там же. Л. 63.

1631

Там же. Д. 168. Л. 10.

1632

Там же. Л. 49–51.

1633

Там же. Л. 51.

1634

Там же. Ф. 80. Оп. 332. Л. 57.

1635

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 366. Л. 50.

1636

Там же. Д. 452 (Стенограмма Декабрьского пленума 13.12.1977). Л. 70.

1637

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 838 (запись от 6 октября 1977 г.).

1638

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 467. Л. 9.

1639

Там же. Л. 28.

1640

Там же. Д. 587 (Майский пленум. Стенограмма утреннего заседания 24.05.1982). Л. 12.

1641

Там же. Д. 467. Л. 72.

1642

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 312 (Доклад, выступления и сообщения Л. Брежнева на заседаниях Политбюро ЦК КПСС). Л. 109.

1643

Plaggenborg St. Handbuch. S. 241.

1644

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 489. Л. 48; См. также: Д. 513. Л. 64; Д. 537. Л. 52.

1645

Цит. по: Черняев А. С. Совместный исход. С. 345.

1646

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 332. Л. 162 и след.

1647

Там же. Д. 324. Л. 13, 15.

1648

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 5; См. также: Ф. 2. Оп. 3. Д. 570. Л. 62.

1649

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 324. Л. 84, 87.

1650

Intelligence Memorandum. Washington. September 13, 1972. The View from the Kremlin Three Months after the Summit. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969–76v15/d45 (дата обращения: 02.06.2017); Черняев А. С. Совместный исход. С. 21, 185.

1651

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. 1964–1982. Т. 1. С. 953 (запись от 16 мая 1979 г.).

1652

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 329. Л. 74, 76.

1653

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1015 (запись от 1 августа 1980 г.).

1654

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 587. Л. 16.

1655

Там же. Д. 537. Л. 57.

1656

Tatu M. Power in the Kremlin: From Khrushchev’s Decline to Collective Leadership. London, 1969. P. 455f; Lane D. Soviet Economy and Society. Oxford, 1985; Kontorovich V. Lessons of the 1965 Soviet Economic reform // Soviet Studies 40 (1988) 2. P. 308–316.

1657

Resolutions and Discussions of the Communist Party of the Soviet Union / D. V. Schwartz (ed.). Toronto, 1982: On Improving Industrial Management. P. 49–56; Teckenberg W. Wirtschaftsreformen in der UdSSR aus soziologischer Sicht // Vierteljahrshefte zur Wirtschaftsforschung, 1985, 2. S. 188–195; Schroeder G. The Soviet Economy on a Treadmill of “Reforms” // Soviet Economy in a Time of Change: A Compendium of Papers submitted to the Joint Economic Committee, Congress of the US. Washington, 1979. P. 312–366.

1658

Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. С. 112; См. также Млечин Л. М. Брежнев. С. 494.

1659

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 207. Л. 20.

1660

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 789. Л. 72.

1661

Там же. Л. 78.

1662

Там же. Л. 79.

1663

Там же. Л. 81.

1664

Там же. Л. 83, 91, 92.

1665

Там же. Д. 790 (Материалы к протоколу № 12. Стенограмма заседания комиссии). Л. 11.

1666

Там же. Л. 108 и след.

1667

Там же. Д. 804 (Стенограмма 4-го заседания 29.09.1965). Л. 36 и след.

1668

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 4372. Оп. 66 (Государственный плановый комитет при Совете Министров СССР 1965–1966 гг.). Д. 3 (Материалы к протоколу первого заседания Госплана 19.03.1965). Л. 170–173.

1669

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 796 (Материалы к протоколу № 12). Л. 33.

1670

Там же. Л. 19–20, 41.

1671

См. также: Chernyshova N. Soviet Consumer Culture in the Brezhnev Era. London; New York, 2013.

1672

РГАНИ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 11 (Стенограмма 11-гo заседания 05.04.1966). Л. 38.

1673

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 18 (Приказы по Госплану). Л. 2.

1674

Там же. Д. 431 (Докладные записки руководству o бытовом обслуживании). Л. 3–4.

1675

См.: Plaggenborg St. Handbuch. S. 817.

1676

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 430 (Поручение ЦК КПСС, Совета Министров, ВСНХ и руководства Госплана о развитии обслуживания населения и материалы о выполнении поручений 1965 г.). Л. 3–5.

1677

Там же. Л. 39.

1678

Plaggenborg St. Handbuch. S. 241.

1679

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 230. Л. 20.

1680

Там же. Д. 537. Л. 47; см. также: Plaggenborg St. Handbuch. S. 241.

1681

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 537. Л. 57.

1682

Там же. Д. 366. Л. 55.

1683

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 321 (Записки, информация секретарей ЦК КПСС, Совета Министров, Госплана, Министерства финансов, Г. Цуканова). Л. 33–34.

1684

Там же. Л. 159, 188.

1685

Там же. Л. 199–205.

1686

Там же. Д. 312. Л. 144.

1687

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 513. Л. 68.

1688

Там же.

1689

Там же. Ф. 5. Оп. 67. Д. 368: Записки и справки… по записке Генерального секретаря в части улучшения стиля и методов работы…). Л. 10.

1690

Там же. Оп. 59. Д. 221 (Записки, письма, информационные сообщения Отдела торговли). Л. 67.

1691

Там же. Л. 55.

1692

Там же. Л. 70.

1693

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 5.

1694

АвтоВАЗ между прошлым и будущим. История Волжского автомобильного завода. 1966–2005 / С. В. Журавлев и др. М., 2006. С. 33; Gatejel L. Appealing for a Car: Consumption Policies and Entitlement in the USSR, the GDR, and Romania, 1950s – 1980s // Slavic Review 75 (2016) 1. P. 122–145.

1695

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 3 (Материалы к протоколу… Доклад Косыгина). Л. 176.

1696

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 809. Л. 50.

1697

Там же.

1698

Там же.

1699

Там же. Д. 789. Л. 72.

1700

Там же. Д. 45 (Декабрьский пленум. Стенограмма 1-го заседания 12.12.1966). Л. 40. См. также: АвтоВАЗ между прошлым и будущим. С. 46.

1701

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 980. Л. 31 (запись май–июнь 1967 г.).

1702

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 112.

1703

АвтоВАЗ между прошлым и будущим. С. 671; Siegelbaum L. H. Cars for Comrades. The Life of the Soviet Automobile. Ithaca; NY; London, 2008. Р. 238.

1704

Plaggenborg St. Handbuch. S. 819.

1705

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 118.

1706

Там же. С. 119; Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 387, 401; Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. С. 251; Гвишиани-Косыгина Л. А. Об отце // Косыгин. Вызов премьера. М., 2012. С. 169.

1707

Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 140; Млечин Л. М. Брежнев. С. 497.

1708

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 295 (Стенограмма 2-го заседания Апрельского пленума 26–27.04.1973). Л. 27, 56–79.

1709

См., например: Там же. Д. 380 (Стенограмма заседания Февральского пленума 20.02.1976). Л. 30, 32.

1710

Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. С. 98; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 797 (Сентябрьский пленум. Стенограмма 1-го заседания 27.09.1965). Л. 26 и след.; см. также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 493.

1711

Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. С. 121, 252.

1712

Абрасимов П. А. Вспоминая прошедшие годы. С. 266.

1713

Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. С. 123.

1714

Там же. С. 126.

1715

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 809. Л. 38.

1716

Там же. Л. 40.

1717

Там же. Л. 42.

1718

Абрасимов П. А. Вспоминая прошедшие годы. С. 266; Родионов П. А. Как начинался застой. Из заметок историка партии. Изворотливая, хитрая и ловкая посредственность // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 155; см. об этом также: Млечин Л. М. Брежнев. С. 503.

1719

Медведев Р. А. Брежнев. С. 146.

1720

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 168. Л. 36.

1721

Там же. Л. 40–42.

1722

Там же. Л. 43.

1723

Там же. Л. 44.

1724

Там же.

1725

Там же. Л. 45–46.

1726

Там же. Л. 47.

1727

Там же. Л. 47–48.

1728

Там же. Л. 48.

1729

Там же. Л. 53–54.

1730

Там же. Л. 49; 54.

1731

Там же. Л. 58.

1732

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 146–147.

1733

Там же. С. 147.

1734

Willy Brandt Archiv in der Friedrich-Ebert-Stiftung (im Folgenden FES WBA), Depositum Egon Bahr, Ordner 434 V. L. [Valerij Lednev], Der Staatssekretär, Bonn, den 27. April 1970, Dem Bundeskanzler und Bundesminister, streng vertraulich, persönlich, ohne Blattangabe.

1735

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Nотe pour M. le Président de la République, Paris, 17.09.1970, S. 5: Situation actuelle de l’Union Soviétique.

1736

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 147.

1737

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 240 (Стенограмма заседания 09.04.1971). Л. 2–5.

1738

Там же. Д. 168. Л. 59.

1739

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 282. Л. 104.

1740

Там же. Л. 110.

1741

Там же. Л. 88.

1742

Там же. Л. 110.

1743

Там же.

1744

Там же. Л. 112.

1745

Там же. Л. 115–116.

1746

Там же. Л. 100.

1747

Там же.

1748

Там же. Л. 101.

1749

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 282. Л. 75.

1750

Там же. Л. 77.

1751

Там же. Л. 86.

1752

Там же. Д. 317. Л. 41–42.

1753

Там же. Л. 52.

1754

Там же. Л. 53.

1755

Там же.

1756

Там же. Л. 56–57, 61.

1757

Там же. Л. 65.

1758

Там же. Л. 66–67.

1759

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 113.

1760

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 331 (Стенограмма заседания Июльского пленума 24.07.1974). Л. 25.

1761

Там же. Д. 342 (Стенограмма заседания 16.12.1974). Л. 191–195.

1762

Там же. Д. 366. Л. 61.

1763

Там же.

1764

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 48.

1765

Там же. Л. 56.

1766

Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. С. 124, 127.

1767

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 366. Л. 56.

1768

Там же. Д. 402. Л. 61.

1769

Там же. Л. 67.

1770

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 366. Л. 62.

1771

Там же. Л. 70.

1772

Там же. Д. 452. Л. 62.

1773

Там же. Д. 402. Л. 76.

1774

Там же.

1775

Там же. Ф. 5. Оп. 67. Д. 67 (Информации, справки… o мероприятиях по выполнению постановления Секретариата от 19.02.1974… о совершенствовании стиля и методов работы партийных и советских органов). Л. 25–27.

1776

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 402. Л. 65.

1777

Там же. Д. 513. Л. 70.

1778

Там же. Д. 537. Л. 65.

1779

Там же.

1780

Там же.

1781

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 570. Л. 56.

1782

Там же.

1783

Там же. Л. 61.

1784

Там же. Л. 63.

1785

Там же. Л. 70.

1786

Там же. Д. 587. Л. 10.

1787

Там же. Л. 19.

1788

Там же. Л. 23.

1789

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 45.

1790

Брежнева Л. Племянница генсека. С. 389.

1791

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 52.

1792

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 94. Л. 68–69.

1793

Там же. Д. 467. Л. 73.

1794

Там же. Д. 168. Л. 47.

1795

Там же. Л. 59; см. также: Д. 366. Л. 58.

1796

Там же. Д. 168. Л. 59.

1797

Там же. Д. 186. Л. 19.

1798

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 489. Л. 50.

1799

Там же.

1800

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 50.

1801

Там же. Д. 537. Л. 57; см. также: Д. 452. Л. 75.

1802

Там же. Д. 402. Л. 79.

1803

Там же. Д. 452. Л. 61.

1804

Там же. Л. 71.

1805

Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 256.

1806

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 570. Л. 74.

1807

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 332. Л. 176–178.

1808

Там же. Л. 179.

1809

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 67. Д. 371. Л. 7–9, 37.

1810

Willerton J. Patronage and Politics in the USSR. P. 132–187.

1811

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 69. Д. 312 (Записки и справки отделов ЦК КПСС o ходе выполнения постановления ЦК КПСС от 20.02.1975 «О мерах по усилению борьбы с хищениями и разбазариванием социалистической собственности»). Л. 1.

1812

Там же. Л. 2.

1813

Там же. Л. 3.

1814

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 570. Л. 74.

1815

Там же. Ф. 5. Оп. 88. Д. 72 (Информация ЦК союзных республик и справка отдела об итогах обсуждения… закрытого письма ЦК КПСС «Об усилении борьбы с хищениями социалистической собственности, взяточничеством, спекуляцией». 1981–1982 гг.). Л. 125.

1816

Млечин Л. М. Брежнев. С. 466.

1817

Duhamel L. The KGB Campaign against Corruption in Moscow, 1982–1987. Pittsburgh, 2010. Р. 73.

1818

Млечин Л. М. Брежнев. С. 463.

1819

Цит. по: Медведев В. Т. Личность и эпоха. С. 124; см. также: РГАНИ. Ф. 89. Оп. 11. Д. 134. Л. 1.

1820

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 84.

1821

Там же. С. 83.

1822

Archives Nationales Paris, 5 AG 2 / 1019, Nоte pour M. le Président, Paris, 27.12.1972. Р. 2.

1823

Брежнев Л. И. Пятьдесят лет великих побед социализма // Ленинским курсом. Речи и статьи. Т. 2. М., 1973. С. 9; Он же. Дело Ленина живет и побеждает // Вопросы управления экономикой развитого социалистического общества. Речи, доклады, выступления. М., 1976. С. 220; Он же. Из отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду КПСС // Там же. С. 277–279.

1824

См. также: Zweynert J. “Developed Socialism” and Soviet Economic Thought in the 1970s and Early 1980s // Russian History 41 (2014). Р. 354–372.

1825

См. также: Sandle M. Brezhnev and Developped Socialism. The Ideology of Zastoj? // ibid. / Bacon, Brezhnev reconsidered. P. 165–188.

1826

Брежнев Л. И. Пятьдесят лет великих побед социализма. С. 100.

1827

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 320 (Справка о развитом социалистическом обществе, направленная на имя Л. И. Брежнева, не ранее апреля 1970 г.). Л. 59.

1828

Там же. Л. 60.

1829

Там же. Л. 61–63.

1830

Там же. Л. 63.

1831

Там же. Л. 63–64.

1832

Брежнев Л. И. О 50-летии СССР. С. 380.

1833

Брежнев Л. И. Решения XXIV съезда КПСС – боевая программа деятельности советских профсоюзов // Вопросы управления экономикой развитого социалистического общества. С. 346.

1834

Брежнев Л. И. О 50-летии СССР. С. 380.

1835

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 429. Л. 3.

1836

Там же. Л. 4.

1837

Брежнев Л. И. Заключительное слово на внеочередной сессии Верховного Совета СССР 07.10.1977 // Ленинским курсом. С. 543.

1838

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 55. Л. 21.

1839

Брежнев Л. И. О проекте Конституции (Основного закона) СССР и итогах его всенародного обсуждения // Ленинским курсом. С. 518.

1840

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 441 (Октябрьский пленум. Стенограмма заседания 03.10.1977). Л. 8.

1841

Фонд Горбачева. Ф. 5 (Шахназаров). Оп. 1. Карточка 14555 (Информационная записка «О некоторых вопросах пропаганды в свете итогов обсуждения проекта конституции СССР»). Л. 1.

1842

Там же. Л. 2.

1843

Там же. Л. 6; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 441. Л. 16.

1844

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 449.

1845

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 265 (Протокол № 399, Майский пленум 19.05.1972). Л. 89–91.

1846

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 506 (запись от 31 мая 1972 г.).

1847

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 312. Л. 134–137.

1848

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 550. Л. 32.

1849

Фонд Горбачева. Ф. 5 (Шахназаров). Оп. 1. Карточка 14570. Л. 1–2.

1850

Волкогонов Д. А. Семь вождей. Кн. 2. С. 88.

1851

Там же.

1852

Там же.

1853

Здесь и далее все данные Леонида Млечина, который мог ознакомиться с протоколами, см.: Млечин Л. М. Брежнев. С. 303.

1854

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 168. Л. 58.

1855

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 166.

1856

Цит. по: Млечин Л. М. Брежнев. С. 307. Правда, Шелест пишет, что это было 19 декабря, см.: Да не судимы будете. С. 444.

1857

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 429. Л. 20.

1858

Там же. Ф. 89. Оп. 25. Д. 5 (О столетии со дня рождения Сталина). Л. 1.

1859

Цит. по: Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 139.

1860

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 332. Л. 10.

1861

Млечин Л. М. Брежнев. С. 264.

1862

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 60. Д. 61 (О настроениях некоторых писателей, о журнале «Новый мир»). Д. 4.

1863

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 122.

1864

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 113–114.

1865

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 125f.

1866

Цит. по: Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 511.

1867

Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 257.

1868

Черняев А. С. Совместный исход. С. 265.

1869

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 296 (Стенограмма 3-го заседания 27.04.1973). Л. 103.

1870

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 122.

1871

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 265.

1872

Брежнева Л. Племянница генсека. С. 387.

1873

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 264–265; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 80.

1874

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 57 (Протокол № 5 заседания Июньского пленума ЦК за подписью секретаря ЦК Л. И. Брежнева, 20–21.06.1967). Л. 5; Д. 70. Л. 4; Д. 296. Л. 165.

1875

Брежнева Л. Племянница генсека. С. 387.

1876

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 120.

1877

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 400, 411, 413.

1878

Здесь остается без ответа вопрос, какую роль играло то обстоятельство, что Брежнев обладал компрометирующим материалом, где задокументировано, как Андропов в 1949–1950 гг., занимая высокие посты в партийной организации Карело-Финской ССР, приказывал арестовывать там партийную элиту. См.: Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 415–416; Жирнов Е. Неотразимый красавец, герой анекдотов, любитель подарков и подхалимов. Бывший управляющий делами Совмина СССР Михаил Смиртюков раскрывает кремлевские тайны времен правления Брежнева // Эхо Литвы. 28 июня 1995 г. № 126. С. 5.

1879

Цит. по: Ковалев А. Г. Мидовцы и генсеки. Дипломатические новеллы. С. 43.

1880

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 24.

1881

Alekseyeva L. Soviet Dissent. Contempоrary movements for national, religious, and human rights. Middletown, Conn. 1985. S. VII–X; Shatz M. Soviet Dissidents in Historical Perspective. Cambridge, 1980; Skilling H. Gordon. Samizdat and an independent society in Central and Eastern Europe. Basingstoke, Hampshire, 1989; Daniel’ A. Wie freie Menschen. Ursprung und Wurzeln des Dissens in der Sowjetunion // Forschungsstelle Osteuropa (Hg.) Samizdat. Alternative Kultur in Zentral– und Osteuropa. Die 60er bis 80er Jahre. Bremen, 2000. S. 38–51.

1882

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 252–253. См. также: Культура и власть от Сталина до Горбачева. Аппарат ЦК КПСС и культура 1965–1972 гг. Документы / сост. Н. Г. Томилина и др. М., 2009. С. 35, 126.

1883

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30 (Записки отделов ЦК КПСС о дискуссиях по поводу директив XXIII съезда, о реагировании творческой интеллигенции на работу XXIII съезда, письма на имя XXIII съезда). Д. 486. Л. 40–43; Weissbuch in Sachen Sinjawskij / Ginsburg Alexander (Hg.). Daniel, Frankfurt am Main, 1967.

1884

Культура и власть. С. 125, 185, 204, 323, 475; Ginsburg А. Weissbuch. S. 28ff.

1885

Герчук Ю. Кровоизлияние в МОСХ, или Хрущев в Манеже. М., 2008.

1886

См.: Ginsburg А. Weissbuch; Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 252–254.

1887

РГАНИ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1. Л. 212.

1888

Elkner Julie. The Changing Face of Repression under Khrushchev // Soviet state and society under Nikita Khrushchev / I. Melanie, J. Smith (ed.). London; New York, 2009. P. 153.

1889

Medwedjew Z. Andropow. Der Aufstieg zur Macht. Hamburg, 1983. S. 97, 109; Reddaway P. Policy toward Dissent since Khrushchev // Authority, Power and Policy in the USSR. Essays dedicated to Leonard Schapiro / Th. H. Rigby et al. (ed.). London, 1983. P. 160; Steele J., Abraham E. Andropov in Power: From Komsomol to Kremlin. Oxford, 1983. P. 91; Amy W. Knight: The KGB. Police and Politics in the Soviet Union. Boston, 1990. P. 200.

1890

РГАНИ. Ф. 89. Перечень 6. Д. 30. Л. 2–4.

1891

Там же. Л. 7.

1892

Там же. Л. 5.

1893

Петров Н. В. Подразделения КГБ СССР по борьбе с инакомыслием 1967–1991 годов // Повседневная жизнь при социализме. Немецкие и российские подходы / сост. Я. К. Берендс и др. М., 2015. С. 158.

1894

Там же. С. 160.

1895

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 19. Д. 43. Л. 1–3.

1896

Там же. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1. Л. 97, 227, 229, 235.

1897

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 429. Л. 18.

1898

Там же. Ф. 89. Оп. 19. Д. 43. Л. 2–3; Д. 45. Л. 1.

1899

Там же. Оп. 28. Д. 21. Л. 1.

1900

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 17. Д. 48. Л. 1–4.

1901

Там же. Ф. 5. Оп. 60. Л. 29. Л. 1.

1902

Там же. Ф. 89. Оп. 25. Д. 32. Л. 1.

1903

Там же. Д. 33. Л. 5.

1904

Там же. Д. 33. Л. 2.

1905

Там же. Оп. 17. Д. 49. Л. 6.

1906

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 332. Л. 27.

1907

Там же. Л. 28.

1908

Там же. Л. 29.

1909

Там же. Д. 331. Л. 54.

1910

Bahr E. Zu meiner Zeit, 3. Auflage. München, 1996. S. 454f; Keworkow W., Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 165ff.

1911

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 18. Д. 47. Л. 1–2.

1912

Там же. Оп. 25. Д. 40. Л. 1–4; Оп. 18. Д. 60. Л. 1.

1913

Млечин Л. М. Брежнев. С. 437.

1914

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 104–105.

1915

Там же. Ф. 89. Оп. 37. Д. 46. Л. 2–3.

1916

Там же. Д. 50. Л. 1–3.

1917

Там же. Ф. 5. Оп. 60. Л. 29 (…Об американских инструкциях радиостанции «Свобода»). Л. 92–95.

1918

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 296. Л. 102.

1919

Там же. Ф. 89. Оп. 37. Д. 4. Л. 1–3.

1920

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 113–114.

1921

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 235

1922

См. об этом дела в: Архив Сахарова. М., в особенности: Папка «Сахаров и власть», 1966–1986. См. также: The KGB File of Andrei Sakharov / J. Rubenstein, A. Gribanov (ed.). New Haven, 2005.

1923

Медведев Р. А. Андрей Сахаров и Александр Солженицын // Вопросы истории. 2001. № 11–12. С. 9; Буковский В. К. Московский процесс. Париж, 1996. С. 89; Rubenstein J. Introduction. P. 3, 25.

1924

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 269–274.

1925

Fireside H. Dissident Visions of the USSR: Medvedev, Sakharov and Solzhenitsyn // Pоlity 22 (1989) 2. P. 215; Медведев Р. А. Андрей Сахаров и Александр Солженицын. С. 4. Bergman J. Meeting the Demands of Reason. The life and thought of Andrei Sakharov. Ithaca, 2009. P. XII.

1926

Архив Сахарова. М., Перечень ПА документов Архива Президента о А. Д. Сахарове (ПА Сахаров). Д. 15 (Записка Андропова «О резкой активизации деятельности Сахарова и др. создателей “Комитета прав человека”» // Президентский архив (ПА). Ф. 3. Оп. 80. Д. 638. Л. 5–10 (18.01.1971).

1927

Кремлевский самосуд. Секретные документы Политбюро o писателе A. Солженицыне / сост. А. В. Коротков и др. М., 1994. С. 215.

1928

Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. Политическая биография Юрия Андропова. М., 1999. С. 192.

1929

Rubenstein J. Introduction. P. 26.

1930

Архив Сахарова. М., ПА–1. Д. 3 (Письмо Сахарова Брежневу от 04.03.1971 с просьбой о встрече для беседы по широкому кругу проблем внутреннего и международного положения страны) // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 638. Л. 20–77.

1931

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 328–331.

1932

Там же. С. 273.

1933

Архив Сахарова. М., ПА–1. Д. 1 (Письмо А. Сахарова Л. Брежневу oт 11.02.1967) // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 631. Л. 60–61.

1934

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 276–277.

1935

Там же. С. 278.

1936

Там же. С. 281.

1937

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 286–288.

1938

Kojevnikov A. Stalin’s Great Science. The times and adventures of Soviet physicists. London, 2004. Р. 299; Rubenstein J. Introduction. P. 21–22.

1939

Архив Сахарова. М., ПА Сахаров. Д. 2 (Записки КГБ о статье А. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 637. Л. 20–24 (22.05.1968). См. также: The KGB File of Andrei Sakharov / J. Rubenstein, A. Gribanov (ed.). P. 86; Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 188–189.

1940

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 3 (Записка КГБ СССР: характеристика Сахарова и его окружения) // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 637. Л. 68–71 (13.06.1968).

1941

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 288, 300.

1942

Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 192; Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 308.

1943

Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 192; Ковалев А. Г. Мидовцы и генсеки. Дипломатические новеллы. С. 43.

1944

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 328.

1945

Архив Сахаров. М., ПA. Д. 8 (Записка КГБ «Об активизации политически вредной деяетельности А. Сахарова») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 637. Л. 152–153 (18.11.1970); Д. 12 (Записка КГБ «O мерах по пресечению политически вредной деяетельности «Комитета прав человека») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 637. Л. 161–162 (30.12.1970).

1946

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 8.

1947

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 2 (Записки КГБ о статье Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 637. Л. 20–24 (22 мая 1968 г.); Д. 3 (Записка КГБ СССР: характеристика Сахарова и его окружения) // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 637. Л. 68–71 (13 июня 1968 г.).

1948

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 15 (Записка Андропова «О резкой активизации деятельности Сахарова и других создателей “Комитета прав человека”») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 638. Л. 5–10 (18.01.1971).

1949

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 16 (Записка КГБ «O принятии неотложных мер в связи с активизацией политически вредной деятельности Сахарова») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 638. Л. 11–15 (12.02.1971).

1950

Ковалев А. Г. Мидовцы и генсеки. Дипломатические новеллы. С. 45.

1951

Там же.

1952

Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 252.

1953

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 18 (Постановление Политбюро ЦК КПСС «Об А. Сахарове») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 638. Л. 19.

1954

Арбатов А. Г. Человек системы. С. 208.

1955

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 28 (Записка КГБ «О поведении Сахарова и других участников комитета» // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 638. Л. 113–116 (02.10.1971).

1956

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 21 (Записка КГБ о деятельности «Комитета») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 638. Л. 80–85 (17.04.1971); Д. 35 (Записка КГБ «Об активизации антиобщественной деятельности Сахарова и его окружения) // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 638. Л. 142–143 (10.07.1972).

1957

Бобков Ф. Д. КГБ и власть. М., 1995. С. 282.

1958

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 395; РГАНИ. Ф. 89. Оп. 16. Д. 14 (Записка Андропова и Руденко в ЦК КПСС, 02.08.1973). Л. 1.

1959

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 581, 583 (записи от 8 и 12 сентября 1973 г.).

1960

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 40 (Записка Отдела науки и учебных заведений ЦК: О письме группы ведущих академиков АН, протестующих против клеветнических выпадов Сахарова) // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 639. Л. 23–27 (27.08.1973); Д. 58 (Записка КГБ «Данные o политически вредной деятельности Сахарова») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 640. Л. 42–43 (05.10.1973).

1961

Rhéaume Ch. Sacharov. Science, Morale et поlitique. Saint-Nicolas, 2004. Р. 133–138.

1962

Troyanovsky O. The Making of Soviet Foreign Policy // Nikita Khrushchev / William Taubman et al. (еd.)/ New Haven; London, 2000. P. 209–241; Kennan G. F. Im Schatten der Atombombe. Eine Analyse der amerikanisch-sowjetischen Beziehungen von 1947 bis heute. Köln, 1982; Stöver B. Der Kalte Krieg, 1947–1991. Geschichte eines radikalen Zeitalters. Bonn, 2007; Zubok V. M. Inside the Kremlin‘s Cold War. From Stalin to Khrushchev. Cambridge, 1996; Gaddis J. L. The Cold War. A New History. New York, 2005.

1963

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 81 (Записка Андропова, Устинова, Руденко об административном переселении из Москвы Сахарова и Боннэр) // AP. Ф. 3. Оп. 80. Д. 641. Л. 68–76 (16.11.1975).

1964

Bowker M. Brezhnev and Super Power Relations // Brezhnev reconsidered / Bacon E., Sandle M. (ed.). P. 90–109; Leffler M. P. For the soul of mankind. The United States, the Soviet Union, and the Cold War. New York, 2007. P. 234–337; Maresca J. J. To Helsinki. The Conference on Security and Cooperation in Europe, 1973–1975, Durham. N. C., 1985. P. 31–69; Rey M.-P. The USSR and the Helsinki Process, 1969–1975. Optimism, Doubt, or Defiance // Origins of the European security system. The Helsinki process revisited, 1965– 75 / Wenger Andreas (ed.). Abingdon, 2008. P. 65–81.

1965

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 96 (Записка КГБ от 26.05.1978 «О злостных хулиганских выходках Сахарова) // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 642. Л. 34–37 (08.06.1978); Д. 99 (Постановление Политбюро «О мерах по пресечению враждебной деятельности Сахарова») // ПА. Ф. 3. Оп. 80. Д. 642. Л. 68–73 (03.01.1980).

1966

Rhéaume Ch. Sacharov. P. 262; Rubenstein J. Introduction. P. 36.

1967

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 553.

1968

Rubenstein J. Introduction. P. 36.

1969

Архив Сахарова. М., ПA. Д. 99 (Постановление Политбюро). Л. 62.

1970

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 556, 560.

1971

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 996 (запись от 23 января 1980 г.).

1972

Кунаев Д. А. От Сталина до Горбачева. С. 215.

1973

Фонд Горбачева. Ф. 3 (Материалы В. В. Загладина). Оп. 1. Карточка. 23 января 1980 г. Л. 1.

1974

Там же. Карточка 14843. Л. 2.

1975

Tumarkin N. The living and the dead. The rise and fall of the cult of World War II in Russia. New York, 1994. P. 135.

1976

Ibidem. P. 135.

1977

Млечин Л. М. Брежнев. С. 265.

1978

Tumarkin N. The living and the dead. P. 132.

1979

Edele M. Soviet Veterans of the Second World War. A Pоpular Movement in an Authoritarian Society 1941–91. Oxford, 2008. P. 86.

1980

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 28. Д. 9. Л. 145, 150, 171.

1981

Там же. Л. 180.

1982

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 48.

1983

Mitrokhin K. Russische Partei. S. 98.

1984

Tumarkin N. The living and the dead. P. 134.

1985

Ibid. Р. 135.

1986

Ibid. Р. 137.

1987

«Сияй в веках, огонь славы!» Открытие памятника «Могила Неизвестного солдата» // Правда. 1967. 9 мая. С. 1–2; см. также: Tumarkin N. The living and the dead. P. 128–129.

1988

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 29.

1989

Речь Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева на открытии мемориального ансамбля «Героям Сталинградской битвы» (Мамаев Курган) в Волгограде, 15 октября 1967 г. URL: http://www.russianparis.com/nostalgia/brezhnev_speech_mamaev.shtml (дата обращения: 01.07.2016).

1990

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 60. Д. 65 (Памятники Великой Отечественной войне). Л. 24.

1991

Tumarkin N. The living and the dead. P. 138.

1992

Ibid.

1993

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 333. Л. 15–16.

1994

Mijnssen I. Heldenkult und Bringschuld. Hyperstabilität in der Heldenstadt Tula unter Breschnew // Goldenes Zeitalter der Stagnation? Perspektiven auf die sowjetische Ordnung der Brežnev-Ära / B. Belge, M. Deuerlein (Hg.) Tübingen, 2014. S. 48.

1995

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 31.

1996

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 333. Л. 153.

1997

Tumarkin N. The living and the dead. P. 133.

1998

Ward Ch. J. Brezhnev’s Folly. The Building of BAM and late Soviet Socialism. Pittsburgh, 2009. P. 2ff.

1999

Ward Ch. J. Brezhnev’s Folly. The Building of BAM and late Soviet Socialism. P. 4.

2000

Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. С. 235, 278–279.

2001

Ward Ch. Brezhnev’s Folly. P. 2.

2002

Брежнев Л. И. Речь на XVII съезде ВЛКСМ. 23 апреля 1974 г. // Ленинским курсом. Речи и статьи. Т. 5. С. 43–44. См. также: Meier E. Brežnevs Ingenieure. Die Stadt Naberežnye Čelny und das Lastwagenwerk KamAZ // Goldenes Zeitalter der Stagnation / B. Belge, M. Deuerlein (Hg.). S. 155–177.

2003

Grützmacher J. Vielerlei Öffentlichkeiten: Die Bajkal-Amur-Magistrale als Mobilisierungsprojekt der Brežnev-Ära // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 50 (2002) 2. S. 216.

2004

Цит. по: Ibidem. S. 215.

2005

Ward Ch. Brezhnev’s Folly. P. 8.

2006

Ibidem. Р. 44; Grützmacher J. Vielerlei Öffentlichkeiten. S. 216.

2007

Grützmacher J. Vielerlei Öffentlichkeiten. S. 216.

2008

Ward Ch. Brezhnev’s Folly. P. 11.

2009

Ibid. S. 58, 97.

2010

Ibid. S. 14.

2011

Grützmacher J. Vielerlei Öffentlichkeiten. S. 221.

2012

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1113 (запись от 2 ноября 1981 г.).

2013

Цит. по: Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 270.

2014

См. также: Zubok V. M. A Failed Empire. The Soviet Union in the Cold War From Stalin to Gorbachev. Chapel Hill, 2009. P. 226.

2015

См.: Ciompi L., Endert E. Gefühle machen Geschichte. Die Wirkung kollektiver Emotionen – von Hitler bis Obama. Göttingen, 2011; Ciompi L. Die emotionalen Grundlagen des Denkens. Entwurf einer fraktalen Affektlogik. Göttingen, 1997; Doing emotions history / S. J. Matt (еd.). Urbana, 2014; Nussbaum Martha C. Upheavals of thought. The Intelligence of Emotions. Cambridge, 2001; Fear. Across the disciplines / J. Plamper (ed.). Pittsburgh, Pa., 2012; Bourke J. Fear. A cultural history. London, 2005.

2016

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 45.

2017

Александров-Агентов А. М. 20 лет рядом с Брежневым // Воскресенье. 1993. № 2. С. 18.

2018

Concordia domi foris pax (лат.) – согласие дома, мир вовне, надпись на воротах ганзейских времен в городе Любеке (Германия). – Примеч. пер.

2019

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 489 (Проект постановления ЦК, записки и справки МИД…). Л. 147.

2020

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 460.

2021

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 352 (запись от 07.02.1969); РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 34.

2022

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 87 (Записи бесед председателя Госплана СССР и его заместителей с представителями зарубежных стран. Февраль–ноябрь 1965 г.). Л. 5–6; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1097, 1101 (записи от 17 августа и 1 сентября 1981 г.); Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. Der Anfang vom Ende einer Herrschaft, aus dem Polnischen von Ekkehard Grube. Leipzig, 1996. S. 48, 275.

2023

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 489. Л. 13–15; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 436; Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 426.

2024

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 430.

2025

Ibidem. S. 265f.

2026

Crump L. The Warsaw Pact reconsidered. International relations in Eastern Europe, 1955–1969. London, 2015. P. 203.

2027

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 45 и след. (вопросы к решению 20-го октября).

2028

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 329 (Записки и справки отделов ЦК КПСС, министерств и ведомств по международным вопросам…). Л. 16 (Рукописные заметки Л. Брежнева во время разговоров с руководителями братских партий, 29.10.1964).

2029

Млечин Л. М. Брежнев. С. 440.

2030

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 45. Л. 54.

2031

Там же. Л. 53.

2032

Там же. Л. 55.

2033

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 329. Л. 1–16.

2034

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 169; Арбатов Г. А. Человек системы. С. 179.

2035

Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 184.

2036

Lüthi L. M. The Sino-Soviet split. Cold war in the communist world. Princeton; NJ, 2008. Р. 288–291; Jersild A. The Sino-Soviet Alliance. An international history. Chapel Hill, 2014. Р. 173–174; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 184–185; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 463 и след.; Crump L. The Warsaw Pact reconsidered. P. 117–118.

2037

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. T. 1. С. 86–87 (запись от 18.06.1965).

2038

Crump L. The Warsaw Pact Reconsidered. Р. 202–204.

2039

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 217.

2040

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 513, 648, 655, 660– 662 (записи от 15.07.1972, 24 июля, 3, 9–11 августа 1976 г.); Risse im Bruderbund. Die Gespräche Honecker – Breshnew 1974 bis 1982 / H.-H. Hertle (Hg.). Berlin, 2006; Wiegrefe K. Honecker und Brežnev auf der Krim. Eine Aufzeichnung über das Treffen vom 19. August 1976 // Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte 41 (1993) 4. S. 589–620.

2041

Эдвард Герек о Леониде Брежневе // Литературная газета. 1990. 26 сентября. С. 14.

2042

Сухова С. Дорогой Леонид Ильич [Интервью с Владимиром Мусаэльяном] // Итоги. 2012. 12 ноября. С. 46.

2043

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 424 (запись от 19.08.1969), 446 (сноска 236); РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 41.

2044

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 402. Л. 83; Ф. 80. Оп. 1. Д. 312. Л. 84; Правда. 1977. 21 августа.

2045

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 565 (запись от 04.07.1973); РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 41.

2046

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 524 (Стенограмма утреннего заседания 23.06.1980). Л. 13.

2047

Kremlin – PCF. Conversations secrètes. Paris, 1984 [Беседа Брежнева с Генеральным секретарем ФКП Вальдеком Роше 16.07.1968 в Москве]. P. 63.

2048

Burlatsky F. Khrushchev and the First Russian Spring. P. 216; Remarks by Leonid Brezhnev at a Meeting of Top CPCz Officials in Prague, December 9, 1967 // The Prague Spring 1968 / J. Navratil (Hg.). Budapest, 2006. P. 18.

2049

Постановление Политбюро ЦК КПСС «О поездке т. Брежнева Л. И. в Чехословакию». 7 декабря 1967 г. // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС / сост. Н. Г. Томилина и др. М., 2010. С. 47; Kremlin – PCF. S. 62; Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 124.

2050

Dokument 75: Stenografische Niederschrift der Beratung der fünf “Bruderparteien” mit der KPČ in Dresden, 23. März 1968 // PragerFrühling. Das internatinale Krisenjahr 1968. Bd. 2: Dokumente / S. Karner et al. (Hg.). Köln, 2008. S. 429. См. также: Kremlin – PCF. P. 63; Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 146–147.

2051

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 264.

2052

Kremlin – PCF. P. 63.

2053

Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть: сорок лет после войны. 1945–1985. М., 2007. С. 44.

2054

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 981. Л. 25–26.

2055

Prozumenščikov M. Die Entscheidung im Politbüro der KPdSU // Prager Frühling. Das internationale Krisenjahr 1968, Bd. 1: Beiträge / S. Karner et al. (Hg.). Köln, 2008. S. 208; Zubok V. A Failed Empire. P. 207; Kremlin – PCF. P. 63.

2056

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 981. Л. 5.

2057

Там же. Л. 4, 26 об., 34 об., 64 об., 77.

2058

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 173; Pauer J. Prag 1968. Der Einmarsch des Warschauer Paktes. Hintergründe – Planung – Durchführung. Bremen, 1995. S. 46.

2059

Постановление Политбюро ЦК КПСС «О письме Политбюро ЦК КПСС в адрес Президиума ЦК КПЧ», 21 марта 1968 г. // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. С. 57; Pauer J. Prag 1968. S. 36.

2060

Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 173; Bilak V. Wir riefen Moskau zu Hilfe. Der “Prager Frühling” aus der Sicht eines Beteiligten. Berlin, 2006. S. 23.

2061

Dokument 75: Stenografische Niederschrift. S. 429.

2062

Dokument 75: Stenografische Niederschrift. S. 439.

2063

Ibidem. S. 443.

2064

Dokument 114: Stenogramm der Gespräche der Delegation des Politbüros des ZK der KPdSU, des Präsidiums des ZK der KPČ und des Präsidenten der ČSSR, L. Svoboda // Karner S. Prager Frühling. Bd. 2. S. 949.

2065

Цит. по: Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 133.

2066

Letter from Leonid Brezhnev to Alexander Dubček expressing concern about events in Czechoslovakia, 11. April 1968 // Navratil J. The Prague Spring 1968. S. 98.

2067

Ibidem. S. 99.

2068

Stenographic account of the Soviet-Czechoslovak summit meeting in Moscow 4–5 Mai 1968 // The Prague Spring 1968 / J. Navratil (ed.). P. 123.

2069

Ibidem. S. 118.

2070

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 322; Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 60, 64.

2071

Цит. по: Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 65 [АП РФ. Ф. 3. Оп. 91. Т. 100. Л. 11].

2072

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 981 (Операция «Опухоль»). Л. 24.

2073

Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 56.

2074

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 981. Л. 26.

2075

Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 60.

2076

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 307, 310, 328, 345.

2077

Постановление Политбюро ЦК КПСС «О проведении совещания представителей братских партий», 3 июля 1968 г. // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. С. 117; Постановление Политбюро ЦК КПСС «О письме ЦК КПСС в адрес т. А. Дубчека», 6 июля 1968 г. // Там же. С. 117–118; Top-Secret from Ambassador Stepan Chervonenko to Moscow regarding the CPCz CC prezidium’s decision not to attend the Warsaw meeting, 09.07.1968 // The Prague Spring 1968 / J. Navratil (ed.). P. 209; см. также: Hejzlar Z. Reformkommunismus. Zur Geschichte der Kommunistischen Partei der Tschechoslowakei. Köln, 1976. S. 235; Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 329–331.

2078

Archiv der Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen (Archiv FSO), Bestand 01–166: Ėrnst Orlovskij, darin: Ludvik Vaculik: “Dve tysjači slov” (полный литературный перевод), 8 Blätter; Bestand 01–079: Georgij Davydov, dasselbe (сокр. перевод на советском жаргоне), 5 Blätter.

2079

Центральному комитету Коммунистической партии Чехословакии // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. С. 130.

2080

Smrkovskij J. Das unvollendete Gespräch // Die ČSSR. Vom Prager Frühling zur Charta 77 / J. Skála (Hg.). Berlin, 1978. S. 145.

2081

Центральному комитету Коммунистической партии Чехословакии. С. 131.

2082

Там же. С. 130.

2083

Там же. С. 131.

2084

Dokument 38: Über die Bilanz des Treffens der Delegationen der kommunistischen und Arbeiterparteien der sozialistischen Staaten in Warschau. Sitzung des Plenums des ZK der KPdSU. Rede des Generalsekretärs des ZK der KPdSU, L. I. Brežnev, 17.07.1968 // Karner St. Prager Frühling. Bd. 2. S. 239–241.

2085

Dokument 44: “Nutzen wir alle politischen Mittel”. Schlusswort des Generalsekretärs des ZK der KPdSU, L. I. Brežnev. Sitzung des Plenums des ZK der KPdSU, 17.07.1968 // Karner St. Prager Frühling. Bd. 2. S. 271–273.

2086

Постановление Политбюро ЦК КПСС «Вопросы Чехословакии», 19 июля 1968 г. // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. С. 137; Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 151; Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 151.

2087

ZubokV. A Failed Empire. P. 208; Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 175.

2088

Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 70; Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 130–131.

2089

Цит. по: Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 549. [АП РФ, рабочая запись заседания Политбюро, 1968. Л. 425.]

2090

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 981. Л. 48.

2091

Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 72.

2092

Dokument 49: Konkrete Vorbereitungen zum Einmarsch. Politbüro-Beschluss des ZK der KPdSU // Karner St. Prager Frühling. Bd. 2. S. 301.

2093

Prozumenščikov M. Die Entscheidung im Politbüro. S. 228; Williams Kieran. New sources on Soviet decision making during the 1968 Czechoslovak crisis // Europe-Asia Studies, 48 (1996) 3. P. 458; Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 74; Zubok V. A Failed Empire. P. 208.

2094

Постановление Политбюро ЦК КПСС «О встрече руководителей братских партий социалистических стран», 27 июля 1968 г. // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. С. 157.

2095

Постановление Политбюро ЦК КПСС «Вопросы Чехословакии», 19 июля 1968 г. С. 138.

2096

Dubček A. Leben für die Freiheit. München, 1993. S. 246.

2097

Alexander Dubček’s Recollections of the Crisis: Events Surrounding the Čierna nad Tisou Negotiations // The Prague Spring 1968 / J. Navratil (ed.). S. 301.

2098

Smrkovskij J. Das Unvollendete Gespräch. S. 147.

2099

Dubček A. Leben für die Freiheit. S. 246.

2100

Постановление Политбюро ЦК КПСС «Об указаниях совпослу в ЧССР», 24 июля 1968 г. // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. С. 147.

2101

Постановление Политбюро ЦК КПСС «О телеграмме послу СССР в ЧССР», 26 июля 1968 г. // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. С. 155.

2102

Там же.

2103

Dokument 48: Ausschluss der Presse in Čierna nad Tisou, 26.07.1968 // Karner St. Prager Frühling. Bd. 2. S. 299.

2104

Smrkovskij J. Das unvollendete Gespräch. S. 148; Pauer J. Prag 1968. S. 135.

2105

Alexander Dubček’s recollections. Р. 302.

2106

Pauer J. Prager Frühling. S. 135.

2107

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 358.

2108

Рейманова Т. О совещании в Чиерне-над-Тисой и о вступлении советских войск в Прагу 21 августа 1968 года) // Archiv FSO 02–082 / 5–30. С. 1.

2109

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 367.

2110

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 151.

2111

Bilak V. Wir riefen Moskau. S. 119; Smrkovskij J. Das unvollendete Gespräch. S. 150; Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 132; Pauer J. Prager Frühing. S. 139. Павел Тигрид говорит о четырехчасовой речи, представлявшей собой сплошную атаку: Tigrid P. Why Dubcek fell. London, 1971. Р. 83; см. также: Рейманова Т. О совещании в Чиерне-над-Тисой. С. 2; Hejzlar Z. Reformkommunismus. S. 240.

2112

Alexander Dubček’s Recollections. P. 302; Williams К. New Sources. P. 458.

2113

Цит. по: Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 365.

2114

Там же.

2115

Цит. по: Pauer J. Prager Frühling. S. 152.

2116

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 366; Постановление Политбюро ЦК КПСС «O встрече руководителей братских партий социалистических стран», 30 июля 1968 г. // Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. Т. 2. С. 159– 160.

2117

Dawisha K. The Kremlin and the Prague Spring. Berkeley, 1984. P. 259; Tigrid P. Why Dubček fell. P. 87.

2118

Smrkovskij J. Das unvollendete Gespräch. S. 148; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 380; Bilak V. Wir riefen Moskau. S. 122; Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 132.

2119

Цит. по: Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 368.

2120

Pauer J. Prager Frühling. S. 165; Dawisha K. The Kremlin and the Prague Spring. S. 259.

2121

Alexander Dubček’s Recollections. P. 302.

2122

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 367–368, 382.

2123

Alexander Dubček’s Recollections. P. 303.

2124

Dokument 114, Stenogramm der Gespräche. S. 953.

2125

Alexander Dubček’s Recollections. P. 303; Pauer J. Prager Frühling. S. 166; Prozumenščikov M. Die Entscheidung im Politbüro. S. 228.

2126

Speeches by Leonid Brezhnev, Alexander Dubček, and Aleksej Kosygin at the Čierna nad Tisou Negotiations, 29. Juli 1968 [extractions] // Navratil J. The Prague Spring. P. 284. Тамара Рейманова сообщает, как советские представители собирали все записи и документы: Рейманова T. O совещании в Чиерне. С. 6. А. Бовин сообщает, что выдержки из стенограммы он хранит в своем личном архиве: Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 175; Pauer J. Prager Frühling. S. 169.

2127

Alexander Dubček’s Recollections. P. 303.

2128

Pauer J. Prager Frühling. S. 173.

2129

Bilak V. Wir riefen Moskau. S. 134.

2130

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 384.

2131

Dubček А. Leben für die Freiheit. S. 249–250.

2132

Bratislava-Declaration, 3. August 1968 // Navratil J. The Prague Spring. P. 328.

2133

Ibid. S. 327–328; Pauer J. Prager Frühling. S. 174.

2134

Dubček A. Leben für die Freiheit. S. 251.

2135

Alexander Dubček’s Recollections. P. 303.

2136

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 390; Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 79.

2137

Dokument 57: Telefongespräch L. I. Brežnevs mit A. S. Dubček vom 13. August 1968 // Karner S. Prager Frühling, Bd. 2. S. S. 343.

2138

Мусатов В. Брежнев встретил утро ввода войск на командном пункте // Новое время. 1992. № 16. С. 39.

2139

Dokument 57, Telefongespräch. S. 333.

2140

Ibidem. S. 335.

2141

Dokument 57, Telefongespräch. S. 335.

2142

Ibidem. S. 341.

2143

Ibidem. S. 343.

2144

Ibid. S. 341.

2145

Valenta J. Soviet Intervention in Czechoslovakia 1969: Anatomy of a Decision. Baltimore, 1979. Р. 15–16; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 299, 309; Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 52 сл., 69.

2146

Zartman W. I. The Norms of Intervention // Ibid. (esd). Czechoslovakia. Intervention and Impact. New York, 1970. P. 108; Zubok V. A Failed Empire. P. 208.

2147

Dokument 75, Stenografische Niederschrift. S. 437; Dokument 114, Stenogramm der Gespräche. S. 961.

2148

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 155; Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 131.

2149

Speeches by Leonid Brezhnev, Alexander Dubček, and Aleksej Kosygin. P. 296.

2150

Minutes of the U. S. National Security Council Meeting on the Soviet Invasion of Czechoslovakia, 20. August 1968 // Navratil J. The Prague Spring. P. 448; Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 71; Valenta J. Soviet Intervention. P. 128–134.

2151

Цит. по: Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 149. См. также: Арбатов Г. А. Человек системы. С. 216.

2152

Dokument 62: Nach dem Hilferuf der moskautreuen tschechoslowakischen Kommunisten: Einberufung der entscheidenden Konferenz in Moskau. Die ZK–Beschlüsse und die Anweisungen zur Durchführung. Politbüro-Beschluss des ZK der KPdSU, 17. August 1968 // Karner St. Prager Frühling. Bd. 2. S. 355–363.

2153

Abdruck des Originals in Pauer J. Prager Frühling. S. 196f; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 385.

2154

Млынарж З. Холодом веет от Кремля. 2-е изд., Нью-Йорк, 1988. С. 264.

2155

Млынарж З. Холодом веет от Кремля. С. 169.

2156

Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 140; Млынарж З. Холодом веет от Кремля. С. 247.

2157

Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 139; Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 85; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 397.

2158

Млынарж З. Холодом веет от Кремля. С. 247.; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 398; Волкогонов Д. А. Семь вождей. Кн. 2. С. 47.

2159

Mlynář Zdeněk. Nachtfrost. Das Ende des Prager Frühlings. Frankfurt a./M., 1988. S. 299.

2160

Bilak V. Wir riefen Moskau. S. 180.

2161

Dubček A. Leben für die Freiheit. S. 299; Mlynář Z. Nachtfrost. S. 267–268.

2162

Smrkovskij J. Das unvollendete Gespräch. S. 161.

2163

Dokument 114, Stenogramm der Gespräche. S. 971.

2164

Медведев Р. А. Неизвестный Андропов. С. 141; Пихоя Р. Г. Москва, Кремль, власть. С. 86–87.

2165

Mlynář Z. Nachtfrost. S. 293.

2166

Dubček A. Leben für die Freiheit. S. 344, 365.

2167

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 130 (Стенограмма 4-го заседания Октябрьского пленума, 30–31.10.1968. Л. И. Брежнев. О внешнеполитической деятельности). Л. 2–25.

2168

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 155.

2169

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 981. Л. 97 об.

2170

Concordia domi foris pax (лат.) – согласие дома, мир вовне, надпись на воротах ганзейских времен в городе Любеке (Германия). – Примеч. пер.

2171

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 460–462; РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 37–38.

2172

Zubok V. A Failed Empire. P. S. 208.

2173

Ковалев С. Суверенитет и интернациональные обязанности социалистических стран // Правда. 1968. 26 сентября.

2174

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 130. Л. 24–25.

2175

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 292; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 265. Л. 266 и след.

2176

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 268, 272.

2177

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 74; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 382.

2178

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 460; Колесничено А. Как попасть в историю и анекдот // Аргументы и факты. 2010. 26 мая. № 10. С. 28.

2179

См. об этом также: Raleigh D. J. “Soviet” man of peace. Leonid Il’ich Brezhnev and his diaries // Kritika 17 (2016) 4. Р. 837–868.

2180

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 255.

2181

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 85 (запись от 24–25 мая 1965 г.).

2182

РГАНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1. Л. 46.

2183

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 230. Л. 11.

2184

Там же. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 45.

2185

Gespräch Schmidt mit Breschnew, 23. Nov. 1981, 18:00 bis 19:35, im Eichensaal des Schlosses Gymnich // Аkten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1981. Bd. 3. S. 1816.

2186

Брандт В. Воспоминания. М., 1991. С. 343.

2187

Там же. С. 202.

2188

Там же. С. 197.

2189

Brandt W. Interview für Der Spiegel. 6. Juli 1981 // Brandt W. Berliner Ausgabe, hg. v. der Willy-Brandt-Stiftung, 10 Bde., Bd. 9, Bonn 2000–2009. S. 333. URL: http://www.willy-brandt.de/stiftung/downloads.html (дата обращения: 15.10.2014).

2190

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 132.

2191

Gespräch Schmidt mit Breschnew 28. Oktober 1974, Treffen von ganzer Delegation im Katharinensaal 17–19 Uhr // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1974, Bd. 2. S. 1343.

2192

Schmidt Helmut. Menschen und Mächte. Berlin, 1987. S. 18.

2193

Ibidem. S. 49.

2194

Ford G. R. A Time to Heal. The Autobiography of Gerald R. Ford. London, 1979. P. 218.

2195

Ibidem. Р. 223.

2196

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 101, Deuxième tête-à-tête, 11. Janvier 1974, Zaslavl / Minsk. Р. 2.

2197

Арбатов Г. А. Человек системы. С. 181–181.

2198

Там же. С. 197; Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 264– 265; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 24.

2199

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 42.

2200

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 166.

2201

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 259.

2202

Черняев А. С. Совместный исход. С. 133.

2203

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 42.

2204

Черняев А. С. …И лично товарищ Брежнев Л. И. К столетию со дня рождения // Новая газета. 2006. 21–24 декабря. Приложение: Le Monde diplomatique. 2006. Декабрь. С. 20–21; Арбатов Г. А. Из недавнего прошлого. С. 83–84; Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 167; Mitrokhin N. Russische Partei. S. 117.

2205

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 486. Л. 147–153; Арбатов Г. А. Человек системы. С. 265.

2206

Там же. С. 285.

2207

Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 184.

2208

Там же. С. 217; Арбатов Г. А. Человек системы. С. 210; Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 239–240; Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 266.

2209

Бовин А. Е. ХХ век как жизнь. С. 148.

2210

Арбатов Г. А. Человек системы. С. 216.

2211

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 70. Л. 193.

2212

Там же. Д. 265. Л. 43.

2213

Там же. Л. 50–51.

2214

Там же. Л. 44.

2215

Там же. Ф. 5. Оп. 30. Д. 486. Л. 36; Ф. 2. Оп. 1. Д. 790. Л. 41.

2216

Ford G. A Time to Heal. P. 298; Из выступления Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Л. И. Брежнева на обеде, данном в его честь Президентом Франции Ж. Помпиду в Версале 25 октября 1971 г. // Сборник основных документов по вопросам разоружения. Т. 13. М., 1974. С. 394.

2217

Rey M.-P. The USSR and the Helsinki process. P. 67.

2218

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 251. Л. 70.

2219

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1017, Traduction non-officielle, Moscou, 1 августа 1970.

2220

Ibid. Projet de répоnse, 6 августа 1970.

2221

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 251. Л. 70.

2222

Там же. Л. 78; Brandt W. Begegnungen und Einsichten. Die Jahre 1960–1975. Hamburg, 1976. S. 448.

2223

Foreign Relations of the United States, 1969–1976, Volume XV, Soviet Union, June 1972 – August 1974. Д. 123: Conversation between President Nixon and Soviet General Secretary Brezhnev, Washington, June 18, 1973. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969–76v15/d123 (дата обращения: 24.11.2014).

2224

Falin V. Politische Erinnerungen. München, 1993. S. 87.

2225

Schmidt mit Breschnew am 4. Mai 1978, 16:35, im Bundeskanzleramt // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1978. Bd. 1. S. 644.

2226

Bericht Seydoux an Schumann, 15.11.1970 // Documents diplomatiques français, 1970. T. 2 / Ministère des affaires étrangères (éd.). Frankfurt am Main, 2013. P. 647–648.

2227

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Second tête-à-tête entre le Président de la république et M. Brejnev 26.10.1971, Elysée, 16:15–20:15. Р. 24.

2228

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Premier tête-à-tête entre le Président de la république et M. Brejnev, 25.10.1971, 15:35–17:10. Р. 10–11.

2229

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Abrasimov: Audiences chez Pompidou, 30.06.1972; 01.08.1972; 21.09.1972; 26.10.1972.

2230

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1019, Oreanda, 27 juillet 1973, Brejnev – Jobert.

2231

Цит. по: Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 30.

2232

Brandt an Kossygin, Brief vom 19.11.1969 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD 1969. Bd. 2. München, 2000. S. 1313.

2233

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 293.

2234

Aufzeichnung des Staatssekretärs Bahr, Bundeskanzleramt, 24.12.1969 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD 1969. Bd. 2. S. 1465.

2235

Ibidem; Falin V. Politische Erinnerungen. С. 87; РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 47; Gespräch des Bundeskanzlers Brandt mit dem Generalsekretär des ZK der KPdSU, Breschnew, in Moskau, Dolmetscher-Protokoll, 15:30–19:30 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. S. 1457.

2236

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 324.

2237

Bahr an Brandt 1. August 1970 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. S. 1335.

2238

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 326.

2239

Aufzeichnung des Staatssekretärs Bahr // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1969. Bd. 2. S. 1465; Willy-Brandt-Archiv (WBA) in AdsD, Bestand A 8, Mappe 190, Bl. 7.

2240

AdsD, Depositum Egon Bahr, Ordner 434: V. L. [Valerij Lednev], MDg Dr. Sanne, Bonn 14.11.1970, Vermerk über ein Gespräch von StS Bahr in Berlin am 12.11.1970, ohne Blattangabe.

2241

Falin V. Politische Erinnerungen. S. 186.

2242

FES, Depositum Bahr, Ordner 434: V. L., ohne Blattangabe, ohne Briefkopf: “Nach dem Besuch bei Breschнew ist der Freund direkt am 24.3. um 0:30 zu Lathe gekommen…”

2243

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 293–294.

2244

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 434: V. L., “Der Staatssekretär, Bonn den 27. April 1970, Dem Bundeskanzler und Bundesminister streng vertraulich, persönlich”, ohne Blattangabe.

2245

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 434: V. L., Brief von Valera Lednew, 12.11.1970.

2246

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 294.

2247

4-Augen-Gespräch Scheel mit Gromyko, Moskau, 7. August 1970 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. S. 1421.

2248

Gespräch des Bundeskanzlers Brandt mit dem Generalsekretär des ZK der KPdSU, Breschnew, in Moskau // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. S. 1450.

2249

Gespräch Scheel Breschnew, 19. Mai 1973 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1973. Bd. 2. S. 735.

2250

Gespräch des Bundeskanzlers Brandt mit dem Generalsekretär des ZK der KPdSU, Breschnew, in Moskau // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. S. 1461.

2251

Aufzeichnung des Bundeskanzlers Brandt, 19. August 1970: Bewertung Gespräche mit Breschnew und Kossygin // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. S. 1504.

2252

Brandt W. Begegnungen und Einsichten. S. 453.

2253

Брандт В. Воспоминания. С. 198.

2254

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 332.

2255

Gespräch des Bundeskanzlers Brandt mit dem Generalsekretär des ZK der KPdSU, Breschnew, in Moskau // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. S. 1458.

2256

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 434 V. L., Bonn, den 13. August 1970, Der Staatssekretär, Vermerk, vertraulich, ohne Blattangabe.

2257

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 434 V. L., Bonn, den 13. August 1970, Der Staatssekretär, Vermerk, vertraulich, ohne Blattangabe.

2258

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 331; Gespräch des Bundeskanzlers Brandt mit dem Generalsekretär des ZK der KPdSU, Breschnew, in Moskau // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1970. Bd. 2. S. 1457.

2259

Цит. по: Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 156.

2260

Aufzeichnung des Bundeskanzlers Brandt, Oreanda, 17.09.1971 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1971. Bd. 2. S. 1383; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 351 (Протокол № 9 заседания Пленума ЦК КПСС 16.04.1975). Л. 14–15.

2261

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 251. Л. 78; Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 460.

2262

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Audience de M. Valerian Zorine, Ambassadeur de l’URSS, 21. Juli 1969; 18. September1969; Entretien du Président de la République avec les dirigeants soviétiques au Kremlin, 06.10.1970, 16:30–18:40.

2263

Entretien Pompidou avec Brejnev… Moscou, 07.10.1970 // Documents diplomatiques français, 1970. T. 1. Frankfurt am Main, 2013. P. 417, 442.

2264

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Entretien du Président de la République avec les dirigeants soviétiques au Kremlin 06.10.1970, 16:30–18:40. P. 9.

2265

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Entretien ente le Président de la république et M. Brejnev, Kremlin 13.10.1970, 10:30–11:40. P. 1.

2266

Ibidem. Р. 1–2.

2267

Ibidem. Р. 8

2268

Entretien Pompidou avec Brejnev… Moscou, 07.10.1970 // Documents diplomatiques français. T. 1. P. 417–418, 430.

2269

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Entretien ente le Président de la république et M. Brejnev, Kremlin 13.10.1970, 10:30–11:40. Р. 9.

2270

Brejnev, Kosyguine, Podgornyj et Pompidou pendant le dîner… 12.10.1970 // Documents diplomatiques français, 1970. T. 1. P. 455.

2271

Aufzeichnung Staatssekretär Bahr, 01.09.1971 über Gespräch Brandt mit Falin // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1971. Bd. 2. S. 1311; Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 485.

2272

РГАНИ. Д. 2. Оп. 3. Д. 240. Л. 5.

2273

Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 9. S. 385.

2274

Brandt W. Erinnerungen. Mit den “Notizen zum Fall G.”, München, 2003. S. 206; ders., Begegnungen und Einsichten. S. 460.

2275

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 430: Krim 16.–18. September 1971, 7. September 1971, Der Staatssekretär, Taktischer Ablauf, ohne Blattangabe; Politisches Archiv des Außenamts, Bestand B 41: Sowjetunion 1957–1972, Best. Nr. 116: Vorbereitung Ratifizierung 1971–1971, Krimbesuch Brandts. S. 241.

2276

Brandt W. Erinnerungen. S. 207; ders., Begegnungen und Einsichten. S. 462; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 102; Великжанина А. Преемником Брежнева должен был стать Щербицкий; “Schlips ab zum Gespräch. Was Willy Brandt auf der Krim aushandelte, wie er mit dem sowjetischen Parteichef Breschnew baden ging und warum sich der Kanzler so salopp gekleidet an den Verhandlungstisch setzte” // Der Stern, Heft 40, 23. September 1971. S. 26–31.

2277

Великжанина А. Преемником Брежнева должен был стать Щербицкий; zum Programm siehe AdsD, Depositum Bahr, Mappe 430 Krim, 2 Varianten von Besuchsprogramm, ohne Blattangabe.

2278

AdsD, WBA, A 23, Mappe 100 Krim; A 23.1 – Fotoalben, Mappe 34: Breschnew und Brandt in Oreanda. Сведения тоже получены из интервью с Фрицем Плейтгенем от 07.07.2016, присутствовавшим в Крыму.

2279

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 430 Krim, Oreanda 17.09.1971, Vermerk: Über Gespräch mit Breschnew während der Fahrt von Simferopоl nach Oreanda am Abend des 16. September 1971, ohne Blattangabe.

2280

Aufzeichnung des Bundeskanzlers Brandt, Oreanda, 17.09.1971 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1971. Bd. 2. S. 1384.

2281

Интервью с переводчиком-протоколистом на упомянутой встрече Эггертом Хартманом, 16.12.2015; Aufzeichnung des Bundeskanzlers Brandt 18.09.1971 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1971. Bd. 2. S. 1419; Brandt W. Erinnerungen. S. 209; ders. Begegnungen und Erinnerungen. S. 460, 462.

2282

Brandt W. Vertrauensvolle Gegnerschaft, впервые: Der Spiegel, 15. November 1982, цит. по: Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 6. Dokument 79. S. 385.

2283

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Ф. 136. Оп. 55. Папка 120. Д. 142. Л. 1–4.

2284

Мусаэльян В. Г. Брежнев, которого не знали. С. 149.

2285

Из выступления Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Л. И. Брежнева на обеде, данном в его честь Президентом Франции Ж. Помпиду в Версале 25 октября 1971 г. // Сборник основных документов. С. 393; АВП РФ. Ф. 136. Оп. 55. Д. 9. Папка 120. Л. 12–14.

2286

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Premier tête-à-tête entre Brejnev et Pompidou, 25.10.1971, 15:35–17:10. Р. 1.

2287

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Quatrième tête-à-tête entre Brejnev et Pompidou, 29.10.1971, 11:20–14:00. Р. 11–12.

2288

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Premier tête-à-tête entre Brejnev et Pompidou, 25.10.1971, 15:35–17:10. Р. 12.

2289

Ibidem. S. 7.

2290

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Second tête-à-tête entre Brejnev et Pompidou, 26.10.1971, 16:50–20:15. Р. 8–9.

2291

Ibidem. Р. 1

2292

Мусаэльян В. Дорогой Леонид Ильич. С. 45; Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 754, URSS, Brejnev, Voyage officiеl en France du 25–30.10.1971, Hébergement.

2293

Из советско-французской декларации 30 октября 1971 г. // Сборник основных документов. С. 549; Дубинин Ю. В. Дипломатическая быль. Зaписки посла во Франции. М., 1997. С. 171 и след.

2294

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 27.

2295

Там же. Ф. 2. Оп. 3. Д. 251. Л. 63.

2296

Там же. Д. 215. Л. 48.

2297

АdsD, Depositum Bahr, Ordner 430 Krim, Bonn, den 18.09.1971, Bundeskanzler, ergänzender Vermerk, ohne Blattangabe; Botschafter Sahm, Moskau, an Staatssekretär Frank, 28. April 1973: Gespräch mit Breschnew am 26.04.1973 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1973. Bd. 2. S. 601–603.

2298

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 392.

2299

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 103.

2300

Ibidem. S. 107.

2301

Kissinger Henry A. Memoiren. Bd. 1, 1968–1973. München, 1979. S. 1218.

2302

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 109, 112.

2303

Ibidem. S. 120.

2304

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 265. Л. 30.

2305

Там же. Л. 32–33.

2306

Brandt W. Begegnungen und Einsichten. S. 473; AdsD, WBA, Bestand A 8, Mappe 74, Bl. 27: Bonn, 19. Mai 1972, Brandt an Breschnew.

2307

Brandt W. Begegnungen und Einsichten. S. 453; Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Quatrième tête-à-tête 29.10.1971. Р. 9–10.

2308

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 28.

2309

Taм же. Л. 48; Ф. 2. Оп. 1. Д. 790. Л. 41.

2310

Арбатов Г. А. Человек системы. С. 250; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986). М., 1997. С. 175.

2311

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 70. Л. 198–199.

2312

АdsD, WBA Depositum Brandt, Ordner 434 V. L., Bonn, 30. Juni 1972, Der Staatssekretär: Nur für den BK, streng vertraulich, persönlich, ohne Blattangabe; Falin V. Politische Erinnerungen. S. 186–187.

2313

Kissinger H. A. Foreword // Soviet-American Relations. The Détente Years 1969– 1972 / еd. by. E. C. Keefer et al. Washington, 2007. P. XIII–XIV; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 474 (запись от 21.07.1971); см. также: Schors A. Doppelter Boden. Die SALT–Verhandlungen, 1963–1979. Göttingen, 2016. S. 193.

2314

Kissinger H. Foreword. P. XVI.

2315

Ibidem. Р. XIII–XIV.

2316

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 329. Л. 21.

2317

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 215.

2318

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 70. Л. 199.

2319

Виноградов В. М. Дипломатия: люди и события. Из записок посла. М., 1998. С. 231 и след.

2320

Falin V. Politische Erinnerungen. S. 87; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 223; Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 83.

2321

Суходрев В. М. Язык мой. С. 276; Kissinger H. Foreword. P. XV, XIII; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 223.

2322

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 251. Л. 75–76, 78; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 242.

2323

Kissinger H. Memoiren. S. 1204, ср. также: Schors A. Doppelter Boden. S. 270.

2324

Kissinger H. Memoiren. S. 1204.

2325

Ibidem. S. 1208.

2326

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 248.

2327

Kissinger H. Memoiren. S. 1205.

2328

Kissinger H. A. Memoiren. Bd. 2: 1973–1974. München, 1982. S. 271; Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1017, Ambassadeur Seydoux, Moscou, 20. Mai 1972, pour le ministre et le sécretaire générale seulement.

2329

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 275f.

2330

Суходрев В. М. Язык мой. С. 307–311, 315; Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 276.

2331

Суходрев В. М. Язык мой. С. 311.

2332

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 276.

2333

Цит. по: Nixon R. Memoiren. Köln, 1978. S. 414.

2334

Memorandum From the President’s Assistant for National Security Affairs (Kissinger) to President Nixon: The Soviet Leaders, Washington, undated. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969–76v14/d232 (дата обращения: 14.11.2014).

2335

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 265. Л. 43, 72.

2336

Kissinger H. Memoiren. S. 1280; Nixon R. Memoiren. S. 407; Суходрев В. М. Язык мой. С. 280 и след.

2337

Цит. по: Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1281; Keefer Е. Soviet-American-Relations. P. 834.

2338

Nixon R. Memoiren. S. 407.

2339

Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1281.

2340

Schors A. Doppelter Boden. S. 295f.

2341

Nixon R. Memoiren. S. 407.

2342

Ibidem. S. 408.

2343

Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1290ff.; Schors A. Doppelter Boden. S. 272, 287.

2344

Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1296.

2345

Nixon R. Memoiren. S. 409.

2346

Суходрев В. М. Язык мой. С. 291–292.

2347

Там же. С. 292–293; Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1299ff.

2348

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 247.

2349

Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1300.

2350

Nixon R. Memoiren. S. 409.

2351

Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1302; Nixon R. Memoiren. S. 410f.; Суходрев В. М. Язык мой. С. 293; Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1019 Voyage en URSS du président, Pitsounda, 12/13. März 1974. Р. 2.

2352

Nixon R. Memoiren. S. 414.

2353

Ibidem.

2354

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 87.

2355

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 295. Л. 17.

2356

Там же. Д. 296. Л. 164–166; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 82; Archives nationales Paris. 5 AG 2 / 1019, Paris 06.03.1974, NOTE pour M. le Président de la République, A/S rencontre avec M. Brejnev, 12 et 13 mars 1974. Р. 2.

2357

Sahm an das AA, 28. April 1973, über ZK–Plenum 26./27. April 1973 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1973. Bd. 1. S. 608.

2358

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 67–71; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 223.

2359

Politisches Archiv des AA, Zwischenarchiv, Best.-Nr. 112694, Bonn 23. Mai 1973, Entwurf, An den Generalsekretär für Auswärtige Angelegenheiten Herrn Botschafter Dr. Walter Wodak, Außenamt Wien. S. 2; AdsD WBA, Bestand A 8, Mappe 142, Bl 10, Bonn, den 2. Mai 1973 Vermerk: Besuch des Generalsekretärs, hier: Gespräch Staatssekretär – Falin.

2360

Черняев А. С. С вождями и без. С. 36.

2361

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 544 (запись от 11.01.1973); Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1019. Entretien à Minsk, 11–12 janvier 1973.

2362

Интервью с Эггертом Хартманом. 16.12.2015.

2363

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 151.

2364

Nixon R. Memoiren. S. 586; Суходрев В. М. Язык мой. С. 331.

2365

Nixon R. Memoiren. S. 584.

2366

Politisches Archiv des AA, Zwischenarchiv, Best.-Nr. 112694; 28. Mai 1973, Dr. Meyer Landrut zur Information. S. 3, 6, Bewertung des Breschnew-Besuches aus der Sicht des AA. S. 1.

2367

Politisches Archiv des AA, Zwischenarchiv, Best.-Nr. 112694, Ergebnisse des Breschnew-Besuchs in Bonn, Juni 1973; AdsD WBA Bestand A 8, Mappe 187, Bl. 3, Interview des Generalsekretärs mit dem ZDF Journalisten Terjung am 19. Mai 1973.

2368

Nixon R. Memoiren. S. 584.

2369

Арбатов Г. А. Человек системы. С. 356.

2370

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С.11.

2371

Nixon R. Memoiren. S. 584; Суходрев В. М. Язык мой. С. 320.

2372

Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 9. S. 386; Nixon R. Memoiren. S. 414.

2373

Nixon R. Memoiren. S. 414.

2374

Gespräch Scheel mit Breschnew, 19. Mai 1973 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1973. Bd. 2. S. 747; Черняев А. С. Совместный исход. С. 321.

2375

Черняев А. С. Совместный исход. С. 25, 136.

2376

Цит. по: Там же. С. 25.

2377

Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 9. S. 385.

2378

Nixon R. Memoiren. S. 589.

2379

Суходрев В. М. Язык мой. С. 324.

2380

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112693, Breschnew, Leonid Iljitsch. S. 4.

2381

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 678, Paris 12 Octobre 1971, Le Chef du Protocole, NOTE pour le sećrеtariat Général de la Présidence. S. 2.

2382

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Quatrième tête-à-tête, 29.10.1971. Р. 2.

2383

Falin V. Politische Erinnerungen. S. 245.

2384

Там же. С. 246; Интервью с Эггертом Хардтманном, 16.12.2015; Мусаэльян В. Г. Брежнев, которого не знали. С. 157; Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 113.

2385

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 434 V. L., Herrn Bundesminister, ohne Datum, ohne Blattangabe; Ordner 435, Mappe 1, Anruf Podewils 24.05.73; MD Dr. C. W. Sanne, 28. Mai 1973, An den Chef des Protokolls, 25.05.73.

2386

Суходрев В. М. Язык мой. С. 324; Nixon R. Memoiren. S. 584.

2387

Nixon R. Memoiren. S. 584f.

2388

Цит. по: Falin V. Politische Erinnerungen. S. 246–247.

2389

Nixon R. Memoiren. S. 583; Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 347.

2390

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 350; Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112694 Besuch Breschnew II, Bonn, 23. Mai 1973. S. 2.

2391

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 346.

2392

Ebenda, 2. S. 354; Nixon R. Memoiren. S. 587f; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 269.

2393

Nixon R. Memoiren. S. 587.

2394

Суходрев В. М. Язык мой. С. 332; Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 351.

2395

Nixon R. Memoiren. S. 587.

2396

AdsD WBA Bestand A 8, Mappe 58, Brief Breschnew an Brandt, Übersetzung 20.03.1973. Bl. 226; Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112693, Breschnew, Leonid Iljitsch. S. 5; АВП РФ. Ф. 136. Оп. 55. Д. 9. Папка 120 (Год 1971). Л. 4.

2397

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 754 URSS Brejnev, Le chef du protocole, NOTE, 27.09.1971. Р. 2.

2398

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 187.

2399

Суходрев В. М. Язык мой. С. 323 и след.

2400

Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1191; Bd. 2. S. 275.

2401

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 69–71.

2402

Keefer E. Soviet-American Relations. P. 697.

2403

Цит. по: Keworkow W. Moskau, Kreml, Ostpolitik. S. 175.

2404

Суходрев В. М. Язык мой. С. 324.

2405

Там же. S. 331.

2406

Черняев А. С. Совместный исход. С. 59.

2407

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 263; Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 346; Nixon R. Memoiren. S. 581; Agreement between the United States of America and the Union of Soviet Sоcialist Republics on the Prevention of Nuclar War. URL: http://fas. org/nuke/control/prevent/text/prevent1.htm, (дата обращения: 19.09.2016).

2408

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 109 и след.; Conversation Between President Nixon and Soviet General Secretary Brezhnev, Washington, June 18, 1973.

2409

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1019, Troisième entretien 27 Juin 1973, 10:35– 11:30. Р. 7.

2410

Ibidem. Р. 1.

2411

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 672 – Pitsounda (URSS), Voyages à l’étranger 1974, Programme; 1019, Voyage en URSS du Président, Pitsounda, 12./13. mars 1974. Р. 1–2.

2412

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1019, Voyage en URSS du Président, Pitsounda, 12/13 Mars 1974, Entretien de M. le Président avec M. Brejnev à Pitsounda le 12 Mars 1974, de 18:30 à 21:30. S. 3; АВП РФ. Ф. 136. Оп. 58. Д. 11. Папка 131. Год 1974. Л. 2, 46 сл.

2413

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Premier tête-à-tête entre le Président et M. Brejnev, 25.10.1971, 15:35–17:10. Р. 4.

2414

Falin V. Politische Erinnerungen. S. 186; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 148.

2415

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 459; Aufzeichnung des Vortragenden Legationsrats I. Klasse Meyer-Landrut, 13. Mai 1974, über die Moskauer Reaktionen auf den Rücktritt Willy Brandts // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1974. Bd. 1. S. 624; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 179.

2416

Цит. по: Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 176.

2417

Цит. по: Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 459; AdsD, Depositum Bahr, Ordner 434 V. L., E. B., Bonn, 7. Mai 1974, Vermerk, ohne Blattanangabe.

2418

Цит. по: Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 176.

2419

Ibidem. S. 179.

2420

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 343.

2421

Суходрев В. М. Язык мой. С. 341; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 300– 302.

2422

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 1355; Nixon R. Memoiren. S. 681.

2423

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 1358; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 305.

2424

Nixon R. Memoiren. S. 685.

2425

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 1374.

2426

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 434 V. L., E. B. Bonn, 7. Mai 1974, Vermerk, ohne Blattangabe.

2427

Telegram From the Embassy in the Soviet Union to the Department of State, Moscow, August 10, 1974, 1747Z. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969–76v16/d6 (дата обращения: 14.11.2014).

2428

Aufzeichnung des Vortragenden Legationsrats I. Klasse Meyer-Landrut, 13. Mai 1974, über die Moskauer Reaktionen auf den Rücktritt Willy Brandts // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1974. Bd. 1. S. 624.

2429

АdsD, Depositum Bahr, Ordner 435, 10. Mai 1973, Moskau, Heinz Lathe an Chefredakteur Robert Schmelzer.

2430

AdsD, Depositum Bahr, Ordner 434 V. L., Mappe 190, Minister an Herrn Bundeskanzler, persönlich und verschlossen, Bl. 6.

2431

AdsD, WBA, Bestand A 9, Mappe 7, 31. März 1975, Hochverehrter Herr Brandt, ohne Blattangabe.

2432

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Second tête-à-tête entre le Président et M. Brejnev, 26.10.1971. Р. 2.

2433

Brandt W. Vertrauensvolle Gegnerschaft. S. 385; Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 65.

2434

Memorandum From the President’s Assistant for National Security Affairs (Kissinger) to President Nixon: The Soviet Leaders.

2435

Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1207.

2436

Conversation Between President Nixon and Soviet General Secretary Brezhnev, Washington, June 18, 1973, 11:31 a. m. – 12:30 p. m. URL: https://history.state.gov/historicaldocumens/frus1969–76v15/d123 (дата обращения: 14.11.2014); Суходрев В. М. Язык мой. С. 17; Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 418.

2437

Kissinger H. Memoiren. Bd. 2. S. 346; Nixon R. Memoiren. S. 589.

2438

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 95; Суходрев В. М. Язык мой. С. 359.

2439

Archives nationales Paris, 5 AG 2 / 1018, Second tête-à-tête entre le Président et M. Brejnev, 26.10.1971. Р. 4.

2440

Kissinger H. Memoiren. Bd. 1. S. 1283, Bd. 2. S. 273; Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best.-Nr. 112694, Bonn, 23. Mai 1973. S. 2; Суходрев В. М. Язык мой. С. 305.

2441

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 51f., 61f; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 342. Л. 200.

2442

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 127.

2443

Schors A. Doppelter Boden. S. 347.

2444

Memorandum From the President’s Deputy Assistant for National Security Affairs (Scowcroft) to President Ford, Washington, October 24, 1974. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969–76v16/d65; Memorandum From the President’s Deputy Assistant for National Security Affairs (Scowcroft) to President Ford, Washington, October 25, 1974. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969–76v16/d68 (дата обращения: 14.11.2014).

2445

Ford G. A Time to Heal. P. 213.

2446

Ibidem. Р. 214; Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 110.

2447

Ford G. A Time to Heal. P. 216; Суходрев В. М. Язык мой. С. 349.

2448

Ford G. A Time to Heal. P. 216.

2449

Ibidem. S. 217.

2450

Суходрев В. М. Язык мой. С. 352; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 325; Арбатов Г. А. Человек системы. С. 281.

2451

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 128; Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 111.

2452

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 60. Д. 28. Папка 270 (Год 1973/74. О реакции в США на достигнутую во Владивостоке договоренность). Л. 34; Арбатов Г. А. Человек системы. С. 282; Foreign Relations of the United States, 1969–1976, Volume XVI, Soviet Union, August 1974 – December 1976. Р. 1032, 277. Memorandum of Conversation, Washington, April 8, 1976, 4:54–5:55 p.m. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969–76v16/d277 (дата обращения: 24.11.2014).

2453

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 100.

2454

Deutsch-sowjetisches Regierungsgespräch in Helsinki, 31. Juli 1975, mit: K. Genscher, Sanne, Breschnew, Gromyko, Blatow, Bondarenko // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD 1975. Bd. 1. S. 1099; Gespräch Schmidt mit Breschnew, 23. Nov. 1981, 18:00 bis 19:35 im Eichensaal des Schlosses Gymnich // Ibidem, 1981. Bd. 3. S. 1820.

2455

Archives nationales Paris, 5 AG 3 / 3356, Voyage de M. Brejnev, 4–7 Dezember 1974, Le Chef du protocole, Note pour M. Robin, Paris 30.11.1974: Visite de M. Brejnev. Р. 1; Le Chef du protocole, Paris 25.11.1974, Quai d’Orsay, Note pour M. Sauzay: Séjour à Paris de M. Brejnev. Р. 1.

2456

Жискар дʼЭстен. В. Власть и жизнь. М., 1990. С. 26; Archives nationales Paris, 5 AG 3 / 3356, Voyage de M. Brejnev, Cérémonial. Р. 2.

2457

Жискар дʼЭстен В. Власть и жизнь. С. 26.

2458

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 128.

2459

Жискар дʼЭстен В. Власть и жизнь. С. 29.

2460

Дубинин Ю. В. Дипломатическая быль. С. 185 и след.

2461

Там же. С. 187; АВП РФ. Ф. 136. Оп. 58. Д. 11. Папка 131 (Год 1974). Л. 17 и след.

2462

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 205.

2463

Archives nationales Paris, 5 AG 3 / 3342 Voyage officiel en URSS 14.–18. 10.1975, Programme.

2464

Жискар дʼЭстен В. Власть и жизнь. С. 35.

2465

Там же. С. 36.

2466

Там же. С. 38.

2467

Черняев А. С. Совместный исход. С. 176.

2468

Archives nationales Paris, 5 AG 3 / 1092, Visite officielle de M. Brejnev, 20-21-22. Juni1977, Paris 18. mai 1977. Le Chef de Cabinet – Note à l’attention de M. le Président. Р. 1; Paris, 17. Februar 1977, Note pour M. le Président; 30. mars 1977 lettre du Président à Brejnev; lettre de Brejnev, 3. février 1977; 22. septembre 1976, Note pour le Président, Audience de Tchervnonenko. Р. 2.

2469

Archives nationales Paris, 5 AG 3 / 1092, Visite officielle de M. Brejnev, 20-21-22 juin. Extrait du relevé de décisions du Conseil des ministres du 23 juin 1977.

2470

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133148: Stellung Breschnews, 1979, Bonn, 29. März 1979, Herrn Staatssekretär zur Unterrichtung. S. 1.

2471

Жискар д’Эстен В. Власть и жизнь. С. 40.

2472

Там же. С. 41.

2473

Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 9, Interview für Der Spiegel, 18. Mai 1981. S. 311.

2474

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112753, 1975–76: Stellung Breschnews, Botschaft der BRD, 18. September 1975, Betr.: Stellung Breschnews. S. 1.

2475

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 128.

2476

Там же. С. 131. См. также: Грушко В. Г. Судьба разведчика. Книга воспоминаний. М., 1997. С. 127.

2477

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 500.

2478

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 81.

2479

Ford G. A Time to Heal. P. 303

2480

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 131.

2481

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 344; Дубинин Ю. В. Дипломатическая быль. С. 208; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 380. Л. 9.

2482

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 37. Д. 4 (Записка КГБ «О враждебной деятельности так называемой “группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений”», 15.11.1976. Л. 1 и след.

2483

Ср. также: Schors А. Doppelter Boden. S. 463.

2484

Арбатов Г. А. Человек системы. С. 283; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 453, Carter Jimmy. Keeping Faith. Memoirs of a President. London 1982. P. 217.

2485

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 65. Папка 342. Д. 28 [О некоторых элементах политической философии и стиля президента Картера (справка), 23.04.1979]. Л. 76; Д. 30 (Подборки высказываний президента Картера и представителей администрации по советско-американским отношениям…). Л. 30; Carter J. Keeping Faith. P. 146, 149.

2486

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 65. Папка 343. Д. 30 (Год 1979). Л. 30.

2487

Carter J. Keeping Faith. P. 259.

2488

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 65. Папка 342. Д. 28 (Об американской «Кампании в защиту прав человека» на современном этапе, 26.12.1979). Л. 154 и след.

2489

Carter J. Keeping Faith. P. 146; Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 84.

2490

Carter J. Keeping Faith. P. 217.

2491

Brandt W. Erinnerungen. S. 196; Жискар дʼЭстен В. Власть и жизнь. С. 41; Schmidt H. Menschen und Mächte, 72. S. 84.

2492

Цит. по: Жискар дʼЭстен В. Власть и жизнь. С. 41.

2493

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 815 (запись от 06.08.1977).

2494

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 312. Л. 127 и след.

2495

Там же. Л. 128; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 801 (запись от 14.07.1977); Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 305.

2496

Carter J. Keeping Faith. P. 219–221.

2497

Ibidem. Р. 221.

2498

Gespräch BK mit Breschnew auf Schloß Gymnich, 5. Mai 1978, 10:00–12:15 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD. 1978. S. 652.

2499

Interview mit Eggert Hartmann, 16. Dezember 2016; Keworkow W. Moskau KGB, Ostpolitik. S. 184f.

2500

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 986 (запись от 06.08.1977); Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 89.

2501

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 90.

2502

Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1978. S. 648, 652.

2503

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 402. Л. 97.

2504

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 90ff; Gespräch BK mit Breschnew auf Schloß Gymnich, 5. Mai 1978, 10:00–12:15 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1978. S. 652, 661; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 191, 196.

2505

Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 9. S. 385.

2506

Черняев А. С. Совместный исход. С. 321, 323 и след.

2507

Там же.

2508

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 96, 97.

2509

Interview Eggert Hartmann, 16. Dezember 2016; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 909, запись от 4. Mai 1978; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 209; Gespräch BK mit Breschnew auf Schloß Gymnich, 5. Mai 1978, 10:00–12:15 // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1978. S. 661, 692; Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 98.

2510

Carter J. Keeping Faith. P. 239.

2511

Foreign Relations of the United States, 1977–1980, vol. VI, Soviet Union, 197. Memorandum From the President’s Assistant for National Security Affairs (Brzezinski) to President Carter, Washington, May 29, 1979. Р. 570.

2512

Carter J. Keeping Faith. P. 243f.

2513

Ibidem. Р. 245.

2514

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 403.

2515

Суходрев В. М. Язык мой. С. 356 сл.

2516

Эдвард Герек о Леониде Брежневе. С. 14.

2517

Carter J. Keeping Faith. P. 244f; Суходрев В. М. Язык мой. С. 360; АВП РФ. Ф. 156 (Год 1979). Оп. 46. Папка 69. Д. 7. Л. 62; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 453.

2518

АВП РФ. Ф. 156 (Год 1979). Оп. 46. Папка 69. Д. 7. Л. 62 и след.

2519

Там же; Carter J. Keeping Faith. P. 249.

2520

АВП РФ. Ф. 156 (Год 1979). Оп. 46. Папка 69. Д. 7. Л. 63; Carter J. Keeping Faith. P. 258.

2521

Цит. по: Суходрев В. М. Язык мой. С. 361; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 454.

2522

Стуруа М. Г. Две фотографии к одному портрету // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии / сост. Ю. В. Аксютин. С. 173.

2523

Суходрев В. М. Язык мой. С. 368.

2524

Carter J. Keeping Faith. P. 261; Суходрев В. М. Язык мой. С. 371; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 454; Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 365.

2525

Суходрев В. М. Язык мой. С. 371.

2526

Там же. С. 372; Carter J. Keeping Faith. P. 259.

2527

Стуруа М. Г. Две фотографии к одному портрету. С. 175.

2528

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 125; Gespräch BK Schmidt mit Breschnew, 23. Nov. 1981, 11–14 Uhr // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1981. Bd. 3. S. 1793, 1851.

2529

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 333.

2530

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 306; Арбатов Г. А. Человек системы. С. 283 след.; Carter J. Keeping Faith. P. 222.

2531

Ср.: Schors А. Doppelter Boden. S. 381.

2532

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 508.

2533

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 524. Л. 40.

2534

Там же. Л. 9, 14.

2535

Арбатов Г. А. Из недавнего прошлого. С. 78; Schewtschenko Arkadij Nikolajewitsch. Mein Bruch mit Moskau, 5. Auflg., Bergisch Gladbach, 1986. S. 244; ср. также: Schors A. Doppelter Boden. S. 164.

2536

Арбатов Г. А. Человек системы. С. 294.

2537

Черняев А. С. Совместный исход. С. 200.

2538

Там же. С. 9; Арбатов Г. А. Человек системы. С. 294.

2539

Цит. по: Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 271.

2540

Там же. С. 502.

2541

Sapper M. Die Auswirkungen des Afghanistan-Krieges auf die Sowjetgesellschaft. Eine Studie zum Legitimitätsverlust des Militärischen in der Perestrojka. Münster, 1994. S. 75; Mendelson S. E. Changing Course. Ideas, Politics, and the Soviet Withdrawal from Afghanistan. Princeton, 1998. S. 53; Maley W. The Afghanistan Wars. London, 2002. Р. 33; Feifer G. The Great Gamble. The Soviet War in Afghanistan. New York, 2009. Р. 11; Cordovez D. Harrison Selig S. Out of Afghanistan. The Inside Story of the Soviet Withdrawal. Oxford, 1995. Р. 48; Секретные документы из особых папок: Афганистан // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 3–33; Черняев А. С. Совместный исход. С. 386 и след.; Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 485; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 151.

2542

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 981 (запись от 10.12.1979), 993 (сноска 183); Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 2: Записи секретарей Приемной Л. И. Брежнева. 1965–1982 гг. М., 2016. С. 960.

2543

Там же.

2544

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 14. Д. 21 («К положению в “А”», 12.12.1979). Л. 1.

2545

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 2. С. 961.

2546

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 14. Д. 21 («К положению в “А”», 12.12.1979). Л. 1; см. также: Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 483, 485.

2547

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 14. Д. 32 (О ходе выполнения постановления ЦК КПСС № II 176/125 от 12.12.1979). Л. 1.

2548

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 123; Арбатов Г. А. Из недавнего прошлого. С. 77; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 88.

2549

Афганистан. Год спустя // Международная жизнь. 1990. № 2. С. 92–96.

2550

Черняев А. С. Совместный исход. С. 405.

2551

Арбатов Г. А. Из недавнего прошлого. С. 77.

2552

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 451 и след.

2553

Sitzung des Politbüros des Zentralkomitees der KPdSU, 17. März 1979 // Sapper M. Die Auswirkungen des Afghanistan-Krieges. S. 375.

2554

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 14. Д. 25 (Запись беседы Брежнева с Н. М. Тараки, 20.03.1979). Л. 4.

2555

Там же.

2556

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 14. Д. 26 (Запись беседы Косыгина, Громыко, Устинова, Пономарева с Тараки, 20.03.1979). Л. 2.

2557

Там же. Д. 25 (Запись беседы Л. И. Брежнева с Н. М. Тараки, 20.03.1979). Л. 4.

2558

Там же.

2559

Chiari Bernhard. Kabul, 1979: Militärische Intervention und das Scheitern der sowjetischen Dritte-Welt-Politik in Afghanistan // Die Sowjetunion und die Dritte Welt. UdSSR, Staatssozialismus und Antikolonialismus im Kalten Krieg, 1945–1991 / A. Hilger (Hg.). München, 2009. S. 277.

2560

Sapper М. Die Auswirkungen des Afghanistan-Krieges. S. 71; Chiari B. Kabul, 1979. S. 274; Mendelson S. Changing Course. P. 49.

2561

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 123; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 151; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые. Т. 1. С. 969 (запись от 11.09.1979).

2562

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 979 (запись от 22.11.1979).

2563

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 513 (Ноябрьский пленум ЦК КПСС, 27.11.1979).

2564

АdsD, WBA, Bestand A 9, Mappe 7, Inoffizielle Übersetzung, An Brandt, ohne Datum [nach Afghanistan-Einmarsch], ohne Blattangabe; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 467.

2565

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 14. Д. 35 (Записка Андропова, Громыко, Устинова, Пономарева «К событиям в Афганистане 27–28.12.1979 года», ЦК КПСС 31.12.1979. Л. 2–4.

2566

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 65. Папка 342. Д. 78 (Год 1979, обзоры прессы). Л. 110 и след., 120, 124 и след., 146; Д. 79 (Дневник пo военно-политическим вопросам и проблемам разоружения). Л. 4, 12; Папка 346. Д. 53. Л. 22 и след. Л. 50 и след., 103, 137.

2567

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 91; Deutsch-sowjetisches Regierungsgespräch in Moskau, 1. Juli 1980, 11–12:30 im Katharinensaal des Kreml // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1980. Bd. 2. S. 1035.

2568

Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 9. S. 387.

2569

AdsD, WBA, Bestand A 11.15, Mappe 06. Bl. 11f.

2570

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 508; АВП РФ. Ф. 129. Оп. 65. Папка 342. Д. 78 (Год 1979). Л. 88; Archives nationales Paris, 5 AG 3 / 1095, 7. décembre 1979, lettre de M. le Président à M. Brejnev.

2571

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 65. Папка 342. Д. 78 (Год 1979). Л. 146; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 237.

2572

Archives nationales Paris, 5 AG 3 / 1095, Message de M. Brejnev au M. le Président, 11. octobre 1979.

2573

AdsD, WBA Bestand A 9, Mappe 7, An Brandt, 7. November 1979, ohne Blattangabe.

2574

Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 9. S. 246f.

2575

Gespräch Schmidt mit Breschnew, 23. Nov. 1981, 18:00 bis 19:35, im Eichensaal des Schlosses Gymnich // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1981. Bd. 3. S. 1823.

2576

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 331. Л. 5 и след.

2577

Там же. Л. 8.

2578

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 65. Папка 342. Д. 78 (Год 1979). Л. 146; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 237.

2579

Ibid. S. 240.

2580

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 65. Д. 79. Папка 342 (Год 1979). Л. 55.

2581

Bahr Е. Zu meiner Zeit. S. 506; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 247.

2582

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 471; РГАНИ. Ф. 89. Оп. 14. Д. 34 (Об ответе на обращение президента Картера). Л. 2–4; Carter J. Keeping Faith. S. 472.

2583

Sapper M. Die Auswirkungen des Afghanistan-Krieges. S. 83, 91.

2584

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 524. Л. 10.

2585

Chiari B. Kabul. 1979. S. 260.

2586

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 34. Д. 3. Л. 2 (Совершенно секретно. Особая папка, 27.01.1980).

2587

Фонд Горбачева. Ф. 3. Оп. 1. Карточка 14965 (апрель 1980 г.). Л. 2.

2588

Archives nationales Paris, 5 AG 3 / 1095, URSS entretien de Varsovie avec M. Brejnev et M. Guerek, 19. mai 1980, 10:15–13:15. Р. 3–5.

2589

AdsD, WBA Bestand A 9, Mappe 7, Breschnew an Brandt vom 11. März 1980; 30. Juni 1981 Werter Vorsitzender Willy Brandt, Dr. Thomas Mirow, 6. Juli 1981, Gespräch Willy Brandt mit Gensek, Brief von Breschnew am 01.03.1982; Brandt an Breschnew am 17.03.1982, ohne Blattangabe.

2590

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Bestand 133135: Reise Schmidt in die Sowjetunion, 1980, Unter Verschluß, Gespräche des Bundesministers mit dem BK, ohne Blattangabe; Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1980. Bd. 1. S. 1017; АВП РФ. Ф. 129. Оп. 68. Д. 77. Папка 391 (Год 1982). Л. 7; Willy Brandt, Berliner Ausgabe, Bd. 9. S. 277; AdsD, WBA Bestand A 11.4, Mappe 108, Biermann an Peter Glotz, WB zur Kenntnis, betr.: Breschnew-Rede auf dem Komsomol-Kongress am 18.05.1982, Bl. 150.

2591

Skrzypek A. Polen im Sowjetimperium. Die polnisch-russischen Beziehungen von 1944 bis 1989. Klagenfurt, 2016. S. 279ff.

2592

Kubina M., Wilke M. Einleitung // dies. (Hg.): “Hart und kompromißlos durchgreifen”. Die SED contra Polen 1980/81. Geheimakten der SED–Führung über die Unterdrückung der polnischen Demokratiebewegung, Berlin, 1995. S. 19–22; Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 60.

2593

Арбатов Г. А. Из недавнего прошлого. С. 75.

2594

См. об этом также многочисленные записи в его записной книжке, где он отмечал беседы с польскими руководителями, или о них: Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1022 и след. (записи от 26 августа, 11 сентября, 30 сентября, 30 октября, 13, 14, 27 ноября, 5 декабря 1980 г.), 1061 и след. (записи от 29 января, 21 февраля, 30 марта, 2, 15, 21, 30 апреля, 16 июня, 20, 21 июля, 11–15 августа, 29 сентября, 19 октября, 4, 7, 15, 19 декабря 1981 г.).

2595

Aufzeichnung des Legationsrats I. Klasse Libal, Moskau, 19. Mai 1981: Perspektiven der Entwicklung um Polen der Faktor Sowjetunion // Akten zur Auswärtigen Politik der BRD, 1981. Bd. 2. S. 801.

2596

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 550 (Февральский пленум 20.02.1981, стенограмма заседания). Л. 4.

2597

Документы «комиссии Суслова». События в Польше в 1981 г. // Новая и новейшая история. 1994. № 1. С. 99; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 570. Л. 56; Ф. 89. Оп. 42. Д. 49 (Заседание Политбюро 14.01.1982. Об итогах переговоров с членом Политбюро ЦК ПОРП, министром иностранных дел Польской Народной Республики Ю. Чиреком). Л. 3.

2598

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 66. Д. 1 (Выписка из протокола № 210 заседания Политбюро 25.08.1980 «К вопросу о положении в ПНР»). Л. 1; Niederschrift über das Treffen zwischen Genossen Leonid Breschnew und Genossen Erich Honecker am 3. August 1981 auf der Krim // Kubina М. Hart und kompromißlos. S. 333; Jaruzelski, Hinter den Türen der Macht. S. 143; Skrzypek A. Polen im Sowjetimperium. S. 280.

2599

Skrzypek A. Polen im Sowjetimperium. S. 282.

2600

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 35 (К итогам визита в СССР первого секретаря ЦК ПОРП т. C. Кани и Председателя Совета Министров ПНР т. Ю. Пиньковского, 31.10.1980). Л. 3.

2601

Там же. Л. 2 и след.

2602

Там же. Л. 3.

2603

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 51; см. также: Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1043 (запись от 05.12.1980).

2604

Stenografische Niederschrift des Treffens führender Repräsentanten der Teilnehmerstaaten des Warschauer Vertrages am 05.12.1980 in Moskau // Kubina М. Hart und kompromißlos. S. 188.

2605

Ibidem. S. 190.

2606

Цит. по: Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 58.

2607

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 39 (К вопросу о положении в Польше, заседание Политбюро, 02.04.1981). Л. 3; Цит. по: Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 114.

2608

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 40 (Об итогах встречи Андропова и Устинова с польскими друзьями, заседание Политбюро, 09.04.1981). Л. 2.

2609

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 39. Л. 6 и след.; Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 117; Vermerk über das Treffen der Genossen Leonid Breschnew, Erich Honecker und Gustav Husak am 16. Mai 1981 im Kreml in Moskau // Kubina M. Hart und kompromißlos. S. 271.

2610

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 40 (Об итогах встречи Андропова и Устинова с польскими друзьями, заседание Политбюро, 09.04.1981). Л. 2 и след.

2611

Там же. Л. 3.

2612

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 143, 197, 255; РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 39 (К вопросу о положении в Польше 02.04.1981, заседание Политбюро, 02.04.1981). Л. 3.

2613

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 41 (О беседе Л. И. Брежнева с первым секретарем ЦК ПОРП Каней, 16.04.1981). Л. 2; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1068 (запись от 15[!] апреля 1981 г.).

2614

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 42 (Об итогах переговоров делегации КПСС с руководством ПОРП, заседание Политбюро, 30.04.1981). Л. 4.

2615

Там же. Оп. 66. Д. 3 (Выписка из протокола № 7 заседания Политбюро от 23.04.1981 «О развитии обстановки в Польше и некоторых шагах с нашей стороны»). Л. 2.

2616

Там же. Л. 5 и след.; Vermerk über das Treffen der Genossen Leonid Breschnew, Erich Honecker und Gustav Husak am 16. Mai 1981 im Kreml in Moskau // Kubina M. Hart und kompromisslos. S. 284.

2617

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 175.

2618

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 44 (Об информации о беседе Брежнева с Каней). Л. 2; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1079 (запись от 16.06.1980).

2619

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 44. Л. 3.

2620

Telefonat Breschnews mit Kania am 21.07.1981, Fußnote 6 // Kubina W. Hart und kompromißlos. S. 332; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1087 (запись от 21.07.1981).

2621

Фонд Горбачева. Ф. 5. Оп. 1. Карточка 20662 (03.08.1981: Информация о заседании Комиссии Политбюро по польскому вопросу и справка «Польша после IX съезда»). Л. 3; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1095 (записи от 14 и 15 августа 1981 г.).

2622

Цит. по: Черняев А. С. Совместный исход. С. 459.

2623

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1095 (записи от 11– 13 августа 1980 г.).

2624

Niederschrift über das Treffen zwischen Genossen Leonid Breschnew und Genossen Erich Honecker am 3. August 1981 auf der Krim // Kubina M. Hart und kompromißlos. S. 335.

2625

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 264.

2626

Ibidem. S. 268.

2627

Ibidem. S. 265.

2628

Фонд Горбачева. Ф. 5. Оп. 1. Карточка 20662. Л. 2, 4.

2629

Там же. Карточка 17686 (13.08.1981: O политическом кризисе в Польше, Г. Х. Шахназаров). Л. 3.

2630

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 46 (Обмен мнениями по польскому вопросу, 10.09.1981). Л. 2 и след.

2631

Там же. Д. 47 (Телеграмма совпосла из Берлина, 15.09.1981, заседание Политбюро 17.09.1981). Л. 2.

2632

Там же. Д. 48 (Заседание Политбюро, 29.10.1981. Об итогах поeздки т. Русакова в ГДР, ЧССР, ВНР и НРБ). Л. 4, 6.

2633

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1110 (запись от 19.10.1981).

2634

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 66. Д. 4 (Запись телефонного разговора Брежнева с Ярузельским 19.10.1981). Л. 3.

2635

Там же. Л. 2, 5.

2636

Документы «комиссии Суслова». С. 101; Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 270.

2637

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 66. Д. 5 (О приеме в СССР партийно-государственной делегации ПНР и устном послании т. Брежнева Ярузельскому). Л. 4 и след.

2638

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 426; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. T. 1. С. 1118 (запись от 07.12.1981).

2639

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 426.

2640

Ibidem. S. 430.

2641

Документы «комиссии Суслова». С. 99.

2642

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1118 (запись от 07.12.1981).

2643

Документы «комиссии Суслова». С. 100.

2644

Там же.

2645

Там же. С. 99.

2646

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 66. Д. 6 (O Польше, заседание Политбюро, 10.12.1981). Л. 10.

2647

Там же.

2648

Документы «комиссии Суслова». С. 102.

2649

Там же.

2650

Carter J. Keeping Faith. S. 584; Kubina M. Einleitung. S. 25.

2651

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 443.

2652

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Bestell Nr. 133169, Fernschreiben, 30.09.1982. Betr.: Moskau. Besuch der indischen Ministerpräsidentin, hier: Eindruck von sowjetischer Führung, ohne Blattangabe.

2653

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Bestell. Nr. 112753, 1975–76; Botschaft der BRD. 18. September 1975, Betr.: Stellung Breschnews. S. 3.

2654

Ibidem. Bonn, den 3. November 1976, Die zentralen Institutionen des sowjetischen Herrschaftsapparats. S. 4.

2655

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 500.

2656

Brandt W. Vertrauensvolle Gegnerschaft. S. 384.

2657

Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 71.

2658

Nixon R. Memoiren. S. 414.

2659

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 301.

2660

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 500.

2661

Леонид Ильич Брежнев. Страницы из жизни и деятельности (фотодокументы). М., 1981 (без нумерации страниц).

2662

Там же.

2663

Черняев А. С. Совместный исход. С. 489.

2664

Генсек и фотограф. General Sеcretary and photographer. 100-летнему юбилею Л. И. Брежнева посвящается, фотографии личного фотографа Л. И. Брежнева Владимира Мусаэльяна. М., 2006. С. 133.

2665

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 457; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 141; Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 104.

2666

История СССР в анекдотах. С. 154.

2667

Там же. С. 135.

2668

Там же. С. 154.

2669

Там же. С. 146.

2670

История СССР в анекдотах. С. 148.

2671

Там же. С. 199.

2672

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 11.

2673

История СССР в анекдотах. С. 158.

2674

Никита Хрущев 1964. С. 242–244.

2675

Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft Grundriss der verstehenden Soziologie, 5, revidierte Auflage, Tübingen, 1976. S. 147; Rees E. A. Leader Cults: Varieties, Preconditions and Function // The Leader Cult in Communist Dictatorships. Stalin and the Eastern Bloc / Apor Balázs et al. (ed.). Houndmills, 2004. P. 4; Plamper J. The Stalin Cult. A Study in the Alchemy of Power. New Haven; London, 2012.

2676

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 318. Л. 27.

2677

Там же. Д. 468. Л. 38.

2678

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 550. Л. 37.

2679

Там же. Д. 295. Л. 7.

2680

Там же. Д. 318. Л. 33.

2681

Там же. Д. 403. Л. 56.

2682

Родионов П. А. Как начинался застой. С. 160.

2683

В настоящее время все предметы хранятся в историческом музее в Каменском, который в 2006 г. создал на их основе выставку и издал каталог: Музей истории Днепродзержинска: И лично Леониду Ильичу. Днепродзержинск, 2006.

2684

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 42. Д. 67 (Заседание Политбюро, 27.04.1976). Л. 3.

2685

Черняев А. С. Совместный исход. С. 256; Леонид Ильич Брежнев. Страницы жизни – страницы эпохи. Фотодокументы. М., 1976; Славный сын коммунистической партии и советского народа. К 70-летию Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева. М., 1977; Повесть о коммунисте // реж. И. Бессарабов, А. Кочетков. М., Центрнаучфильм, 1976.

2686

http://heroesoforderandchaos.ru/img.php?url=http://cs320730.vk.me/v320730876/25ea/hgkkEkrKuPU. jpg (дата обращения: 26.02.2018).

2687

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112753, 1975–1976, Bonn, den 22. Dezember 1976, Über Herrn Staatssekretär Herrn Bundesminister zur Information vorgelegt, Betr.: Der 70. Geburtstag Breschnews. S. 2.

2688

Черняев А. С. Совместный исход. С. 285.

2689

Сын партии, сын народа: Методические рекомендации массовым библиотекам по пропаганде книги товарища Брежнева «Воспоминания». М., 1981.

2690

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 206 (Отклики радиослушателей на радиопередачу «По страницам воспоминаний Л. И. Брежнева “Малая земля”»). Л. 6.

2691

Там же. Л. 8.

2692

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133169, 22.12.1981, Fernschreiben, Betr.: Feierlichkeiten aus Anlaß des 75. Geburtstags Breschnews, ohne Blattangabe.

2693

Черняев А. С. Совместный исход. С. 228.

2694

Там же. С. 256.

2695

Там же. С. 311.

2696

Там же. С. 285.

2697

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133169 Leningrad, nachrichtlich: Мoskau, Betr.: Stellung Breschnews, ohne Blattangabe; Leningrad, 16. August 1982, ohne Blattangabe; Голявкин В. Юбилейная речь // Аврора. 1981. Декабрь. С. 75.

2698

Шелест П. Е. …Да не судимы будете. С. 268 и след.

2699

Там же. С. 493.

2700

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112753, Der 70. Geburtstag Breschnews. S. 4.

2701

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 128.

2702

Там же. С. 85 и след.

2703

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 664, 673, 682; АВП РФ. Ф. 156 (Год 1979). Оп. 46. Папка 69. Д. 7. Л. 70 и след.

2704

Фалин В. М. Без скидок на обстоятельства. С. 313.

2705

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 132 и след.

2706

Фалин В. М. Без скидок на обстоятельства. С. 313.

2707

Мусаэльян В. Дорогой Леонид Ильич. С. 47.

2708

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 894.

2709

K 75 годaм Леонид Ильич совсем расслабился. Беседа нашего корреспондента Павла Коробова с врачом Михаилом Косаревым // Власть. 2002. 11–17 ноября. № 44. С. 72; Млечин Л. М. Брежнев. С. 554.

2710

Медведев В. Т. Человек за спиной. 2010. С. 85.

2711

Keworkow W. Мoskau, KGB, Ostpolitik. S. 129; Медведев В. Т. Человек за спиной. 2010. С. 88.

2712

Там же.

2713

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 68.

2714

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 138 и след.; Млечин Л. М. Брежнев. С. 584 и след.

2715

K 75 годам Леонид Ильич совсем расслабился. С. 72.

2716

Там же; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 119; Млечин Л. М. Брежнев. С. 554.

2717

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 128.

2718

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1235. Л. 37.

2719

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1235. Л. 42.

2720

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 132.

2721

Черняев А. С. Совместный исход. С. 176 и след.

2722

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 132.

2723

Млечин Л. М. Брежнев. С. 564.

2724

K 75 годам Леонид Ильич совсем расслабился. С. 72.

2725

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 138 и след.; Млечин Л. М. Брежнев. С. 584 и след.

2726

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 90.

2727

Волкогонов Д. А. Семь вождей. Т. 2. С. 106.

2728

Черняев А. С. Совместный исход. С. 185.

2729

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 140; Черняев А. С. Совместный исход. С. 195.

2730

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112753, Мoskau, 10. März 1976, Botschaft Bundesrepublik Deutschland, Moskau, Betr.: Parteitag der KPdSU, hier: personelle Entscheidungen. S. 3.

2731

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 617, 724.

2732

Там же. С. 683. Так в оригинале.

2733

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 694.

2734

Там же. С. 703.

2735

Там же. С. 788.

2736

Там же. С. 772 и след.

2737

Там же. С. 806 и след.

2738

Там же. С. 823.

2739

Там же. С. 886.

2740

Там же. С. 889.

2741

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133148, Bonn, 29. März 1979, Gesundheitszustand Breschnews. S. 1.

2742

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 895 и след.

2743

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133148, Bonn, 29. März 1979, Gesundheitszustand Breschnews. S. 2.

2744

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 948 и след.

2745

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133148, 29. März 1979, Gesundheitszustand Breschnews. S. 1; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 947, 949.

2746

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133148, “Sowjetunion”, London 2. April 1979 (ddp), ohne Blattangabe.

2747

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 148.

2748

Брежнев А. Что любил Брежнев [с внуком Леонида Ильича Брежнева А. Брежневым беседовал В. Цепляев] // Аргументы и факты. 2002. № 45 (ноябрь). С. 23.

2749

K 75 годам Леонид Ильич совсем расслабился. С. 72.

2750

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 148.

2751

Там же; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1000.

2752

Там же. С. 980, 1136.

2753

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 130.

2754

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 157.

2755

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 887.

2756

Там же. С. 533, 809, 833, 841, 850, 857, 911, 927, 1110.

2757

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 205.

2758

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133169, 01.04.1982, Fernschreiben: Betr. Sowjetische Führung, hier: Beobachtungen und Gerüchte, ohne Blattangabe.

2759

Ibidem. Leningrad, 4. August 1982, Betr.: Gesundheitszustand Breschnews, S. 1; Колесниченко А. Как попасть в историю. С. 28 и след.; Медведев В. Т. Человек за спиной 2010. С. 96 и след.

2760

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133169, 01.04.1982, ohne Blattangabe.

2761

Ibidem. Leningrad, 4. August 1982, Betr.: Gesundheitszustand Breschnews, S. 1; Колесниченко А. Как попасть в историю. С. 29; Медведев В. Т. Человек за спиной. 2010. С. 96 и след.

2762

Там же. С. 98.

2763

Арбатов Г. А. Человек системы. С. 281.

2764

Brandt W. Berliner Ausgabe. Bd. 6. S. 321; Bd. 9. S. 384.

2765

Жискар д’Эстен В. Власть и жизнь. С. 40.

2766

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133169. 12.03.1982, Betr.: Gesundheitszustand Breschnews, ohne Blattangabe.

2767

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 271.

2768

Мусаэльян В. Брежнев, которого не знали. С. 155.

2769

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112753, Botschaft der Bundesrepublik Deutschland, 18. September 1975: Betr.: Stellung Breschnews, S. 2.

2770

Суходрев В. М. Язык мой. С. 359; Schmidt H. Menschen und Mächte. S. 95; Брежнев А. Что любил Брежнев. С. 23.

2771

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 626, 629, 633, 637, 639, 648, 655, 658, 661; Гришин В. В. Катастрофа. С. 38; Млечин Л. М. Брежнев. С. 554.

2772

Mit kleinen Schritten erfolgreich zum Ziel [Interview mit Dr. Wilhelm Osing]. S. 7.

2773

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133169, 12.03.1982, Betr.: Gesundheitszustand Breschnews, ohne Blattangabe; Родионов П. А. Как начинался застой. С. 152.

2774

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133148, Sowjetunion. London, 2. April 1979 (ddp), ohne Blattangabe.

2775

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133169, Leningrad, 4. August 1982, Betr.: Gesundheitszustand Breschnews.

2776

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112753, Botschaft der BRD, 18. September 1975. S. 2; Bonn, den 3. September 1976. S. 3.

2777

Кузнецов А. И Брежнев такой молодой. С. 4; Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 273.

2778

Цит. по: Мусаэльян В. Дорогой Леонид Ильич. С. 43.

2779

Там же.

2780

Колесниченко А. Как попасть в историю. С. 29.

2781

Там же. С. 29; Млечин Л. М. Брежнев. С. 575.

2782

Мусаэльян В. Дорогой Леонид Ильич. С. 43.

2783

Мусаэльян В. Генсек и фотограф. С. 6.

2784

Млечин Л. М. Брежнев. С. 575.

2785

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 457; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 141; Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 104.

2786

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Л. 1235. Л. 50–57.

2787

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 18.

2788

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112753, Bonn, den 3. November 1976. Die zentralen Institutionen des sowjetischen Herrschaftsapparates. S. 7.

2789

Цит. по: Млечин Л. М. Брежнев. С. 575.

2790

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 495.

2791

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 966.

2792

Черняев А. С. Совместный исход. С. 347, 417, 452.

2793

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 452. Л. 1, 163; Черняев А. С. Совместный исход. С. 303.

2794

Там же. Д. 467. Л. 1; Д. 501. Л. 9; Д. 570. Л. 1.

2795

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 66; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 205f.

2796

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 40–42.

2797

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 133169, 12.03.1982, ohne Blattangabe.

2798

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 15.

2799

Млечин Л. М. Брежнев. С. 550; Волкогонов Д. А. Семь вождей. Т. 2. С. 76.

2800

Черняев А. С. Совместный исход. С. 167; Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 179.

2801

Jaruzelski W. Hinter den Türen der Macht. S. 63.

2802

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 131 и след.

2803

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 887 и след.

2804

Черняев А. С. Совместный исход. С. 262.

2805

Там же. С. 394.

2806

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 776.

2807

Брежнева Л. Племянница генсека. С. 398.

2808

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 1–16.

2809

Млечин Л. М. Брежнев. С. 195; Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 128.

2810

Черняев А. С. Совместный исход. С. 180, 185.

2811

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 761.

2812

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 391. Л. 8; Д. 441. Л. 3; Д. 493. Л. 6.

2813

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 131.

2814

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 632, 660, 671, 673, 684, 763.

2815

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 495; Млечин Л. М. Брежнев. С. 565.

2816

Черняев А. С. Совместный исход. С. 188.

2817

Там же. С. 257; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 749, 859.

2818

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 1136.

2819

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 587. Л. 1 и след.; Д. 577. Л. 105.

2820

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 250.

2821

Ibidem. S. 251.

2822

Горбачев М. С. Воспоминания. Т. 1. С. 202.

2823

Брутенц утверждает, что Кириленко впал в немилость, как-то неаккуратно затронув на Секретариате вопрос состояния здоровья Брежнева, см.: Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 502.

2824

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 166; РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 587. Л. 1 и след.; Д. 577. Л. 105; Грушко В. Г. Судьба разведчика. С. 130.

2825

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 164, 167; см. также: Арбатов Г. А. Человек системы. С. 353; Черняев А. С. Совместный исход. С. 513.

2826

Giscard d’Estaing V. Macht und Leben. S. 148.

2827

Schmidt H. Macht und Menschen. S. 112.

2828

Falin V. Politische Erinnerungen. S. 403.

2829

Великжанина А. Преемником Брежнeвa должен был стать Щербицикий. С. 6 и след.

2830

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 268.

2831

Колесниченко А. Как попасть в историю. С. 29.

2832

Keworkow W. Moskau, KGB, Ostpolitik. S. 197.

2833

Млечин Л. М. Брежнев. С. 422.

2834

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 888, 931.

2835

Там же. С. 762, 863.

2836

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 889.

2837

Там же. С. 952 и след.; Яковлев Г. Как создавались мемуары Брежнева. С. 289.

2838

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 52.

2839

Млечин Л. М. Брежнев. С. 539 и след.; Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 269; Черняев А. С. Совместный исход. С. 30.

2840

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 52; Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 455 и след.; Duhamel Luc. The KGB Campaign against Corruption in Moscow, 1982–1987, Pittsburgh, 2010. Р. 104.

2841

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 795, 890, 897, 975, 999.

2842

Там же. С. 794, 871.

2843

Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 473; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 905.

2844

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 129; Черняев А. С. Совместный исход. С. 201; Медведев Р. А. Личность и эпоха. С. 296.

2845

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 716, 778, 804, 844, 891, 899, 900, 908, 949, 972, 975.

2846

Там же. С. 763, 922, 967.

2847

Там же. С. 645, 674, 805, 811, 814, 822.

2848

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 46, 62; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 118.

2849

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 48; Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 1. С. 662 и след.

2850

Медведев В. Т. Человек за спиной. 1994. С. 82.

2851

Медведев В. Т. Человек за спиной. 2010. С. 100; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 166.

2852

Черняев А. С. Совместный исход. С. 505 и след.

2853

Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. Т. 2. С. 1119.

2854

Медведев В. Т. Человек за спиной. 2010. С. 101.

2855

Там же.

2856

Там же. С. 102; Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 464; Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 168.

2857

Млечин Л. М. Брежнев. С. 612; Борейко В. О бедном Генсеке замолвите слово: О политике СССР Л. И. Брежнева // Экспресс. 2006. 22 декабря. С. 21,

2858

Млечин Л. М. Брежнев. С. 612; Медведев В. Т. Человек за спиной. 2010. С. 104.

2859

История СССР в анекдотах. С. 155.

2860

О материальном обеспечении семьи Л. И. Брежнева. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 13 ноября 1982 г. // Коммерсант Власть. 2002. 11–17 ноября. С. 76; Карпов В. В. Вечерние беседы. С. 466; Млечин Л. М. Брежнев. С. 613.

2861

Чурбанов Ю. М. Мой тесть Леонид Брежнeв. С. 5, 255.

2862

Оберемко В. Криволапая судьба; Она же. «Гарем» для Брежневой. Дочь генсека любила шампанское, бриллианты и мужчин // Аргументы и факты. 2008. 24 сентября. № 39. URL: http://www.aif.ru/society/peопle/garem_dlya_brezhnevoy_doch_genseka_lyubila_shampanskoe_brillianty_i_muzhchin (дата обращения: 05.01.2017).

2863

Об увековечивании памяти Леонида Ильича Брежнева // Коммерсант Власть. 2002. 11–17 ноября. С. 76.

2864

Мусаэльян В. Брежнев, которого не знали. С. 162.

2865

В Днепродзержинске снесут памятник Брежневу, 5 июля 2015 г. URL: https://lenta.ru/news/2015/07/05/breznevsnoss (дата обращения: 16.05.2017).

2866

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 168; Медведев В. Т. Человек за спиной. 2010. С. 103.

2867

См.: Yurchak A. Everything was forever, until it was no more. The Last Soviet Generation. Princeton; Oxford, 2006.

2868

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 68. Папка 393. Д. 37 (Год 1982: похороны Брежнева Леонида Ильича. Соболезнования, приезд делегации США на похороны). Л. 8, 37a, 96, 102; Brandt, Vertrauensvolle Gegnerschaft. S. 384, 386.

2869

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 248.

2870

Млечин Л. М. Брежнев. С. 440.

2871

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 248.

2872

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. С. 417.

2873

Politisches Archiv AA, Zwischenarchiv, Best. Nr. 112694, 28. Mai 1974, Dr. Meyer Landrut zur Information. S. 6.

2874

Бодюл И. И. Дорогой жизни. С. 142 и след.

2875

Черняев А. С. Совместный исход. С. 341.

2876

Там же. С. 488.

2877

История СССР в анекдотах. С. 171.

2878

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 15.

2879

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 499.

2880

Bahr E. Zu meiner Zeit. S. 296f.

2881

Черняев А. С. Совместный исход. С. 254.

Content

Сюзанна Шаттенберг
Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны

Введение

Человек без биографии

Об архивных фондах

О «мемуарах» Брежнева

О «дневниках» Брежнева и его фотографе

Глава 1 Мечта о карьере актера, или Путь вполне обычного советского человека?

Стремление к образованию и буржуазности

Наш век расстроен: революция и Гражданская война, 1917–1920 гг

Землеустроитель в неспокойные времена, 1927–1930 гг

Студент-вечерник и активист, 1931–1935 гг

Инженер-стахановец и снова директор 1935–1936 гг

Глава 2 «Как закалялась сталь», или Карьера во времена террора и войны

Продвижение по службе в условиях Большого террора

В годы Великой Отечественной войны

Глава 3 В тени Сталина, или Годы учения Генерального секретаря – I

Патронат

Запорожье

Днепропетровск

В Молдавии

Сталинский статист в Москве

Глава 4 При Хрущеве, или Годы учения Генерального секретаря – II

Поднятая целина

Рядом с Хрущевым

«Президент» Советского Союза

Смещение Хрущева

Глава 5 Заботливый Генеральный секретарь, или Коллективное руководство как театральное действо

Доверие и попечительство как сценарий власти

Фамильярность в Политбюро, Или Лёня, Костя и Андрюша

Мужские сообщества

Глава 6 Живи и давай жить другим, или «Все должны иметь возможность спокойно жить и работать»

Покровитель и попечитель

Курс на потребление

Брежнев против Косыгина и Госплана

«Кадры решают все»

Глава 7 «Развитой социализм», или Перезапуск советского проекта?

«Развитой социализм»

Ресталинизация?

«Мы – герои»: культ Великой Отечественной войны

БАМ – последний из могикан

Глава 8 Эмоции и таблетки в холодной войне, или Как играть государственного деятеля западного типа

Concordia domi… или Согласие на Востоке

…Foris pax, или Мир с Западом

Возвращение недоверия

Внешняя политика вне контроля

Глава 9 Жажда славы и распад личности, или Одиночество Генерального секретаря

Культ личности

Наркомания

Семья и смерть

Послесловие

Источники и литература

Архивы

Воспоминания и документы

Источники из Интернета

Литература

Сокращения

Хронологическая таблица

Список иллюстраций

1