Блос Вильгельм Йозеф

История французской революции. От первых дней до Директории [litres]

Вильгельм Йозеф Блос

История французской революции. От первых дней до Директории

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

* * *

I. Старая Франция

То великое движение конца восемнадцатого века, которое имело своим последствием переворот во Франции и на большей части европейского континента, мы называем просто Французской революцией и не даем ему более определенного обозначения. Однако это не была только политическая революция, это не был простой государственный переворот, как революция в Англии или в Северной Америке; по существу своему, она была социальным переворотом. До сегодняшнего дня мы на каждом шагу чувствуем ее громадное значение. Она преобразовала и демократическое общество. Ее поэтому нельзя ставить на одну доску с позднейшими французскими революциями, которые являются почти исключительно политическими государственными переворотами, революциями в полном смысле этого слова.

Старая Франция, состояние которой вызвало этот крупнейший из переворотов в истории нового времени, а может быть, и в истории вообще, представляла тогда весьма расчлененное общественное здание. Пьедесталом, на котором покоится все это общественное здание, являются широкие народные массы, выступившие во время революции как «третье сословие». В общественном смысле это понятие включало в себя всех, кто должен был выносить на своих плечах государственные и общественные тяготы: буржуа, рабочих, крестьян, поденщиков и крепостных. На этом широком и глубоком фундаменте покоилась могущественная надстройка господствующих классов, целая масса феодальных, иерархических и аристократических привилегий, увенчивавшихся неограниченной монархией и ее двором. Королевский престол возвышался на вершине государственного и общественного строя.

Тупой, темный и невежественный народ целые столетия безропотно выносил на своих плечах тяжелую надстройку. Те, кто сидели на вершине, привыкли к этому и стали думать, что иначе и быть не может: строение общественного здания считалось предопределенным делом Провидения, но отнюдь не преходящей фазой развития. Привилегии становились все разнообразнее и разнообразнее и все большею тяжестью ложились на народные массы. Борьба за существование, да и самое существование все больше становилось для последних непрекращающейся мукой. В восемнадцатом веке новые идеи немного осветили и ту темную глубину, в которой до тех пор царила одна нищета. Мысль о возможности избавления стала распространяться все шире. Но тяготы все возрастали, пока они не исчерпали пределов возможного и не наткнулись на противодействие. Тогда уже нужен был толчок для того, чтобы вызвать переворот во всех общественных отношениях. Толчок не заставил себя ждать, и общественная почва зашаталась: что раньше было внизу, быстро очутилось наверху, что было вверху, исчезло, как в бездонной пропасти. Феодально-иерархическая надстройка обрушилась со страшным треском, и обломки ее исчезли в бездне революции. Среди этого кружащегося бурного хаоса в страшных муках явилось на свет новое общество.

Монархия и двор

Франция за время Людовиков превратилась в неограниченную монархию. Общеизвестное выражение Людовика XIV «Государство – это я» (L’état c’est moi) вполне соответствовало действительности. Все, что могло противиться королевской власти, было укрощено. Основного государственного закона не существовало; абсолютизм из обычного права превратился и «историческое». Существовало одно только ограничение королевской власти; само по себе оно было незначительно, но впоследствии оно стало для нее роковым: это было право высших судебных учреждений, парламентов, вносить королевские указы в реестр и придавать им тем силу закона. В тех случаях, когда парламент, основываясь на этом установленном обычаем праве, отказывался внести королевский указ в реестр и тем лишал его юридического значения, король лично являлся в парламент, выслушивал дебаты об указе и ставил вопрос на баллотировку. Это называли королевским заседанием. Но если и такое заседание не помогало, то король появлялся в полном облачении, со всеми внешними отличиями своего звания, причем усаживался на пять подушек. Это называли подушечным заседанием. В этом случае были безразличны результаты голосования: король приказывал внести указ в реестр, и там прибавляли только, что он внесен «по королевскому повелению». Упорная борьба между королями и парламентами особенно обострялась при назначении новых налогов, но королевская власть постоянно выходила из нее победительницей. Парламенты, благодаря этому, были популярнее, чем они этого заслуживали; состоя из представителей привилегированных сословий, они, понятно, заботились только о защите интересов стих сословий. Но угнетенному народу было приятно всякое сопротивление верхам, хотя бы оно даже вредило его интересам, как мы это увидим ниже.

Людовик XIV самым широким образом пользовался неограниченной властью, которую он окончательно установил за собой. На государственные доходы он смотрел, как на источник средств, чтоб сделать свой двор самым блестящим и роскошным в Европе; продолжительные и разорительные войны, которые он вел, вполне истощили страну и не принесли ему никакой выгоды. При нем женщины получили при дворе господствующее значение, и это уронило в глазах народа и Европы французскую монархию, а стране принесло неописуемые бедствия. Можно сказать, что направление французской политики в течение полувека зависело от капризов кокоток и что капризы эти сегодня питались ханжеством, а завтра распущенностью. Двадцать пять миллионов людей сгибали шею под капризами какой-нибудь Ментенон, Помпадур или Дюбарри; они свергали правительство, когда им не нравились реверансы первого министра.

Людовика XIV сменило регенство безнравственного герцога Орлеанского; при нем правительство превратилось в шайку биржевых спекулянтов, а в результате мошеннических финансовых операций знаменитого Ло наступило настоящее банкротство. При Людовике XV распущенность двора достигла крайних пределов, а расточение государственных доходов в пользу любимцев и любовниц приняло безумный характер. Нам незачем подробно описывать знаменитый сераль, известный под названием Оленьего парка, который построила королю его любовница Помпадур, когда она отцвела и хотела сохранить за собой его привязанность; высшей точки нравственного падения правительство Людовика XV достигло тогда, когда он на закате дней своих увлекся бывшей проституткой знаменитой Дюбарри, и последняя держала в своих руках правительство до самой его смерти. Было бы интересно сосчитать, сколько стоили Франции царственные метрессы обоих Людовиков; сумма, наверное, необычайно громадная.

В то же время происходили неудачные войны, тяготы и подати народные росли, народ все больше нищал. Когда Людовик XV умер, то его уже провожали в могилу брань и проклятие народное. Государственные колеса так глубоко увязли в грязи, что только такое правительство, которое одарено было бы железной силой, необыкновенным пониманием и талантом, могло бы вытащить их на твердую почву. Но развратного Людовика XV сменил слабый, ограниченный, хотя и добродетельный Людовик XVI, и по какому-то капризу всемирной истории как раз он попал в великую революционную бурю и был ею скошен.

Уже перед смертью Людовика XV находились люди, которые предвидели предстоящий взрыв, предупреждали привилегированных, что они пируют на вулкане. Но кто прислушивался к этим предостережениям? Привилегированные сословия состояли из дворянства и духовенства; по их исторически сложившемуся мнению, третье сословие, т. е. все, начиная от буржуа и работника и кончая крестьянином и крепостным поденщиком, только затем и существовали, чтобы создавать средства для двора. Как государственное сословие, правительство признавало третьим сословием только тех буржуа, которые имели самостоятельный промысел и не зависели от феодальных господ; на языке же революции третье сословие было более широким, выше разъясненным нами понятием.

Познакомимся же с этими тремя сословиями поближе.

Духовенство

Еще до Карла Великого целая треть земельных владений во Франции принадлежала церкви, т. е. духовенству. Благодаря этому сила, богатство, влияние и численность духовенства достигли необычайных размеров. Оно опутало Францию густою сетью организаций, от которых нельзя было скрыться.

Считают, что перед революцией духовенство владело одной пятой всей земельной площади Франции, с доходом в сто миллионов. Десятина (церковный налог) приносила ему еще двадцать три миллиона. Что касается численности, то во Франции было 2800 прелатов и генеральных викариев, 5600 каноников и настоятелей, 60 000 приходских и викарных священников. В монастырях находилось 24 000 монахов и 30 000 монахинь. Люди третьего сословия, буржуа и крестьяне, должны были содержать эту огромную организацию, как паутиной опутавшую страну; на это с них взимались бенефиции и подати. Само духовенство было свободно от податного бремени: оно добилось «исторического права» лишь в эпоху особенной нужды подвергать себя самообложению; оно, действительно, ежегодно давало стране добровольную подать, делало, так сказать, государству подарок, который, к слову сказать, никогда не превышал шестнадцати миллионов.

Как всегда, среди духовенства процветали теологические споры, и преследование «еретических мнений» было повседневным явлением. С другой стороны, образ жизни значительного числа высокопоставленных духовных лиц стоял в резком противоречии с христианским учением. Были такие духовные князья, которые на доходы, получаемые ими от государства, церкви и народа, вели роскошный и распутный образ жизни. Часто они являли собой прямо обидные примеры безнравственности. Отчасти они были заражены радикальной философией восемнадцатого века; они посмеивались над церковью, папой, религией, глупым народом, а иногда даже строили глазки атеизму. О грядущей революции они говорили, как об интересном приключении, ожидающем их в будущем. Они с особым удовольствием читали сатиры на религию, духовенство и церковь, но это нисколько не мешало им ревностно преследовать и строго наказывать свободомыслящих писателей. Как все вообще представители привилегированных классов, они признавали, что религия очень хорошая вещь для бедняков, надеющихся, что на том свете они будут вознаграждены за свои муки на земле: что же касается образованных и просвещенных людей, то для них религия лишена содержания, а церковь представляет собой общественную силу.

Низшее, пролетаризированное духовенство раздувало обнаружившееся скоро недовольство высокомерием и ханжеством высшего духовенства. Дело в том, что мелкое духовенство ничего не получало из крупных церковных доходов. Доход сельского священника колебался между 500 и 200 франков; из этой суммы они часто должны были, еще уделять до 100 франков на ежегодный «подарок» церкви государству. Этот духовный пролетариат склонялся к новым идеям восемнадцатого века; то, что столь многие представители низшего духовенства оказались впоследствии на стороне революции, объясняется, таким образом, его печальным положением.

Как всегда, церковь располагала большим числом благотворительных капиталов, предназначенных на пособия бедным. Эти благотворительные капиталы были известны под именем «достояния бедных людей». Во время революции это обстоятельство причинило много бед; лицемерные попы перенесли этот термин на всю церковную собственность, и когда стали секвестрировать церковные имущества, они подняли крик, что у бедняков отнимают их достояние. Немало глупых бедняков поверили этому и убили не одного революционера.

Дворянство

До революции французское дворянство представляло собой очень многочисленный класс; но численность его не установлена. Высчитано, что духовенство вместе с дворянством составляли 270 000 человек, но надо принять во внимание, что эти два понятия не были строги разграничены: все высокие, влиятельные и хорошо оплачивавшиеся церковные должности и бенефиции король в виде милости обыкновенно замещал дворянами. По наиболее удовлетворяющему нас расчету, число дворян в начале революции достигало 140 000 человек, т. е. приблизительно 30 000 семейств.

В боях фронды была сокрушена сила дворянства, и оно с тех пор начало вырождаться; скоро оно превратилось в смешную карикатуру на грубое, но могучее рыцарство прежних веков. Извелись гордые властители замков, строго охранявшие привилегии своей касты, но стоявшие на уровне просвещения своего времени и соблюдавшие патриархальность по отношению к подвластным им людям. Поместное дворянство обеднело и огрубело. Высокомерное, необразованное и глупое, оно ненавидело дворян-бюрократов, называя их «писцами». Приходится, таким образом, отличать придворное дворянство, служилое, заседавшее в парламентах, и поместное. Дворянство почти вполне свободно было от податей и сумело освободиться даже от земельных налогов, придумав для этого особые формы эксплуатации своих поместий.

Заниматься каким-нибудь промыслом представители этого класса считали для себя позором. Дворяне жили или податями с подвластных им крестьян, или от доходов с имений, или, наконец, служили офицерами в войске. Офицерские должности были почти исключительно в руках дворянства, и еще Людовик XVI издавал распоряжения, имевшие целью затруднить буржуазии доступ к офицерским должностям.

Придворное дворянство вполне зависело от милости короля и было самым высокомерным представителем приверженцев старого порядка; оно состояло, главным образом, из жалких выскочек, распутных и легкомысленных людей, не имевших совести и не понимавших современности. Были люди, которые старались найти остроумие в распутстве этого дворянства, а в придворном этикете – утонченные жизненные формы; но революция прекрасно раскрыла им его действительный характер.

В течение всех периодов революции из образованной и просвещенной части дворянства вышел целый ряд выдающихся людей и передовых борцов. Мирабо, Лафайет, Клермон Топнер, Ларошфуко, Петион, Баррер и, наконец, Робеспьер были дворянами по происхождению. Однако, как класс или как сословие, дворянство, вполне естественно, было решительным врагом тех нововведений, которыми сопровождались первые стадии революции. Привилегии ему были так дороги, что для восстановления старого порядка во Франции оно не остановилось перед союзом с иностранцами.

По мере того как дворянство беднело, оно все больше теснило и обременяло крестьян, которые должны были ему платить оброк и нести барщину. Если на буржуа и на всякого, кто честным путем зарабатывал себе пропитание и не жил на чужой счет, дворянин смотрел с оскорбительным высокомерием, то в крестьянине и крепостном он видел не человека, а вьючное животное. Яснее всего обнаруживалось высокомерие дворянства во время охот: крестьяне страдали тогда столько же от ловчих, сколько и от самой дичи.

Преимущество рождения в то время всегда было решающим моментом. Отменив его, революция резко изменила характер будущего общественного развития.

Но еще до революции остроумный Бомарше в одной из своих комедий критически уничтожил преимущество рождения в прекрасной насмешке. «Кто они? – говорится в “Свадьбе Фигаро” по адресу дворянства. – Они взяли на себя труд родиться!» Напыщенное дворянство сидело в ложах театров и до полусмерти хохотало над шуткой, и ему в голову не приходило, что Бомарше возвестил ему близкую гибель.

Оба эти сословия, дворянство и духовенство, владели двумя третями земельной площади Франции и платили весьма незначительную сумму налогов. Буржуа и крестьяне, которым принадлежала только одна треть земельной площади Франции, должны были нести на себе не только страшные государственные тяготы, но еще трудом своим поддерживать существование тех двух сословий.

Этот факт объясняет всю французскую революцию.

Буржуазия

Поскольку буржуазия официально составляла третье сословие, она состояла из тех подданных недворянского происхождения, которые не находились в личной зависимости от кого бы то ни было, самостоятельно вели свой промысел и не несли личной службы. Хотя по численности третье сословие во много и много раз превышало другие два сословия, оно в генеральных штатах не имело большего численно представительства, чем дворянство и духовенство. Государственные тяготы тяжелым бременем лежали на третьем сословии, но по отдельным провинциям они были распределены очень неравномерно.

Состоятельная буржуазия, понятно, больше всего чувствовала высокомерие дворянства и тяжесть абсолютизма. Поэтому, как всегда, зачатки сопротивления господству абсолютизма раньше всего обнаружились среди имущих буржуазных классов. Отличия между имущими и неимущими классами проявились только позднее, в начале же, когда буря только надвигалась, все единодушно боролись за новую свободу, одинаково желанную для всех. Только в дальнейшем ходе великого переворота обнаружилось, что буржуазный государственный строй, увековечивающий классовые отличия, не то же самое для неимущих классов, что для имущих, – и тогда только это вполне поняли.

Буржуазия, как носительница богатства и образования, очень рано сумела выставить ряд смелых борцов, начавших в печати и в собраниях борьбу с господствовавшими деспотизмом и абсолютизмом. В этих кругах находили себе поддержку все, кто явно или тайно был против двора, дворянства или духовенства. Блестящая и радикальная философия XVIII века пустила глубокие корни в среде этой буржуазии: учение Вольтера, Руссо, Дидро и даже Гольбаха воспламенило широкие круги. Настоящая крупная буржуазия еще не выделилась в отдельный класс, так как у нее не было никаких политических прав. Но в имущей и образованной буржуазии были скрыты уже те элементы, которым предстояло взять на себя управление будущим государством. Государственные деятели, полководцы, юристы и бюрократы новой Франции вышли из этой буржуазии.

Когда-то буржуазия крупных французских городов была очень могущественна, потому что общественное управление городов носило большею частью демократический характер. В пятнадцатом веке это, можно сказать, было общим правилом. Города выделены были как самостоятельные республики; они много боролись с королями и сохранили по отношению к ним независимое положение. Но среди них не было достаточно единения, и долго они не могли противиться централизованной королевской власти. В религиозных движениях XVI и XVII веков короли нашли желанный повод, чтоб сломить власть городов, и в исходе XVII века абсолютизм достиг уже своего расцвета.

Инертная масса мелкой буржуазии сгибалась под тяжестью абсолютизма и долгое время покорно несла тяготы, которые он взваливал на нее. Но когда гнет стал слишком силен, масса пришла в движение и отдалась революционной буре.

Ремесло и промышленность

В 1789 году в Париже был 41 цех. Во время реформатских попыток министерства Тюрго, о которых речь будет еще впереди, они были упразднены, но вслед за тем немедленно вновь восстановлены.

Это были уже мертвенные организации, и они стояли под сильным влиянием полиции. Можно было думать, что их вновь восстановили только для того, чтобы они платили свой промысловый налог. Для принятия в цех были необходимы достижение двадцатилетнего возраста и четырехлетняя ученическая практика. Пробная работа была отменена; при приеме в цех предпочтение отдавалось сыновьям мастеров и мастериц.

На цеховых собраниях в Париже участвовали только члены, платившие наивысший размер налогов, в других городах – все члены. Правительство опасалось, как бы на цеховых собраниях не стали проявляться революционные течения, и полиция стала заботиться об ограничении их. Цехи имели депутатов, начальников, синдиков и адъюнктов; вместе со всемогущей полицией они представляли городское управление. Торговое сословие тоже имело начальников и адъюнктов. Синдики, начальники и адъюнкты, по крайней мере, четыре раза в течение года обходили всех мастеров, чтобы убедиться в том, исполняют ли они цеховые правила и как себя ведут подмастерья, ученики и приказчики. Когда они находили правонарушения, они докладывали о них депутатскому собранию, вызывавшему обвиняемых к себе для внушения, в случае же повторных правонарушений депутатское собрание предавало их суду.

Профессии делились на свободные и несвободные. О занятии свободной профессией достаточно было только заявить полицейскому офицеру; к свободным профессиям относились: беление, производство щеток, чесание шерсти, торговля цветами, парикмахерское, канатное дело, торговля старым платьем, приготовление кнутов, торговля льном, производимая женщинами, садоводство, торговля пряниками, обучение танцам, приготовление матов, торговля птицами, выделка корзин, венков из роз, пробок, крючков, содержание бань, подметание улиц, ткание льна. Однако и свободные профессии находились под строгим наблюдением полиции и не были свободны от притеснений.

Ремесленник чувствовал себя очень скверно в полицейских тисках; полицейская опека становилась для него особенно невыносимой, когда он мысленно переносился в прежние времена, когда ремесленники жили свободными общинами и были пропитаны средневековой гордостью горожанина.

Промышленность тоже не могла развиться во Франции, Кольбер, этот идеал всех промышленников, считавший возможным всего достигнуть при помощи разных «регламентов», пытался создать расцвет промышленности приказами высшего начальства. Он не успел еще состариться, как его деятельность уже пошла прахом. Непрерывные войны увеличивали долги Франции, в 1714 году они уже составляли 3500 миллионов и убивали всякую промышленную инициативу. Если где-нибудь и был слабый зародыш развития, то абсолютизм немедленно парализовал его. Ло с его спекуляциями на бумагах совершенно расшатал экономическое и финансовое состояние страны. Последователи Кольбера еще ревностнее шли по пути регламентов. Особенно деспотическим было отношение к бумажной и ткацкой промышленности, так что эти отрасли производства не могли удовлетворить требованиям и потребностям современности. В 1734 году купцам запрещено было издавать рекламы, «так как они не вправе прибегать к искусственным средствам для завлечения покупателей». «Регламенты» устанавливали длину и толщину ниток для основы и для ушка, число их, длину и ширину сукна и устройство ткацкого станка. Если сукно было длиннее, чем допускал регламент, то королевский чиновник-инспектор отрезал лишнюю часть и отдавал бедным; бывали случаи, что большое количество кусков сукна, не соответствовавших регламенту, сжигалось. За такие проступки фабрикант мог быть даже выставлен к позорному столбу. Такими бессмысленными предписаниями правительство думало поднять на известную высоту качество всех товаров, но успеха оно, конечно, не имело. Все объединились для противодействия правительству и стали нарушать регламент. В 1776 году промышленности дали возможность свободнее вздохнуть, но тяготевший над ней гнет еще долго давал себя чувствовать.

Таким образом, и у промышленности было немало причин сопротивляться гнету старого порядка. Долгое время потом она еще не могла оправиться.

Промышленные рабочие и подмастерья

Незадолго до революции заработная плата во Франции средним числом составляла 26 су для рабочего и 15 су для работницы (20 су = 1 франку = 40 к.). Комиссия, назначенная учредительным собранием, выяснила, что средняя заработная плата составляла 50 сантимов (1/2 фр.) в день. Положение промышленных рабочих было очень скверное, и рано мы встречаемся уже с движениями, имевшими целью поднятие материального положения условий труда рабочего. Центром этих движений был Лион, и картина состояния его промышленности может нам, скорее всего, дать представление о положении промышленных рабочих во Франции восемнадцатого века.

В пятнадцатом веке в Лионе впервые появляется шелковое производство. В 1566 году оно уже давало работу 12 000 рабочих, а при Людовике XIV мы наблюдаем уже упадок его. Но одному из регламентов эпохи Кольбера в шелковой промышленности Лиона устанавливались три класса, представлявших вместе целое сословие. К высшему классу относились капиталисты:, предприниматели и торговцы. Все они были очень богаты. Второй класс составляли мастера; их было в десять раз больше, чем торговцев; они работали дома на собственных станках на свой собственный счет или на счет капиталиста. Третий класс, класс подмастерьев, работал за заработную плату и по численности в десять раз превышал класс мастеров. Кроме того, шелковая промышленность насчитывала 40 000 человек рабочих, мужчин, женщин и детей; они не входили в состав сословий, подвергались безграничной эксплуатации и жили в страшной нищете, Когда возникали недоразумения, их разрешали шесть надсмотрщиков; первоначально двое из них назначались городским управлением, а остальные четверо выбирались из среды бывших начальников и из тридцати мастеров, указанных мэром, носившим тогда также название консула. При Людовике же XVI было постановлено, чтобы мелкие производства, т. е. мастера, выбирали только двух надсмотрщиков, а крупные, т. е. капиталисты и предприниматели, четырех. Затем в 1761 году еще был издан декрет государственного сонета, чтобы мастера, работавшие на счет торговцев, не имели у себя более четырех ткацких станков; тем же рабочим, которые сами и непосредственно продавали свои произведения, запретили иметь больше двух станков, нанимать подмастерьев или принимать учеников. Шелковая промышленность насчитывала тогда 10 000 рабочих, 10 торговцев, 800 мастеров и 8000 подмастерьев. Декрет 1761 года всецело отдал все сословие во власть торговцев.

Правда, в 1731 году этот злополучный декрет был отменен, но в течение 1741–1744 годов были изданы новые распоряжения, благоприятствующие торговцам и направленные против мастеров, подмастерьев и рабочих. Мастера утверждали, что даже при напряженной и непрерывной работе они ежегодно должны делать на 250 франков долга. И до того времени жалкая заработная плата опустилась до минимума. Это привело в 1744 году к крупной стачке подмастерьев и мастеров; во Франции это была первая большая стачка. Присоединились и рабочие, не принадлежавшие к сословию. Требования были такие: повышение заработной платы на 1 су с аршина, уравнение классов сословия при выборе начальников, отмена налога в 300 франков за утверждение в звании мастера, право подмастерьев и мастеров свободно работать за свой или чужой счет. Почти все остальные производства в Лионе тоже приостановили работу, и первый промышленный город страны в течение восьми дней находился во власти пролетариата, не учинившего за это время никаких насилий или беспорядков. Консул удовлетворил требования рабочих, которые, в сущности, были очень скромны. Но в феврале 1745 года все уступки были взяты обратно. Торговцы снова получили преобладающее значение; весьма вероятно, что они подкупили министров. Несколько рабочих были убиты, другие сосланы на галеры. Войска были оставлены у горожан на постое. Словом, в ответ на свои требования рабочие получили только пули.

Под страшным гнетом жили рабочие шелкового производства с того времени до 1786 года. Этот год ознаменовался новой стачкой. Они требовали прибавки двух су на аршин. Вооруженные палками рабочие толпами ходили по городу; консульство испугалось и согласилось на все. Но появилось войско, уступки были взяты обратно, а троих ремесленников «для примера» повесили за то, что они не уплатили какого-то сбора. Такса заработной платы была отменена и поставлена в зависимость от личного соглашения, последствием чего, понятно, было понижение заработной платы. В 1788 году урожай шелка выпал незначительный, – остановилось 5400 станков, и 40 000 рабочих остались без хлеба. Ужасное положение рабочих во время этого кризиса не поддается описанию. Город Лион получил разрешение на заем в 300 000 франков на пособие рабочим; этим, однако, нельзя было помочь горю, так как наступила дороговизна и зима была очень суровой. Много рабочих и мастеров должны были эмигрировать, многие покончили самоубийством, наконец, третьи работали по 18 часов в сутки, чтобы как-нибудь прожить.

Уже в 1789 году крупная промышленность произвела чистку среди мастеров; она насчитывала 14 700 ткацких станков и 58 000 работников. Но только 3400 из них принадлежали к сословию и могли принять участие в выборах в Генеральные штаты 1789 г., так как только принадлежность к сословию давала право голоса.

Филантропический институт вторично добыл 300 000 франков для рабочих, но это только послужило хорошим поводом для торговцев еще больше сбавить жалкую заработную плату.

Так-то в Лионе очень рано началось рабочее движение, и очень рано мы уже видим здесь разграничение между пролетариатом и буржуазными партиями. Это обнаружилось уже при выборах в генеральные штаты. Мы ниже увидим, что и в Париже рабочие выступили на защиту своих интересов, но безуспешно.

Еще в начале средних исков среди французских промышленных рабочих существовали союзы подмастерьев. Они известны были под именем compagnonnage. Союзы эти указывают на то, что промышленный пролетариат там очень рано уже ограничил себя от мастеров и капиталистов; возникновение этих союзов обозначало начавшийся процесс отделения труда от капитала. Эта форма союзов просуществовала вплоть до Второй империи и тогда только уступила место другим союзам. По происхождению своему эти союзы подмастерьев носили характер религиозный, только впоследствии они стали преследовать, кроме того, и материальные цели. В этих союзах демократическая организация соединялась с большим количеством своеобразных обычаев, на которые надо смотреть, как на пережитки религиозных церемоний. Это были замкнутые корпорации подмастерьев в противовес мастерам, и в эпоху своего расцвета они очень много сделали для интересов ремесленного пролетариата. Они организовали много стачек, из-за которых мастера жаловались на них представителям государственной власти. Кольбер не прочь был регламентировать даже образ жизни рабочего, но союзы подмастерьев, распространенные во всей Франции, обнаружили много самостоятельности. После руанской стачки 1679 г., когда в течение месяца не работало 3000 суконных ткачей по той причине, что чужие рабочие были там приняты на службу, полиция обратила свое внимание на союзы подмастерьев. Хотя эти союзы не выступали вполне открыто и были довольно неуловимы, однако, против них приняты были строгие меры. Братства и союзы ремесленных подмастерьев были запрещены, ношение оружия и палок тоже было воспрещено. Была введена обязательность предварительного заявления о желании оставить работу через известный срок, минимум которого был установлен правительством. В 1771 г. последовало определение, по которому колбасный подмастерье должен был оставаться у мастера не менее года; были введены: аттестаты, а в 1781 году появились рабочие книжки, крайне стеснительные и ненавистные веем рабочим. Союзы подмастерьев часто спорили между собой, и раздоры нередко оканчивались кровавыми столкновениями. Крупные столкновения такого рода произошли в 1730 году близ Арля, а в 1743 году в Нанте. В Париже, где такие драки не прекращались, парламент воспретил в 1778 году союзам подмастерьев собираться и носить оружие или палки.

В боях революции французские промышленные и ремесленные рабочие, получавшие столь жалкую заработную плату и притесняемые полицией, сражались в одних рядах с крупной и мелкой буржуазией.

Третье и могучее четвертое сословие относились друг к другу недоверчиво, но общая ненависть к абсолютизму объединила их. Когда третье сословие победило и власть перешла в его руки, рабочие стали требовать облегчения своей участи. Мы увидим, чем ответило на это очутившееся у власти третье сословие.

До отделения четвертого сословия от третьего было уже недалеко. (Мы употребляем здесь общепринятое выражение «четвертое сословие», но мы вовсе не забываем при этом, конечно, о том, насколько это обозначение не подходит к рабочему классу.)

Сельское население

Во время революции население Франции составляло около двадцати пяти миллионов людей, и из них двадцать один миллион жил земледелием. Поверхность Франции составляла пятьдесят один миллион гектаров, и из них обрабатывались тридцать пять миллионов.

Та часть земли, которая не составляла собственности духовенства, дворянства и короны, принадлежала мелким землевладельцам; по показаниям одного из наблюдателей того времени, во Фландрии, Эльзасе и северной Бретани эти мелкие собственники были довольно состоятельны, в других же местах, особенно Шампани и Лотарингии, они были очень бедны и даже нищенствовали. Раздробленность владений была крайне велика; были владения в десять сажей с одним деревом на них, представителем угодий. Среднего сельского сословия почти не существовало; сельское население почти исключительно состояло из крупных помещиков, обедневших крестьян, арендаторов и пролетариата различных ступеней, вплоть до крепостного. Только в Вандее между провинциальным дворянством и крестьянами сохранились до некоторой степени патриархальные отношения; впоследствии это явилось даже причиной разыгравшихся в этой провинции кровавых боев; в других местах почти всюду помещик грубо обращался с крестьянином и эксплуатировал его до последней возможности. Чем больше дворянство беднело, тем больше оно старалось выжать из крестьян. Таким-то образом, ко времени революции феодальные тяготы достигли пределов возможного, а вместе с громадными государственными повинностями они превращали жизнь сельского населения в ад; было бы удивительно, если бы в этой среде не отнеслись сочувственно к какому-нибудь изменению существующего порядка вещей.

До революции французский крестьянин должен был вести образ жизни, мало чем отличавшийся от жизни животного. Способы обработки носили еще первобытный характер и не могли настолько использовать плодородие почвы, чтобы дать благосостояние населению. Было еще много свободной земли и пустырей, до которых никому не было никакого дела. Крестьяне жили в жалких глиняных лачугах, крытых соломой, и частью без окон. Было бы удивительно, если бы они не были грязны, грубы и невежественны; господствующей власти совсем невыгодно было дать доступ свету просвещения в эту массу несчастных блуждающих во тьме людей. Было очень мало крестьян, умевших читать и писать. В состав сельского населения Франции до революции входили еще полтора миллиона крепостных, которые должны были платить своему помещику подати и нести барщину. Помещик имел над ним право суда, они же не имели право свидетельствовать на суде и свободно распоряжаться своим движимым имуществом. Крестьянин не имел права протестовать против опустошений, которые производила у него дичь, и под страхом строгого наказания не должен был иметь у себя оружия.

Особенно тяжелым налогом были для крестьянина церковная и светская десятины, которые он должен был вносить духовенству и помещику. Десятина составляла десятую часть всего дохода с хозяйства. Расчет производился на очень неопределенных основаниях, и десятая часть могла превратиться в треть, половину, три четверти или даже большую часть чистого дохода и могла страшным бременем ложиться на крестьянина. Значительное число собственников с акра пшеницы должны были отдавать седьмую часть. Виноградари очень часто должны были отдавать седьмую часть добытого ими вина. Большое число натуральных повинностей сохранилось со Средних веков в виде «исторического права»; некоторые участки должны были поставлять добавочные взносы рожью, птицей, свиньями, яйцами, дровами, воском и цветами; кроме того, наряду с обыкновенной барщиной было также много добавочной. Во многих случаях мы встречаемся и с особыми денежными налогами. Рядом с помещиком стояло государство и обращалось к крестьянину с требованиями, на исполнении которых оно настаивало с такою же неумолимостью, как и феодал. На первом месте здесь стоял земельный налог; дворянство изворачивалось так, что почти не платило его, духовенство было освобождено от него, а крестьянство должно было вносить его неукоснительно. Земельный налог приносил в общем 110 миллионов франков. После него следовали ненавистный соляной налог, доходы на предметы потребления, пошлины на товары, съестные припасы, на передвижение. Высчитано, что в областях наибольшего обложения из ста франков крестьянин должен был платить государству 53 франка земельного, подушного и подоходного налога, 14 франков помещику, 14 франков десятины духовенству. Из оставшихся 19 франков надо еще отсчитать кое-что на соляной налог и налог на потребление. Таким образом, легко себе представить, что непрерывно голодавших крестьян было немало.

К этим ужасным тяготам присоединился еще недород. Зверства помещиков и сборщиков податей не раз доводили сельское население до отчаяния и бунтов, подавлявшихся военной силой. Так, в 1775 году произошел крестьянский бунт, так называемая война за муку. Плохой урожай, дороговизна и агитация врагов правительства довели крестьян до того, что они решились толпой пойти в Версаль и требовать от короля помощи. В Париже в это время тоже происходили сборища и беспорядки; народ грабил булочные и разрушал хлебные магазины, Людовик XVI что-то пообещал, и крестьяне успокоились. Пока что в обычное время столь благоразумный министр его Тюрго ничего лучшего не придумал, как призвать войска. Было пущено в ход оружие, и толпа была рассеяна. «Для примера» двоих повесили. И так поступил сам Тюрго! Легко понять, что больше всех мучились крепостные. Вольтер, один из наиболее выдающихся умов того времени, выступил со своим сильным пером на борьбу с этим варварским учреждением. Вот что он, между прочим, писал Людовику XV: «Ваше величество! В вашей армии имеется более 130 000 крепостных. Если некоторые из них дослужатся до офицерского чина, получат отставку и пенсию, но не возвратятся в свою жалкую лачугу к родителям и родственникам, а поселятся в городе, займут лучшую квартиру, то перед смертью они все-таки не вправе будут распорядиться своим имуществом и сбережениями: после их смерти все должно принадлежать их господину!» Ограниченный Людовик XV, целиком предавшийся разврату, не обращал внимания на эти слова, но Вольтер продолжал свою критику крепостничества. Он придал бессмертную редакцию собранным им жалобам крепостных. «Мы, – заставляет он их говорить, – рабы вместе со всем, что принадлежит нам. Остаемся ли мы в доме родителей, обзаводимся ли мы после женитьбы своим хозяйством, – когда один из нас умирает, имущество его принадлежит монахам. Нас гонят из родительской лачуги, и мы должны просить милостыни у порога того дома, где мы родились. Нам не только подают подаяния, но господин наш вправе не платить за лекарства и бульоны, которые мы берем для наших родственников. Поэтому когда мы больны, ни одни купец не дает нам тряпки в кредит, ни один мясник не поверит фунта мяса, а аптекарь отказывает нам в лекарстве, которое могло бы спасти нам жизнь. Мы умираем, покинутые всеми, и в могилу мы можем сойти только с печальным сознанием, что дети наши тоже останутся в рабстве и нищете. Когда пришелец, незнакомый с местными условиями, по какой-нибудь несчастной случайности пробудет один год и один день в этом варварском месте С.-Клод (Юра), то он становится таким же рабочим монахов, как мы. Пусть он разбогатеет в другой стране – богатство его принадлежит монахам из С.-Клода; в какой угодно стране на свете они вправе требовать себе это богатство, и это известно под именем права на наследование. Когда монахам удастся доказать, что девушка, вышедшая замуж, не провела первую ночь после венца в отцовском доме, а в доме мужа своего, то она теряет право наследовать своему отцу. Нередки случаи, когда такие свидетельские показания вынуждаются угрозами, и наследство достается монахам. Дело может идти о 20 талерах или 100 000 франков, – они всегда сумеют их получить. Эти монахи сосут из нас соки, пока мы живы, сдирают шкуру, когда мы умираем, а все остальное бросают в живодерню». Герцогу Шуазелю он так писал: «Меня посетили на днях крепостной и крепостная из С.-Клода. Крепостной занимает должность почтмейстера в С.-Амуре и приказчика у вашего родственника графа Шуазеля; вы являетесь, таким образом, собственником его на двух основаниях, и капитул С.-Клода вовсе не вправе обращаться с этими людьми, как с крепостными. Между тем их бьют, каноники высасывают из них соки, и – вы увидите это – все население выселится в Швейцарию, если вы не возьмете его под свою защиту». Понятно, герцог Шуазель ничего для них не сделал, но приведенные Вольтером факты, высказанные им замечания снова всплыли во время революции. Его друг и соратник Кристен был председателем той комиссии учредительного собрания, которая составила знаменитый доклад против крепостного права. В нем говорится: «Статья 3 обычного права графств предусматривает, что если свободный человек женится на дочери крепостного и останется жить в доме жены своей, то он не становится крепостным, если он не умрет в доме жены своей, в противном случае он и дети его становятся крепостными». Таким образом, когда такой человек, отец семейства, заболевал, его должны были перенести на землю свободного человека, в противном случае детям угрожала опасность впасть в нищету и позорное рабство. Не один раз, конечно, статья эта была причиной смертельного исхода болезни.

Сколько отчаяния и озлобления должно было накопиться у этих бедных, истощенных крестьян, полуголодных поденщиков, замученных крепостных. Они гибли в нищете и грубости, и ужасно было, действительно, их восстание, когда пожар революции зажег страну и сельское население поднялось против своих притеснителей.

Правительство и управление

Образ правления старой Франции был вполне деспотический. Можно было подумать, что вся задача его заключается в изыскании средств на роскошь двора и придворных, в охране преимуществ привилегированных сословий и в подавлении всяких признаков недовольства. Неограниченная монархия признавала только подданных, но не граждан, и поэтому свободы личности не существовало. В суде дарил произвол, подкуп; он низко пал и не вселял доверия. Наибольшим нарушением и угрозой личной свободы французского населения были знаменитые бланки для задержания; при помощи такого бланка двор и близкие ему люди могли кого угодно заточить в страшную государственную тюрьму Бастилию: достаточно было не угодить им.

Юридической защиты против такого насилия не существовало. Если кто-нибудь был так неосторожен, что в присутствии шпиона выказывал свое свободомыслие, то он мог уже наперед знать, что ему придется исчезнуть за толстыми стенами Бастилии. Писатель, ратовавший против общественных злоупотреблений, всегда должен был опасаться, что его запрячут в Бастилию, а работу его сожгут рукой палача. Кто не угодил придворному или придворной даме, мог попасть в Бастилию, не зная за что. В этой темнице люди сидели годы, умирали, не быв даже ни разу допрошены, не услышав ни одного слова о том, за что их арестовали. Там, например, был заключенный, который просидел в Бастилии целых шестнадцать лет и просил в прошении на имя короля сказать ему, что стало за эти шестнадцать лет с его женой и детьми, если уж ему не говорят о причине его заключения. Немало блестящих умов перебывало за стенами этой крепости. Во Франции было много еще таких тюрем; Бастилия была только наиболее знаменита среди них.

Если при помощи этих бланков о задержании абсолютизм мог распоряжаться только личной свободой французского населения, то для распоряжения его имуществом существовали произвольные налоги, установленные несмотря на протест парламентов. О несправедливости обложения и о свободе дворянства и духовенства от налогов мы уже говорили. Правительство отдавало налоги сборщикам на откуп; сборщики уплачивали правительству известную сумму, а потом уже взыскивали с населения налог самым безжалостным образом, так как собранная ими сумма уже принадлежала им. Применявшиеся ими меры взыскания отличались ужасной жестокостью, и великая ненависть к крупным сборщикам, главным-откупщикам, нашла себе выход во время террора революции; все откупщики, которых удалось поймать, погибли на эшафоте. Особенно ненавистен был соляной налог, значительно колебавшийся в различных областях, вследствие отсутствия единства в управлении; цена на центнер соли колебалась, вследствие этого, между 8 и 62 франками. Каждый француз старше семи лет должен был ежегодно покупать у государства семь фунтов соли; очень много бедняков, не сделавших этого, наказывались принудительной продажей имущества. Число таких случаев доходило до 4000 в год. Считают, что в связи со взысканием этого налога ежегодно производили 3500 арестов; арестованным же нередко угрожал кнут или каторжные работы (галеры).

Необычайно громадное число нищих, бродяг, воров и всякого рода сомнительных личностей слонялось по стране и вело постоянную борьбу с полицией, которой было недостаточно, чтобы бороться с ними. В сельских местностях организовались целые разбойничьи шайки, державшие в страхе всю округу. Как последствие жестоких и несправедливых законов об охоте, возникла организация для кражи дичи. На границе приходилось держать 50 000 человек пограничной стражи для борьбы с контрабандой, столь выгодной вследствие высоких пошлин, но сколько-нибудь успешно вести борьбу с контрабандистами все-таки не удавалось. Ни один год не обходился без множества смертных казней; колесовали, рубили головы, вешали, сжигали, пытали, рвали раскаленными щипцами и даже четвертовали. Для большего устрашения придумывали возможно более мучительные казни. Тюрьмы были переполнены заключенными всякого возраста обоего пола, и все это было втиснуто в одно помещение; на продовольствие человека отпускалось пять су; оно было столь же жалким, сколь варварским было обращение с арестованными.

Наряду с такой народной нищетой стояла бессмысленная расточительность двора. Цивильный лист короля, равно как жалованье членам королевского дома были слишком высоки для того времени. Целая толпа дармоедов, льстецов, авантюристов, мошенников и лакеев примостилась ко двору, получала значительное, часто даже громадное жалованье по цивильному листу короля, т. е. из государственной кассы. Двор состоял из 1500 человек. О расточительности этого двора можно себе составить представление хотя бы по тому, что гувернантка королевских детей получала 50 000 франков жалованья в год. При Людовике XVI один из государственных секретарей жаловался, что 180 000 франков ему не хватает, и ему прибавили 40 000.

Грубость полиции, высокомерие важных господ по отношению к податному населению и истощенному крестьянину, всесторонний гнет – все это вместе подготовило благоприятную почву для философской и литературной революции, предтечи великого переворота.

Дух времени

Правящие классы старой Франции с большой настойчивостью отражали всякое покушение на их привилегии; однако, и они прекрасно сознавали, что все их роскошное высокомерное существование непрочно, что они пируют на вулкане, в темной и беспокойной глубине которого таятся страшные силы; они знали, что достаточно малейшего толчка – и силы эти проснутся, превратят старый мир в пепел и развалины. О том, что все чувствовали наступающую грозу, достаточно свидетельствуют хотя бы известные слова мадам Помпадур: «После нас – хоть потоп!» (Après nous le déluge). Слова эти стали паролем того легкомысленного общества, которое правило старой Францией; оно поставило себе целью возможно веселее и утонченнее провести время, оставшееся до прихода бури, провести последний час своей жизни в непрерывном веселом опьянении. Ради шутки не щадили ни других, ни себя. Это была какая-то безумная охота за наслаждениями, и редко в истории можно встретить эпоху, когда люди с такой лихорадочной поспешностью переходили бы от одного удовольствия к другому. Это обстоятельство объясняет нам, почему в этом смешанном и запутавшемся обществе восемнадцатого века так много сомнительных личностей могло играть крупную роль наряду с блестящими и крупными фигурами. Дурачество в этот век трудно было отличить от глупости. Всякого рода авантюристы и мошенники легко расчищали себе путь, находили себе всюду радушный прием, так как с ними приятно было коротать время. Общество вернулось к алхимии и к разного рода магии; это было время, когда шут Калиостро пользовался во Франции наибольшим успехом. При всем том в правящих классах находили себе почву и новые идеи, которые не только предсказывали, что старая Франция подвергнется коренным изменениям, но которые прямо стремились к этому изменению. Образованная буржуазия занялась новыми идеями с полным сознанием их политического значения, легкомысленная же аристократия только играла ими. Она находила эти идеи очень пикантными, и те сочинения, которые подготовили революцию и погубили старую Францию, очень часто получали распространение только благодаря защите и помощи аристократии.

Материалистическая философия, так сильно возбудившая умы Франции, была английского происхождения. Локк и Юм заложили ее основание. Если Юм дошел до того, что оспаривал бессмертие души, то последовавший за ним Гельвеций утверждал, что только удовлетворение здоровой чувственности может сделать здоровым человечество. Самый сильный и влиятельный из этих новых философов Вольтер направил свои смертельные удары главным образом против церкви и против религии вообще. Раны, которые нанесены им, оказались неизлечимыми. Не было ничего, чего бы он ни облил ядом уничтожающей насмешки; всех французов он сделал скептиками, опровергнув установившиеся авторитеты. Для своих земляков у него не было другого названия, кроме общества «тигров и обезьян», напоминавшего им о том, что надо стать людьми. Со всякими злоупотреблениями он, как мы видели, боролся с большим мужеством и самоотвержением. Знаменитым процессом Каласа он пригвоздил юстицию к позорному столбу. Когда палач сжег его сочинения, он, смеясь, ответил, что сожжение не ответ. И он был прав, потому что ответом на его сочинения была революция.

Материалистическая философия делала все большие успехи; прошло немного времени, и она пришла к отрицанию всех общепринятых государственных и общественных идей, на смену которых явился целый мир новых. Дух нового времени получил наиболее полное выражение в большом сочинении многих авторов, известном под именем Энциклопедии; оно стало так известно, что авторов стали называть энциклопедистами. Душу этой новой школы составили Дидро и Даламбер; они были самыми последовательными представителями материалистической философии, один старался превзойти другого. Доводы Ламеттри против бессмертия души заходили еще дальше, чем философский материализм Дидро, но дальше всех пошел Гольбах, проживавший во Франции немец. В своей «Системе природы» он утверждал, что всё можно объяснить материей и ее движением и дошел до атеизма.

В своих глубоких и остроумных размышлениях о «Духе законов» Монтескье преподнес Франции картину свободного государства; она поневоле должна была сравнить с этой картиной ужасное состояние страны и незаметно для себя исполниться стремлением к свободе.

В это время выступил Жан-Жак Руссо, провозгласивший, что человеческое общество испорчено и объяснивший эту испорченность дурными общественными учреждениями. Он призывал вернуться к естественной простоте и отказаться от крайней извращенности. Новые и смелые идеи и блестящая критика этого философа вызвали возбуждение во всех слоях общества. Ни одна его книга не повлияла в столь сильной степени на ход революции, как его «Общественный договор», в котором он провозгласил принцип народного суверенитета в форме заключенного народом общественного договора. По этому договору, правитель мог только править, законы же издавал народ, и в таком обществе любой человек являлся, таким образом, и подданным, т. е. гражданином, и представителем верховной власти. Некоторые пошли, однако, еще дальше. Морелли и Мабли обрушились на господствующие понятия о собственности, а к ним присоединились Кондорсе и Бриссо, прославившиеся впоследствии как вожди жирондистов. Бриссо же принадлежит вызывающее гиперболическое выражение «собственность – это кража»; обыкновенно автором его считают Прудона, но это неверно.

Энциклопедистов очень часто преследовали судебным порядком, но могущественные представители дворянства очень часто заступались за них. Новые идеи были и для них забавой, и ради удовольствия с ними знакомились даже при дворе. К тому же это было время просвещенного деспотизма. Было немало князей, бравших под свою защиту наиболее радикальных мыслителей. Фридрих II Прусский находился в тесной дружбе в Вольтером и Ламеттри, а в последние годы своей жизни он виделся с Мирабо и Лафайетом; Екатерина II, управлявшая Россией как азиатский деспот, находилась в интимной переписке с выдающимися энциклопедистами. Все, кто хотел казаться умным, играли с новыми идеями как с красивым, но опасным огнем.

Сюда присоединилась еще начавшаяся незадолго до революции борьба североамериканских колоний Англии за независимость. Когда знаменитый Бенджамин Франклин прибыл в Париж, двор и дворянство встретили его с таким же восторгом, как и народ. Франция давно уже соперничала с Англией в Северной Америке; очень много французов из любви к свободе направились в Северную Америку, чтобы стать под знамена популярного вождя революционной армии Вашингтона. В числе их были уже и те, которым суждено было прославиться во время Французской революции, например Лафайет, Журден, Рошамбо, Кюстин и др. Особенно сильное впечатление произвело участие в этой революционной борьбе такого родовитого дворянина, как Лафайет, и, когда он вернулся во Францию, Людовик XVI даровал ему прощение за его, как говорили тогда, простительную шалость.

Таким-то образом, самые разнообразные обстоятельства соединились для того, чтобы подготовить и вызвать к концу восемнадцатого века давно ожидавшийся глубокий переворот. Казалось, сам воздух был насыщен новыми идеями, и все с замиранием сердца ожидали реформ. Все жили ожиданием революции, все сроднились с мыслью о ней. Когда же она пришла, она оказалась совсем не такой, как люди ожидали и представляли себе. Философы и поэты мечтали, что это будет короткий период проявления народной силы и насилия. Потом, надеялись они, сейчас же начнется давно желанная счастливая эра. Государственные люди не представляли себе, правда, этой задачи в столь простом виде, но и они не думали, что живут накануне такой грозы, которая в течение двадцати лет не перестанет поражать Европу громом и молнией. Поэты, конечно, могут думать, что тысячелетнее зло можно в один год вырвать с корнем, мыслящий же ум всегда поймет, что это невозможно.

Людовик XVI и его государственные люди

В 1774 году скончался Людовик XV, и господство его любовницы Дюбарри кончилось. Преемником Людовика XV был его внук Людовик XVI. Молодой король даже с внешней стороны не производил выгодного впечатления; он был как-то неуверен и неловок в обращении с людьми. Больше всего он питал пристрастие к охоте, меньше же всего, вероятно, к народному благосостоянию. Он вовсе не был столь добродушным человеком, каким его обыкновенно рисуют; если он нам кажется несколько другим, чем обыкновенные неограниченные властители, то в этом виновата только его трагическая судьба. У него не было своих мыслей, характера у него тоже не было, и он был всецело в руках своих приближенных, особенно же в руках своей жены. Во время революции ему пришлось ответить за многое, в чем он вовсе не был виновен, но в качестве монарха он был главным представителем старой Франции, и над ним поэтому и разразились, главным образом, громы революции.

Королева Мария-Антуанетта, дочь императрицы Марии-Терезии Австрийской и сестра императора Иосифа II, благодаря своему превосходству, держала мужа своего в своих руках. Несмотря на фамильную габсбургскую отвислую нижнюю губу, она была красива, притом еще остроумна и любезна. В то же время она является наиболее высокомерной аристократкой своего времени. Эта гордая женщина, воспитанная в предрассудках против народа, возмущалась малейшей уступкой духу нового времени, и «австриячка» стала ненавистна народу. Ее считали распутной женщиной, о ней рассказывали массу любовных приключений; мы не можем сказать, насколько это справедливо; в конце концов, данные скандальной хроники того сплетнического времени тоже нельзя считать надежным доказательством. С другой стороны, распутная королева была бы вполне понятным явлением во Франции того времени.

Брак Людовика XVI с Марией-Антуанеттой имел своим основанием соображения государственного характера; когда же наступила революция, этот брак был одним из факторов, ускоривших вмешательство иностранных держав во внутренние дела Франции.

Когда Людовик ХVI вступил на престол, он тоже чувствовал, что правительство при нем должно стать другим, чем оно было при Людовике XV. Ход мыслей его был очень прост: при двух предшественниках его особую ненависть заслужило господство любовниц, и он решился поэтому назначить руководителем государственной политики человека, у которого господство любовниц всегда было бельмом на глазу. Первым министром своим он назначил графа Морена. Впрочем, он мог делать все, что ему угодно, потому что государственные дела, мало озабочивали короля. Он гораздо больше думал об охоте, об оленях, сернах, лисицах, зайцах и барсуках; в течение года он собственноручно убивал до 10 000 животных. Вопрос об охоте был для него настолько важным, что, несмотря на желание иметь государственные сословия подальше от возбужденной столицы, он, однако, не перенес их дальше Версаля; причиной, по его собственным словам, была опять-таки охота. Он вел дневник, и когда проводил один день без охоты, то против этого дня отмечал: «Ничего». 14 июля 1789 года – день взятия Бастилии тоже отмечен у него: «Ничего». Штурм Бастилии – и «ничего»! Видно, собственноручно убитый заяц имел для него большее всемирно-историческое значение.

Назначение Морена не осталось без последствий. Правда, этот старый царедворец был лишен того, что называется государственной жилкой, но он призвал ко власти трех человек, которые не были противниками коренных реформ. Это были маркиз де Верженн, министр иностранных дел, Ламуаньон Мальзерб, министр внутренних дел, и Тюрго, министр финансов. Эти люди видели надвигающийся переворот и пытались путем мирных реформ способствовать возрождению Старой Франции, Их планы и идеи были смелы для того времени, но выполнимы, и если они потерпели неудачу, то только вследствие противодействия привилегированных сословий. Слабый и нерешительный король не мог пристать ни к реформаторам-министрам, ни к защитникам старых привилегий.

Кроткий по натуре Мальзерб пытался очистить авгиевы конюшни юстиции и хотел уничтожить бланки о задержании, отменить пытки. Он стоял за свободу печати и боролся с цензурой, хотел восстановить Нантский эдикт и религиозную терпимость. Гораздо более решительный характер имели реформаторские попытки его товарища Тюрго, которого совершенно неправильно часто называли социалистом. Он был учеником школы физиократов, исходивших из устарелой и ныне критически опровергнутой доктрины, что земля – источник всех ценностей. Реформы Тюрго свидетельствуют о необыкновенной дальновидности его; путем приказаний сверху он хотел распутать те оковы, которые потом во время революции были разбиты силою. Он хотел расчистить путь могучему росту третьего сословия, уничтожив устарелые средневековые формы сообщений, торговли и производства. Тюрго был противником займов и повышения налогов, сторонником бережливости, свободы торговли и развития путей сообщения. Первоначально ему удалось склонить на свою сторону молодого короля, которому едва только минуло двадцать лет и на которого подействовала нарисованная им грозная картина грядущей революции. Прежде всего Тюрго отменил все стеснения для хлебной торговли. Это была крупнейшая реформа, так как до того времени на перевозку хлеба из одной провинции в другую требовалось особое разрешение властей. Несоблюдение этого требования наказывалось галерами и даже смертью. При таком порядке вещей в одной провинции мог царить голод, в другой изобилие. Урожай 1774 года был очень плох, и Тюрго надеялся предоставлением свободы хлебной торговли принести пользу сельскому населению. Но привилегированные сословия выступили против этого. Представитель их, парижский парламент, в «подушечном заседании", правда, вынужден был внести в реестр эдикт о свободе хлебной торговли, но зато он старался убедить народ в том, что причина дороговизны хлеба заключается в свободе торговли им, и ему, в конце концов, удалось восстановить невежественную массу против министра-реформатора. Началась уже упомянутая нами война за муку; народ разносил государственные и частные хлебные склады, и положение все ухудшалось. Но главная причина неудачи этой реформы Тюрго заключалась в неорганизованности и в несовершенстве путей сообщения.

Эта первая неудача не разбила энергии Тюрго. Ему снова удалось склонить молодого короля на сторону своих реформ, и в феврале 1776 г. было опубликовано шесть знаменитых декретов, вызвавших сильное возбуждение среди представителей старой Франции.

В этих декретах юный король возвещал населению, что барщина крестьян и поденщиков отменяется, Кроме того, он отменял целый ряд предписаний, стеснявших сношения и торговлю жизненными продуктами. Четвертый декрет отменял цехи и союзы мастеров и предоставлял право свободно заниматься торговлей и промышленностью. Исключение из этого составляли только парикмахеры, аптекари, ювелиры, типографии и книжные торговли.

Эти декреты Тюрго снабдил несколько доктринерской, но красиво составленной пояснительной запиской. В записке к эдикту об уничтожении цехов говорилось, между прочим, следующее: «Мы считаем своим долгом каждому из наших подданных обеспечить все принадлежащие ему права; в особенности наш долг сделать это по отношению к тому классу людей, у которого, кроме труда и прилежания, нет никакой собственности и который тем более вынужден и вправе возможно больше черпать из этого единственного источника своего существования. С душевным прискорбием взирали мы на различные нарушения этого естественного и всеобщего права разными старинными учреждениями; однако, ни древность этих учреждений, ни господствующее мнение, ни действия охранявших их властей не могут оправдать этих ограничений» Эти слова в устах французского короля произвели огромное впечатление. Это было формальное провозглашение права на труд, именно в другом месте этого замечательного документа было сказано, что Господь, дав человеку потребности, одарил его вместе с тем и правом на труд. Впоследствии мы увидим, что вопрос о «праве на труд» всплывал неоднократно в различные фазы революции. Но о способах практического осуществления этого права тогда еще меньше знали, чем теперь.

Однако в целом рассуждения Тюрго были только гимном свободной конкуренции.

Среди привилегированных политика Тюрго вызвала сильное возмущение. Они согласились бы пожертвовать цехами, но отмена барщины была уже для них слишком чувствительным ударом. Совесть дворянства и духовенства была неспокойна; они начинали опасаться, что не пройдет много времени и их земельная собственность и доходы тоже подвергнутся обложению. Цеховые ремесленники-мастера тоже были в высшей степени недовольны, так как они теряли свое привилегированное положение в качестве мастеров. Высказывалось опасение, что по освобождении промышленности сельское население наводнит города, и некому будет заниматься земледелием. Двор и восстановленный Людовиком XVI парламент восстали против этих реформ. И несмотря на то что в «подушечном заседании» эти шесть эдиктов пришлось зарегистрировать, парламент все же продолжал свою оппозицию. Когда же Тюрго высказал мысль о таком народном правительстве, в котором ни дворянство, ни духовенство не будут иметь, отдельных представителей, для борьбы с ним соединились и двор, и парламенты, и даже народ, в пользу которого Тюрго предпринимал эти реформы и который они сумели обмануть и восстановить против него. Им удалось убедить слабого и легкомысленного короля в том, что Тюрго стремится вызвать ту самую революцию, которую он, в действительности, старался предотвратить. Через два месяца после того, как он вынудил парламент зарегистрировать эдикты Тюрго, он его уволил. Уже в августе 1776 года цехи, с некоторыми, правда, изменениями, были восстановлены, а также и барщина. Тюрго освободил фабрики от знаменитых «регламентов» – теперь они тоже были восстановлены. Сочувствовавший Тюрго Мальзерб тоже подал в отставку, и старый царедворец Морена был очень рад, что освободился от этих двух опасных реформаторов.

Реформаторские попытки Тюрго были предприняты слишком поздно. С одной стороны, разложение зашло слишком далеко, с другой – ослепление привилегированных сословий достигло своего максимума, и, наконец, монархия была уже слишком слаба для того, чтобы произвести переворот сверху. и история пошла своим предопределенным путем.

Государственные долги Франции были очень велики, и одни проценты поглощали громадную сумму. Уже во времена Людовика XVI государственные долги Франции достигли 8500 миллионов. Денежная нужда была тяжелая и хроническая. При всем том двору неугодны были такие бережливые люди, как Тюрго; им был гораздо приятнее такой министр финансов, который умел доставать деньги и средства для расточительности двора, не заикаясь об экономии, к которой стремился Тюрго. Призванный на этот тяжелый пост Клюньи оказался скоро непригодным. Наконец, Морена додумался доверить французские финансы швейцарцу Неккеру, резиденту Женевской республики при французском дворе.

Неккер, правда, был представителем буржуазии и дворянству не особенно угоден, но у него была выдающаяся репутация и от него ожидали успешного выхода из финансовых затруднений. Трезвый делец, но лишенный широкого размаха, Неккер был назначен генерал-директором финансов: он сейчас же прибег к старым средствам – к займам, и так как в качестве крупного банкира он пользовался значительным кредитом, то это ему удалось сравнительно легко. Пока что деньги были, и можно было хоть на время забыть о тяжелом финансовом положении.

Тут произошло событие, привлекшее к себе внимание всего французского населения. В Северной Америке как раз в это время закончилась борьба колоний с Англией, и североамериканский конгресс провозгласил свободу и самостоятельность колоний. Де Верженн добился того, что Франция оказала поддержку восставшим колониям, а Неккеру удалось раздобыть необходимые для этого средства. Влияние североамериканской войны на французскую армию осталось неизгладимым. Офицеры и солдаты вернулись с гораздо более радикальными воззрениями, чем те, с которыми они ушли. А правительство имело глупость как раз в это время увеличить строгость в армии. Армия была тогда особенно ненавистным для народа учреждением, так как тогда еще не было такого избытка рабочих сил, как в настоящее время, и крестьяне страшно озлоблялись всякий раз, когда у них отрывали сыновей от полевых работ для продолжительной и тяжелой военной службы. И вот, тот самый Людовик XVI, который так недавно говорил о правах французского населения, постановляет, что даже в чин поручика не должен быть произведен тот, кто не может назвать четыре поколения своих предков. Ни один лейтенант недворянского происхождения не мог быть произведен в капитаны. Все это означало, что солдат не мог надеяться на действительное повышение. Затем были введены считавшиеся образцовыми прусские армейские уставы, но, хотя они считались лучшими, французам строгость их была ненавистна. Большое озлобление вызвало в армии восстановление фухтелей, т. е. наказания сабельными клинками. Все это имело своим последствием то, что оппозиционный дух развился и в армии, этим в значительной степени объясняется отношение ее к начавшейся революции.

Между тем и при Неккере финансовое положение Франции стало ухудшаться; он, правда, был бережлив, но займы его увеличили бремя долгов и тяжесть процентов. Мало-помалу Неккер пришел к тому же, о чем помышлял Тюрго, т. е. к мысли обложить налогами и дворянство, и духовенство. Для этого он решил сознать народное представительство, а именно представителей трех сословий каждой провинции. Но этот план не имел успеха вследствие сопротивления парламента, с одинаковым упорством отстаивавшего привилегии дворянства от всяких покушений сверху и снизу. Тогда Неккер прибег к новому средству: желая привлечь общественное мнение на свою сторону и на сторону своей реформы налогов, он напечатал свой доклад королю о состоянии государственных финансов.

Это был неслыханный до того времени поступок, и он поразил всех. То, что в современном государстве кажется вполне естественным – контроль общества над государственным бюджетом, тогда было чем-то небывалым. Зачем буржуазии, крестьянству и помещикам знать, сколько расточает двор на всемилостивейшие подарки, пенсии и ренты своим любимцам? Зачем этой мещанской «сволочи» знать, что она дает почти все, а привилегированные сословия – ничего? Зачем, наконец, раскрывать перед всей Европой, какие громадные долги взвалило на плечи французского населения продолжительное и неумелое хозяйничанье? Все представители старого порядка – двор, дворянство, духовенство, парламенты – все это обрушилось на женевца, осмелившегося прибегнуть к таким неслыханным средствам. Ему пришлось подать в отставку, но общественное мнение всецело было на его стороне. Вдобавок ко всему, он написал еще книгу о государственном хозяйстве Франции и подверг в ней подробной критике все злоупотребления прежнего времени. И хотя у Неккера не было никаких реформаторских планов и сам он находился не у власти, он с того времени стал любимцем общества.

К этому времени душой придворной партии была уже королева, с жестокой ненавистью выступившая против реформаторов и против реформ. Братья короля всеми мерами поддерживали ее, сам же король колебался между разумными доводами своих государственных людей и происками двора. Когда скоро после отставки Неккера Морена умер, двор сумел достигнуть того, что должность первого министра осталась незамещенной. Раньше при назначении министров еще сколько-нибудь считались с настроением народа, теперь же могли занять их места только те, которые обещали достать возможно больше денег.

Попытки привлечь разных финансистов с тем, чтобы они не только привели в порядок финансы, но, кроме того, еще раздобыли денег, кончились неудачей; и тут появился фокусник, уверявший, что он сразу может вывести французские финансы из затруднительного положения. Эго был некто де Калонн, избранник придворной партии, царедворец старого покроя, отнесшийся к своей задаче со всем легкомыслием своего времени. Бережливость в государственном бюджете этот джентльмен с головы до пяток считал смешным мещанством; своим девизом он провозгласил расходы и расточительность. Он, не задумываясь, утверждал, что роскошь двора благоприятствует торговле, ремеслам и промышленности. Несостоятельность этого утверждения очевидна; стоит только принять во внимание, что французский народ – не дворянство и не духовенство – сперва должен создать те средства, на которые двор будет роскошничать. Роскошь в лучшем случае только возвращала третьему сословию часть того, что прежде у него было взято.

При Калонне для придворных наступило хорошее время. Купленные ими или выгодно обмененные имения оценивались в двадцать миллионов франков, которые пришлось уплатить государственному казначейству. Калонн все налоги взыскивал по возможности за несколько лет вперед и, таким образом, кое-как выплачивал процент государственного долга. Благодаря этому, кредит этого блестящего царедворца и государственного деятеля поднялся; деньги текли к нему со всех сторон, он мог делать сколько угодно займов. И действительно, кассы вдруг стали полны, двор утопал в блаженстве. Расточительность его при Калонне не раз вызывала народное негодование.

Финансовые фокусы Калонна представляли собой опасную игру; если бы они продолжались дольше, они неизбежно должны были бы привести к катастрофе. Переполненные недавно кассы неожиданно оказались пустыми, и недавно прославляемый всеми чародей Колонн не мог уже придумать ни одного средства, чтобы снова наполнить их.

Вдруг все увидели бездну, к которой Калонн привел Францию. Со времени отставки Неккера государственный долг возрос на 1200 миллионов, дефицит государственного бюджета составлял 30 миллионов, налоги большею частью были взысканы уже за несколько лет вперед, кредита уже совершенно не было.

Двор был очень опечален; трудно было отказаться от роскоши, к которой он за этот длинный ряд годов привык. Тем не менее как раз в это время при дворе начались раздоры. Некоторые аристократические семейства из зависти ли или из искреннего отвращения к высокомерию двора заняли враждебную позицию по отношению к королеве. О ней стала ходить масса злых сплетен, а к 1785 году относится знаменитая до сих пор еще не вполне выясненная история с ожерельем, в которой фигурировало и имя королевы. Озлобленный поведением двора, народ верил всему, что говорилось против него, и считал его на все способным.

Стесненный с двух сторон, – с одной стороны, давлением общественного мнения, а с другой – давлением ужасных финансовых затруднений, – легкомысленный Калонн растерялся и не знал, что делать. Наконец, и ему в голову пришла спасительная, хотя вовсе не новая мысль: старый царедворец Калонн тоже вдруг потребовал обложения земельной собственности дворянства и духовенства.

Двор сначала и слышать об этом не хотел, но Калонн имел в своем распоряжении очень убедительный аргумент в возбужденном им вопросе, это именно нужда в деньгах. Двор уступил, и соотношение сил во Франции изменилось: раньше двор поддерживал привилегированные сословия в их борьбе против министров, теперь все стали думать, что двор поддерживает министров в борьбе с привилегированными сословиями.

Всем было известно, что парламенты будут противиться новым проектам обложения с таким же упорством, как попыткам Тюрго и Неккера. Осуществить свой проект путем обычных королевских эдиктов Калонну казалось слишком рискованным, принимая во внимание шесть эдиктов Тюрго. Он стал колебаться и, наконец, решился предложить королю созыв нотаблей, возлагая на них надежду, что они осуществят его планы. Король уступил в этом вопросе настоянию алчного двора, и 22 февраля 1787 года после промежутка в 160 лет в Версале собрались нотабли.

Собрание это состояло из 128 членов, среди которых находились и наиболее высокопоставленные представители дворянства и духовенства. Членов недворянского происхождения было только восемь, но и относительно их было известно, что они скоро будут возведены в дворянство.

Калонн, однако ж, оказался слишком самонадеянным. Как, в самом деле, мог он ожидать, что нотабли, принадлежа к привилегированным сословиям, согласятся на обложение земельного имущества дворянства и духовенства! Всю затруднительность финансового положения он свалил на Неккера. Однако этим он ничего не достиг; нотабли заявили, что не считают его человеком, подходящим для проведения предложенной им реформы. Этим заявлением они только хотели скрыть, насколько они были против реформы обложения. К вотуму недоверия Калонну со стороны дворянства присоединилось еще и недоверие народа, справедливо считавшего Калонна человеком, не подходящим для проведения столь серьезной реформы. Таким образом, тот самый двор, которому Калонн готовил так много блестящих пиров, оттолкнул его, и фокусник, так печально нарвавшийся, должен был получить отставку.

Перед этими явлениями и событиями, сопровождавшими смерть старого порядка, народ стоял неорганизованным, несознательным. В массе еще не выделилось определенных партий; все, что страдало от тяжелого гнета старого порядка, объединилось против двора. Первоначально народ совсем ложно понял положение и значение нотаблей. Он не понял, что двор решил покуситься на преимущества дворянства и духовенства только под давлением денежной нужды; массы еще совершенно лишены были политического воспитания. В нотаблях, бывших фактическими представителями привилегированных сословий, он видел только креатур двора, и на улицах продавали под именем «нотаблей» гипсовые фигурки, качавшие головами в знак согласия. Когда же нотабли оказали противодействие Калонну и двору, отношение к ним внезапно изменилось, настроение масс стало даже весьма благосклонно к нотаблям; массы не понимали, что оппозиция нотаблей преследовала только защиту интересов привилегированных сословий.

Чтобы скрыть эти враждебные народу поползновения, нотабли заявили, что они ничего не имеют против реформы государственного хозяйства, если к этому делу призван будет человек, к которому они могут отнестись с доверием. Король избрал человека из нотаблей, группы большинства, Домени де Бриенна, архиепископа Тулузского и Санского. Этого человека считали энциклопедистом, и то, что он в то же время занимал столь высокий духовный пост, в те времена вовсе не считалось удивительным. Это был живой и остроумный человек. Он слыл любимцем королевы и, таким образом, был личностью влиятельной во всех кругах общества. Он был назначен одновременно первым министром и министром финансов.

Бриенн снова представил нотаблям проект Калонна, связав себя ранее сделанным заявлением перед общественным мнением, нотабли дали свое согласие на несколько мелких реформ. Он добился отмены некоторых дополнительных сборов, внутренних пошлин, добился разрешения откупа от барщины и сделал заем в 6 миллионов франков в форме пожизненной ренты. Форма этого займа оказалась неудачною; государству, правда, не надо было выплачивать обратно этих шести миллионов франков, но неизбежный при пожизненной ренте высокий процент увеличивал дефицит в государственном бюджете, а с ним и недовольство. К тому же заем в шесть миллионов при финансовом расстройстве Франции имел не больше значения, чем капля воды, упавшая на горячий камень, и, в конце концов, под влиянием денежной нужды Бриенн выступил с главным своим проектом. Это был проект земельного налога, проект обложения земельной собственности дворянства и духовенства. Чтобы подсахарить эту горькую для привилегированных пилюлю, он назвал этот новый налог вспоможением. Но нотабли громадным большинством отвергли это «вспоможение», и Бриенн понял, что далеко он с этим собранием не пойдет, Нотабли были распущены 25 мая 1787 года.

В этой борьбе с алчным двором привилегированные сословия не только одержали победу, но и обманули народ; последний был еще неразвит и радовался тому, что и впредь на нем одном будут лежать государственные тяготы.

Бриенн же от своего плана не отказался. Хотя этот вопрос и послужил уже причиной падения Тюрго, Неккера и Калонна, Бриенн все же мог упорнее отстаивать его, потому что двор всецело был на его стороне; он предпочитал отказаться от предрассудка и согласиться на обложение, чем отказаться от роскоши, дорогих пиров и прочих удовольствий.

Бриенн обратился к парламентам. Парижский парламент без разговоров внес в реестр все королевские эдикты, основанные на заключениях нотаблей. Тогда министр финансов прибегнул к очень хитрому, как он думал, плану. К своему земельному сбору («вспоможению») он прибавил и гербовый сбор, который главной тяжестью своей должен был лечь на третье сословие. Он надеялся, что парламент не выступит против гербового сбора и свяжет тем себя перед общественным мнением народа настолько, что не сумеет противиться и земельному сбору.

Если бы министр первоначально внес один только проект гербового сбора, план его, вероятно, удался бы. Но он внес оба проекта одновременно и, таким образом, дал возможность хитрым парламентским парикам отразить удар с поразительной ловкостью. Они ни слова не сказали о налоге на дворянство и духовенство, а говорили только о гербовом сборе и о тяжести, с какой он ляжет на народ; можно было подумать, что эти бескорыстные члены парламента о себе вовсе не думают. Вследствие этого, симпатии народа склонились на сторону парламента, так как он так же мало мог уследить за подвохами привилегированных сословий в борьбе с двором, как за интригами двора. При бурных криках одобрения возмущенных народных масс парламент отверг оба проекта. В пылу прений парламент увлекся. Было высказано мнение, что право обложения налогами принадлежит только генеральным штатам вообще. Наконец, чтобы окончательно расстроить планы правительства, парламент заявил, что, регистрируя королевские эдикты, он до сих пор пользовался правом утверждения налогов; но, присвоив себе это право, парламент действовал вопреки основному государственному закону, так как только генеральные штаты или другое какое-нибудь общее народное представительство вправе утверждать налоги.

Это заявление вызвало возбуждение во всей Франции, и народ выразил парламенту свою симпатию бурными демонстрациями. Для абсолютной монархии это был тяжелый удар. Когда дело дошло до нарушения их классовых интересов, представители привилегированных сословий не остановились перед тем, чтоб нанести монархии столь чувствительный удар; громадные последствия его трудно было рассчитать наперед, и позже они не раз могли пожалеть о нем.

Пока же никто не понимал значения сделанного шага. Разыгралась та же комедия, которая всегда в таких случаях до сих пор разыгрывалась. Парламент был созван на «подушечное заседание», и эдикты были зарегистрированы по указу короля. Но парламент не остановился на полпути и заявил, что принудительное регистрирование недействительно и не имеет силы. За это парламент был переведен в Труа, и этот приказ был выполнен военной властью самым диким образом.

Таким образом, и здесь де Бриенн потерпел неудачу; топор, занесенный им на привилегии дворянства и духовенства, вызвал только отчаянное сопротивление со стороны их представителей, которые, в свою очередь, занесли свой топор над абсолютной монархией вообще.

В этой классовой борьбе французского дворянства и духовенства за свои привилегии с редкой в истории ясностью обнаружилось, как легко выбрасываются за борт политические принципы там, где дело касается классовых интересов. Привилегированные сословия не задумывались подкапывать то дерево, на котором они сами держались, – абсолютную монархию; они надеялись, что такой опасной игрой сумеют сохранить свои привилегии и при новом порядке вещей, наступление которого они уже предчувствовали. Двор же, нуждаясь в деньгах, стремился ограничить привилегии дворянства и духовенства. Таким образом, приведена была в движение лавина революции, и ни одна из борющихся сторон уже не могла ее остановить.

Так как денежные затруднения росли, то де Бриенн попытался вступить в соглашение с парламентом. Но он опять взялся за дело неумело. Он привлек на свою сторону несколько старых членов парламента и, полагаясь на их влияние, вернул парламент из Труа; недолго думая, он представил ему проект займа в 400 миллионов, с реализацией в течение четырех лет. Де Бриенн обещал в течение этих четырех лет созвать Генеральные штаты, опубликовать государственный бюджет и восстановить Нантский эдикт.

Чтобы не терять народного расположения, парламент должен был пойти дальше по избранному им пути, к тому же он был уже связан своим заявлением по вопросу об утверждении налогов. Решительное заседание состоялось 20 сентября 1787 года. Отношение к нему герцога Орлеанского придало этому заседанию особое значение. Повздорив с двором, этот распутный принц стал на сторону оппозиции. Многие думали, что он надеется таким образом попасть на престол после низвержения старшей линии Бурбонов и ищет только популярности; были и такие, которые видели в нем человека, действительно преданного народу; многие, наконец, безусловно не доверяли ему. Чего ему нужно было? Может быть, он и сам этого не знал и просто из любви к приключениям примостился к революции, а она поглотила его. Словом, 20 сентября он выступил в парламенте вождей оппозиции. Когда король появился для занесения указа о займе в реестр, герцог Орлеанский своим дерзким поведением совершенно смутил его, и Людовик XVI, вконец растерявшись, покинул заседание. Заем был отвергнут, но герцог Орлеанский был сослан в один из замков, а много знаменитых парламентских ораторов заключены были в государственную тюрьму. Арест членов парламента во время заседания возбудил, конечно, сильное недовольство во всей Франции.

Де Бриенн окончательно потерял надежду справиться с парламентом обыкновенным путем и вместе с королем задумал совершить государственный переворот. Но как ни держались в секрете эти приготовления, парламент узнал о них; он энергично и искусно приготовился к самообороне. 4 января 1788 года он объявил незаконными бланки о задержании и произвольные аресты вообще, а 27 апреля последовало объявление основных законов французской монархии. К числу их, между прочим, были отнесены утверждение налогов Генеральными штатами, несменяемость судей, право парламента отклонять противозаконные эдикты, право гражданина на справедливый суд и гарантии от произвольного ареста. Этим впервые было заявлено, что Франция – монархия, управляемая королем на основании законов; ввиду предполагаемого государственного переворота, это заявление носило характер самого недвусмысленного протеста.

И только теперь, увидев, до чего доведен парламент, двор испугался, но Бриенн все-таки не отказался от своего проекта. Было опубликовано три королевских эдикта, которые заранее стали известны парламенту через члена его д’Эспремениля; последнему они были кем-то присланы, и он принес их в парламент. Эти эдикты лишали парламент всякого политического значения, отнимая у него функцию регистрации эдиктов. Место его должна была занять исполнительная камера (cour plénière), составленная из лиц, зависимых от двора. Судебная компетенция парламента тоже была значительно сужена, а число членов его уменьшено.

Эдикты эти были опубликованы 8 мая 1788 года, но они не возымели никакого действия. Парламенты всей Франции заявили протест против этого нарушения основных законов и объявили бесчестными всех будущих членов исполнительной камеры. Дворянство отправило к двору депутации для выражения протеста. 12 дворян, составлявших такую депутацию от дворянства Бретани, по приказу короля были заключены в Бастилию, но вместо них явилось пятьдесят других. Во многих провинциях начались народные восстания, вызванные недородом и голодом. Войско тоже не находилось вполне в распоряжении правительства; правительству приходилось теперь расплачиваться за недопущение к офицерским должностям лиц недворянского происхождения. Офицеры очень хорошо понимали, что в борьбе парламентов с монархией дело идет о привилегиях дворянства, и склоняли войска к неповиновению. Один полковник в Дофине заявил, что в его полку все, кончая полковником, ненадежны. В Париже каждую минуту можно было ожидать всеобщего восстания. При таких условиях попытка к государственному перевороту сверху успеха иметь не могла. Над головой де Бриенна не переставала висеть опасность неизбежного государственного банкротства. Двору пришлось уступить и созвать Генеральные штаты, давно ставшие уже народным лозунгом. Королевским эдиктом исполнительная камера была окончательно отменена и созваны Генеральные штаты на 1 мая 1789 года.

Бриенн не мог дольше оставаться у власти, так как до созыва генеральных штатов тоже нужны были деньги. Две пятых общей суммы процентов государственного долга он хотел выплатить бумажными деньгами, выплату же капитального долга отсрочить. Все громко говорили о государственном банкротстве, и, в конце концов, и двор, и король отвернулись от Бриенна. 24 августа 1788 года он вышел в отставку, и отставка его была радостно принята народом. На площадях Парижа народ сжигал портреты Бриенна.

Таким-то образом представители привилегированных классов отвоевали у абсолютной монархии одно из важнейших народных прав – право утверждения налогов народным представительством; парламенты, конечно, не имели в виду превратить Францию в конституционную монархию; дворянство и духовенство надеялись только спасти таким путем свое имущество от обложения. Такие удивительные цветы вырастают на почве классовой борьбы.

Созывом генеральных штатов было положено начало революции; она зажглась от трения между придворными партиями и привилегированными сословиями, а в движении широких народных масс огонь ее находил себе все новую пищу. Привилегированные классы расшатывали абсолютизм, опираясь на широкие народные массы. Но скоро должно было наступить время, когда народ лишит их этой опоры и начнет расшатывать привилегии дворянства и духовенства.

II. Учредительное собрание

После падения архиепископа де Бриенна оставалось только призвать обратно Неккера, и он занял пост первого министра и главного государственного контролера. Он по-прежнему был одним из наиболее популярных людей во Франции, и благодаря личному кредиту ему снова удалось с грехом пополам справиться с неотложными финансовыми затруднениями. Главным же образом, задача его заключалась в созыве генеральных штатов, не собиравшихся уже с 1615 года. Вся Франция, даже вся Европа с напряженнейшим вниманием следила за этим созывом, так как он должен был повлечь за собой глубокие изменения в общественных отношениях Франции.

Тут сразу возникло новое затруднение: Неккера озабочивали только финансы, и в созыве генеральных штатов он видел только средство раздобыть путем обложения дворянских и духовных земель новый источник доходов. Организация же Генеральных штатов была такова, что делала достижение цели невозможным, так как по старой системе представительства каждое сословие пользовалось одинаковым значением. Будет ли произведено голосование общее или по сословиям, – третье сословие всегда должно было остаться в меньшинстве перед двумя привилегированными сословиями, действовавшими, вполне естественно, заодно. Неккеру, таким образом, необходимо было усилить третье сословие настолько, чтобы оно могло бороться с двумя другими. После долгого сопротивления король согласился и на это. Однако эдикты, которыми, число представителей третьего сословия удваивалось и вводилось общее голосование, встретили ожесточенное противодействие со стороны парламентов; они отказывались внести их в реестр, и второе собрание нотаблей, созванное Неккером в ноябре 1788 года в Версале, тоже отклонило эти эдикты.

Таким образом, казалось, что попытка, произвести крупные реформы снова потерпит неудачу из-за чисто формального вопроса, неизвестно для чего припутанного сюда ограниченным и неловким Неккером. Общественное мнение, весь народ, за исключением привилегированных сословий, стояли на стороне Неккера. Воспротивившись этим изменениям в составе Генеральных штатов, парламент сразу потерял всю свою популярность. Глаза третьего сословия теперь раскрылись: оно поняло, что парламент действовал только в интересах привилегированных сословий. На арену борьбы классов выступает к этому моменту пресса, просвещая и подбодряя массы. В этом отношении громадное значение имело небольшое сочинение аббата Сийеса, как молния среди ночи осветившее положение. Оно носило заглавие «Что такое третье сословие?». Обрисовав в кратких, точных и ясных чертах громадное значение этого сословия, автор закончил так: «Третье сословие теперь ничто. Чем бы оно могло стать? Всем!» Сочинение это имело необычайный успех и способствовало тому, что автор его получил место среди представителей Генеральных штатов.

Неккер продолжал делать все большие и большие ошибки; вопрос о том, будет ли голосование общим или по сословиям, он оставил нерешенным. Этим он дал предстоящему народному собранию тему для долгих споров. Он предложил парламенту внести в реестр указ о созыве Генеральных штатов, и парламент это сделал. Вопроса о способах созыва и о составе Генеральных штатов он при этом вовсе не коснулся, хотя ему следовало решить его с самого начала.

Когда, наконец, созыв Генеральных штатов был окончательно назначен на 27 апреля 1789 года, крик радости пронесся по всей Франции. Чувствовалось, что настало новое время; все надеялись, что Генеральные штаты произведут коренные изменения в государственном и общественном устройстве. Уже по одной выборной агитации можно было предугадать, что Генеральные штаты вступят в борьбу с абсолютизмом. Но обойтись без них не позволяло затруднительное финансовое положение, которому необходимо было положить конец; пришлось закрыть глаза на приближение грозной бури. Дворяне и другие привилегированные группы, еще недавно пользовавшиеся народным расположением и потерявшие его за противодействие новой организации Генеральных штатов, увидели вдруг, что их привилегиям грозит опасность еще с одной стороны – не со стороны двора, а со стороны народа. Они снова обратились к двору, чтоб в союзе с ним найти себе защиту. Слабый и флегматичный король бездеятельно смотрел, как надвигаются грозовые тучи, и чаще, чем когда бы то ни было, уходил на охоту. Мария-Антуанетта сознавала свое бессилие и ушла в себя. Будь она мужчиной, она представила бы для революции громадную опасность.

Генеральные штаты

Франции должна была послать 1214 депутатов в Генеральные штаты: треть их должны были послать дворяне, треть духовенство и треть – третье сословие. Дворянство и духовенство выбирали депутатов прямым голосованием, третье же сословие должно было выбирать их через выборщиков. Пассивное избирательное право было очень расширено. Выбирались одновременно и кандидаты – заместители депутатов. В городах третье сословие избирало депутатов по цехам или по кварталам. Окружное собрание выборщиков состояло из оседлых в нем лиц мужского пола, имевших не менее двадцати пяти лет от роду и не принадлежавших ни к дворянству, ни к духовенству. Право голоса имели все, носившие какой-нибудь должностной титул или чин, занимавшие какую-нибудь должность или имевшие диплом на мастера, или же, наконец, лица, имевшие возможность документально доказать, что ежегодно уплачивают не менее шести франков налога.

Власти и привилегированные сословия прибегали ко всевозможным средствам для того, чтобы не дать оппозиции победить на выборах, но они уже не в силах были бороться с могучим подъемом оппозиционного настроения в народе. Выборы третьего сословия свидетельствовали о полной и исключительной победе новых идей, и даже среди представителей, избранных дворянством и духовенством, оказалось немало лиц, преданных народному долгу. И только в Париже, где все ожидали полной победы оппозиции, властям при помощи разных маневров удалось провести сторонников реакции. Париж должен был избрать 20 представителей от третьего сословия, 10 от дворянства и 10 от духовенства. Город этот, душа и оплот революции, насчитывал тогда 600 000 жителей и был разделен на 60 избирательных участков. Население рабочих кварталов почти поголовно было отстранено от выборов, так как только немногие платили шесть франков прямых налогов. Число мастеров тоже было незначительно. Произошло три ряда выборов, и процеженные таким образом депутаты оказались приверженцами старого порядка. Такой исход выборов в столице подействовал до некоторой степени угнетающим образом, и выборщики предместий сильно жаловались на то, что масса рабочих отстранена.

В общем, результат выборов был таков: дворянство было представлено 242 придворными и поместными дворянами, 28 лицами должностными, бывшими в то же время членами парламента. Духовенство было представлено 48 архиепископами и епископами, 35 аббатами и деканами и 208 священниками. Наконец, третье сословие было представлено двумя духовными лицами, 12 дворянами, 18 городскими гласными, 100 городскими служащими, 212 адвокатами, 16 врачами и 210 купцами и сельскими хозяевами.

Правительство думало схитрить и ни одним словом не обмолвиться о задаче генеральных штатов, но, благодаря выборщикам, хитрость эта не удалась; они снабдили своих выборных известными наказами (cahiers), в которых были изложены их жалобы и нужды. Как ни различны были эти cahiers в подробностях, они все-таки сходились все на том, что Генеральные штаты должны пересоздать государство и общество и издать для этой цели основной государственный закон – полную конституцию. Политический строй должен был получить форму наследственной конституционной монархии; о республике ни в одном из этих наказов нет ни слова. Прежде всего, они требовали, чтобы налоги и займы были законны только в случае утверждения их народным представительством и обеспечения собственности и личной свободы. В вопросе же о составе и компетенции нарочного представительства такого единогласия не было.

Французский народ возлагал очень много надежд на это собрание, монархия мечтала о том, что предстоящее издание основных государственных законов поможет ей стать на ноги и впоследствии найти удобный момент для их отмены; дворянство и духовенство надеялись, что борьба партий в парламенте поможет им сохранить свои привилегии. Буржуазия надеялась получить от этого собрания свободу личности и обеспечение частной собственности; ремесленники и рабочие надеялись, что оно освободит их от полицейского гнета и даст лучший заработок; сельское население ожидало от собрания, что оно облегчит ужасное бремя налогов, освободит от оброка и барщины и уничтожит крепостное право. Все были полны надежд и опасений, и при таком настроении Франции 5 мая 1780 года было открыто национальное собрание в Версале. Версаль опять был избран для того, чтобы бурные волнения в столице не отражались на ходе занятий собрания.

Открытие собрания произошло с тою традиционною торжественностью, без которой двор обыкновенно не мог♥ обойтись в подобных случаях. Прежде всего, собрание с королем, королевой, принцами и главными сановниками во главе торжественно отправилось в церковь. Необозримые массы народа, стекшиеся со всех сторон посмотреть на народных представителей, обнаружили было много воодушевления, но они очень скоро остыли; народ вскоре заметил, что двор очень враждебно относится к третьему сословию; вынужденный поневоле пойти на уступки, двор теперь старался отомстить ему мелочными, но раздражающими придирками. Сословия должны были быть строго отделены друг от друга. Дворяне выступали в пышных одеждах, в шляпах со страусовыми перьями, вооруженные шпагами; духовенство было в облачении; третье же сословие носило простую черную одежду, шелковые плащи, шляпы без перьев и не было вооружено шпагами. Представители привилегированных сословий были введены в зал заседаний через парадные двери, и они высокомерно оглядывали представителей третьего сословия, которым указан был вход через боковую дверцу. Даже скамейки, на которых сидели представители третьего сословия, были ниже, чем скамейки для духовенства и дворянства.

Представители третьего сословия не скрывали тех чувств, которые возбуждало в них это пренебрежение. Когда король появился для произнесения тронной речи, его, по старинному обычаю, сопровождали королева и принцы; начиная речь, он надел шляпу, за ним то же самое сделало дворянство и духовенство; третье сословие тоже надело шляпы и привело в ярость присутствовавших в зале королевских церемониймейстеров. Третье сословие хотело этим показать, что время подчиненности для него прошло.

Тронная речь в общем была бессодержательна: Людовик XVI говорил о денежной нужде, старался вселить надежды на бережливость, призывал к единению и напирал на свои верховные права; в данный момент это было вовсе неуместно. Вслед за ним говорил хранитель государственной печати Варантен и разразился филиппикой против духа новшеств и неповиновения. Он говорил о справедливых и удовлетворенных королем требованиях, умалчивая о том, что для выражения этих требований должно было состояться особое собрание; он говорил о неразумном ропоте сторонников реформ и о том, что король в снисхождении своем оставил его без внимания; он говорил о бессмысленных мечтаниях и опасных нововведениях, которыми хотят заменить основные и непоколебимые законы монархического правления. Затем сословиям было сообщено, чего собственно правительство ожидает от них. Во всех вопросах, кроме финансовых, они должны голосовать по сословиям; таким путем правительство хотело добиться обложения привилегированных сословий, с целью увеличения государственных доходов. Затем генеральным штатам предстояло обсудить закон о свободе печати, равно как изменения в уложениях о наказаниях и в гражданском кодексе. Вот и все.

После этого стал говорить Неккер, воспользовавшийся случаем показать, как мало он понимал в государственной политике. Человек, добившийся созыва Генеральных штатов, любимец третьего сословия, человек, пользовавшийся всеобщим доверием, не нашел ничего лучшего, как битых три часа говорить исключительно о финансовых вопросах, заваливая слушателей бесконечным рядом цифр. Он даже ни одним словом не обмолвился по такому важному вопросу, как порядок голосования – будет ли последнее общим или по сословиям.

Такое отношение двора и министров сразу выяснило третьему сословию, в чем дело. Оно сразу поняло, что двор и министры решили просто игнорировать те желания и требования, которые нашли себе выражение в их наказах. Ввиду такого положения вещей, оно со своей стороны с единодушно решило позабыть о собственных разногласиях и до последней крайности настаивать на осуществлении своих прав и требований своих избирателей.

Для каждого из трех сословий правительством приготовлено было по залу. Третьему сословию, как самому многочисленному, был предоставлен зал общих заседаний. Оно сумело с большою ловкостью использовать это само по себе незначительное обстоятельство. Оно обратилось к двум остальным сословиям с предложением приступить к проверке депутатских полномочий в зале общих заседаний. Но, хотя требование такой совместной проверки было весьма справедливо, высокомерные представители привилегированных сословий оставили это приглашение без внимания. Они хотели сохранить разделение на сословия; третье же сословие было против этого и решительно заявило, что депутаты, заседающие в зале общих заседаний, представляют собою часть собрания, а вовсе не отдельное сословие.

Переговоры не привели ни к чему; страна с напряженным ожиданием следила за собранием Генеральных штатов, а между тем, прошло уже шесть недель, а оно еще не покончило с формальностями.

Председателем собрания в общем заде заседаний был избран Бальи, знаменитый ученый и впоследствии мэр Парижа; вся деятельность его направлена была к осуществлению той самой революции, в которой ему суждено было впоследствии погибнуть. И он, и аббат Сийес прекрасно сознавали, что если ничего не предпринять, собрание останется разделенным на сословия, и общего голосования не будет. Пока вопрос висел в воздухе, они не теряли времени и склонили многих священников присоединиться к депутатам, заседавшим в общем зале заседаний; дало в том, что низшее духовенство почти целиком было на стороне народа.

17 июня 1789 года был сделан решительный шаг. По предложению Сийеса, 491 голосом против 90 было решено, что депутаты, собравшиеся в зале общих заседаний, объявляют себя правительством французского народа под именем национального собрания.

За этим постановлением было сделано второе, что только национальное собрание вправе утверждать налоги и что, хотя существующие налоги противозаконны, они, однако, оставляются в силе до дня закрытия национального собрания. Затем было сделано постановление, что, поскольку национальному собранию предоставлено будет свободно работать над переустройством французского государства, оно не отказывается признать государственные долги. Особенно умно было последнее постановление, так как оно заинтересовывало кредиторов государства в успехе национального собрания.

Масса населения, дождавшись, наконец, решительных действий, громко выражала свое сочувствие представителям третьего сословия, и последние сознавали, что сила народа на их стороне. Двор и привилегированные были поражены смелостью третьего сословия и оставались в бездействии. Дворянство и духовенство не знали, что делать: объявить себя первой палатой, как предлагал Монтескье, они не решались. Вместе с парламентом они добивались у короля, чтобы он принял меры против третьего сословия, и этот ограниченный и слабый человек всецело перешел на их сторону. Неккер советовал королю собрать все три сословия, объявить постановления третьего недействительными, пообещать несколько реформ и пригрозить собранию роспуском в случае дальнейшего сопротивления. Вот до чего дошла бесхарактерность женевского банкира, но парламент парижский оказался еще более бесхарактерным. Еще так недавно эта корпорация заявляла, что только Генеральные штаты вправе утверждать налоги; теперь же она предлагала королю признать законными все налоги, которые он установит, лишь бы он распустил генеральные штаты.

Король поддался внушению привилегированных сословий и решил вмешаться. Но дело кончилось совсем не так, как предполагали и надеялись привилегированные сословия.

Клятва в зале городского собрания

Смелость и решительность всегда производят выгодное впечатление, и действия национального собрания не могли остаться без влияния на тех депутатов других сословий, которые были преданы народным интересам. Большинство представителей духовенства решило присоединиться к национальному собранию. Двор считал необходимым противиться этому присоединению и оттянуть его до того дня, когда предполагалось, что король снова явится в собрание и положит конец дерзким притязаниям мещанской сволочи, как выражались аристократы. Чтобы выполнить это насилие, двор не нашел более умного предлога, как заявить, что, ввиду предстоящего прибытия короля, зал нужно привести в порядок и что поэтому заседания национального собрания придется прервать. Решение это было передано президенту Бальи запиской обер-церемониймейстера графа фон Дрё-Брезе утром 20 июня. Бальи запиской же ответил, что королевского указа он по этому предмету не получил и что указаниями обер-церемониймейстера он руководствоваться не может. Когда же депутаты собрались на заседание, они нашли зал заседаний закрытым и охраняемым военной силой, предложившей им убраться.

Насилие это не лишило бодрости депутатов; они уже заранее приготовились к чему-либо подобному. По предложению д-ра Гильотина, известного по названному его именем орудию казни, они решили отправиться и зал городского собрания. Этот зал, предназначенный для балов, был очень больших размеров, без всякой мебели, и теперь он послужил убежищем для находящихся в опасности депутатов. Заседания свои они должны были вести среди этих голых стен, стоя.

С принесенной кем-то скамейки стали раздаваться огненные речи. Решено было отправиться в Париж и там отдать себя под защиту парижского населения. Предварительно, однако, Мунье внес предложение принести всем собранием клятву в том, что они не разойдутся до тех пор, пока не будет создана соответствующая народным желаниям конституция. Собрание, находившееся под дамокловым мечом опасности, с самоотверженным воодушевлением присоединилось к предложению Мунье, и Бальи, став на стул, взял с собрания следующую клятву:

«Вы клянетесь в том, что не разойдетесь и будете собираться, где только возможно, пока не будет выработана конституция для королевства и пока она не получит надежных гарантий».

С бурным воодушевлением, подняв руки вверх, собрание принесло эту памятную присягу. «Клянемся», – ответили шестьсот депутатов, а собравшийся у здания городского собрания народ с улицы тысячами радостных голосов закричал: «Да здравствует национальное собрание!» Чтобы окончательно связать себя, было тотчас решено подписать присягу, и тогда один-единственный депутат юрист заявил протест против нее. Среди депутатов третьего сословия оказался один только депутат, не оправдавший народного доверия.

На следующий день национальное собрание избрало местом своих заседаний церковь С.-Луи, и здесь к нему присоединилось 149 депутатов от духовенства. Так-то вместе с решимостью росла и сила. Клятва в зале городского собрания лишила старый абсолютизм последних остатков значения в глазах французского народа. Опираясь на сочувствие и доверие народных масс, национальное собрание постепенно и последовательно шло к достижению своей великой цели – к полному уничтожению устарелого феодального господства. Клятва в зале городского собрания сыграла роль скалы, о которую бесследно разбились все насилия гибнущего абсолютизма.

Неудавшийся государственный переворот

Неккер посоветовал королю объявить недействительными постановления третьего сословия, а наказы депутатов – несуществующими; для того же, чтобы эта пилюля не показалась народу слишком горькой, он рекомендовал позолотить ее обещаниями некоторых реформ, например облегчения податей, отмены бланков о задержании, свободы печати и т. п. Людовик уже склонился было к такому решению, но королева убедила его не слушаться Неккера. Вследствие этого Неккер не явился на важное заседание 23 июня, и народ снова возвратил ему немного той симпатии, которую он успел уже к тому времени потерять окончательно.

23 июня Людовик XVI появился в зале заседаний с тою же пышностью, как и при открытии заседаний Генеральных штатов. Все сословия были уже в сборе, но депутатов третьего сословия долго заставили ждать на улице под дождем и впустили через боковую дверь, заставив их долго стучаться. Король начал свою речь выражением порицания сословиям за возникшие между ними раздоры, а постановления третьего сословия, «так называемого национального собрания», он объявил недействительными. Тон, которым король этот раз обращался к собранию, был высокомерен, и следы внушений королевы и двора были очень заметны. Он уверят, что до сих пор всецело посвящал свои заботы благоденствию народа, – утверждать это перед мыслящими людьми было, по меньшей мере, комичным. Затем он обещал дать конституцию с тремя палатами, обложить имения привилегированных сословий, если последние на это согласятся сами, но все это, конечно, звучало как насмешка. Кроме того, он говорил о своем желании «разумно» обеспечить свободу личности, созывать через правильные промежутки времени генеральные штаты и предоставить им право утверждения налогов. При всех этих реформах он обещал обратить особое внимание на то, чтобы права собственности не пострадали; а это маленькое замечание лишало всякого значения все его обещания. В общем же фальшь и двусмысленность этих обещаний выступали с такой ясностью, что недоверие ко двору у сторонников реформ возросло еще более. Заканчивая свою речь, Людовик XVI придал своему голосу побольше высокомерия и сказал: «Я приказываю вам, господа, немедленно разойтись. Завтра же пусть каждый из них явится и тот зал, который предназначен для его сословия».

Когда король оставил зал, дворянство и духовенство последовали королевскому повелению, депутаты же, составившие национальное собрание, остались сидеть в глубоком молчании. Они были полны решимости не подчиниться приказаниям абсолютной власти. Это молчание народных представителей было более чем красноречиво; но еще красноречивее была раздавшаяся в этой тишине речь того человека, который с этого момента становится одной из заметнейших фигур революции; это был Мирабо.

Оноре Габриель Виктор Рикетти граф де Мирабо, сын знаменитого писателя-дворянина из Прованса, отличался выдающимися способностями, пылким, страстным характером и очень рано уже не мог ужиться ни со строгим отцом, ни с другими заурядными людьми. Он поступил было на военную службу, но она ему не понравилась; стал вести распутную жизнь, имел много романов и наделал много долгов. Отец постарался, чтобы при помощи бланка о задержании его заключили в государственную тюрьму, и он содержался сперва на острове Ре, затем на Ифе и в Жу. Из Жу он бежал вместе с красивой и молодой женой парламентского деятеля в Голландию. За это его приговорили к смертной казни через повешение, и казнь эта была выполнена над его изображением. Голландия выдала его, и он просидел два года в Венсенне. Добившись свободы, он получил дипломатическое назначение в Берлин. Там он написал книгу о Пруссии и за это подвергся высылке. Возвратившись во Францию, он стал писать против ненавистного ему абсолютизма, и его уже должны были арестовать, как началась революция. Дворянство инстинктивно ненавидело этого необыкновенного человека, и Мирабо примкнул к третьему сословию. Очень часто народ устраивал этому смелому писателю овации и триумфы. Чтоб получить возможность попасть в государственное собрание, он должен был показать, что он занимается каким-нибудь дедом, и он не задумался открыть суконную лавку. Явившись в Генеральные штаты, он жаждал мести абсолютизму, так долго морившему его в тюрьмах, и дворянству, исключившему его из своей среды. Вряд ли можно себе представить более страшного противника для старого порядка и более умелого вождя третьего сословия, чем оказался Мирабо. Это был человек государственного ума и один из величайших политических ораторов всех времен – словом, политический гений. Остается только пожалеть, что он навсегда запятнал славу своего имени, не устояв перед подкупом двора. Пока же значение его быстро возрастало. Ему было тогда ровно сорок лет. Его могучая фигура с некрасивым, изрытым оспою лицом, неуклюжими жестами, его увлекающий пафос, ядовитый сарказм, громкий голос, напоминания об учиненных над ним насилиях – все это превращало его в олицетворение страшного суда над двором и привилегированными сословиями, против которых он направил свою деятельность.

Речь свою он начал с заявления, что король не вправе делать собранию какие-либо указания, что же касается уступок деспотизма, то их всегда надо принимать с оглядкой, так как за ними всегда скрывается опасность. С особенной силой он напоминал депутатам о клятве, принесенной ими в зале городского собрания. В этот момент появляется несчастный обер-церемониймейстер Дрё-Брезе и спрашивает президента Бальи: «Вы слышали королевский приказ?» Бальи уклончиво ответил, что собрание должно сперва обсудить его. Тогда перед этим царедворцем стал Мирабо, объяснил ему, что он здесь не вправе говорить и вообще никаких прав не имеет, и в заключение крикнул ему: «Мы собрались сюда по воле народа, и только силою штыков можно будет нас разогнать. Передайте это вашему господину». Раздался гром аплодисментов, царедворец поспешил скрыться, а Сийес прибавил следующую выразительную фразу: «Сегодня мы те же члены национального собрания, какими были вчера. Приступим же к совещаниям!» Так как показались солдаты, то, по предложению молодого, увлекающегося и красноречивого адвоката Барнава из Гренобля, собрание постановило: личность депутатов национального собрания неприкосновенна; всякий, кто преступит этот закон, подлежит народному суду как бесчестный изменник своему народу и уголовный преступник.

Мирабо сказал очень верно. Он мог бы сказать, конечно, что собрание останется и умрет на своем посту, но в случае если бы разогнали собрание, эти слова были бы только смешны. Перед штыком собрание устоять не могло, и Мирабо был прав, когда он сознавал, что штыкам придется уступить. Но за национальным собранием стояло парижское население, и потому штыков в дело не пустили.

Ввиду всеобщего брожения решимость двора поколебалась, и он не опустил занесенной уже руки. В этот момент Людовик потерял мужество и сказал церемониймейстеру, передавшему ему слова Мирабо: «Если господа представители третьего сословия не желают очистить зал, то пусть они в нем останутся». И, добившись этого права, третье сословие осталось и приступило к выработке конституции. Оно составило, таким образом, учредительное собрание. Абсолютизм же и двор в этот день потеряли последнее свое значение.

Неккер подал в отставку, но по просьбе короля и королевы (обещавшей следовать его советам, взял свою отставку обратно. Между тем к национальному собранию примкнуло еще 47 представителей от дворянства с герцогом Орлеанским во главе. Король, признавший наконец собрание, не находил для него достаточно милостивых и благосклонных выражений. Двор же, тем не менее, решил перенести собрание в Версаль, чтобы лишить его защиты парижского населения. В Версале же надеялись при помощи войск вынудить у собрания утверждения финансовых проектов, а потом разогнать его.

Если бы не парижское население, план этот, может быть, и удался бы; но, чувствуя, что правительство что-то затевает, парижское население решительно выступило и предупредило этот переворот сверху.

В августе 1789 года англичанин Юнг опубликовал свое путешествие по Франции; описав массовую нищету и вырождение провинций, он замечает: «Может такой народ когда-нибудь освободиться? Никогда. Ни через тысячу лет! Лишь просвещенное население Парижа брошюрами и статьями добилось всего!»

Штурм Бастилии

Скоро стали заметны приготовления к тому удару, который двор думал нанести народному представительству. Правительство стало стягивать войска вокруг Парижа и Версаля, поручив командование ими грубому аристократу, маршалу де Брольи. Большая часть войск состояла из наемных иноземцев, так как на французские войска положиться не решались. 30 000 человек уже окружили бурно волнующийся город, а 20 000 человек подкреплений уже подходили к Парижу. Мирабо предложил послать к королю депутацию и потребовать отозвания войск. Король отклонил это требование и сказал, что войска призваны для охраны Генеральных штатов. Впрочем, добавил он, если собрание обнаруживает опасения, он готов перенести его в Суассон или в Анжу. Этим король, далеко не одаренный дипломатическим талантом, выдал весь план двора.

Когда открытые приготовления к государственному перевороту стали всем известны, в Париже началось необычайное брожение и возбуждение. Народ во всех общественных местах собирался толпами. В нападении на народное собрание он видел угрозу самому себе. В то время как рабочие стекались на улицу, представители буржуазии собрались в городской ратуше. Избиратели 60 отделов или участков собрались там в качестве политического союза. Народные массы заполнили сады Пале-Рояля, который герцог Орлеанский весьма охотно раскрыл для этой цели. Со столов и скамеек здесь произносились речи и разъяснилось народу положение вещей. Говорили главным образом о войсках и о предполагавшемся государственном перевороте.

11 июля Неккер совершенно неожиданно получил отставку. При дворе думали, что он готовится стать во главе ожидаемого народного восстания, хотя можно смело утверждать, что такому трезвому финансисту это никогда и в голову не приходило. Он немедленно уехал в Брюссель, так как не без основания опасался ареста. На место Неккера был назначен известный аристократ и враг народа барон де Бретейль, избравший себе подходящих коллег для управления. Отставка Неккера сперва всех ошеломила в Париже, но затем возбуждение возросло до максимума. Все уже видели, чего можно ожидать от двора. Многотысячная толпа, собравшаяся в парке Пале-Рояль, от гнева переходила к воодушевлению, от ярости к нерешительности. Молодой адвокат Камилл Демулен, которому, подобно многим, суждено было прославиться и погибнуть от революции, нашел, наконец, выход всеобщему возбуждению. Среди этого народа, частью испуганного, частью сновавшего в ярости туда и сюда, он взобрался на стол с пистолетом в руке. Его обычно запинающаяся речь потекла в тот момент воодушевления как расплавленная лава. «Граждане, – воскликнул он, – нельзя терять ни минуты. Отставка Неккера – это сигнал к Варфоломеевской ночи для всех патриотов. Еще сегодня вечером через Марсово поле вступят в город германские и швейцарские батальоны, чтобы задушить нас. Для нас только одно спасение: к оружию, граждане!» Толпа тысячами голосов приветствовала смелого оратора. Он сорвал с дерева лист и воткнул его в свою шляпу, все остальные сделали то же самое. И зеленый цвет, цвет надежды, стал внешним признаком патриотов. В скором времени этот цвет был оставлен, так как это был цвет графа д’Артуа.

При кликах «К оружию!» толпа рассеялась по улицам, не имея перед собой никакой определенной цели. Люди неуверенно метались туда и сюда, как это всегда бывает в таких случаях. В одном магазине забрали бюсты Неккера и герцога Орлеанского и с триумфом понесли их на площадь Людовика XV. Всех встречных прохожих вынуждали снимать перед этими бюстами шляпы. В тот момент, когда эти бюсты обносили вокруг изваяния любовника Дюбарри, появился князь де Ламбек во главе драгунского полка Royal-Allemand (королевско-немецкого). Этот грубый солдат тотчас же приказал своей кавалерии произвести сабельную атаку на толпу, и много народа было зарублено и растоптано лошадьми. Безоружная масса рассеялась по улицам с криками: «К оружию!» Герцог Орлеанский тоже советовал вооружиться, и общество избирателей в городской ратуше раскрыло народу находившийся там склад оружия. Как всегда в таких случаях, оружейные мастера и торговцы должны были отдать принадлежащее им оружие, и это нельзя назвать грабежом, потому что большинство их охотно делало это. Предметов ценных нигде не грабили и не расхищали. Французская гвардия была на стороне народа, потому что он освободил несколько заключенных в аббатстве гвардейцев. Гвардию держали в казармах, приставив к ней в качестве караула отряд полка Royal-Allemand, состоявшего из одних немцев. Но когда гвардии стало известно, что началось народное возмущение, она вырвалась из казармы, не обращая внимания на офицерские приказания. «Вы за третье сословие?» – спросили они драгун. «Мы за наших начальников», – ответили те. Началась битва. Гвардия дала залп; много драгун было убито, а остальные разбежались. Форсированным маршем двинулась гвардия на площадь Людовика XV и заняла там позицию, чтобы вместе с народом отразить нападение ожидаемых с Марсова поля войск.

Но этого нападения не последовало. Де Безанваль, командовавший на Марсовом поле, правда, выступил, но не мог заставить свои войска напасть на гвардию. Некоторые войсковые части перешли на сторону народа, и Безанваль ретировался опять на Марсово поле. Пока что народ срывал свой гнев на королевских таможнях и разрушал их вместе с барьерами.

Двор не был особенно опечален восстанием, так как он надеялся, что легко можно будет подавить его и без всякого затруднения разогнать национальное собрание. Парижская городская дума, во главе которой стоял негоциант Флессель, отступила на задний план, так как ничего не хотела предпринять против двора. Место ее заняло заседавшее в городской ратуше собрание избирателей, объявившее, что оно не разойдется, и вынудившее Флесселя стать во главе собрания.

На следующий день, 13 июля, с самого раннего утра зазвучал набат, и народ высыпал на улицы, отыскивая оружие. Оружия находили очень мало, и Флессель в данном случае оказался предателем. Он говорил, что там-то и там-то хранится оружие, но всякий раз оказывалось, что это было неверно. Было ясно, что он хочет затянуть дело, чтобы приближающиеся войска нашли народ еще безоружным. Но комитет избирателей энергично взялся за народное дело. Он постановил организовать гражданскую милицию (национальную гвардию), назначив ей кокарду синего и красного цветов – цвета города Парижа. Так как сейчас же нельзя было раздобыть того количества ружей, которое нужно было для 18 000 человек гражданской милиции, то комитет избирателей заказал 50 000 пик, которые и были изготовлены в невероятно короткий срок. Таким образом, можно было надеяться оказать успешное сопротивление, но и в тот день нападения не последовало, так как Безанваль не был достаточно уверен в своих войсках и ожидал медленно подходивших подкреплений.

Национальное собрание объявило себя постоянным, потребовало удаления войск и учреждения гражданской милиции, выразило сожаление по поводу отставки Неккора и возложило ответственность за все, что произошло и произойдет, на королевских советников. Дворянство и духовенство приняли участие в этих постановлениях.

В ослеплении своем двор был уверен в своей победе. Ожидали только прибытия подкреплений, которые должны были положить конец парижскому восстанию и сломить сопротивление национального собрания. Правительство вполне положилось на штыки, но на этот раз ему суждено было оказаться бессильным.

14 июля снова зазвучал набат. Отыскивавший оружие народ открыл в погребах Дома Инвалидов склад в 30 000 ружей, большое количество сабель, шпаг и несколько пушек. Народ вооружился; рабочие Сен-Антуанского предместья и предместья Сен-Марсо под предводительством пивовара Сантерра соединились с гвардией.

Вооруженные массы жаждали боя и искали, на кого бы напасть. Народный гнев как-то сам собой обрушился на Бастилию, ту ужасную государственную тюрьму, разрушения которой, между прочим, требовали уже некоторые наказы выборных. Кроме того, руководители восстания могли опасаться, что при нападении войск Бастилия послужит им несокрушимым оборонительным пунктом.

Словом, в полдень 14 июля по улицам Парижа раздается крик: «К Бастилии! К Бастилии!» Тысячи голосов повторяют этот возглас, и вооруженные толпы направляются к ненавистной крепости.

Бастилия была расположена в середине города и представляла собой крепость, построенную в конце четырнадцатого столетия. Она состояла из восьми громадных башен, по сто футов вышины, соединенных друг с другом стеной в девять футов толщины. Все это было окружено рвом в 25 футов глубины, а вовнутрь крепости можно было проникнуть только по подъемным мостам. 14 июля гарнизон крепости состоял из 82 инвалидов и 33 швейцарцев. Провианта в крепости французского деспотизма было только на сутки; двор ничего не сделал для того, чтобы снабдить крепость необходимыми средствами защиты.

Под неприступными стенами Бастилии раздавался гул вооруженного народа и грозный крик «Сдавайте Бастилию! Сдайте нам Бастилию!» Гарнизон оставался неподвижным за поднятыми мостами, а губернатор Делонэ оставил без ответа требование сдачи. Тогда выступили вперед два человека – сержант Эли и женевский часовщик Гюллен, известный впоследствии генерал Империи. Они стали рубить топорами цепи большого подъемного моста, и мост удачно упал. Народ устремился на мост и направился к воротам. В этот момент Делонэ приказал стрелять. Раздался залп бастильских орудий по нападавшему народу, а затем последовал оживленный ружейный огонь из амбразур. Многие были убиты и ранены. Народ энергично отвечал на огонь, но не мог причинить вреда укрывавшимся за толстыми стенами защитникам Бастилии. Залп картечью заставил даже наступавших очистить мост, но Эли и Гюллен снова бросились вперед, и бой снова загорелся. За время четырехчасового безуспешного штурма вся земля пропиталась кровью. В этой крови получила крещение победа третьего сословия.

Гром орудий и ружейная трескотня перепугали комитет избирателей в городской ратуше. Он отправил к Бастилии депутацию с целью посредничества, но это не имело успеха. Это только возбудило недоверие со стороны народных борцов. Бой продолжался, но в это время прибыла к Бастилии верная союзница народа – гвардия и привезла с собой пушки. Она выставила свои орудия вперед и открыла по крепости усиленный огонь. Делонэ приказал ответить таким же жестоким огнем, и снова большое число нападавших было убито и ранено. Но гарнизон Бастилии потерял присутствие духа, когда увидел, что гвардия напала на крепость. Совершенно неожиданно он поднял белый флаг в знак того, что крепость сдается. Делоне хотел было взорвать себя вместе с пороховым складом, но гарнизон помешал ему в этом.

Орудия замолкли, и офицер швейцарцев через амбразуру потребовал свободного пропуска гарнизону. Народ закричал: «Спустите мост!», а Эли и Гюллен прибавили: «Вам ничего не сделают!» Мост был спущен, и осаждавший народ ворвался внутрь. Было пять часов пополудни, когда Бастилия перешла в руки народа, но победа была куплена ценою многих жертв.

Гарнизону даровали жизнь, но губернатора и коменданта Бастилии невозможно было защитить от разъяренной толпы, которой своими глазами пришлось видеть, как многие сотни из ее рядов пали под картечью гарнизона. Оба они были убиты, а головы, их надеты на пики. Вскоре затем в городском доме появилась группа народных борцов и взяла там предателя Флесселя. У Делонэ будто бы найдено было письмо Флесселя такого содержания: «Держитесь до вечера: вы получите подкрепление!» Флессель был отведен к Пале-Рояль, где предполагалось судить его. Но по дороге к арестованному приблизился какой-то неизвестный и сразу уложил его выстрелом из пистолета.

В Бастилии оказалось всего семь государственных преступников, причем двое из них уже успели сойти с ума от продолжительности заключения. Это обстоятельство часто хотели истолковать в пользу правительства Людовика XVI, как будто эта случайность делает Бастилию менее ужасной темницей, может примирить нас с бланками о задержании.

В то время как одна часть победоносного народа при радостных криках разрушила ненавистный оплот деспотизма, Париж готовился отразить нападение войск, стянутых на Марсовом поле. Город превратился в военный лагерь. Набат не прекращался, отливали пули, ковали пики, взрывали мостовую и строили баррикады. Дома были приготовлены к обороне, и гражданская милиция стала под ружье. Все твердо ждали боя.

Но и на этот раз нападения войск не последовало, так как король в это время уже потерял мужество. Двор дал этому монарху совсем ложное представление о положении и событиях в Париже. Но тут перед королем выступил герцог де Лианкур, главный начальник придворной гардеробной и член Генеральных штатов, и описал ему истинное положение вещей – как народ вооружился, взял Бастилию и что на войска нельзя положиться.

– Э, – сказал Людовик, – да ведь это форменный бунт!

– Нет, ваше величество, – ответил герцог де Лианкур, – это революция.

Маршал Броглио собирался в ночь с 14 на 15 июля напасть на Париж с семи сторон; подчинив город, можно было разогнать национальное собрание и заставить парламент внести в реестр финансовые эдикты и выпустить новые кредитные билеты. Этот план побудил: перейти на сторону революции не только среднюю, но и крупную буржуазию, потому что буржуа всегда храбрее боролись за свое имущество, чем за общечеловеческие права. Две депутации национального собрания получили от Людовика самый решительный отказ на просьбу удалить войска, но после рассказа герцога он немедленно отдал это приказание. Двор был побежден смелостью и мужеством парижского народа.

Под возбуждающим влиянием разыгравшихся в Париже событий национальное собрание оставалось на своих местах всю ночь с 14 на 15 июля. Утром 15 июля получено было извещение, что король прибудет в собрание в сопровождении одних только двух своих братьев. Это вызвало крики одобрения. Но рассудительный Мирабо сумел подавить этот наплыв прежних верноподданнических чувств.

Он напомнил о пролитой в Париже крови, рекомендовал строгую сдержанность и закончил: «Молчание народа – наука королям».

Король был встречен мрачным молчанием, и это произвело на него сильное впечатление. Он уже обратился к депутатам, как к национальному собранию, объявил себя заодно с народом и закончил растроганным голосом: «Итак, представители моего парода, доверяюсь вам». Громом одобрения ответило на эти слова увлеченное собрание. Оно примирилось с королем, который еще за минуту перед тем хотел разогнать его силою оружия и которого привел в среду столь ненавистных ему депутатов страх перед победоносным парижским населением. Не только отдельные люди, но и целые собрания иногда впадают в сентиментальность.

Собрание послало в Париж мирную депутацию, состоявшую из Бальи, Лалли-Толандаля, Лианкура и Лафайета. Эта депутация возвестила об отозвании войск, о смене министра Бретейля и о назначении Неккера на его место. Депутация была принята народом при громких кликах радости, но когда было возвещено, что король прощает французской гвардии, поднялась буря недовольства, которую с трудом удалось успокоить. Гвардия – говорил народ – не нуждается в прощении.

16 июля Бастилия была окончательно стерта с лица земли: затем, на основании нового муниципального положения, установившего главный совет представителей 60 секций и общинный совет из 30 членов, тоже избранных секциями, мэром Парижа был избран знаменитый ученый Бальи, а командиром национальной гвардии, как назвали гражданскую милицию, был избран Лафайет.

Национальная гвардия получила у Лафайета военную организацию, а цветами ее были синий, белый и красный. С тех пор этот трехцветный флаг стал знаком национальной свободы.

Король вернулся в Париж, и в воротах новый мэр Бальи встретил его такими словами: «Ваше величество! Я приношу вашему величеству ключи прекрасного Парижа. Эти же ключи некогда были поднесены Генриху IV. Он тогда завоевал себе народ, теперь народ завоевал себе короля!» Эта речь не понравилась народу. Вооруженный, он стоял мрачными и молчаливыми шпалерами, сквозь которые надо было пройти королю. В городской ратуше король пристегнул к своей шляпе трехцветную кокарду, и народ ответил на это кликами радости. Можно было, впрочем, заметить, что новая роль порядочно уже надоела королю.

Некоторые отзвуки восстания еще можно было заметить в Париже. Суровый человек и ненавистный народу Фулон, бывший министром финансов в кабинете Бретейля, под арестом был приведен в Париж. Увидев его, народ вспомнил, что он применял прежде самые суровые меры взыскания налогов и сказал раз по адресу голодающего народа: «Пусть жрет сено, сволочь!» Он был отбит от конвоя и повешен на фонаре. Та же участь постигла и зятя его Бертье, которого народ по той же причине ненавидел.

Неккер был возвращен, и в третий раз занял пост министра. Въезд его был настоящим триумфом; народ даже выпряг его лошадей. Но первые шаги его уже вызвали народное недовольство, так как он сейчас же даровал амнистию деятелям неудавшегося государственного переворота Безанвалю и другим. Мирабо обрушился на него, и скоро этот женевский банкир, совершенно лишенный политического таланта, окончательно потерял народное расположение. Он так низко пал во мнении народа, что последний даже не ненавидел его, а просто забыл об этом человеке, имя которого некогда было одним из популярнейших во Франции.

Такой исход исполнил всех прекраснейшими надеждами; больше всего надеялся народ, кровью заплативший за завоеванную свободу. Он еще не понимал вполне своих интересов и не знал, что представители третьего сословия, носители парламентской революции, были основателями нового класса, решившегося заменить старые привилегии новыми. Они приняли из рук народа революционную власть и старались установить повсюду гражданский порядок в интересах возникающей буржуазии. Так называют теперь тот гражданский класс собственников, который тогда получил политическую власть. Народ должен был образовать пьедестал этого гражданского порядка и вернуться к своей работе. Никто еще не подозревал, что гражданская гвардия, учрежденная для защиты народа, в скором времени уже будет защищать новый привилегированный класс от волнующегося народа и направит свое оружие против той же самой толпы, которая взяла Бастилию. Таков обычный ход таких революций. Когда народ уничтожает старые привилегии, под именем свободы возникают новые, остающиеся для народных масс не чем иным, как порабощением.

Ночь четвертого августа

Победоносная революционная борьба 14 июля отозвалась на всей стране и на всех общественных отношениях.

Старое придворное дворянство поняло, наконец, что наступило новое время. Началась эмиграция, выселение этой касты, которая таким образом думала спастись от надвигающейся и предчувствуемой ею бури. Эмигранты надеялись при помощи иноземцев восстановить во Франции старые порядки. Граф д’Артуа, принц Конде, принц Конти, маркиз де Бретейль, семейство Подиньяк, де Калонн и много других представителей старого дворянства оставили Францию и отправились в Турин, где они строили заговоры против нового порядка вещей во Франции. Скоро мы увидим этих заговорщиков в открытой войне со своим отечеством.

Те, кто остались при дворе, заняли выжидательное положение. Король и королева не распускали национального собрания с тайным намерением по возможности мешать его работам. Национальное же собрание спокойно перешло к своей задаче – выработать для Франции новый, соответствующий времени политический строй. Оно могло бы выработать полный проект конституции, обсудить ого, принять пункт за пунктом и все принятое провозгласить основным государственным законом, но оно этого не сделало: оно придало законную силу целому ряду депутатских предложений и создало новые учреждения, ставшие необходимыми после устранения прежних злоупотреблений. Для каждого из своих решений ему приходилось получать утверждение короля, и не раз вступало оно с ним вследствие этого в конфликт.

Прежде всего, решено было установить основы конституции и декларации прав человека по примеру Северной Америки. Предложение это внес Лафайет, который со времени своего участия в североамериканской войне за независимость всегда имел перед глазами пример Северной Америки. Предложение было принято. Но во время совещаний о правах человека как руководящей нити для будущей конституции провинция запылала и все пришло в движение.

14 июля вызвало во всей стране небывалое возбуждение, обнаружившееся только тогда, когда столица уже несколько успокоилась. Все города Франции выработали для себя городовое положение, установили общинные советы и упредили национальную гвардию. Все – по примеру Парижа. Сельское же население в событии 14 июля – во взятии Бастилии – увидело сигнал к освобождению от феодальных тягот, делавших жизнь его невыносимой. Провинция страдала от голода, усиливаемого несоответствием упреждений и невыносимой тяжестью налогов. При ужасной нищете сельского населения известие о взятии Бастилии было молнией, ударившей в пороховой склад. Сюда еще присоединился и внешний повод. Де-Месмэ, владелец Кенсея, устроил у своего замка большой народный праздник для своих крестьян. Собралось очень много сельских жителей. Люди забавлялись стрельбой, в суматохе и шуме празднества забыли осторожность, и огонь попал в бочку с порохом. Взрывом убито было много крестьян, и возбужденное сельское население предположило, что все празднество было только ловушкой, в которую дворянин заманил крестьян, чтобы убить их этим взрывом. Весть об этом событии облетела всю страну, крестьяне стали собираться группами и восстали против дворянства и духовенства. Теперь пришло возмездие за ту нищету, невежество и дикость, которыми в течение столетий изводили сельское население, доведя его до животного состояния. Восставшие крестьяне так ужасно и жестоко стали мстить своим притеснителям, как это свойственно людям, лишенным благодетельного влияния образования и цивилизации. Замки и дома дворян, монастыри и усадьбы дворянства – все это было взято и разрушено. Неделями пылало небо Франции заревом тех ночных пожаров, в которых сгорали замки и монастыри. Во Франш-Контэ после взятия Бастилии каждую ночь сгорал, по крайней мере, один монастырь или один замок. В Дофинэ за 14 дней сожжено было 270 замков. Документы и грамоты, служившие основанием так называемых феодальных прав, бросались в огонь, а наиболее ненавистные народу личности были убиты.

Многие помещики бежали и бродили по стране или отправились за границу и изгнанием расплачивались за жестокость, с которой они пользовались своими привилегиями. Образовались разбойничьи шайки, наводившие страх на значительные округи, сжигавшие все, грабившие и убивавшие.

Все смешалось, и собрание поняло, что только быстрым вмешательством здесь можно будет чего-нибудь достигнуть. На очередь была поставлена отмена феодальных привилегий. Начались совещания, и дело пошло бы, вероятно, обычным и медленным путем парламентского делопроизводства, если бы собрание в ночном заседании 4 августа 1760 года не обнаружило редкого воодушевления. Необычайный и внезапный подъем духа в этом знаменитом ночном заседании можно объяснить только совокупным действием тех необыкновенных событий, которые произошли в это время и подняли человека выше повседневных и личных интересов. Первый произнес блестящую речь виконт де Ноайль, в которой он доказывал, что теперь и речи не может быть о том, чтобы, как обычно, успокоить восставших крестьян силою оружия. Наоборот, необходимо устранить те несправедливости, которые довели народ до восстания, – и он предложил отменить все ленные права и феодальные тяготы, под которыми стонал народ. От имени своих избирателей и своего он публично отказывается от своих ленных прав. Собрание вознаградило его бурным одобрением.

Ноайля сменил Леген де Кереньяль, помещик из Бретани; он раскрыл перед собранием весь ужас ленных отношений и тоже предложил отмену их. Собранием овладевает бурное одушевление, начинается соревнование в отказе от привилегий, и к полночи все старые привилегии были отменены. Дворянство отказалось от ленных прав, духовенство – от десятины, города – от цехов. Бурные крики одобрения повторялись много раз, сопровождая законодательное признание основ гражданского равенства. В эту достопамятную ночь были отменены: крепостное право, вотчинный суд, право охоты на чужой земле, податные привилегии дворянства и духовенства, продажа должностей, городские и областные привилегии, принудительность цехов. Кроме того, установлена была отчуждаемость земельного владения, отчуждаемость десятины, всем гражданам предоставлены были одинаковые права на военные и гражданские должности, а все незаслуженные пенсии были отменены.

В память этой ночи отчеканили медаль, а Лалли-Толандаль предложил преподнести королю титул «восстановителя французской свободы». Людовик XVI принял титул и, чтобы отпраздновать это событие, пошел даже в церковь. Это не помешало ему, однако, впоследствии отказать в согласии на постановления 4 августа.

Эта легальная и парламентская революция представляла собой необычайный прогресс. Если она и не устранила всех привилегий, если она даже способствовала возникновению новых, то все-таки полное низвержение феодализма положило резкую грань между старой и новой Францией. С того года феодализм начал падать во всех цивилизованных странах. Его сменило современное буржуазное общество.

Партии

До 4 августа депутаты национального собрания действовали единодушно; борьба шла только между сословиями, но и она должна была стихнуть перед силой событий. Теперь же выступил на сцену вопрос о государственном строе, и при обсуждении основ его и новой организации государственной власти национальное собрание необходимо должно было расколоться на партии. Сторонники старого порядка должны были отделиться от реформаторов.

Неккер готов был бы отсрочить обсуждение вопроса о государственном строе, потому что его теснила финансовая нужда и ему нужно было денег, много денег. Государственный кредит был исчерпан, два займа уже не удались. Неккер выступил перед национальным собранием с проектом подоходного налога. Но Мирабо и друзья его, с одной стороны, не желали терять времени, а с другой – не желали брать на себя ответственности за такой важный налог. Мирабо ответил на это предложением принять новый налог без обсуждения, в форме вотума доверия. Таким маневром он хотел возложить ответственность за налог на министра. Собрание было в нерешительности. Тут Мирабо произнес одну из наиболее блестящих речей своих и так увлек за собой собрание, что оно приняло его предложение. Правда, он затронул одно из наиболее чувствительных мест собрания; указывая на приближавшееся государственное банкротство, он сказал: «Ужаснейшее банкротство грозит поглотить вас, ваше имущество, вашу честь, а вы… совещаетесь!»

Неккер получил итог, который был нужен, а собрание продолжало совещания о правах человека, прерванные восстанием в провинции. Эту декларацию предполагалось предпослать основному государственному закону; в красивой и ясной форме она излагала естественные и гражданские права человека. Права человека представляли собой полное выражение всех новых демократических и либеральных идей и победоносно противопоставлялись предрассудкам пережитой эпохи. В декларации нашли себе выражение идеи народного суверенитета и равноправность всех людей; привилегии, таким образом, были оставлены вместе с тьмой средних веков. Свобода была определена таким образом, что человек вправе делать все, что не вредит другим людям. Целью человеческого общества было провозглашено всеобщее счастье. Было декретировано, наконец, право на существование.

Нелишне будет привести здесь дословно этот документ. В нем говорится, что национальное собрание признало нижеследуюшие права человека и гражданина, установив их «перед лицом Высшего Существа»:

1. Люди рождаются и остаются свободными и равноправными. Общественные различия могут иметь место лишь в случае их полезности для всех.

2. Цель всякого политического союза – сохранение естественных и неотчужденных прав человека. Права эти суть: свобода, собственность, безопасность и противление угнетению.

3. Принцип всякой верховной власти принадлежит нации. Ни одна коллегия, ни одно лицо не могут отправлять власти, не исходящей непосредственно от нации.

4. Свобода заключается в возможности делать все, что не вредит другому. Таким образом, пользование каждого человека своими естественными правами не должно встретить иных границ, кроме тех, которые гарантируют другим членам общества пользование теми же правами. Эти границы могут быть определены только законом.

5. Закон вправе запрещать действия, приносящие вред обществу. Все, что не запрещено законом, не должно встречать препятствий к своему осуществлению. Никого не должно принуждать делать то, что не предписано законом.

6. Закон есть выражение общей воли. Все граждане вправе лично или через своих представителей участвовать в составлении законов. Закон должен быть одинаковым для всех, будь то закон ограждающий или карающий. Все граждане, будучи равными перед лицом закона, одинаково допустимы ко всем званиям, местам и общественным должностям, сообразно своим способностям, и могут быть отличаемы только в силу своих добродетелей и талантов.

7. Никто не может быть арестован, обвинен пли задержан в тех случаях, которые не определены, и в такой форме, которая не предписана законом. Тот, кто домогается, отдает, выполняет или заставляет исполнять распоряжения, основанные на произволе, подлежит наказанию. Но каждый гражданин, призванный или задержанный в силу закона, должен немедленно повиноваться; оказывая сопротивление, он становится виновным.

8. Закон должен установить наказания, только строго и очевидно необходимые. Никто не может быть подвергнут наказанию иначе, как в силу закона, установленного и обнародованного до совершения преступления и примененного установленным порядком.

9. Так как каждый человек предполагается невиновным до того момента, как суд объявит его виновным, то, в случае признанной необходимости его ареста, закон должен позаботиться о полном устранении строгостей, не вызванных необходимостью обеспечить суду его личность.

10. Никто не должен терпеть стеснения из-за своих убеждений, хотя бы даже религиозных, лишь бы их проявления не нарушали общественного порядка, установленного законом.

11. Свободный обмен мыслями и мнениями – одно из драгоценных прав человека, и каждый гражданин может свободно говорить, писать и печатать под условием ответственности за злоупотребления этой свободой в случаях, определенных законом.

12. Для гарантии прав человека и гражданина необходима вооруженная сила. Однако существует она для общего блага, а не для частной выгоды тех, коим вверено управление ею.

13. Для содержания вооруженной силы и для расходов по управлению государством является неизбежным общее обложение. Оно должно быть равномерно распределено между всеми гражданами, сообразно их средствам.

14. Все граждане вправе лично или через своих представителей констатировать необходимость государственных налогов, свободно соглашаться на них, следить за их расходованием и определять их размер, способ раскладки, средства взимания и срок их действия.

15. Общество вправе требовать отчета у каждого представителя администрации.

16. Общества, в которых не обеспечена гарантия прав и не установлено разделение властей, неконституционны.

17. Так как собственность – ненарушимое и священное право, то никого нельзя его лишать, за исключением тех случаев, когда этого требует очевидная общественная надобность, констатированная законным порядком, и то лишь при условии справедливого предварительного возмещения.

Пункт о праве на существование, быть может, наиболее важный для большей части населения, был вставлен во вступительную часть конституции и гласил так: «Должен быть учрежден всеобщий общественный вспомогательный фонд на воспитание покинутых детей, на поддержание бессильных бедняков и на предоставление работы таким беднякам, которые не находят работы». Вспомогательный фонд так и не получил осуществления, если не считать таким фондом жалкую помощь национальных мастерских. Собрание полагало, что, высказав эти утешительные пожелания, оно уже достаточно сделало для рабочих и вправе уже ответить отказом на все дальнейшие требования рабочих. Из всего этого видно, что парламентские революционеры 1789 года не могли возвыситься до идеи организации труда. Их задача представлялась им в виде какого-то благотворительного дела.

Декларация прав человека и ее прекрасные идеи были для французов утренней зарей новой эпохи. Права человека стали предметом зависти для просвещенных людей других народов, и французы сами тоже верили в свое счастье. Когда дело дошло до практического осуществления провозглашенных прекрасных теорий, народ увидел, что он дальше от счастья, чем это казалось в первые дни увлечения свободой.

Собрание приступило к обсуждению основного государственного закона, и сейчас ему предстояло решить два наиболее важных вопроса: принадлежит ли королю veto, т. е. право объявлять недействительным принятое народными представителями решение, и будет ли состоять будущее народное представительство из одной или двух камер. Здесь-то и обнаружились партии, до сих пор остававшиеся в собрании скрытыми. Обнаружилась партия, враждебная всяким нововведениям, стремившаяся парламентским путем вернуть все, что унесла буря революции. Это была партия прежних привилегированных приверженцев абсолютной монархии, соглашавшихся только на некоторые реформы. Вождями ее были бывший офицер Казалес и аббат Мори. Ближе всего к ней стояла аристократически-конституционная партия, идеалом ее был английский конституционализм. Она примкнула к Неккеру, но это не дало ей того значения, которое она желала получить при помощи этой бывшей величины. Вождями ее были Мулье, Лалли-Толандаль и Клермон-Тоннер. Третья наиболее многочисленная партия, собственно рычаг и опора парламентской революции, была либеральная или демократически-конституционная партия. К ней, кроме представителей третьего сословия, принадлежали либеральные представители дворянства и духовенства. Главой этой партии и руководителем ее был Мирабо; рядом с ним стоял изобретатель новых политических систем Сийес, шпага либерализма Лафайет и мэр Бальи. Конституционно-демократическая партия хотела отдать народу законодательную власть, но устраняя от нее короны. Довольно слабая тогда демократическая партия была против участия короны в законодательстве. К ней принадлежали Барнав, братья Ламет и другие. Впоследствии, как мы увидим, количественное отношение этих партий сильно изменилось.

Для партии Мори и Казалеса вопросов о королевском veto и об одно- или двухкамерной системе не существовало, так как в народном представительстве она видела совещательное учреждение. Аристократически-конституционная партия добивалась абсолютного veto для короля и двух камер: аристократической и народной. Мирабо и его партия требовали одной камеры и права отсрочивать постановления ее; наконец, демократическая партия требовала одной камеры и не допускала veto.

Неудивительно, что демократическая партия с ее требованиями, делавшими монархию призрачной, не имела успеха, потому что в 1789 году никто еще о республике не думал, даже Марат. Победа в этой борьбе на реорганизацию государственной власти осталась за Мирабо и его друзьями. 12 сентября было решено, что народное правительство составит одну камеру, выборы в которую должны производиться каждые два года и которая должна заседать непрерывно. Король не вправе был распустить эту камеру. Постановления эти явились естественным результатом предшествовавших событий. Король получил право отсрочить постановление на четыре года.

Таким образом, абсолютная королевская власть была превращена в конституционно-монархическую, которая со временем должна была всецело подчиниться влиянию народного представительства.

Но национальное собрание вместе с Мирабо позабыло или нарочно не сделало постановления о том, что решения национального собрания получают законную силу и без королевского утверждения. Может быть, оно не решилось совершенно отнять у короля всякую власть. Вот почему Людовик и уклонялся от утверждения постановлений 4 августа, хотя на основании этих постановлений он уже успел принять гиперболический титул «восстановителя французской свободы». Впоследствии, правда, он поневоле согласился утвердить постановления 4 августа; но теперь появились уже новые постановления об однокамерной системе и veto в форме права отсрочки. Двор видел в осуществлении этих постановлений окончательное крушение королевской власти, и королева вместе с графом де Прованс под влиянием упреков со стороны эмигрантов снова стала помышлять о государственном перевороте. Штурм Бастилии придворную партию ничему не научил, иначе она должна была понять, что то, чего не достигли 23 июня и 14 июля, стало еще менее достижимым теперь. За это время Франция успела вооружиться; повсюду учредили национальную гвардию. Если народные массы и были исключены из парижской национальной гвардии, то все же можно было предвидеть, что национальная гвардия с оружием в руках будет отстаивать постановления национального собрания. В своем озлоблении придворная партия совершенно потеряла рассудок.

По соглашению с лотарингским губернатором маркизом де Булье. который, как и войска, был очень предан королю, решено было перевести короля в Мец. Оттуда, предполагалось, он двинется на Париж с армией Булье, распустит национальное собрание и подчинит себе революционные элементы столицы.

В то же самое время, потому, может быть, что план двора был известен или предугадывался, в Версале возник план переселить короля из Версаля в Париж. Это у Мирабо возникла мысль отдать короля парижанам и сделать его заложником, ввиду не прекращавшихся попыток произвести переворот. Говорят, что герцог Орлеанский истратил много денег на распространение этой идеи в народе. Словом, Париж приготовился предупредить нападение и вторично защитить себя и национальное собрание от государственного переворота.

Поход в Версаль

Парижское население не переставало волноваться. Споры в национальном собрании возбуждали его, но еще более возбуждал его начавшийся в это время голод. В столице ощущался сильный недостаток в хлебе. Среди рабочих возникло движение, преследовавшее их собственные классовые интересы. Портняжные подмастерья, парикмахеры и даже обслуга имели свои клубы, где они регулярно собирались и обсуждали как общее политическое, так и свое специальное положение. Работницы тоже обнаружили значительную бойкость Вскоре уже и торговки рыбой и овощами обратились с петициями к избирателями третьего сословия. Часто встречаешься с требованием того периода – вполне уравнять в правах женщин с мужчинами. Для женщин требовали и избирательного права. Много внимания привлекла в то время амазонка революции прекрасная Теруань де Мерикур из Льежа. Роялистские газеты называли ее куртизанкой, но, несомненно, что это неверно. Она выступала вооруженной, произносила перед народом зажигательные речь, а во время процессий в живописной позе восседала на пушке.

В Пале-Рояле народ разобрал железную решетку и стал обнаруживать такое возбуждение, что национальная гвардия выдвинула против него пушки. Но это был не хлеб, которого требовал народ, и это привело его в еще более сильное возбуждение. Все были озлоблены по поводу того, что король отказался утвердить права человека, а тут вдруг стало известно, что офицеры гвардии(Garde du corps) дали пышный обед офицерам Фландрского полка, который уходит в Версаль, чтобы оттуда сопровождать короля в Мец. На обед явились король с королевой, и офицеры, возбужденные вином и роскошным пиром, устроили по этому поводу роялистскую манифестацию; с обнаженными саблями набрасывались они на ложи парадного зала, как будто бы там находилось национальное собрание. Они надели белые кокарды, а трехцветные стали топтать ногами. Через два дня был дан еще один такой же пир, и королева весьма откровенно выразила полное удовлетворение свое по поводу этих манифестаций.

Уже одни эти роскошные пиршества должны были обозлить голодающий народ, но белые кокарды вызвали открытое возмущение.

3 и 4 октября на улицах происходили бурные народные сборища, которые рассеивались национальной гвардией, обнаружившей тогда свою настоящую роль. 5 октября двинулись парижские женщины. Движение направлялось и тайно раздувалось из Версаля. Наутро 5 октября парижские женщины не могли получить хлеба, потому что в городе не было муки. Они собирались толпами, и не было возможности их разогнать. Одна молодая девушка добыла из какого-то караульного помещения барабан и барабанила, крича: «Хлеба! Хлеба!» Большая толпа женщин двигалась по улицам вслед за решительной барабанщицей по направлению к городской ратуше. Там женщины потребовали хлеба и оружия. Скоро и здесь появились решительные люди, по-видимому, вошедшие предварительно в соглашение с национальным собранием; главное место среди них принадлежало бывшему стражнику (huissier) Мальяру, который уже отличался при взятии Бастилии и который сыграл страшную роль в сентябрьские дни 1792 г. Раздался призыв: «В Версаль!» – и Мальяр встал во главе женщин, чтоб повести их в Версаль. Зазвучал набат, и женщины вооружились нашедшимся в городской ратуше оружием. Батальон национальной гвардии, выступивший было против женщин, был обращен в бегство градом камней. Много мужчин присоединилось к этим женщинам, упрекавшим мужчин и том, что они не понимают, как надо действовать. Когда женщины с Мальяром уже ушли в Версаль, туда отправилась и масса вооруженных мужчин под предводительством великана-мясника Журдана; последний был известен под прозвищем coupe-tète (головорез) и его грубость и кровожадность не раз компрометировали народное дело. В этом походе приняла участие, кроме того, и французская гвардия, известная своей преданностью народному делу.

Теперь заволновалась и национальная гвардия и стала бурно требовать от своего командира Лафайета, чтобы он повел ее в Версаль. «Герой двух частей света», как гиперболически титуловали этого маркиза, не знал, что делать. Лафайет, любимец крупной буржуазии, отличался самым заурядным умом и никогда не понимал своего времени. Во времена монархии он был республиканцем, а во время республики – монархистом. Он стоял за конституционную королевскую власть и за преобладание третьего сословия и не мог понять того, что в эпоху революционных движений от столкновения этих факторов должны произойти непоправимые беды. В национальной гвардии он видел только средство сдерживать народные беспорядки. Несмотря на это, он довольно долгое время был популярной личностью, и народ криками выразил ему свою любовь, когда он появился верхом на белом коне во главе национальной гвардии. Мужество его было столь же велико, как и его ограниченность.

Семь часов Лафайет не сдавался на требование вести национальную гвардию в Версаль. Национальная гвардия хотела поддержать план партии Мирабо – переселить короля в Париж; по-видимому, ее склонили в этому агенты Мирабо и герцога Орлеанского. Цветистые увещания Лафайета, убеждавшего отказаться от похода в Версаль, не привели ни к чему, так как в интересах национальной гвардии было предупредить затеваемый двором переворот. «Генерал! – сказал один гвардеец. – Вы не обманете нас. Мы не хотим употребить наше оружие против женщин, мы хотим привести сюда короля, чтоб не бояться больше его планов!» Теперь, наконец, недогадливый «герой двух частей света» понял, в чем дело, и во главе своих батальонов отправился в Версаль, запасшись предварительно удостоверением общинного совета, что он отправился в Версаль исключительно в целях поддержания «порядка и спокойствия». Таким образом, Париж выступил против Версаля.

Мальяр повел дело ловко. На Елисейских Полях он велел предводительствуемым им женщинам и девушкам разоружиться, чтобы не перепугать национального собрания. Затем, чтобы совершенно неожиданно прийти в Версаль, он приказал задержать всех курьеров, которые отправлялись из Парижа в Версаль. Национальное собрание, озлобленное против двора из-за офицерских пиров, обсуждало в это время вопрос о том, как добиться от двора утверждения декларации прав человека, а двор в то же время занимался приготовлениями к отъезду короля в Мец. В этот момент у барьера национального собрания появился Мальяр с депутацией женщин и потребовал хлеба и разрешения президенту Мунье представить депутацию женщин королю. Собрание было удивлено, увидев толпу женщин во главе восстания, и согласилось на оба требования. Мунье пошел с депутацией к королю. Людовик обещал все, чего от него требовали; женщины в присутствии его были застенчивее, чем во дворе, и оратор их, молодая красивая женщина, едва сумела произнести больше, чем слово: «Хлеба!» Людовик обещал устранить недостаток в хлебе, обнял оратора, а депутация расчувствовалась и удалилась.

Женщин, ожидавших во дворе, это вовсе не удовлетворило; началась свалка, в которую вмешалась королевская лейб-гвардия! Версальская национальная гвардия стала на сторону женщин; с той и другой стороны оказались раненые. Лейб-гвардия проявила зверство, и так как в это время прибыл Журдан, то началось форменное побоище на дворе замка. Двое гвардейцев были убиты, а головы их воткнули на пики: до такой степени поведение гвардии озлобило массы. Поздно вечером прибыл Лафайет с национальной гвардией и разнял дравшихся, причем немалую помощь оказал ему сильный дождь. Лейб-гвардия заняла внутренние, а национальная гвардия – внешние покои дворца. Можно было думать, что все успокоилось.

На следующий день в пять часов утра народ проник во дворец через оставшиеся открытыми ворота с целью захватить короля. Народ находился уже недалеко от королевских покоев; и королева едва успела неодетой и босой убежать и комнаты своего мужа. По пути снова было убито несколько ненавистных лейб-гвардейцев. Лафайет подоспел, и популярность его была так велика, что хоть с большой опасностью для жизни, но ему удалось остановить кровопролитие. Бесчисленный народ, собравшийся у дворца, громко требовал, чтобы король отправился в Париж. Лафайет увидел, что потеряет свою популярность, если воспротивится этому требованию. Ввиду этого он посоветовал королю уступить. Король некоторое время упорствовал, а затем, приняв во внимание угрожающее настроение народа, согласился. Лафайет решился рискнуть всей своей популярностью, чтобы несколько успокоить народ, и последовательно одного за другим вывел на балкон короля, королеву и одного из лейб-гвардейцев. Когда народ ответил криком озлобления на появление королевы, Лафайет поцеловал ей руку, лейб-гвардейцу он приколол трехцветную кокарду. Этой комедии было достаточно, чтобы успокоить народ. Главная цель народа была, впрочем, достигнута: королевская семья в сопровождении национальной гвардии отправилась в Париж. Бесчисленные народные массы сопровождали их при переезде в Париж; утверждение же, будто головы убитых лейб-гвардейцев несли за королем до самого Парижа, оспаривается. Проголодавшиеся парижане, не нашедшие в Версале достаточно провианта, часто останавливались в дороге, так что король только вечером прибыл в Париж. Король теперь уже был под надзором парижского населения, мэр Бальи у городской ратуши встретил его льстивой и коварной речью, и король с большой натянутостью ответил ему: «С удовольствием и с полным доверием я остаюсь среди парижского народа». Королевская семья поселилась в пустовавшем до тех пор Тюильрийском дворце. На Лафайета и его национальную гвардию была возложена обязанность охранять Тюильри. 19 октября было перенесено в Париж и национальное собрание, объявившее себя неотделимым от особы короля. Оно теперь находилось под защитой парижского населения, которое с женщинами во главе во второй раз расстроило замышлявшийся переворот.

Вопрос о том, насколько это народное движение было самостоятельным, насколько оно было вызвано Мирабо и герцогом Орлеанским, не имеет значения. Добились того, что столица получила в королевском семействе заложников против дальнейших попыток произвести государственный переворот. Голод, конечно, не был этим устранен, как надеялись наивные люди; он продолжал мучить парижан и поддерживать среди них возбуждение.

Партии, клубы и пресса

С перенесением национального собрания в Париж началась совершенно новая и деятельная политическая жизнь. Партии резче разграничились между собой. Парламентские фракции под влиянием событий тоже изменились. Аристократически-конституционная партия, имевшая во главе Мунье и Лалли-Толандаля, была глубоко возмущена событиями 5 и 6 октября, обезопасившими национальное собрание от возможности государственных переворотов. Оба эти вождя сложили свои полномочия, так как дела слагались не так, как они желали. Таким-то образом, возникла большая абсолютно-монархическая партия, которая занимала места направо от президента и потому называлась правой. В центре заседали представители конституционно-демократической партии, во главе о Сийесом и Мирабо, а на левой стороне сидела абсолютно-демократическая партия. В последней до сих пор руководство принадлежало Барнаву, братьям Ламет и Дюпору. Но эти вожди вместе со своими личными приверженцами скоро перешли на сторону демократически-конституционной партии, и собственно демократическая партия стала столь слаба, что Мирабо однажды иронически пожелал «покоя этим тридцати голосам»! Эта партия заняла самые высокие места с левой стороны и потому была названа Горой (montagne), члены же ее были названы монтаньярами (людьми Горы). Среди этой партии уже были люди с будущим, например Петион и Робеспьер.

Население примкнуло к тем или иным партиям, в соответствии со своими потребностями и интересами. Естественно, что привилегированные видели своих представителей в правой; центр опирался тогда на всю буржуазию и сельское население; это была наиболее сильная партия, и в национальном собрании она занимала господствующее положение. Напротив того, демократическая левая искала и нашла себе поддержку в массе неимущих граждан и рабочих предместий Парижа.

Начала развиваться настоящая политическая жизнь и борьба партий. Депутаты желали сохранить связь со своими товарищами по убеждениям и вне национального собрания. Для этой цели были образованы клубы, в которых депутаты подготовлялись к текущей деятельности в парламенте. Первыми основали себе клуб в Версале депутаты Бретани; к нему присоединилось много других депутатов, когда национальное собрание было перенесено в Париж. Первоначально этот клуб носил название клуба друзей конституции, а потом клуба друзей революции. Этот клуб был необыкновенно популярен и силен, так какуже с самого начала решено было принимать в него не только депутатов, но и других граждан. Заседания этого клуба происходили в зале доминиканского монастыря Св. Якова, откуда он получил название клуба якобинцев, под которым и известен в истории. Скоро он уже основал отделения во всех городах и развил организацию, распространявшуюся на всю Францию. Во время революционной бури якобинцы увлекли за собой французский народ и вдохнули в него непобедимую и горячую страсть к свободе.

Политическая физиономия этого клуба сильно менялась. Вначале членами были все вожди демократически-конституционной партии, и среди якобинцев можно было встретить Мирабо, Лафайета, Бальи и Сийеса. Но по мере того как в якобинском клубе стали брать перевес все более демократические воззрения, демократически-конституционные депутаты стали выступать из него и предоставили якобинский клуб настоящей демократии; благодаря этому, последняя при всей своей слабости в национальном собрании получила неизмеримое влияние в народе. За время революции в якобинском клубе последовательно господствовали жирондисты, Робеспьер, Марат; особенно часто выступал здесь на ораторской трибуне Робеспьер, готовясь к своей будущей роли.

Мирабо и его друзья образовали клуб 1789 года, не имевший особого влияния на массы; приверженцы же абсолютной монархии сходились в монархическом или «беспартийном клубе», который не имел ровно никакого влияния. Но и в клубе якобинцев не все демократы могли согласиться с братьями Ламет, Барнавом и Дюпором, которые были слишком верными приверженцами конституционализма. Камилл Демулен, оратор 12 июля в Пале-Рояле, Дантон, один из любимейших народных ораторов Марат, редактор «Друга народа», образовали поэтому отдельный клуб, клуб Корделы:; он так назывался по месту своих собраний, древнему монастырю францисканцев или босоногих (cordeliers). Все корделье, по крайней мере вначале, принадлежали к якобинцам.

Не меньше, чем клубы, влияла на политическую жизнь пресса, получившая небывалое развитие. До революции было очень мало периодических изданий. Теперь же Париж и Франция совершенно неожиданно наводнились ими. Все значительные партийные вожди имели своп собственные органы, издававшиеся в незначительном количестве экземпляров. Привилегированные и двор предоставили защиту своих интересов мало популярным реакционным газетам. С другой стороны, демократические народные газеты приобрели скоро небывалое влияние в Париже. К ним относились «Парижские революции», расходившиеся в количестве 20 000 экземпляров; издателем этой газеты был молодой талантливый журналист Лустало, вскоре погибший за свое дело; затем «Революции во Фландрии и Брабанте», издававшиеся увлекательным, веселым и остроумным Камиллом Демуленом, первым журналистом своего времени; наконец, «Отец Дюшен» Геберта и «Друг народа» Марата. Все они сильно нападали на двор и на привилегированных, дальше всего заходил в этом отношении Марат, который в своей газете нападал и на национальное собрание, и на Лафайета. Постоянно преследуемый властями Марат вынужден был работать в погребах и тайных квартирах.

Народная масса, находившаяся под влиянием демократических клубов и демократической прессы, заходила в своих целях гораздо дальше национального собрания, которое, как мы вскоре увидим, старалось сообразовать новую конституцию с интересами крупной и мелкой буржуазии. Широкие народные массы, вынесшие на своих плечах революцию, стремились вперед. Демократической левой предстояло в дальнейшем ходе революции получить перевес над конституционалистами. Между тем между Парижем, который уже дважды поднимался, для того чтобы защитить национальное собрание от государственного переворота, и тем же Национальным собранием согласие вскоре нарушилось.

Конституция

Национальное собрание энергично приступило к выработке конституции, но в нем уже нельзя было заметить прежней решимости идти против двора. Сторонники абсолютной монархии утверждают, что король лишен свободы с тех пор, как его стерегут в Тюильрийском дворце, не без успеха спекулируя, таким образом, на верноподданнический сентиментализм; национальное собрание медлило признать за собой право объявить конституцию вступившей в законную силу. Оно не нарушало право короля на утверждение и создавала, таким образом, споры и конфликты.

За королем признаны были неприкосновенность и титул короля французов; этим хотели подчеркнуть конституционный характер королевской власти, как высшей государственной должности, в противоположность абсолютной королевской власти. Королевские имения были объявлены государственной собственностью, а королю, кроме различных замков, предоставлен цивильный лист в 30 миллионов франков.

Следующим крупным мероприятием национального собрания была конфискация церковных земель. Как мы уже показали в своем введении, в руках духовенства сосредоточивались громадные недвижимые имущества. Национальное собрание и обратило свое внимание на эти владения, которые не были связаны с личностью того или иного духовного лица. Последние же пользовались сами только теми поместьями, которые даны были им вместо жалованья от государства. Тот самый знаменитый Талейран, который двадцать пять лет спустя, поддержал попытку восстановления старой Франции, теперь предложил и настоял на том, что 2 ноября 1789 года все духовные имения были объявлены государственной собственностью. Духовенству вместо этого было назначено казенное жалованье в размере не ниже 1200 франков, так что громадные доходы высшего духовенства были уменьшены, а небольшие доходы низшего были повышены. Кроме того, духовные ордена были отделены от государства и объявлены частными корпорациями. Постановить полное отделение церкви от государства не хватало решимости.

Это постановление национального собрания произвело необычайное впечатление. Действие его мы еще увидим впоследствии.

В это время Сийес, человек сильного и глубокого ума, значение которого, тем не менее, всегда преувеличивали, был занят внешним преобразованием Франции. Хотя революция уже отменила привилегии отдельных провинций, Франция все еще сохраняла старое деление на провинции; Сийес хотел достигнуть действительного единства Франции, чтобы упростить управление и администрацию. 12 ноября 1789 года вся Франция была разделена на 83 департамента, и получилась возможность установить единство в администрации. Избирательный закон тоже был приведен и соответствие и этим делением Франции.

Сийес не мог, конечно, предполагать, что Наполеон воспользуется впоследствии этим подразделением Франции, чтобы надеть на нее смирительную рубашку той железной централизации, на которой основана была его власть.

Избирательный закон был основан на цензе; собрание, следовательно, еще не сумело возвыситься до идеи всеобщего избирательного права. Оно начало уже опасаться тех самых пролетарских масс, которым обязано было своей властью и значением. Поэтому оно и поторопилось при помощи избирательного закона усилить противоположность между так называемыми почетными гражданами и широкой массой народа. Мужское население Франции было распределено на два класса, на активных и пассивных граждан. Активным гражданином считался всякий достигший 25-летнего возраста и плативший ежегодно налог в размере не меньше трехдневного заработка (3 франков); все остальные относились к числу пассивных граждан. Избирательное право принадлежало только активным гражданам, которые могли участвовать в выборе избирателей. Чтобы быть избирателем, нужно было владеть участком земли ценностью в 150–400 франков. Что же касается депутатов, то они должны были удовлетворять одному только условию: не быть моложе 25 лет.

Демократия энергично выступила против этого избирательного фильтра, но безуспешно; Камилл Демулен справедливо замечал в своих статьях, что самое понятие «активный гражданин» заключает в себе ложь. Согласно этому определению, какой-нибудь рантье был «активным гражданином», а выбивающийся из сил земледелец, не платящий трех франков налога, был «пассивным гражданином» и не имел политических прав.

Департаменты были подразделены на округа, округа – на кантоны, причем последние были установлены только для выборов. Низшей государственной единицей с этого времени является коммуна (община), организовавшаяся повсюду с 14 июля. С течением времени коммуны приобрели большую силу и часто имели решительное влияние на судьбы революции. Как значительная сила, уже скоро обнаружила себя парижская коммуна; она относилась к венскому департаменту и управлялась выборным генеральным советом и муниципалитетом. Национальное собрание постановило, однако, издать для Парижа особое коммунальное положение. Под влиянием Лафайета и Бальи, парижская коммуна пока еще оставалась преданной интересам почтенной буржуазии. Муниципалитетом был учрежден комитет для выработки проекта организации парижской коммуны, но национальное собрание отвергло этот проект, и муниципальное управление подчинилось. Национальное собрание теперь само выработало проект организации. Париж был разделен на 48 секций; городское управление состояло из мэра и 16 администраторов; муниципальный совет состоял из 32 членов, и, кроме того, на каждую секцию было назначено по два нотабля, так что представительство парижских коммун или общин состояло из 90 лиц. Это представительство называли и просто коммуной. Секции избирали мэра. Была еще установлена должность генерал-прокурора и двух помощников. Такова была организация парижской коммуны. В течение революции ей предстояло еще перейти в руки народа и крайней демократии и сыграть крупную роль. Пока же мэром оставался Бальи, а командиром национальной гвардии – Лафайет, так что сила коммун была в распоряжении конституционалистов и направлена против демократии.

В это время финансовые затруднения стали более невыносимыми, чем когда-либо, и приходилось искать какого-нибудь выхода из них. Одни проценты государственного долга вызывали дефицит в 400 миллионов франков, и поэтому было решено продать те духовные имения духовенства, которые были объявлены государственной собственностью. Декретом 2 декабря 1789 года было постановлено продать на 400 миллионов франков национальных владений. Продажу эту, конечно, нельзя было закончить в короткий срок, причем в цели национального собрания вовсе не входило значительным предложением понизить цены. Парижский муниципалитет предложил государству значительные суммы под залог соответственного количества национальных земель: другие муниципалитеты сделали то же самое. Они не платили металлическими деньгами, но выдавали билеты, которые назывались муниципальными билетами. Этими билетами предполагалось покрыть требование государственных кредиторов; выкуп же этих билетов должен был совершиться сейчас же после того, как муниципалитет получит нужные для того деньги от продажи уступленных ему государственных имений. От муниципальных билетов перешли к государственным билетам; государство само стало выпускать под именем ассигнаций известные бумажные деньги революции. Этими билетами государство удовлетворяло требование своих кредиторов. Билеты обращались как деньги, так как для них был объявлен принудительный курс. Таким путем они попадали в руки покупателей государственных имуществ, и государство получало цену национальных имений ассигнациями по узаконенному курсу. Те ассигнации, которыми оплачивались государственные имения, полагалось уничтожить, но позже это перестали делать, и это вызвало большое замешательство.

Нужно отметить, что эти бумажные деньги, которые ставят обыкновенно в связь с демократией, были выпущены во время укрепления конституционной монархии для погашения долгов, наделанных абсолютной королевской властью во Франции.

При помощи ассигнаций французское государство, прежде всего, освободилось от своих долгов. Но потом, когда количество бумажных денег чрезмерно возросло – в течение семи лет было выпущено приблизительно 40 000 миллионов франков ассигнациями, – это стало причиной непрекращающегося кризиса во Франции. Цены на товары росли с такой же быстротой, с какой падал курс бумажных денег.

Продажей национальных имений вначале было создано большое количество мелких собственников, сильно преданных революции. Но, почувствовав свою собственность обеспеченной, они стали консервативны и стали мечтать о правительстве, которое какой угодно ценой усмирило бы бурю революции. Политические завоевания мелкому крестьянству были безразличны; у него не было идеалов. Наполеон Бонапарт был для него самым подходящим человеком, и оно охотно поставляло ему солдат. Империя Наполеона обеспечивала ему то, что участки его не перейдут обратно в руки духовенства или эмигрировавшего дворянства, именья которого тоже объявлены были впоследствии государственной собственностью.

Никогда в истории Франции не было более удобного момента, как в 1789 году, для перехода к крупному государственному земледельческому хозяйству. Идея свободы получила бы в этом переходе совсем другую и более прочную основу. Только треть земли принадлежала крупным или мелким собственникам. Но национальное собрание всецело находилось во власти мещанских понятий о сельском хозяйстве и не только не подумало прочнее организовать его, но уничтожило последние следы того земельного устройства, которые напоминали об общественном производстве. Правда, общины получили обратно те земли, которые были у них отобраны феодалами, но и эти земли подверглись раздроблению, и остатки общинной собственности были окончательно уничтожены. Все три великих собрания революции – учредительное, законодательное и конвент – не обнаружили никакого сочувствия общинной собственности и непрерывными разделами понижали производительность земли и землевладельцев. Мелкое крестьянство заняло место феодализма, раздробление земельного владения было доведено до пределов возможного, и в сельском хозяйстве было, таким образом, увековечено мелкое хозяйство во всей первобытности его форм. Тот мелкий крестьянин, который обязан был революции освобождением от феодальных тягот и своим свободным владением, стал скоро тормозом всякого прогресса. Весь громадный класс мелких крестьян образовал неподвижный элемент, тормозивший прогресс социальный и прогресс освободительный.

Таким-то образом столь сильно удивившая всех мера – продажа государственных имений, которой хотели закрепить преданность народа революции, принесла скоро плоды, прямо противоположные ожидаемым. Были и такие провинции, где народ не понимал или ложно толковал предпринятую в его пользу меру, здесь дело не обошлось без духовенства, которое потеряло свои имения и которое со времени конфискации духовных земель было не на стороне революции. Мероприятие это оно называло церковным грабежом и сумело внушить свою ненависть к революции той части населения, которой еще приятны были патриархальные отношения. Во время позднейших кризисов революции то же духовенство зажгло гражданскую войну во Франции в тот именно момент, когда на нее напала великая коалиция иностранных государств. Кровавая война в Вандее тесно связана с этими событиями. Пока же духовенство старалось разжечь религиозный фанатизм против революции, с одной стороны, крикливым поведением в национальном собрании, а с другой – тайными происками в провинции. Все это объясняет нам те ужасные меры, в которым должны были впоследствии прибегнуть революционные правительства, чтобы удержаться у власти.

Национальное собрание уничтожило дворянское сословие, все гербы, наследственные титулы и ордена. Оно хотело уничтожить все следы прежнего порабощения. Народ следил за работами национального собрания, перенося нужду и не теряя надежды на то, что при новом порядке вещей уменьшится и его нужда. Но скоро стали обнаруживаться равные происки придворной партии, дворянства, духовенства и эмигрантов. Облегчив производство в высший чин, национальное собрание привлекло войско на свою сторону, придворная же партия не имела в нем особенно надежной опоры. Безуспешными оказались и попытки духовенства вызвать религиозные беспорядки в Южной Франции. В Париже был открыт заговор, составленный маркизом де Фавра, который задумал убить Лафайета и Бальи, разогнать национальное собрание и увезти короля из Парижа. Не было сомнения в том, что он был в сношениях с двором, но посредник между ними и двором был неизвестен. Когда суд приговорил его к смертной казни через повешение, он выразил желание сознаться во всем. Суд не пожелал компрометировать двор и постановил сознанию его не придавать никакого значения. «В таком случае я умру со своей тайной», – сказал Фавра.

Все это вызвало такое брожение, что можно было опасаться нового революционного взрыва. Король, чувствовавший всеобщее недоверие, прибыл 4 февраля 1790 года в национальное собрание и стоя обратился с речью к сидевшим депутатам. Речь его была довольно запутана и доказывала, что он, собственно, и сам желал всего, что сделано собранием. Он обещал также признать и охранять ту конституцию, которая будет принята собранием. Собрание расчувствовалось и принесло присягу верности закону, королю и пароду, обещая по мере сил охранять выработанную им и принятую королем конституцию. Эта противоречивая клятва, которая не исполнялась всякий раз, когда возникал конфликт между королем и народом или королем и законом, названа была гражданской присягой.

Теперь начались новые интриги со стороны двора. Прежде всего подкупили Мирабо, потому что этому великому политику нужно было много денег для удовлетворения своих мелких страстишек и распутства. Предложенные ему двором крупные суммы он принял без всякого прямого обязательства. Может быть, к этому времени относится и его план остановить революцию в момент окончательной выработки конституции. План этот был основан, конечно, на слишком высокой оценке им своей личности и обнаруживает все тщеславие его. В это время двор вообще потратил много денег на подкупы, но особого успеха не имел. Особенно Мирабо во многих отношениях не беспокоился об интересах двора. Это обнаружилось при обсуждении вопроса о том, должно ли национальное собрание само себя закрыть. Правая полагала, что так как, судя по наказам, собрание получило мандат на один год, то при уважении к воле народа оно должно само закрыться. Против этой демагогической уловки выступил Мирабо в одной из наиболее сильных речей своих. Напомнив о клятве в зале городского собрания, он сказал, что с того момента, когда произнесена была клятва дать Франции конституцию, характер полномочий собрания изменялся. «Клянусь, – закончил он своим громовым голосом, обращаясь к центру и к левой, – клянусь, что вы спасли Францию». Увлеченное им собрание отклонило предложение о закрытии собрания.

Были попытки вызвать падение Мирабо, так как тайная связь его с двором была известна, но это не удалось. При обсуждении вопроса о праве объявлять войну и заключать мир красноречивый оратор левой Барнав сильно напал на Мирабо. Однако восторжествовал Мирабо, и король получил право инициативы при объявлении войны и заключении мира под условием утверждения собранием.

Авторитет Мирабо и глазах народа к этому времени был уже поколеблен, и демократическая печать сильно нападала на него. Впоследствии обществу были даны и доказательства той измены, которою запятнал себя этот гениальный человек.

После этих постановлений собрание издало новый порядок судопроизводства, сообразованный с новым делением Франции на департаменты, и гражданское положение о духовенстве, опять-таки в соответствии о департаментами. Каждый департамент был сделан епископством. Католическое духовенство превращено было в государственных чиновников. Это вызвало долгое и упорное сопротивление духовенства, так как государство требовало от священников, как государственных чиновников, гражданской присяги. Большинство отказалось от этого, и даже низшее духовенство, бывшее до сих пор очень преданным революции, заняло враждебное положение по отношению к новой конституции. Людовик XVI, так недавно еще обещавший принять конституцию, был очень рад этому спору и раздувал его, не утверждая гражданской организации духовенства. После этого конституционные (принесшие присягу) священники и не принесшие присяги стали взаимно отлучать друг друга от церкви и вести между собой ожесточенную борьбу. Наконец и папа еще вмешался сюда, запретив духовным лицам приносить гражданскую присягу.

Таким образом, национальное собрание создало упорную и опасную оппозицию, так как оно побоялось пойти дальше и провозгласить отделение церкви от государства. За недостаток последовательности всегда приходится расплачиваться. В бурное время недостаток последовательности постоянно является причиной непоправимых бед.

Праздник объединения на Марсовом поле

В то время как над охваченной революцией Францией собирались новые бури, наступала годовщина взятия Бастилии, 14 июля 1790 года. Этот день решено было превратить в пышный национальный праздник. Инициатива этого празднества исходила от парижского общинного совета. Как в критические дни революции народ, национальная гвардия и линейные войска объединились и братались в отдельных городах, так годовщина взятия Бастилии должна была быть днем провозглашения братства всего французского народа. Так предполагалось отпраздновать день победы народа над абсолютизмом. К этому дню были сделаны самые пышные приготовления. Местом празднества назначено было Марсово поле, и оно было приспособлено ко вмещению 400 000 человек. Посредине возвышался алтарь отечества, сооруженный в античном стиле, а вокруг него был устроен амфитеатр, в котором должны были разместиться король, национальное собрание и муниципалитет. Всю Францию охватило шумное воодушевление, когда было предписано отпраздновать этот праздник. Выше, чем где-либо, поднимались волны воодушевления в Париже. Для выполнения работ на Марсовом поле потребовалось 12 000 рабочих.

Работы, однако, медленно подвигались вперед, и стали возникать опасения, что они не будут закончены к 14 июля; кроме того, носился слух, что рабочие подкуплены реакционерами. Парижское население тысячами устремилось на Марсово поле, чтобы закончить работы. Можно было видеть, как нарядные дамы соревновались с поденщиками в работе лопатой и заступом. «Работали, – рассказывает очевидец, – мужчины и женщины, старики и дети, герцоги и поденщики, епископы и парикмахеры, главные откупщики и повара, кавалеры ордена Людовика и проститутки, – все в мирном согласии, дружно распевая песни свободы». Благодаря этому приготовления вовремя были закончены, и праздник великолепно удался, хотя официальная часть его оказалась, пожалуй, наименее значительной. Значение праздника заключалось главным образом в том, что преданные свободе люди из разных частей Франции познакомились друг с другом и приняли твердое решение всеми силами отстаивать завоевания революции.

Прибыло необозримое число представителей от департаментов, и праздник объединения, который должен был произвести сильное впечатление на весь культурный мир, начался со всей торжественностью. Процессия открывалась батальоном вооруженных детей и замыкалась батальоном вооруженных стариков; она двинулась с того места, где раньше стояла Бастилия, и направилась к Тюильри; здесь она забрала двор и в сопровождении национальной гвардии и национального собрания пошла на Марсово поле. Необозримая толпа сопровождала процессию; город пестрел флагами и цветами; был сделан пушечный салют в 101 выстрел. Среди участников процессии можно было заметить и немецкого барона Жана-Баптиста Клоотца, атеиста и приверженца всемирной республики, он вел с собой значительное число людей, одетых в чужеземные костюмы и изображавших представителей других народов; с этой странной, возбуждавшей всеобщее внимание депутацией он явился раньше в национальное собрание. Народ собрался уже на Марсовом поле и стоял в полном порядке. На алтаре отечества сперва отслужили мессу и, по иронии судьбы, выполнил это не кто иной, как знаменитый Талейран; при этом алтарь окружало 300 священников в белых ризах и трехцветных (синий, белый, красный) шарфах. Талейран благословил и орифламму, древний штандарт французских королей, и знамена 83 департаментов. Затем появился Лафайет, истинный герой этого праздника, назначенный главнокомандующим национальных гвардий всего французского королевства. Под непрерывающиеся крики приветствия всего собрания два гренадера взнесли его на алтарь отечества, и оттуда он привел собравшийся народ к присяге: «Мы клянемся в вечной верности народу, закону и королю, клянемся защищать всеми силами выработанную национальным собранием и принятую королем конституцию и сохранить неразрывные узы братства со всеми французами».

400 000 голосов собравшегося народа с воодушевлением ответили на это громовым «клянусь». Раздался салют, зазвучали трубы, послышался лязг оружия объединенных и национальной гвардии. Буря воодушевления пронеслась над Марсовым полем. Тогда выступил король и поклялся «твердо и верно соблюдать выработанную уже и подлежащую еще выработке конституцию», напоминая этим о том, что выработка еще не закончена. Королева подняла вверх своего сына со словами: «Вот мой сын. Мы с ним разделяем образ мыслей народа». Народ тысячами голосов приветствовал «австриячку», «madam Veto», как впоследствии ее иронически называли. Народ всерьез принимал это братание и присягу конституционной монархии. Вскоре уже должно было обнаружиться, как мало значения придал всему этому двор.

Пока же все утопало в радости и блаженстве, и даже поливший вдруг дождь не расстроил праздничного настроения. Мокрые от дождя танцевали здесь опьяненные праздником свободы французы. В городе было устроено много народных празднеств, продолжавшихся до глубокой ночи, а на том месте, где год тому назад стояла Бастилия, на развалинах страшной крепости можно было прочесть надпись: «Танцы».

Объединенные вернулись на родину, и Франция казалась счастливой в своей твердой надежде на обещанную конституцию, которой король и народ уже наперед присягнули. Но все это только казалось. Праздник объединения обнаружил только, как легко могло бы устроиться мудрое правительство, хотя бы при слабом желании, с французами, которые тогда совершенно искренне стояли на почве конституции.

Не успело еще улечься радостное настроение, вызванное праздником объединения, как двор, снова пошедший на помочах слабого короля, стал уже носиться с темными планами восстановления абсолютной королевской власти. Приверженцы старого порядка не могли приучить себя к мысли, что отныне народ станет руководящим фактором в жизни французского государства. Употребляя всевозможные средства для уничтожения народного суверенитета, они достигли прямо противоположных результатов и низвергли монархию.

Рабочее население Парижа

В славные эпохи, когда разыгрываются великие и решительные битвы, расплачиваться за них всегда приходится народу. Не только кровь свою приходится ему проливать: ему приходится терпеливо ждать, голодать, переносить всякого рода лишения, когда политическое возбуждение становится столь сильно, что обычные дела, необходимые для удовлетворения общественных потребностей, останавливаются. Когда в такое бурное время производство жизненных припасов и обращение товаров становятся неправильными и недостаточными, то особенно сильно и прежде всех это должна почувствовать рабочая масса. Когда разыгрывалась бурная борьба революции за свободу, французский народ, в особенности парижское население, должно было переносить самые ужасные лишения. Если, с одной стороны, эти лишения были стимулом, не перестававшим толкать массу на новые битвы за лучшие порядки, то, с другой стороны, нельзя не удивляться тому героизму, с которым народ переносил эти лишения.

Вследствие непрекращающихся беспорядков в провинции и расстройства на продовольственном рынке под влиянием политических событий, прокормить город Париж вскоре стало делом очень затруднительным. Были и такие легковерные, которые думали, что достаточно королевской фамилии вернуться из Версаля в Париж, и голод в Париже прекратится, но скоро они поняли, что ошиблись; голод и дороговизна не прекращались и зимою 1789/90 года. Как это часто бывает в таких случаях, торговцы хлебом стали «хлебными ростовщиками»; с бессердечностью они не выпускали хлеба на рынок, чтобы в подходящий момент продать его по достаточно высокой цене. Озлобление народа против хлебных ростовщиков и скупщиков было страшно велико, так что легко понять, что не обходилось без эксцессов и что некоторые хлебные ростовщики и повышатели хлебных цен пали жертвами народной ярости. Так было 21 октября с булочником по имени Франсуа, после чего в Париже было объявлено осадное положение, а муниципалитет получил право при возникновении беспорядков, в случае неисполнения предложения толпе разойтись, употребить в дело оружие. Предводительствуемая Лафайетом и Бадьи, почтенная буржуазия показала теперь, что, достигнув при помощи народа политической власти, она тоже уже не знает лучшего ответа на народную нужду, чем прежняя королевская власть, именно – порох и свинец. Народ проявил действительно много духовной силы, когда он, голодный, мог воодушевиться конституцией и ее гражданской свободой. В то время, как скупщики жизненных припасов получали колоссальные барыши, в предместьях царила ужасная нужда, так что, например, в одном Сент-Антуанском предместье богатый пивовар Сантерр, вождь демократии предместий, роздал голодающему населению на 150 000 франков жизненных припасов.

Безработица роста, и, чтобы дать заработок громадному количеству людей, бродивших в Париже без дела, были предприняты земляные работы: но и земляных работ не хватало на всех. Национальное собрание, перед которым депутат Малуэ обрисовал нужду рабочих, не знало, что делать. С тем большею ревностью руководимая Лафайетом и Бальи муниципальная власть преследовала предполагаемых и действительных подстрекателей к беспорядкам; национальная же гвардия, состоявшая из почтенной буржуазии, находила особое удовольствие в исполнении таких поручений. Этой созданной для зашиты народа гвардии суждено было стать орудием его угнетения.

Демократическая печать сильно нападала на муниципалитет. Лустало называл его следственный комитет буржуазной инквизицией. Но среди журналистов, отстаивавших тогда интересы неимущей массы, заметнее всех был Жан-Поль Марат. Смелое и грозное перо этого литератора начало даже пугать почтенную буржуазию. Так как он должен был скрываться от преследований Лафайета и так как его невозможно было схватить, то вначале эту личность считали фиктивной. Врач по профессии, швейцарец Марат поселился в Париже после жизни полной приключений, и в самое последнее время был ветеринаром у графа д’Артуа. Когда началась революция, он всей душой отдался ей. Он стал представителем пролетариата, и всплывшая во время революции буржуазия вполне инстинктивно ненавидела его. Этим объясняется, что клевета не переставала преследовать его имя и что влияние его всегда преувеличивали. Марат много мыслил и писал по философским, естественно-историческим и юридическим вопросам. Цеховые ученые ненавидели его за его свободные воззрения, и даже Вольтер нападал на него, но зато он мог хвастать тем, что заслужил признание великого Франклина. Он был озлобленный человек и «чуждался товарищества», как говорил Дантон. Но это был единственный человек, заступавшийся в своей газете за интересы пролетариата, и он вовсе не был таким варваром, каким хотели представить его враги. Но грубейшая ложь, которую распространили о нем и которую еще и теперь повторяют, это то, что он потребовал казни 270 000 человек.

Он обрушивался на муниципалитет и на грубость полиции. Он высмеивал комическое тщеславие и важничание национальной гвардии, называя ее буржуазной милицией и требуя демократического преобразования муниципалитета. Право на существование он объявил первым среди прав человека. Наиболее острые же стрелы свои Марат направил против Лафайета и страшно озлобил этого необычайно тщеславного «героя двух частей света». Дело дошло до того, что Лафайет в январе 1790 года выступил с 4-тысячным отрядом национальной гвардии для того, чтобы схватить Марата; но Марат, неузнанный, ускользнул от национальной гвардии и на время скрылся из Парижа.

Муниципальная власть стала проявлять все большую жестокость по отношению к народу. Она восстановила государственную тюрьму в Венсенне, чтобы заключить туда неудобных ей «подстрекателей». Вся масса Сент-Антуанского предместья в возмущении восстала против новой Бастилии, но была рассеяна кавалерией национальной гвардии. С тех пор недоразумения между муниципальной властью и народом, приведшие к большому кровопролитию на Марсовом поле, не прекращались.

Муниципалитет должен был считать одной из наиболее неотложных задач своих обеспечение Парижа продовольствием, а вместо того он стал обращаться с теми самими рабочими, которые вынесли на плечах своих буржуазную революцию, как с мятежниками. Улицы и площади Парижа постоянно были запружены безработными рабочими, которых теперь не было возможности еще направить в ряды армии, как во время позднейших революционных войн. Только те профессии имели достаточно заработка, которые заняты были снаряжением национальной гвардии; всем остальным работы не доставало. Сапожники, плотники, каменщики, слесари, типографы и другие работники устраивали большие собрания, на которых составлялись петиции в муниципалитет с требованием от него работы. Ответ муниципалитета был таков, что национальной гвардии приказано было разгонять собрания рабочих. Особенную ненависть возбудил против себя в этой истории мэр Бальи, чем и объясняется то, что три года спустя народ столь жестоко расправился с ним, когда его везли на эшафот. Он расклеил объявление, в котором объявлял противозаконными и «нарушающими общественный порядок» все союзы рабочих, имеющих целью «установление однообразной заработной платы и принуждение рабочих одной и той же профессии придерживаться установленной нормы».

Столь жестоко третируемые муниципалитетом рабочие продолжали носиться еще с надеждой, что они сумеют побудить национальное собрание сделать что-нибудь для облегчения их нужды. Но и здесь их приняли не лучше, чем в муниципалитете. Депутаты были недовольны тем, что им помешали в занятиях по выработке конституции, а о рабочих союзах у них были такие же странные понятия, как у муниципалитета, и они смотрели на них как на затею бунтовщиков. Шапелье, докладывавший национальному собранию петицию рабочих, говорил то же самое, что и Бальи. Он был настолько не остроумен, что считал рабочие организации восстановлением старых, отмененных 4 августа цехов. Признавая в принципе справедливыми и государственную помощь и право на труд, он все-таки отказывал рабочим в праве собираться и совещаться о своих профессиональных нуждах. Понимая, что его слова противоречат конституции, гарантирующей в первой своей части свободу собраний, он добавил, что рабочие вправе собираться только в качестве граждан для обсуждения общих интересов. Рабочие, говорил он, требуют права союзов для поддержки больных и безработных товарищей, но это долг всего народа и это не может служить основанием для того, чтобы они вправе были основать союз. Наконец, он выразил сожаление о том, что заработная плата, которая, по его убеждению, должна устанавливаться на основании свободного соглашения, недостаточно высока.

Следовало ожидать, что национальное собрание предоставит больным и безработным рабочим ту помощь «от народа», о которой говорил Шапелье и которую предусматривала конституция, но оно не только не сделало этого, но издало знаменитый декрет от 14 июня 1791 года, который так долго просуществовал во Франции и который воспрещал все рабочие союзы и ассоциации. Этот закон, отмененный только во время Третьей республики, успел за долгий период своего существования наделать немало зла. В течение долгих периодов времени правительство прятало его, как заржавленное оружие, но вдруг извлекало его и пускало в ход снова. Так, например, Людовик-Наполеон воспользовался этим законом для того, чтобы уничтожить производительные ассоциации французских рабочих, созданные с такими жертвами после революции 1848 года. Этим законом национальное собрание наложило неизгладимую печать буржуазного классового эгоизма на столь торжественно провозглашенные им перед всем миром права человека. С этого момента рабочие, как класс, отделились от почтенной буржуазии, третьего сословия. Но классовое движение не могло тотчас же начаться, потому что экономическое развитие не зашло еще достаточно далеко, чтобы ясно обнаружить классовый антагонизм и классовые интересы. Кроме того, пролетариат был еще занят походами против Европы, объявившей войну революции.

Предприниматели, которым надо было выполнить общественные или частные работы, объединились с враждебным но отношению к рабочим муниципалитетом. Закон против ассоциаций был использован как следует. Рабочие делали из революции такие выводы, которые не были приятны честной буржуазии. Они видели, что положение буржуазии и мелкого собственника-крестьянина благодаря революции улучшилось. Из этого они заключали, что революция, которой они в такой мере содействовали своими могучими руками, должна удовлетворить также и требования рабочего класса. Поэтому они требовали повышения заработной платы и доли в предпринимательской прибыли. Но тогда у предпринимателей еще не было никакой охоты соглашаться на эту излюбленную теперь систему участия в прибылях. О наиболее горячих рабочих было доложено муниципалитету, и они были брошены в темницу.

Лишенные также и избирательного права, обусловленного известным имущественным цензом, рабочие обратились с простым, но трогательным сохранившимся до сих пор письмом к Марату. На языке, соответствовавшем воззрениям и стилю того времени, они называют его «дорогим пророком» и истинным защитником класса нуждающихся. Здесь проявилось массовое самосознание. Они жалуются Марату на жестокость предпринимателей и говорят, что особенно отличаются угнетением своих прежних товарищей несколько бывших каменщиков, разжившихся и ставших богатыми предпринимателями. Последние думают, говорят в своем письме рабочие, что им все дозволено с тех пор, как они надели форму и эполеты национальной гвардии.

Марат, признававший справедливыми требования рабочих об улучшении их участи, заступался за этот угнетенный класс, где и когда только мог. Его «Друг Народа» стал органом рабочих, и этим объясняется сильная популярность Марата. В «Друге Народа» был подвергнут резкой критике избирательный закон, лишавший рабочих избирательного права. В газете Марата рабочие напоминали о своих заслугах перед революцией. «Мы были всюду, – говорится в ней, – где была опасность; всюду мы были готовы проливать нашу кровь для вашей защиты; три месяца без перерыва мы одни выносили все лишения утомительного похода; по целым дням нас пекло солнце, мучил голод и жажда; а в это время богачи прятались в своих подвалах под землей и выползали, когда это не было уже опасно, для захвата власти, почетных и общественных должностей. Для вас мы приносили себя в жертву, а теперь в вознаграждение за наши жертвы мы даже не получили утешения считаться гражданами – спасенного нами государства. Что дает вам право так третировать нас? Ведь вы сами согласны с тем, что и бедняк такой же гражданин, как богатый. Но, утверждаете вы, его скорее можно подкупить. Полно, правда ли это? Присмотритесь ко всем монархиям света белого! Разве не из богачей состоит вся продажная толпа царедворцев?»

Но в той же мере, в какой росла популярность Марата среди рабочих, росла и ненависть к нему Лафайета и Бальи. 14 сентября 1790 года они поручили 300 солдатам национальной гвардии напасть на типографию, в которой печатался «Друг Народа». Станки были изрублены топорами, а персонал типографии арестован. Но «Друг Народа» выходил по-прежнему, так как Марат продолжал его выпускать, несмотря на громадные жертвы и опасность, с которыми это было сопряжено. Так как газета, вполне естественно, не оправдывала своих расходов, потребовались сторонние средства. Деньги давала возлюбленная преследуемого писателя Симония Эврар. Она бросила мужа, чтобы связать свою судьбу с судьбой Марата; историки ее часто смешивают с его сестрой Альбертиной. После убийства Марата она жила только воспоминаниями о нем и удалилась от света. Правительство не переставало считать ее опасной и все время держало ее под надзором. Когда 23 декабря 1830 года на Наполеона Бонапарта было произведено покушение при помощи адской машины, арестовали большое число демократов, в том числе и Симонию Эврар, но найти какие-нибудь улики против нее не удалось.

Если бы не страх перед рабочими, готовыми подняться по первому зову, для них ничего бы не сделали. Но, наконец, и коммуна увидела, что необходимо сделать что-нибудь для облегчения ужасной нужды населения. Она потребовала от национального собрания кредита для того, чтобы предоставить заработок безработным рабочим. Собрание ассигновало пятнадцать миллионов франков. На эти средства в Париже были тогда учреждены государственные мастерские, называвшиеся тогда благотворительными мастерскими (Ateliers de charité). Уже по названию этому можно судить о том, как относились к этому учреждению господствующие классы. Мастерские эти находились в различных частях Парижа, и там работали не только парижские рабочие, но и рабочие из провинции. Они принимались обыкновенно в эти мастерские по рекомендации депутатов соответствующего департамента. Можно было видеть, как они толпами, распевая революционные песни, прибывали в Париж. В одном Монмартре в государственных мастерских было занято 17 000 человек. Из этих-то рабочих и состояли те революционные массы, которые выступали во время восстаний 1792, 1793 и 1795 годов. Во время их шествий можно было видеть всю их нищету, и обитатели богатых кварталов с ужасом убеждались в том, какое громадное количество полуголодных и полуодетых людей скрывает в себе революционный Париж. Аристократы презрительно называли это голодное и обтрепанное население санкюлотами (голоштанниками); но демократия приняла эту кличку, превратив ее, как это было и с гезами, в почетное название.

Понятно, что и государственные мастерские не могли совершенно устранять нужду рабочего класса. Рабочие часто жаловались на то, что плата выдается ассигнациями и что заработная плата вообще низка. Они приносили себя в жертву революции, и для того, чтобы поддержать демократию в ее борьбе со старым порядком, они вместе с семьями терпели острую нужду. За все время великой революции ни один класс не обнаружил так много душевного величия и самозабвения, как парижские рабочие.

Бегство в Варенн

Вскоре после праздника объединения двор вернулся к своим планам и снова побудил короля попытаться уничтожить все то, что он недавно поклялся охранять. Двор все еще считал возможным уничтожить завоевания революции и восстановить прежний абсолютизм. Но так как двор со своими приверженцами не чувствовал за собою во Франции достаточно сил для того, чтобы одержать победу над революцией, то он составил заговор для восстановления старого порядка во Франции при помощи иностранных правительств; после многих битв с переменным для обеих сторон счастьем борьба кончилась полным падением монархии во Франции.

Большинство войск не было достаточно верно двору. Правда, офицеры-дворяне были недовольны тем, что национальное собрание уравняло права на производство офицеров и солдат из буржуазии с их правами: но эта именно мера привлекла сочувствие армии к революции. Офицеры из старых дворянских родов привыкли грубо обращаться с солдатами. Солдаты уже больше не позволяли этого, и это послужило причиной возмущения полка Шатовье в Нанси, которое было подавлено генералом Булье при помощи оружия и после сильного кровопролития.

Так как армия все больше склонялась на сторону революции, то двор постарался найти опору в других факторах. После долгого сопротивления и под влиянием упорных требований национального собрания король утвердил гражданскую организацию духовенства. Но священники, отказавшиеся от присяги, вызвали в провинции беспорядки и подготовили там междоусобную войну, возгоревшуюся в 1793 году в южных и западных провинциях. Они успели убедить народ, что революция стремится у него отнять религию, и вызвали брожение среди невежественного сельского населения, несмотря на то что оно прежде других почувствовало благодетельное влияние революции. Король и двор надеялись на поддержку этих слоев населения в случае контрреволюции. Между тем все эмигранты были собраны гр. д’Артуа в Кобленце; эти эмигранты называли себя заграничной Францией и старались склонить европейские державы к вооруженному вмешательству во французскую революцию. Действительно, уже 20 мая 1791 года эмигранты получили от Австрии обещание, что она объявит войну Франции и восстановит старый порядок силой оружия. Пока же эмигранты устраивали во Франции разные интриги для того, чтобы подготовить нападение иностранных держав. Влияние их происков чувствовалось уже слишком хорошо. Национальное собрание хотело издать против эмигрантов закон о выселении. По проекту этого закона, в случае беспорядков учреждалась комиссия из трех лиц, без разрешения которой никто не вправе был оставить Францию. Но подкупленный двором Мирабо пустил в ход все свое влияние и оспаривал этот проект под тем лицемерным предлогом, что не следует стеснять личной свободы. Закон, действительно, был отклонен, эмиграция усилилась, а собрание пришло в такое замешательство, что, когда обе тетки короля пожелали поехать в Рим, оно три дня совещалось о том, отпустить ли этих двух старух или нет.

Когда Неккер вышел в отставку, двор стал всецело опираться на Мирабо. Некогда столь популярный Неккер в сентябре 1790 года совершенно тихо и скромно сошел со сцены. Мирабо же пошел навстречу двору и не задумался закончить свою блестящую деятельность позорной изменой. Он составил новую конституцию, предоставлявшую королю больше власти. Предполагалось, что король из Лиона запугает национальное собрание угрозами, и под влиянием этих угроз Мирабо надеялся вынудить у национального собрания согласие на его проект конституции. Когда один из друзей предостерег его против двора, он цинично ответил: «Они мне все обещали, и, если они не сдержат слова, я их накажу республикой».

Распутство и напряженная работа двух последних лет подорвали здоровье Мирабо. Он сразу поддался болезни, и внезапная смерть в апреле 1791 года положила конец карьере этого замечательного государственного человека. Так как об измене его еще ничего не было известно, то все партии соединились, чтобы почтить усопшего, и похороны его были выражением национального траура. Он получил первое место в Пантеоне, храме, где возрожденная Франция хотела хоронить своих великих людей. На здании Пантеона красовалась надпись: «Своим великим людям – благодарное отечество!»

В этот момент двор решил вступить в открытый бой с национальным собранием. Он рассчитывал на маркиза Булье и преданную этому генералу часть армии, на провинции, возбужденные священниками, отказавшимися от присяги, на эмигрантов и на иностранные державы. Но король, прежде всего, пожелал обезопасить свою личность. 18 апреля 1791 года он выехал из Парижа, чтобы встретить Пасху в Сен-Клу. В действительности же он хотел отправиться к Булье. Но народ воспротивился отъезду двора, и национальная гвардия на этот раз не вмешалась. Людовик должен был вернуться в Тюильри и решил тайно бежать из Парижа.

Бегство подготовлялось с большою тщательностью. Булье со своими войсками расположился у Монмеди на бельгийской границе, чтобы встретить бежавшего короля и двинуться с ним на Париж. Народ же тем временем удалось обмануть в высшей степени искусной и коварной уловкой. Двор притворился, что он примирился с тем порядком вещей, который создан был революцией. Все неугодные народу лица были удалены от двора и даже назначены были священники-конституционалисты. Был опубликован циркуляр министра иностранных дел Монморена французским посланникам за границей, в котором говорилось следующее:

«То, что называют революцией, есть не что иное, как устранение ряда злоупотреблений, которые в течение столетий накопились, как результат народного невежества и власти министров, не тождественной с властью короля. Самые опасные внутренние враги это те, которые делают вид, что сомневаются в образе мыслей короля. Эти люди или ослеплены, или преступны. Они считают себя друзьями короля, на самом деле они единственные враги королевской власти. Они не перестают повторять, что король несчастен, недоволен, как будто бы у короля может быть иное удовлетворение, кроме благоденствия своего народа! Они говорят, что достоинство его унижено, как будто бы достоинство, основанное на силе, выше достоинства, основанного на законе. Они говорят, что король лишен свободы. Но одно предположение, что над волей его учинено насилие, есть гнусная клевета; эта клевета становится уже глупой, когда недостаток свободы у короля хотят доказать тем, что его величество уже несколько раз соизволил согласиться на пребывание среди парижских граждан; но основанием этого высочайшего желания была любовь к отечеству. Распространите же о французской конституции те идеи, которые имеет о ней сам король, и будьте вполне уверены в том, что намерение короля – всеми силами поддерживать ее».

Затем было опубликовано письмо короля к принцу Конде такого содержания:

«Возвратитесь, кузен, в отечество и воспользуйтесь всем тем счастьем, которое оно предлагает вам. Возвратитесь! Вместо врагов вы найдете братьев. Я приказываю это вам именем народа и моим собственным именем. Я заклинаю вас узами, объединяющими нас, кровью, которая течет в наших жилах. Повинуйтесь или ждите печальных последствий неосторожности и заблуждения!»

Эти печатные заявления усыпили народную подозрительность; народ поверил конституционализму короля. Даже осторожный Лафайет – и тот позволил себя обмануть.

Через четыре дня после того, как было написано письмо к Конде, король со всем своим семейством бежал из Тюильри и из Парижа. Бегство произошло и полночь 20 июня 1791 года. Чтобы не обратить на себя внимания стражи Лафайета, члены королевской фамилии, замаскированные и поодиночке прокрались из дворца и сошлись на площади Карусель, где их ожидало два экипажа. В одном из них граф де Прованс решил достигнуть бельгийской границы по Валансьенской дороге, что ему и удалось; в другом экипаже король хотел через Шалон пробраться в Монмеди к генералу Булье. Булье было обо всем известно; в Монмеди он стянул довольно значительный отряд, а по станциям, через которые должен был проехать король, он расставил кавалерийские отряды.

В старомодном берлине, в котором бежал король, кроме него, поместились королева, его сын и дочь, сестра его – принцесса Елизавета и госпожа де Турзель, гувернантка королевских детей. Они раздобыли для г-жи Турзель подложный паспорт, по которому она была русской княгиней Корф; Людовик был ее камердинером; Елизавета и Мария-Антуанетта – ее компаньонки. На козлах сидели три переодетых слугами лейб-гвардейца. Женская прислуга следовала в другом экипаже.

Произошло некоторое замедление, Людовик выехал на два дня позже, чем было условлено с Булье. Кавалерийские отряды, которые не желали обратить на себя внимание, постепенно отходили назад, и Людовик остался без прикрытия. Кроме того, в старом берлине сломалось колесо, и это тоже вызвало потерю часа времени. Это колесо, может быть, решило тогда судьбу династии Бурбонов.

Миновав Шалон, король считал себя уже в безопасности. Но в Сен-Менеуле, совсем близко от цели, вечером 22 июня судьба его уже была решена. В этом городе Людовик выглянул через окно экипажа, чтобы поторопить почтальона и скорей поехать дальше. Но почтмейстер городка Сен-Менеула Жан-Батист Друэ обратил внимание на толстую фигуру и горбатый нос на характерном бурбонском лице; его поразило сходство с портретом короля на ассигнациях.

Затем он узнал и королеву, которую ему удалось видеть в Париже, когда он служил в драгунах. Молодой, горячий и энергичный Друэ, душой и телом преданный революции, уже не сомневался в том, что перед ним бежавшая из Парижа королевская семья; к тому же и лошади для экипажа были заказаны таким аристократом, как де Шуазель, а кавалерийский отряд как раз теперь подступал к городу. Легко понять, что после славной попытки к бегству 18 апреля вся Франция вняла о намерении короля бежать.

Почтмейстер, будучи человеком решительным, быстро созвал национальную гвардию, чтобы задержать кавалерийский отряд, сам же сел на коня и окольным путем обогнал королевский экипаж, ехавший по дороге в Варенн. Он прибыл туда немного раньше короля и успел проявить большую энергию. Мост, через который король должен был переехать, миновав Варенн, он с несколькими подоспевшими молодыми людьми загородил при помощи опрокинутой телеги. Затем он разбудил мэра, лавочника по имени Сосса, и сообщил ему о бегстве короля. Мэр моментально собрал национальную гвардию. Когда экипаж с королем прибыл в Варенн, Друэ остановил лошадей под уздцы и именем мэрии потребовал паспорт. Путешественники предъявили паспорт на имя княгини Корф, но Друэ сказал, что сам мэр должен рассмотреть паспорт, а тем временем зазвучал набат и сбежался вооруженный народ. Теперь король мог убедиться в том, что народ предан конституции не только в Париже. Мэр Сосса заявил королю; что он узнан и не поедет дальше. Людовик XVI отрицал, что он французский король. Но Сосса не дал себя обмануть и настаивал на том, что вопрос о продолжении этой поездки должен предварительно быть рассмотрен национальным собранием. Во время пререканий между королем и мэром у королевы прорвалось прежнее высокомерие, и она вдруг гневно закричала мэру: «Если он король, так говорите же с ним с подобающим уважением!» Сосса приказал национальной гвардии не пропускать беглецов.

В этовремя появляется квартировавший в Варение кавалерийский отряд и офицеры отдают приказ рассеять национальную гвардию и проводить короля дальше. Мэр напоминает солдатам, что они обязаны народу верностью и что не должны нападать на национальную гвардию. Солдаты остаются на местах, не исполняя команды, а к национальной гвардии присоединяются сотни вооруженных людей, собравшихся из деревень на звуки набата. Между кавалерийскими офицерами и офицерами национальной гвардии происходит незначительная схватка. Солдаты желают перейти под команду офицера национальной гвардии. Король и королева забывают вдруг все свое высокомерие и переходят на просьбы. Людовик бросается мэру на шею и уверяет его, что он бежал от штыков и кинжалов парижского населения; в Монмеди он сделает Францию более счастливой, чем теперь. Мария-Антуанетта указывает мэру на детей своих и просит спасти их. Но мэр прекрасно понимает, что дело не в детях, и остается непоколебимым как перед просьбами, так и перед угрозами. Пока что проходит ночь, а в семь часов утра прибывает молодой адъютант Лафайета Ромеф с приказом национального собрания арестовать короля и его семейство, где бы они ни оказались. Мария-Антуанетта в ярости вырывает приказ об аресте из его рук и бросает на землю со словами: «Он может только замарать нас!» На эту резкость Ромеф отвечает: «Сударыня, вам было бы приятнее, если бы кто-нибудь другой, а не я, был свидетелем этих вспышек?» После этого королева становится несколько спокойней. Экипаж короля поворачивает в обратную сторону и в сопровождении целого полчища национальной гвардии направляется к Парижу. Булье, узнав слишком поздно об аресте короля, взбешенный, спешит ему на помощь с кавалерийским полком, но ничего уже не может сделать. Бегство не удалось – и, главным образом, благодаря решимости молодого Друэ.

Этот случай прославил Друэ, доставил ему благодарность народа и 30 000 франков от национального собрания; с этого момента он выступает на широкую арену общественной жизни. Ему предстояло еще быть избранным в конвент и испытать целый ряд приключений.

В Париже весть об исчезновении короля распространилась с быстротою молнии утром 21 июня. Лафайет послал во все концы гонцов с требованием, чтобы местные власти приняли меры к тому, чтобы помешать бегству. Национальное собрание немедленно собралось на заседание. Оно постановило арестовать короля, провозгласив себя законодательной и исполнительной властью, так что с этого момента Франция, собственно говоря, была уже республикой. Министры признали себя ответственными перед собранием, а последнее перешло к обсуждению манифеста, составленного королем в Тюильри.

В этом манифесте Людовик обнаружил себя в настоящем свете и сбросил маску, при помощи которой он обманывал народ. Он объявил себя противником всех нововведений, проведенных с 1789 года, и прежде всего обрушился на национальное собрание, на новую конституцию и на парижское население. Он обвинял собрание в том, что оно лишило его прирожденных прав, отняло у него его имения и принудило к утверждениям таких постановлений, которые возмущают его. Народ парижский держал его в плену и подвергал оскорблениям. Цивильного листа в двадцать пять миллионов франков ему тоже мало. Он заявлял, что отправляется искать по свету той свободы, которой нет для него в Париже.

Противоречие между этим манифестом и лицемерным циркуляром к посланникам и письмом к принцу Конде очевидно. Король, таким образом, сам заявил, что его конституционализм был только маской и что он никогда не станет искренним. Ясно, что он вовсе не был так невинен и добродушен, как часто хотят нас уверить историки: вероломство, которое обнаруживает его манифест, открытое признание в нем нарушения обещаний и присяги – беспримерны. Может быть, конечно, что манифест составлен был придворной партией, но все же ответственным за него был и остается Людовик. Как всегда, так и в этом случае у него не хватило ума. С населением Парижа, с населением Франции он говорил таким образом, как будто он находился уже в лагере Булье. И его привозят назад пленником.

Когда стал известен вероломный манифест, вся страна затрепетала от волнения, перешедшего в бурю негодования. В клубах в самых резких выражениях стали требовать низложения короля.

Узнав, что король арестован в Варенне, национальное собрание избрало из своей среды трех комиссаров, поручив им привести назад короля и его семейство. Это были Барнав, Петион и Латур-Мобург. У Этернея комиссары встретились с многочисленным отрядом национальной гвардии и вооруженных граждан, сопровождавших короля в Париж. Барнав и Потион сели в экипаж короля и королевы, Латур-Мобург к их спутникам. Петион держал себя как республиканец; он был холоден и сдержан по отношению к пленному королю и его жене. Барнав же, молодой человек 29 лет, пришел в восторг от королевы, которая не без кокетства вступила с ним в разговор и говорила ему любезности. Она окончательно очаровала его. Ради прекрасных глаз этой женщины он изменил своим политическим убеждениям и из защитника конституции стал защитником двора. Он тогда еще, вероятно, сам не понимал, какое преступление он совершает по отношению к отечеству, и впоследствии заплатил за свою измену на эшафоте.

Под прикрытием шестнадцати орудий король прибыл обратно в Париж: граждане, воспрепятствовавшие его побегу, вступили в Париж с триумфом. На улицах повсюду видны были плакаты с надписью: «Кто будет приветствовать Людовика XVI, будет побит, кто оскорбит его, будет повешен». Необозримые массы народа, покрывавшие улицы, деревья, даже крыши домов, встретили въезд короля глубоким и суровым молчанием, произведшим на пленную королевскую семью неизгладимое впечатление.

Когда Людовик прибыл в Тюильри, он опустился в кресло и произнес: «Глупое же, однако, путешествие». Когда вошел камердинер, он сказал: «А, ты здесь! Я снова здесь, как видишь!» Подобные тривиальные замечания он отпускал обыкновенно во все критические моменты своей жизни, к огорчению не лишенной ума королевы.

Король был временно отставлен от должности и находился под караулом в Тюильри. Национальное же собрание выпустило прокламацию к французам, в которой говорилось, что король был похищен врагами общественного спокойствия. Собрание притворилось, что оно принимает всерьез это странное объяснение.

Бегство короля произвело такое действие, которого он, наверно, менее всего ожидал. Оно создало настоящее республиканское движение. Ясно обнаружилось оно в крайней левой национального собрания, но еще отчетливее в якобинском клубе. Большинство национального собрания насмешливо встречало демократические речи Робеспьера, но народ уже любил его и наделил именем «Неподкупного». Вечером 21 июня он прибыл в клуб якобинцев и произнес там длинную речь, в которой в одинаковой степени обрушился и на короля, и на национальное собрание. «Мне, – говорил он, – бегство самого важного должностного лица не представляется большим несчастьем. Сегодняшний день мог бы стать прекраснейшим днем революции. Может быть, он еще станет им и выигрыш тех сорока миллионов ливров, которых стоит содержание короля, будет самым незначительным из благодеяний нынешнего дня». Он обвинял национальное собрание в измене уже по одному тому, что оно признало бегство короля похищением его, и это замещение вызвало громкое одобрение его слушателей. Затем взошел на трибуну Дантон, великий агитатор, который прославился как народный оратор и который обратил на себя внимание при беспорядках 18 апреля, помешавших бегству короля. Он напал главным образом на генерала Лафайета, который по странной игре случая как раз в этот момент вошел в зал клуба. «Отвечайте! – обратился к нему Дантон громовым голосом. – Вы присягнули, что король не уедет. Вы ручались за него. Вы, следовательно, или изменник, предавший отечество, или глупый человек, ручающийся за того, за кого поручиться невозможно». Лафайет очень слабо отвечал на эту альтернативу. С этого времени республиканское движение все более и более усиливалось в своем росте, и знаменитый ученый Кондорсэ опубликовал работу, в которой он выказывал себя сторонником республики.

Возбуждение во Франции приняло небывалые размеры, повсюду происходили беспорядки, а часто и кровопролития. Народная яростьнаправилась против дворянства, которое считалось участником в заговоре короля против конституции. Когда же генерал Булье написал национальному собранию грубое угрожающее письмо, то во многих местах дворянство подверглось истязанию со стороны возбужденных народных масс.

Если бы национальное собрание теперь осудило короля за доказанное единомыслие его с врагами конституции и навсегда низложило его, то этим было бы пощажено много человеческих жизней. Своим поведением Людовик XVI сильно расшатал и почти совсем уничтожил в народе авторитет монархии, и можно было надеяться, что враждебное ему течение добьется республики. Если бы национальное собрание, пользуясь своею властью, в этот момент объявило республику, то это изменение государственного строя могло бы пройти без всяких потрясений.

Вряд ли кто-нибудь станет утверждать, что собрание, в котором участвовало столько просвещенных людей и которое провело столько смелых нововведений, не понимало всего значения данного момента. Собрание не могло не видеть, что Людовик XVI навсегда останется противником созданной им конституции. Но в это время произошли значительные изменения в группировке партий. Барнав, которого околдовали прекрасные глаза Марии-Антуанетты, оставил демократическую левую и вредил ей всеми своими силами. При своем отпадении он увлек за собой Дюпора, братьев Ламет и многих других членов, вступивших вместе с ним в либерально-конституционный клуб 1789 года. Заседания усилившегося клуба происходили в монастыре фельянов, конгрегации цистерцинианцев; поэтому клуб назывался клубом фельянов.

Благодаря стараниям фельянов, комитеты национального собрания объявили, что нет оснований предавать короля суду за бегство в Варенн. Барнав выступил на защиту комитетского предложения с витиеватой речью, и большинство собрания приняло это предложение. Однако, чувствовалось, что постановление это взволнует народ, и поэтому к постановлению было прибавлено, что если король нарушит свою присягу конституции или пойдет с вооруженной силой против конституции и против народа, то он больше не король, и тогда его будут судить за все действия, учиненные им после отказа от престола.

Но народ и этим не успокоился. Особенно возросло волнение в Париже, когда собрание снова предоставило власть смещенному королю.

Так-то малые причины порождают большие следствия. Не будь Мария-Антуанетта так красива, будь Барнав менее чувствителен к женской красоте, то не было бы никаких фельянов. Над Барнавом и его товарищами тяготеет тяжелая ответственность перед историей за все последующие катастрофы, приведшие к крушению королевской власти.

Бойня на Марсовом поле

16 июля 1791 года фельяны снова возвели короля на престол, а Лафайет со своей национальной гвардией разогнал народные массы, окружавшие зал заседаний национального собрания. В тот же день в клубе якобинцев была приготовлена петиция, требовавшая низложения короля. Составили эту петицию Бриссо, известный литератор и редактор «Французского Патриота», и Лакло, секретарь герцога Орлеанского. Петицию эту расклеили и на улицах. На другой день, 17 июля, предполагалось собрать подписи под этой петицией на Марсовом поле, куда и явилась весьма многочисленная толпа. В духе петиции говорили к народу с алтаря отечества Дантон и Камилл Демулен. Народ был весьма возбужден. В это время открылось, что два человека, выдававшие себя за инвалидов, спрятались под лестницей, ведущей на алтарь отечества. Возникло подозрение, что это переодетые полицейские; они же утверждали, что только любопытство привело их туда. Они были убиты разъяренным народом. По Марсову полю разнесся клич: «Прогнать Бурбонов!», «Разогнать национальное собрание!». Так это собрание успело возбудить против себя тот самый народ, который дважды уже подымался на его защиту.

Бальи перевел муниципальную полицию в отель инвалидов, чтобы быть поближе к Марсову полю. Когда оттуда послышался шум, туда прежде всего двинулись под предводительством Лафайета два батальона национальной гвардии. Их встретили камнями и бранью. Лафайет, в которого кто-то уже прицелился из ружья, приказал сперва арестовать четырех человек, из которых, как это ни странно, один оказался гамбургским, а другой берлинским жителями. Однако арестованные были освобождены народом. Тем временем национальное собрание постановило, что муниципальные власти всеми средствами должны помешать тому, чтоб петиция была подписана. Муниципалитет велел бить тревогу и выстрелить из сигнальной пушки; было военное положение, и в знак его поднят красный флаг. На Марсово Поле прибыли Лафайет и Бальи с 1200 человек пехоты, несколькими эскадронами кавалерии и тремя орудиями. Бальи приказал разойтись. Народ ответил: «Долой красный флаг!» – и осыпал его градом камней. Лафайет приказал выстрелить по толпе сперва холостым, потом боевым зарядом, и толпа с диким криком рассеялась, оставив много убитых и раненых. Установить число жертв этого дня не удалось. Фельяны говорили, что было тридцать, якобинцы, – что было несколько сот убитых.

Этой кровавой расправой национальное собрание закрепило созданную им конституционную монархию. Назначено было следствие и некоторые из вождей республиканской партии, как Дантон и Демулен, нашли разумным на некоторое время исчезнуть. Марат, скрывавшийся в это время в подвалах и с большим трудом выпускавший свою газету, бросал сильные обвинения против Лафайета и Бальи и называл последнего мошенником.

Бойня на Марсовом поле была последним геройским подвигом «простака Лафайета», как называл Наполеон этого «героя двух частей света». Недолго еще осталось ему и Бальи стоять во главе парижского муниципалитета.

За пределами Франции

Революционная волна донеслась и до французских колоний. Под знойным небом Антильских островов запылало воодушевление свободой, и скоро депутация с тех островов предстала перед национальным собранием. Эта депутация прибыла из С.-Доминго. Она состояла из темнокожих и требовала уравнения с белыми. Освободительное движение в прекрасной французской колонии С.-Доминго приняло в это время форму борьбы туземцев с европейцами, причем одна партия стремилась также к провозглашению независимости колонии от метрополии. Национальное собрание постановило, что конституция не распространяется на колонии, и уравняло в правах с европейцами только мулатов. Это послужило причиной беспорядков на С.-Доминго, принявших такие размеры, что французы не могли справиться с ними. Восстание за независимость колоний было подавлено с жестокостью, а туземец Оже, человек, задавшийся великими планами, член депутации к национальному собранию и руководитель восстания, был приговорен к смерти колесованием. Это только подлило масла в огонь, так что в 1791 году началось всеобщее восстание негров и цветных против белых. Белых убивали массами, и негры зверскими жестокостями мстили за долгое и жестокое угнетение, которое они терпели. Пока колония была почти что потеряна для Франции, а долгая и кровопролитная война, которую пришлось вести там, дала, в конце концов, совсем неожиданный результат: она кончилась независимостью С.-Доминго.

Папа уже вмешался во внутренние дела Франции, запретив священникам подчиняться гражданской организации духовенства. Кроме того, и происки священников, уклонявшихся от присяги, тоже согласовались с желаниями Ватикана. Но теперь папство потеряло одну из наиболее прекрасных областей своих, именно графство Авиньон. Эта расположенная во Франции область была продана одной малолетней принцессой некогда папе. Население же графства Авиньон всецело сочувствовало революции и решило присоединиться к Франции. Произошли кровопролитные битвы, во время которых играл заметную роль и упомянутый уже головорез Журдан. Борьба партий приняла самый ужасный характер: одна резня сменяла другую, пока папская партия не была побеждена и собрание 14 сентября 1791 года не постановило, что отныне Авиньон будет принадлежать Франции.

Тем временем эмигранты на границе Франции организовались. Весть о бегстве короля наполнила их живейшей радостью, и они уже построили свои легионы, чтобы с триумфом встретить Людовика XVI. Тем сильнее огорчились они, когда узнали, что он арестован и увезен обратно в Париж. Под предлогом, что Людовик XVI находится в плену, они позволили себе глупую выходку и провозгласили графа де Прованс регентом Франции. Этот «регент» немедленно завел себе двор.

В то время как Булье писал национальному собранию письмо, в котором надменно грозил разрушением Парижа, эмигранты вооружились. У них были армии в Кобленце, Вормсе, Эттенгейме, и они интриговали при всех германских дворах, от которых ожидали поддержки. Они называли себя «заграничной Францией». Армии этих эмигрантов состояли почти исключительно из кавалерии, потому что дворяне не хотели нести службу не на лошади. В своеобразном вооружении своем они казались призраками исчезнувшего старого порядка. С седел у этих комичных рыцарей с каждой стороны свисало по небольшой кожаной сумке, под которой лежало по жестяной коробке с 8 патронами.

В сумках лежали топор, пила и два пистолета. Сзади на седле тоже висели две сумки, в которых, кроме патронов, находились: рубаха, сапожный прибор, коробка о пудрой, бритва, гребни, румяна и белые кокарды. Мундир был синего цвета, а на высоких сапогах они имели по длинному железному острию, чтобы и ногой поражать вражескую пехоту. За поясом у них было по несколько пистолетов; кроме того, на каждом из них была еще сабля, палка и карабин. Со шляпы свисал громадный пук перьев.

Эти рыцари печального образа с оружием своим представляли мало опасности для новой Франции; но «заграничная Франция» скоро стала страшна своим союзом с дворами. Уже на конференции в Мантуе графу д’Артуа было обещано вооруженное вмешательство Австрии во внутренние дела Франции, а Людовик XVI незадолго перед бегством в Варенн дал знать австрийскому двору, что втайне он не признает ни своих постановлений, ни постановлений своих министров. Теперь произошло свидание в Пильнице, около Дрездена, между императором австрийским Леопольдом II, шурином Людовика XVI, и королем прусским Фридрихом-Вильгельмом II. 27 августа 1701 года они выпустили там декларацию, в которой заявляли, что события во Франции затрагивают интересы всех властителей Европы и что все властители должны соединиться и дать Франция подходящее правительство. Под последним они понимали, конечно, восстановление абсолютной королевской власти.

Пильницкой декларацией было положено начало тем крупным союзам против Французской революции, которые вызвали в Европе почти двадцатипятилетнюю кровавую войну. Вмешательство европейских правителей во внутренние дела Франции было причиной тех страшных кризисов и катастроф, которыми так богата Французская революция. Это вмешательство сделало невозможным мирное развитие Франции и вызвало французов на отчаянную борьбу с теми, кто покушался на завоевание Французской революции и стремился к восстановлению старой Франции. Французский крестьянин и буржуа защищали в этой борьбе свою свободу и свою страну. Ответственность перед историей за совершенные во время революции жестокости лежит на тех эмигрантах, которые призвали чужеземные войска против собственного отечества.

Завершение Конституции

Приближаясь постепенно к окончанию своих работ, национальное собрание 3 сентября закончило и приняло конституцию. Эта конституция превращала Францию в конституционную монархию, вернее, в полудемократическо-конституционную монархию. Вся законодательная власть принадлежала национальному собранию, которое путем косвенных выборов избиралось гражданами, плательщиками налогов. Король сохранил свою неприкосновенность, но правил через ответственных министров. Королю принадлежало право отсрочивающего veto, которое имело силу в течение двух законодательных периодов. Он был главным начальником армии, но при объявлении войны или заключении мира должен был заручиться согласием национального собрания. Последнему принадлежало также право помилования. Конституция давала гражданам равенство перед законом во многих отношениях неполное, свободу печати, личности, охрану собственности и чести, поскольку все это вообще может быть осуществлено в рамках такой конституции и поскольку этому не мешают не зависящие от нее обстоятельства. Эта конституция была как раз под стать почтенной буржуазии, и последнюю приводило в восхищение уже одно то обстоятельство, что конституция устанавливала свободу промышленности. Эта конституция представляла собой государственную оправу для буржуазного общества и предоставляла буржуазии те свободы, которые ей нужны были для того, чтобы стать мировой силой. Массы народные чувствовали, какой прогресс представляло собой уничтожение феодализма, но они гораздо меньше восхищались этой конституцией, чем почтенная буржуазия; гарантий материального благоденствия для себя народ в ней не нашел. Особенно же обижен был пролетариат. Он чувствовал себя угнетенным классовым антагонизмом и ограничительными постановлениями, которые собрание издало против него и которые превращали в пустой звук все красивые слова конституции.

Конституция скрывала в себе много причин для новых битв и конфликтов. Легко было предвидеть, что сохранившуюся за ним власть король постарается использовать для восстановления абсолютизма; с другой стороны, демократические учреждения конституции должны были придать народу смелость в борьбе за более широкую свободу. Ошибались те, которые думали, что эта конституция подействует на революцию, как масло, успокаивающее разбушевавшиеся волны моря. Так как эта конституция игнорировала большое количество важнейших вопросов и так как она мало или совершенно не коснулась экономических интересов широких народных масс, то народ необходимо должен был вступить в борьбу с государственной властью.

Двор, может быть, лучше других видел недостатки конституции. Он надеялся, что она создаст путаницу, которую можно будет использовать для низвержения ее, и этим средством действительно пользовались часто и с успехом. Сама же королева думала, что не все еще потеряно, если только иметь достаточно терпения, решительности и постоянства.

Король между тем разыгрывал свою конституционалистскую комедию с такой ловкостью и искусством, что скоро снова приобрел расположение национального собрания, которое с каждым днем все больше теряло расположение народа. В сентябре 1791 года король писал национальному собранию, что он готов принять конституцию; между тем четырнадцатью днями раньше выпущена была в свет, при его тайном согласии и с открытого согласия брата его, пильницкая декларация. Итак, король все-таки сказал, что он готов соблюдать конституцию внутри страны и защищать ее от нападения извне.

Еще до того национальное собрание отменило устранение короля от должности и вернуло ему телохранителей. Теперь же заявление его было принято с необузданным восторгом. Национальное собрание думало, что революция кончена. Буржуазия полагала, что она добилась уже тех государственных форм, которые соответствуют ее историческому призванию; как всегда, так и теперь она считала, что государство есть только орудие для защиты ее классовых интересов. Ей казалось, что штурм Бастилии и другие усилия народные имели только одну эту цель. Она решила проявить свое великодушие и, по предложению Лафайета, объявила амнистию всем политическим преступникам.

14 сентября Людовик отправился в национальное собрание и снова присягнул конституции, которой он уже присягнул раз на Марсовом поле, чтобы потом целиком нарушить присягу своим манифестом, составленным перед бегством в Варенн.

Национальное собрание 30 сентября распустило себя, так как задача его была окончена. При закрытии его обнаружилось, как мало народ любил его. Когда собрание вышло, народ приветствовал только Петиона и Робеспьера, все же остальные депутаты подверглись оскорбительным насмешкам.

По предложению Робеспьера, национальное собрание еще несколько времени перед тем постановило, что члены первого национального собрания не могут быть выбраны в ближайшее собрание. Предложение это свидетельствует о незаурядной политической дальновидности Робеспьера. Справедливо полагая, что революционное настроение еще возрастет, он достиг этим предложением того, что представители старой Франции не попали во второе национальное собрание, а что, наоборот, в него вошли представители демократической идеи. Предложение это имело весьма важные последствия.

Новая конституция ввела почтенное мещанство, буржуазию в число правящих классов. Опьянение радостью, которой предались выскочки конституционной и парламентской революции, было слишком велико для того, чтобы отрезвление не было для них неприятным.

III. Законодательное собрание

Выборы в законодательное собрание прошли очень быстро, и 30 октября 1791 года оно уже могло приступить к делу. Состав его очень хорошо доказывал, что предложение лишить членов первого собрания права вторичного избрания было основано на правильном расчете. Из национального и народного представительства Франции исчезли, благодаря этому, все те элементы, у которых могло бы возникнуть какое бы то ни было желание восстановить старый порядок. В новом собрании не было ни одного представителя абсолютистско-монархической и аристократически-конституционной партии. Стремление к реформам было так сильно, что во всей Франции не прошел ни один представитель этих направлений. Не получили представительства в этом собрании ни высшее дворянство, ни духовенство, уклонявшееся от присяги.

Демократически-конституционная партия, которая так недавно еще господствовала в первом национальном собрании и, как творец новой конституции, была для абсолютизма революционной партией, в законодательном собрании передвинулась из середины на правую сторону и стала в нем консервативным элементом. Бывшие фельяны попали в собрание в незначительном числе и называли себя конституционалистами. Так как прежние уже прославившиеся вожди этой партии не могли быть избраны вновь, то их место в собрании заняли малоизвестные до того времени лица: Рамон, Воблан и Жирарден. Этих конституционалистов народ теперь называл аристократами и реакционерами, потому что во время конфликтов между королем и народным представительством они становились на сторону короля. Настоящие вожди этой партии, Лафайет, Бальи, Барнав и Талейран, занимали в это время почетные должности. Приверженцем этой партии была крупная буржуазия, в народе же она не пользовалась сочувствием. Лафайет и Бальи отказались к этому времени от должностей главнокомандующего национальной гвардией и мэра, так как демократическое течение стало слишком сильно. Пока национальная гвардия оставалась без главнокомандующего, командиры ее шести легионов поочередно занимали эту должность в течение двух месяцев. Клуб фельянов мог придать правой законодательного собрания так же мало значения, как салон г-жи Сталь-Гольштейн, в котором собирались знаменитости конституционной партии. Значение этой дамы, как человека с умом и политическим пониманием, сильно преувеличено. Эта двадцатилетняя в то время женщина была дочерью Неккера, и значение ее сводилось к тому, что она служила посредницей между двором и конституционалистами. В салоне ее можно было встретить бывших демократов и якобинцев: ренегата Барнава, Дюпора, братьев Ламет, их друзей и сторонников двора, с которыми их связывали теперь общие убеждения. Г-жа фон Сталь и муж ее, шведский посол фон Сталь-Гольштейн, жили иллюзией, что они сумеют воскресить политическую систему Неккера, отличавшуюся необыкновенной бессодержательностью.

Все остальные места в собрании были заняты демократами большею частью, молодыми и горячими людьми, принесшими с собой в Париж страстную любовь к свободе.

В середине сидела умеренно-демократическая партия, прославившаяся под именем партии жирондистов. Это название она получила от того, что наиболее выдающиеся члены ее и лучшие ораторы почти все были из департамента Жиронды. Вожди партии, отличавшиеся замечательной энергией, заняли высокие места в середине; внизу же сидела толпа тех, которые хоть и были приверженцами нововведений, но не желали окончательно порвать и со старым. Поэтому низкие места середины насмешливо называли болотом (le marais), а сидевших там депутатов – болотными жабами.

Жирондисты были очень преданы общему и крайне неопределенному понятию «свобода» и воодушевлялись идеями и примерами из классической древности Эллады и Рима. Они не понимали того, что идеи древних философов не подходят к Французской революции и Дюмурье остроумно назвал их «плохим переводом с латинского». Жиронда хотела оставаться на парламентской почве в той великой борьбе между народом и королевской властью, которая проистекала из недостатков конституции 1791 года. Партия эта, которую Марат насмешливо называл партией государственных мужей, не хотела понять того, что прежде всего необходимо закрепить завоевания революции и тогда только можно будет рассчитывать на сохранение их. Из тактики ее можно было сделать такой вывод, что идеалом революционного движения того времени было провозглашение всеобщей личной свободы, между тем как самой главной задачей того времени было выступить против непрекращающихся интриг двора и других врагов новой Франции. Жирондисты были представителями той части буржуазии, которая была захвачена демократическим течением. Социальным принципом их был индивидуализм, который они, подобно некоторым нынешним политическим направлениям, смешивали, умышленно или неумышленно, со свободой личности. Уже это одно было достаточной причиной для того, чтобы они выступили против массы народа, ожидавшей от нового государства облегчения своей нужды. Жирондисты мечтали о республике, в которой господствующее место принадлежало бы духовным способностям и образованию. Они забыли, что парижское население своим восстанием, прежде всего, хотело освободиться от всякого гнета сверху. При таких воззрениях жирондистской партии ее ожидал во Франции трагический конец.

К этой партии принадлежали очень многие из наиболее блестящих людей того времени, и это дало ей возможность уже с самого начала очень эффектно выступить в законодательном собрании. Жирондисты насчитывали в своей среде много талантливейших ораторов, писателей, политиков и философов. Главным оратором партии был Верньо, адвокат с юга. Горячие и красивые речи этого человека часто приводили в движение всю Францию, но сам он был слишком флегматичен для государственного деятеля. Иснар, купец из Марселя, умел своими бурными обращениями увлекать за собой все собрание. Гадэ и Жансонне пугали двор своими резкими нападками. И Луве, давно уже известный как литератор, принадлежал к этой партии. Настоящим же главой ее был Жан-Пьер Бриссо, талантливый литератор, поклонник американской свободы, вернувшийся из-за океана в начале революции. Работы его имели большое значение в подготовке революции, и в свое время он был заключен в Бастилию. До революции он выступал иногда как теоретик-социалист; теперь в своей газете «Французский Патриот» он являлся представителем того мещанства, которое видело в республике не более, как господство буржуазной аристократии. Бриссо всегда носился с античной буржуазией Греции и Рима как с образцом для настоящего, забывая, что французский народ завоевал себе другую долю, чем то рабство, которое служило пьедесталом для античного общества. Бриссо ненавидели больше, чем всех жирондистов. Приверженцев его партии называли бриссотинцами, а хвастовство называли бриссотажем. Кондорсэ, знаменитый ученый и друг Тюрго и д’Аламбера, редактировал политические манифесты жирондистов. Партия эта имела много сторонников в провинции, особенно в западных и южных департаментах; это находилось в соответствии с составом ее, так как среди нее было очень много республиканцев, но и немало конституционалистов, страшившихся всякой республики. Жирондисты пытались укрепиться в клубе якобинцев, но там влияние их сильно ослаблял Робеспьер, популярность которого не переставала расти и который, можно сказать, не сходил с ораторской трибуны этого клуба.

Вне законодательного собрания жирондисты имели поддержку в лице Петиона, избранного мэром Парижа. Эта партия тоже имела свой политический салон. Это был салон знаменитой г-жи Ролан, замечательной женщины, очень часто руководившей всей партией. Она была женой пожилого отставного чиновника министерства финансов была очень красива и воодушевлена идеалами свободы и классической древности, которые не могли теперь найти себе твердой почвы в революционной Франции. Политические идеалы и любовь направили эту женщину на опасный путь, который закончился эшафотом. В салоне ее можно было встретить множество просвещеннейших людей, поклонников ее красоты и ума. Тогда еще не было видно той пропасти, которая отделяла жирондистов от якобинцев, так как жирондисты еще пытались удержать за собой якобинский клуб. В салоне г-жи Ролан те люди, которые потом стали смертельными врагами, сохраняли между собой дружеские отношения.

Левую часть законодательного собрания составляли республиканцы, которых называли также просто якобинцами. Со времени бегства короля в Варенн республиканские течения очень сильно развились во Франции. Левая была не только противницей двора, но и противницей конституции, которую она считала совершенно неудовлетворительной и недемократичной. Она стремилась к демократической республике с всеобщим избирательным правом и полной гражданской свободой и равноправием. В законодательном собрании у левой не было сколько-нибудь выдающихся ораторов, если не считать Мерлена де Тионвилля, бывшего капуцина Шабо и Базира. С блестящими ораторами Жиронды левая конкурировать не могла. Карно, Кутон и другие, получившие впоследствии такое значение, пока еще не выступали в законодательном собрании.

Сила левой была вне законодательного собрания. Опорой ее был могущественный клуб якобинцев, ставший рычагом республиканского движения. К этому времени относится и появление красной шапки. Солдаты полка Шатовье, осужденные на каторгу за бунт в Нанси, были помилованы. Брестские якобинцы, желая почтить помилованных, взяли их красные шапки каторжан и надели на свои головы. Это вошло в моду, но придерживались ее больше жирондисты, чем настоящие якобинцы, и Робеспьер раз даже высказался против этой моды.

Среди якобинцев господствовал Робеспьер. Этот адвокат из Арраса, всегда одетый в синий фрак, желтый жилет и желтые брюки, начинал входить в известность. Буржуа и аристократы первого собрания смеялись над его демократическими речами и притворялись, что далее не могут серьезно отнестись к Робеспьеру. Но теперь они начали уже чувствовать его громадное влияние. Совсем недавно еще он издавал журнал под заглавием «Защитник Конституции»; короткое время он был прокурором. Еще до революции он прославился тем, что выиграл процесс по делу о громоотводе, против которого духовенство ополчилось, как против «колдовства». Теперь же он перешел на сторону республиканской партии. Однако, когда он в первый раз выступил в собрании с речью против смертной казни, ничто еще не говорило в пользу того, что это – диктатор, имя которого такими страшными словами запишется на страницах истории. Его ораторский талант начинал еще тогда только развиваться. Народ же с невероятным преклонением относился к «неподкупному» Робеспьеру, неизменный образ которого ежедневно запечатлевался в его памяти.

Левая стояла в непосредственной связи с народом через отделение якобинского клуба, через клуб кордельеров. Здесь собирались все энергичные люди и буйные головы, не считавшие речи таким важным делом, как это считал Робеспьер. Главною целью их было сокрушить врагов революции и надолго сделать невозможным возврат к старым порядкам. Только по достижении этой цели они надеялись начать коренное переустройство государства и общества. Этот клуб открыто подготовлял восстание, и там можно было встретить бывшего адвоката Жоржа-Жака Дантона, выдающегося народного оратора. Дантон был очень похож на Мирабо; его звучный голос и смелые обороты речи увлекали за собой массы. Некрасивый, с лицом, похожим на негра, с гигантской фигурой, он скоро стал непременным участником всех народных сборищ. Сегодня он мог быть полон бурной энергии, а назавтра погрузиться в полную бездеятельность и апатию. Говорили, что он подкуплен двором, но, на наш взгляд, нет никаких положительных доказательств этого. Образ действий его не дает никаких оснований предположить, что он находился в сношениях с двором. У кордельеров можно было встретить и Камилла Демулена, смелого оратора 12 июля 1780 года. Кроме того, там бывали Сантерр, командир сент-антуанской национальной гвардии, мясник Лежандр, у которого часто скрывался Марат, Мадьяр, Журдан и другие. Наконец, поскольку Марату не приходилось прятаться, и он являлся в этот клуб. Им тогда овладел уже горький пессимизм, выразившийся в мнении его, «что второе законодательное собрание не менее прогнило, чем первое».

Между тем и парижская коммуна подверглась реформе. Бальи отказался от должности мэра, и Лафайет хотел занять его место. Но при выборах громадным большинством был избран Петион, поддержанный двором вследствие личной ненависти Марии-Антуанетты к Лафайету. Петион принадлежал к жирондистам, был республиканец по убеждениям и пользовался любовью народа. В первом национальном собрании он произнес блестящую речь за свободу негров и не раз с успехом боролся против Мирабо. За то время, когда он был мэром, он не стеснял народных движений, но обнаружил непостоянство и нерешительность. Он и прокуратор муниципалитета Маснюэль были сторонниками Жиронды. В числе помощников Манюэля находился Дантон. Коммуна состояла из 16 администраторов, муниципального совета в числе 32 членов и генерального совета в числе 96 членов.

Но теперь господство начало переходить к 48 секциям, взявшим в свои руки полицию.

Таким образом, в Париже наряду с законодательным собранием появилась новая сила, суверенитет которой исходил из секций. Коммуна стала руководительницей революции в Париже, и двору скоро пришлось почувствовать на себе ее мощную руку.

При таком положении дел нетрудно было предвидеть, что конфликты между законодательным собранием и королем скоро станут неизбежны. Они действительно и начались, как только собрание приступило к работе.

Vеtо и эмиграция

Народ с напряжением ожидал первых действий нового законодательного собрания, предоставив ему на первое время инициативу. Конфликты короля с собранием начались сейчас же. Собрание уведомило короля, что оно составилось. Людовик XVI вполне подчинился руководству двора, думавшего импонировать депутатам своим высокомерием, и депутатов распустили, назначив им явиться на следующий день. Чтобы отомстить за это, собрание отменило титулы «сир» и «величество». Людовик рассердился и объявил, что он не явится в собрание до тех пор, пока решение это не будет отменено. Собрание взяло назад свое постановление. Когда же король явился и занял место, депутаты тоже сели. Ясно было, что собрание не чувствует ни капли доверия к королю, а король полон ненависти к собранию. Отсюда возникли конфликты, которые прекратились только после полного уничтожения королевской власти.

Собрание сейчас же занялось эмиграцией, которая после пильницкой декларации приняла угрожающие размеры. Эмигранты уже могли выставить на границе 60 000 человек. В это время, 10 сентября 1791 года, появился в форме письма на имя короля так называемый кобленцский манифест; в этом письме граф де Прованс и граф д’Артуа писали королю, что все происшедшее во Франции с 1789 года они считают противозаконным.

Этот манифест вызвал возмущение законодательного собрания; в блестящей речи Иснар потребовал решительных мер. «По мере того как росла ваша снисходительность, – говорил он, – росла и дерзость ваших врагов. Они перестанут вам вредить только тогда, когда у них уже не будет средств для этого. Для того чтоб они не победили, надо их победить». 9 ноября собрание постановило: «Кто из эмигрантов не вернется во Францию до 1 января 1792 года, присуждается, как заговорщик, к смертной казни и к конфискации имущества, но без нарушения законных прав не выселившихся жен, детей и кредиторов осужденного».

Король немедленно заявил свое veto против этого постановления, доказав этим перед всеми, что он защищает эмигрантов. Но желая, вполне естественно, ослабить недоверие, которое это veto вызовет в народе, он обратился к эмигрантам с напыщенной прокламацией, в которой призывал их возвратиться. В то же время он написал своим братьям и требовал, чтобы они возвратились для устранения недоверия, как он говорил. Но эти меры только увеличили недоверие, так как все вспомнили, что он проделал такую же комедию и перед бегством в Варенн. Кроме того, и здравый человеческий смысл ясно говорил в пользу того, что если бы королю действительно желательно было возвращение эмигрантов, ему надо было только утвердить постановление собрания. Теперь же невольно возникали подозрения, – и они вполне соответствовали действительности, – что король сочувствует и поддерживает тайные сношения с теми эмигрантами, которых он публично призывает к возвращению.

Новую пищу для конфликта между собранием и королем дал декрет против священников, уклоняющихся от присяги. Собрание считало себя вынужденным выступить против этих агентов всевозможных реакционных интриг и постановило, что священники, уклоняющиеся от присяги, могут быть высланы директориями департаментов и взяты под стражу, где можно, они должны быть смещены и лишены жалованья. Король заявил veto и против этого постановления, которое если и было несколько террористическим, то все же вытекало из общего положения дел. Король сказал даже, что он скорее согласится умереть, чем утвердить такой декрет, и предатель Барнав нашел, что эта фраза имеет очень возвышенный смысл.

В обоих этих случаях значение veto выступило очень ясно. Стало очевидно, к какой массе конфликтов должна привести эта конституция, в которой разделение властей коренным образом противоречило фактическим соотношениям сил, Людовик XVI вполне стоял на почве конституции, когда он прибегал к своему праву veto. Однако король становился в противоречие с стремлениями своего времени, и в одной петиции Камилл Демулен остроумно охарактеризовал значение этого veto в таких словах: «Никакое veto не может помешать штурму Бастилии». Бессмыслие системы конституционного равновесия и непригодность отсрочивающего veto выступали все яснее. Народ быстро развивался в демократическом направлении и скоро перерос то, что создано было учредительным национальным собранием и совсем еще недавно считалось революционным новшеством.

Король видел, какое нехорошее впечатление производит применение veto и хотел загладить его новыми назначениями в министерствах. Из министров-абсолютистов он оставил только Бертрана де Моллевилля в качестве премьера, а вместе с тем министра финансов и морского, и Делессара – министра иностранных дел. К ним он присоединил Нарбонна в должности военного министра, Дюпор-Дюттэра в качестве министра юстиции и Кайе де Жервилля – внутренних дел. Последние три министра были взяты из среды фельянов, т. е. из правой законодательного собрания. Но эти назначения не произвели никакого заметного впечатления. Общественное внимание почти исключительно поглощено было уже интригами эмиграции.

Особенно вызывающе держали себя эмигранты в областях обоих духовных курфюршеств, майнцского и трирского. Они там не только выставили вооруженную силу против Франции, но даже позволяли себе насилия над теми немцами, которые симпатизировали новому порядку вещей во Франции. Собрание не могло уже больше оставаться молчаливым свидетелем бесстыдного поведения эмигрантов и постановило потребовать от курфюрстов майнцского и трирского, чтобы они разоружили эмигрантов и удалили их с границы. К этому постановлению собрание склонилось под впечатлением увлекательной речи Иснара. «Заговорите с министрами, с королем, с Европой, – говорил он, – но заговорите языком, достойным представителей Франции. Скажите министрам, что нынешним поведением их вы недовольны и что быть ответственными перед вами – значит отвечать своею жизнью. Скажите Европе, что вы уважаете государственный строй всех государств, но что если начнется война королей против Франции, то вы зажжете войну народов против королей».

Людовик с тайным удовольствием утвердил этот декрет. Он желал войны в надежде, что она приведет к поражению Франции и к вступлению заграничной коалиции в Париж. Король, присягнувший конституции, надеялся, что при таком обороте дел его неограниченная власть будет восстановлена. Незадолго до того Малле де Пан был послан в Вену и Берлин с тайным поручением от Людовика склонить эти дворы к войне с Францией.

Таким образом, двор вторично составлял заговор против нового порядка вещей во Франции. Эмигранты, иностранные державы, священники, уклонявшиеся от присяги, и дворянство поддерживали его. Все они не оценивали того сопротивления, какое сумеет оказать французский парод, одушевленный идеей свободы.

Нарбонн был честный человек и не участвовал в предательстве своей партии. Он работал над тем, чтобы укрепить французские границы на случай нападения. Он собрал четыре армии. На юге стоял маркиз де Монтескю; он был роялистом, и назначение его заключалось в том, чтобы защитить Францию от возможного вторжения со стороны Италии. В Лотарингии командовал Лафайет, которому после неудачной роли командира парижской национальной гвардии и здесь суждено было сыграть столь же неудачную роль. В Эльзасе командовал Люкнер; это был немец, стяжавший себе хорошую репутацию на прусской службе во время семилетней войны, не отличавшийся полным непониманием политики. На северо-западе командовал Рошамбо, роялист, участвовавший в американской войне. Нарбонн делал все возможное, чтоб увеличить боевую готовность этих армий, но Делессар и Моллевилль ставили ему всевозможные затруднения. Людовик даже уволил Нарбонна и отставку, но, когда он увидел, как неумен был этот шаг, вызвавший новое возбуждение в народе, он уволил и Бертрана де Моллевилля.

Но это уже не помогло, потому что тут вмешалось национальное собрании и отдало под суд министров Бертрана де Моллевилля и Делессара. Этот случай дал двору почувствовать, что такое красноречие Верньо). Вот что сказал тогда, между прочим, этот оратор, сумевший воспламенить сердца своих слушателей: «С трибуны, на которой я теперь говорю, виден дворец, в котором преступные советники вводят в заблуждение и обманывают конституционного короля. Отсюда видны окна замка, в котором разрабатывается контрреволюция, где придумывают сродства, при помощи которых нас можно было бы снова поработить. В прежние времена часто исходил из этого замка террор во имя деспотизма. Пусть же сегодня террор во имя закона возвратится в этот замок и потрясет сердца его обитателей. Пусть узнают все обитатели его, что наша конституция дарует неприкосновенность одному лишь королю!»

С большим трудом Бертрану де Моллевиллю удалось оправдаться. Делессар же вскоре после этого был предан орлеанскому государственному суду по обвинению в небрежном и недостойном исполнении служебных обязанностей.

Министерство Санкюлотов

Король после этого увидел, что для того, чтобы ужиться с собранием, у него нет другого выхода, как составить министерство из жирондистов. Двор не был против этого, так как в ограниченности своей он полагал, что административный талант представляет собой исключительно дворянскую привилегию, и был убежден, что буржуазное министерство может только осрамиться.

Главой нового правительства был генерал Дюмурье. Он не принадлежал ни к Жиронде, ни к какой-либо другой партии, но отличался блестящим умом, энергией и пониманием людей. Прошлое его было богато приключениями. В качестве дипломата он превысил свои полномочия и за это долгое время просидел в Бастилии; как солдат, он сражался в рядах поляков против России. Он был солдатом и государственным деятелем в одно и то же время; как метеор, сверкнула эта блестящая личность, покрыв себя грязным позором измены отечеству. Он льстил всем партиям; они все считали его своим, а он их обманывал. Дюмурье получил портфель министра иностранных дел, а Ролан де ла Платиер, муж г-жи Ролан, честный, строгий, несколько ограниченный и очень педантичный человек, поставлен был во главе министерства внутренних дел. Вместе с ним у кормила власти стала душа Жиронды г-жа Ролан; Марат поэтому называл самого Ролана драгуном своей жены. Министерство финансов перешло к женевцу Клавьеру, военное – к Сервану, двум жирондистам, министерство юстиции получил Дюрантон, а морское – Лакост.

Это правительство получило название министерства санкюлотов. Этим названием аристократы хотели осмеять как народный его характер, так и влияние г-жи Ролан, под которым оно находилось. Тут произошло нечто неслыханное, именно министры явились к королю не в парадной одежде, а в обыкновенном гражданском платье, без парика и без пряжек на обуви. «Ах, у вас нет пряжек на обуви», – заметил обер-церемониймейстер, указывая на Ролана, и Дюмурье, смеясь, ответил на это: «Ах, сударь, все потеряно».

Между тем Пруссия и Австрия 27 февраля 1792 года заключили между собою формальный договор, по которому Австрия должна была выставить 180 000 человек войска, а Пруссия 60 000 с целью возвращения французскому королю его абсолютной власти. Вопрос о будущем государственном строе Франции предполагалось решить на конгрессе. Когда это стало известно, фельяны и жирондисты стали настаивать на объявлении войны. Двор показывал, что он рад войне, да оно так и было, так как он ожидал от нее восстановления абсолютной королевской власти. Робеспьер, которому и здесь нельзя отказать в политической дальновидности, боялся измены Лафайета в случае войны и изо всех сил боролся в якобинском клубе против нее. Жирондисты дали себя увлечь национальным воодушевлением. Король делал вид, что его заставляют согласиться на войну, и в глубине души страстно желал ее. 20 апреля 1792 года Людовик XVI явился в национальное собрание и предложил объявить войну Австрии; предложение это было с бурным одобрением принято собранием. Объявление войны было принято почти единогласно, и этим начался ряд военных кампаний, опустошавших Европу почти целую четверть века.

Ни Австрия, ни Пруссия не были готовы к войне, но они не считали это важным. Было известно, что никто из командовавших французских генералов не отличался особой предприимчивостью и что общее состояние французского войска было не блестящим. В Вене и Берлине верили хвастливым эмигрантам. Говорили только о «большой военной прогулке в Париж», а генерал и известный духовидец фон Бишофсвердер в Магдебурге полагал, что «армия адвокатов скоро будет рассеяна». Одна важная дама в Майнце просила у эмигрантов подарить ей палец Петиона.

В Бельгии стоял принц Саксен-Тешенский с австрийским отрядом; Дюмурье, главное внимание которого было направлено на Бельгию, решил начать здесь военные действия. Лафайет получил приказание выступить в Бельгию; авангард его должны были поставить два армейских корпуса Рошамбо под начальством Диллона и Бирона; Лафайет двинулся к границе, чтобы ударить на Намура; Диллон и Бирон двинулись на Турне и Монс.

Неизвестно, овладела ли беспричинная паника непривыкшими к битвам солдатами, или, вероятнее, дело объясняется изменой, но когда корпус генерала Бирона натолкнулся на австрийские отряды у Кьервена, по рядам французских войск, пронеслось еще до нападения: «Измена!» Кавалерия устремилась в бегство, привела в замешательство весь корпус, и австрийцы без труда рассеяли его. У Турне та же участь постигла отряд генерала Теобальда Диллона. И здесь кавалерия при диком крике «Измена!» подала сигнал к беспорядочному бегству, причем собственные войска обвинили Диллона в измене и убили его.

Нападение потерпело неудачу, и Лафайет отступил назад. Рошамбо отказался от командования и был заменен Люкнером, место которого в Эльзасе занял генерал Кюстин.

Эти события вызвали во Франции, а особенно в Париже, необычайное возбуждение. Все громко и не без основания говорили об измене. Правда, изменники еще не были известны, но рука их уже чувствовалась. Говорили об «австрийском комитете», как часто называли двор; план этого комитета заключался будто бы в призвании австрийцев. Что такой план существовал, стоит вне всякого сомнения; душой его считали королеву, бывшего министра Бертрана де Моллевилля и Монморена.

Приготовления к государственному перевороту были заметны и внешним образом; кроме швейцарской стражи, королю разрешено было конституцией иметь лейб-гвардию в количестве не свыше 1800 человек; теперь же число ее составляло шесть тысяч. Командование этим отрядом принадлежало герцогу де Бриссаку, любовнику Дюбарри и известному абсолютисту. Поведение двора, ожидавшего серьезного внешнего нападения на Францию, было столь уверенно, он так мало скрывал свои поползновения, что ввиду такой опасности для отечества собрание объявило себя перманентным. Узнав об увеличении численности лейб-гвардии, оно распустило ее и предало герцога де Бриссака Орлеанскому государственному суду.

В этом критическом положении собрание обнаружило много энергии; это была лучшая пора жирондистов. Оно постановило, что священники, уклоняющиеся от присяги, ввиду проявленной ими деятельности, могут быть сосланы на каторгу за агитацию против конституции. Затем, в виду приближающегося празднования годовщины взятия Бастилии, постановлено было образовать возле Парижа для защиты его лагерь на 20 000 человек «объединенных» из провинции. Собрание полагало, что теперь национальная гвардия не представляет уже достаточной защиты. Петион уже раньше жаловался на высокомерное поведение некоторых богачей, называя их «новыми аристократами». Решено было открыть и рабочим доступ в национальную гвардию и вооружить их пиками, так как и жирондисты уже видели, что такой мерой можно будет держать в руках крупную буржуазию, более или менее симпатизировавшую двору.

Но тут снова обнаружились недостатки конституции, потому что король снова заявил свое veto как против декрета о священниках, уклоняющихся от присяги, так и против декрета о лагере «объединенных».

С тех пор короля все стали называть «господин veto”, а королеву «мадам veto».

Общественное возбуждение снова стало очень сильным, и ожесточенная партийная борьба проникла даже в среду правительства. Три жирондистских министра находились в решительном антагонизме со своими товарищами. Ввиду предстоящего заграничного вмешательства в его пользу Людовик снова стал смелее и начал подумывать о том, как. бы отделаться от трех неудобных министров. В это-то время Ролан обратился к королю с знаменитым письмом, которое, по-видимому, сочинено было г-жою Ролан; в нем король призывался к ответу за неутверждение обоих декретов, и к нему предъявлялось требование честно подчиниться конституции. Вся непоследовательность и неясность жирондистов обнаружилась в этом письме. Ведь король, прибегая к veto, действовал согласно конституции. В этом письме надо было требовать отказа от права veto, и тогда это письмо было бы выразителем общественного мнения.

Король был разгневан вольностью Ролана и советовался с Дюмурье, что ему сделать. Дюмурье дал хитрый совет: утвердить оба декрета и уволить трех министров жирондистов. Действительно, таким образом короля нельзя было бы упрекнуть в том, что он уволил министров за их политические убеждения. Дюмурье брал на себя защиту этой меры перед законодательным собранием. Ролан, Клавьер и Серван получили отставку, Дюмурье же получил пост военного министра для того, чтобы в последний момент лишить всякого значения проект лагеря «объединенных».

Собрание встретило Дюмурье бурными выражениями презрения. Но этот удивительный человек совершенно не смутился. Ему кричали, что его отправят в Орлеан (в государственный суд), а этот остроумный и ненадежный человек спокойно ответил: «Хорошо! Там я буду купаться, пить молоко, отдыхать, и все это мне очень нужно!»

Но тут Людовик нарушил обещание, данное им Дюмурье. Он не утвердил обоих упомянутых декретов и так обозлил Дюмурье, что тот подал в отставку и удалился в армию.

После того как Дюмурье подал в отставку, Людовик в бешенстве воскликнул: «Как, этот человек сперва склоняет меня уволить министров за то, что они хотели меня заставить утвердить декреты, а теперь он сам требует их утверждения! Перед кем он хотел этим оправдать себя в том, что не сдержал слова: перед собой или перед другими?»

Король снова призвал министров из среды фельянов. Эта партия все больше сближалась с двором, и глава их Лафайет все более и более унижался, превращаясь постепенно в простое орудие двора. Этот несчастный человек, который, казалось, поклонялся конституции, как фетишу, не выдержал бури событий. Решения его всегда были наименее умными из всех допустимых в каждом данном случае. Он предоставил в распоряжение двора свою подпись на чистом бланке, и вот собрание 18 июля получает подписанное Лафайетом угрожающее письмо, в котором подвергаются критике действия собрания и содержатся угрозы военной силой. Ловкий адвокат, жирондист Гадэ, на основании даты письма доказал, что Лафайет, стоявший тогда с войсками на траншее, не мог написать этого письма и что, вероятно, он предоставил свою подпись в чье-нибудь распоряжение; таким образом, окончательно рассеяно было впечатление, произведенное и без того неважно составленным письмом.

Жирондисты, люди не желавшие сойти с точки зрения парламентарной борьбы, не могли найти никаких средств для устранения столь стеснительного для них veto. Можно было подумать, что в veto они видят единственное препятствие для осуществления дела свободы, как они ее понимали. Тогда им пришла мысль напугать короля возможностью народного возмущения и этим побудить его более умеренно пользоваться правом veto. Они постановили поднять для этого массу предместий и дать им устроить демонстрацию. Предместья, готовые на все, обещали. Петион должен был поддерживать демонстрацию своею бездеятельностью и невмешательством; агитаторы предместий должны были поднять массы. Якобинцы и кордельеры мало или вовсе не участвовали в этой демонстрации, которую они справедливо считали бесполезной и неуместной; только Сантерра и Лежандра удалось склонить к участию. Демонстрация 20 июня была делом жирондистов.

Господин «Вето»

В предместьях готовились к демонстрации, назначенной на 20 июня. Была надежда, что в ней примут участие 40 000 человек; эта толпа должна была быть вооружена и должна была подать петиции национальному собранию, заседавшему в кавалерийской школе, и королю. Жирондисты полагали, что этим они достигнут своей цели и что король после этого умеренно будет пользоваться своим правом veto. Предлогом для процессии была годовщина клятвы в доме городского собрания и посадка дерева свободы в честь этого памятного дня.

Петион согласился; было устроено несколько предварительных совещаний при участии Сантерра, Манюэля, Сарра, Силлери и других людей, но исключительно жирондистов. В то же время рабочие предместий просили разрешения у муниципалитета явиться вооруженными; в этом им было отказано. Чтобы не быть ответственным в случае неудачи предприятия, Петион уведомил управление департамента о предстоящей демонстрации и предложил, чтобы процессию сопровождала национальная гвардия. Управление департамента отвергло это предложение и приказало мэру принять все меры для предупреждения незаконных сборищ. Но так как Петион был на стороне жирондистов и ничего не предпринял, то демонстрация могла пройти совершенно беспрепятственно.

Рано утром 20 июня податели петиции с оружием в руках собрались на площади Бастилии. Их было всего 1500 человек, но лишь только шествие тронулось, толпа возросла до 30 000. В толпе было много женщин и детей, и во главе ее шел импровизированный оркестр. Мужчины были вооружены ружьями, саблями, пиками и ножами; в толпе можно было заметить и очень странное древнее вооружение. На многих флагах демонстрантов было написано: «Конституция или смерть!», и это должно было выразить жирондистскую тенденцию демонстрации, но, в сущности, конституция вовсе не была нарушена тем veto, против которого направлена была демонстрация. Были, однако, и такие надписи: «Долой veto!», «Свобода или смерть!», «Народ устал от мук!». К одной жерди была привязана пара прорванных брюк с надписью: «Да здравствуют санкюлоты!» В конце шествия шел человек, который нес на пике бычье сердце с надписью: «Сердце аристократов!» Этот символ был направлен против аристократов. Вызывающие знамена, которыми жирондисты хотели запугать, большею частью не достигли своей цели, потому что их в большинстве случаев не принимали всерьез; зато они дали повод много и громко спорить против необузданности революции. Долгое время вся Европа не переставала страстно обсуждать эту жердь с прорванными брюками и пику с бычачьим сердцем, хотя оба эти значка не могли иметь важного значения.

Пивовар Сантерр, мясник Лежандр и маркиз де Сен-Юрюг, опустившийся дворянин с сомнительной репутацией, повели массу к национальному собранию. Оратором должен был выступить бывший нансийский адвокат Гюгенен, сказавший однажды, что сердце революционера должно быть как набатный колокол. Петиция, которую предполагалось подать, была написана вполне в жирондистском духе. В ней говорилось, между прочим: «Неужели счастье свободного народа должно зависеть от капризов короля, и неужели воля короля должна чем-нибудь отличаться от воли закона?» Но Людовик XVI своим veto ведь только осуществлял свое законное право.

Гюгенен стал у барьера законодательного собрания и потребовал угрожающим тоном возвращения уволенных министров. Собрание разрешило петиционерам пройти через зал заседаний. Верньо сказал: «Эти собравшиеся люди хорошо делают, что заботятся о будущем. Они показывают, что, несмотря на все интриги против свободы, они всегда готовы защищать ее». Жирондисты полагали, что важнее всего констатировать эту именно готовность.

Шествие через зал заседаний продолжалось три часа и сопровождалось пением известной революционной песни «Ça ira». Затем шествие двинулось по площади Карусель к Гюльери, чтобы потребовать от короля утверждения обоих декретов собрания. Если бы Людовик явился в этот момент перед народом, сказал бы что-нибудь вроде «Да здравствует конституция!», то вся жирондистская комедия имела бы не больше последствий, чем какой-нибудь мыльный пузырь. Но он не появился, и масса потребовала доступа в Тюильри. Муниципальные чиновники удалили стражу от входа, не желая, по-видимому, бороться с толпой. Здесь, конечно, ясно видна была рука Петиона. Масса проникла в замок и нашла двери в покои короля запертыми; она принялась топорами ломать двери, но Людовик понял уже, что демонстрация эта не носит опасного характера и что цель ее – побудить его только умереннее пользоваться правом veto. Он приказал открыть двери, и народ появился перед ним. Ему пришлось, правда, выслушать немало обидных слов, особенно от Лежандра, но он отнесся к этому равнодушно. «Чего хотят от меня?» – спросил Людовик, охраняемый несколькими гренадерами национальной гвардии. Так как он знал, в чем дело, то у него хватило мужества и теперь вторично отказался от утверждения обоих декретов. Поставили на стол стул, и Людовик сел на него. Ему протянули на пике красную шапку, и у него хватило хитрости, чтобы одеть ее и сорвать этим выражение бурного восторга. Когда же рабочий предложил королю выпить из его бутылки, и король так-таки выпил, то восторг стал беспредельным. По адресу короля раздавались аплодисменты, и когда Лежандр подошел с требованием утвердить декреты, то король твердым голосом ответил: «Теперь не время и не место требовать от меня этого». Добродушный народ приветствует короля в красной шапке, и начинается скорее комическая игра в вопросы-ответы между народом и королем, не носившая серьезного характера и продолжавшаяся до половины пятого; в это время является мэр Петион и требует от народа, чтобы он разошелся; народ немедленно повинуется.

В общем, приходится сказать, что жирондистская демонстрация потерпела позорную неудачу, потому что теперь уже нечего было и думать об утверждении обоих декретов. Двор увидел, как слабы и нерешительны страшные для него до тех пор жирондисты и что под их влиянием народ шел на всякую комедию. 20 июня имело почти такое же последствие, какое имело бы неудавшееся восстание, и авторитет короля возрос, благодаря поведению его, которое с внешней стороны было весьма решительным. С другой стороны, почтенное мещанство, испуганное смешными шествиями предместий, готово было снова броситься в объятия двора. Король получил адреса с выражением преданности, и они были покрыты многими тысячами подписей.

Когда вооруженные рабочие удалились с предместья, фельяны снова стали смелее, Лафайет решился действовать. Этот странный человек не верил, что он уже совсем утратил свою популярность. Невзирая на то что он стоял перед неприятелем, он решил поехать в Париж и призвать к ответу законодательное собрание. Он надеялся произвести впечатление на собрание своей воинственностью. Но очень скоро ему пришлось увидеть, как он обманулся; собрание отнеслось к нему как к просителю, и для того, чтобы присутствовать в заседании, ему пришлось занять и место просителя. С уничтожающей насмешкой Гадэ поставил вопрос, уж не разбиты ли австрийцы, раз Лафайет нашел возможным сюда явиться. Лафайет требовал преследования зачинщиков 20 июня, закрытия якобинского клуба и обеспечения конституции от насилий.

Собрание передало предложение Лафайета в петиционную комиссию и таким образом окончательно пристыдило «героя двух стран света». Но у него была потребность опозорить себя еще больше. Он предложил двору свои услуги, и тот же человек, который когда-то держал короля под стражей и преследовал его во время бегства в Варенн, готов был увезти короля в какой-нибудь другой город и оттуда вместе с ним бороться против законодательного собрания. Но двор, ожидавший помощи от Австрии и Пруссии, резко отклонил предложение Лафайета, не желая обязываться ему. Тогда Лафайет задумал собрать буржуазию, входившую в состав национальной гвардии, напасть на якобинцев, разогнать их и замуровать их зал. Но ему не удалось достать даже тридцати человек национальной гвардии. Теперь только «герой двух стран света» понял, что он достаточно осрамился, и возвратился опозоренным в армию.

Отечество в опасности

Хотя Франция объявила войну одной только Австрии, однако и Пруссия приняла участие в выступлении против демократической Франции. Она стянула войска к французской границе, и Фридрих-Вильгельм II возвестил в манифесте, что он берется за оружие для защиты интересов Германского государства, для подавления «анархии и брожения умов» во Франции и для восстановления монархической власти. Одновременно там указывалось на то, что Людовик XVI признал конституцию против воли и неискренне.

Это нападение иностранной державы, очевидно находящейся в союзе со двором, вызвало во всей Франции неописуемое возбуждение.

В Тюильри высчитывали, когда прибудут пруссаки, и народ французский видел, что все завоевания революции в опасности. Буржуазия боялась восстановления прежнего деспотического образа правления, крестьяне – восстановления прежних феодальных тягот, осуждавших их на непрерывную голодовку. Весь народ болезненно затрепетал от возбуждения и преисполнился невыразимым озлоблением против двора, который, все чувствовали это, призвал иноземные войска против революции. Теперь никого уже не интересовало то, что король не утвердил постановление об образовании возле Парижа лагеря 20 000 «объединенных». Из провинций, особенно из тех, где жирондисты были сильны, стали притекать массы народа и записываться к ним.

«Объединенными» называли всех, кто вооруженным пришел в Париж из провинции. Собственно говоря, их движение в Париж было уже восстанием. Особенно прославились «объединенные» Бретани и Марселя: марсельцы принесли с собою прекрасную революционную песню, сочиненную инженерным офицером Руже де Лиллем и ставшую с тех пор известной под именем Марсельезы. Существует предание, что Руже де Лилль в одну ночь, исполненный патриотического воодушевления, написал в Страсбурге и текст, и мотив, воспользовавшись для последнего немецким церковным мотивом. В первый раз он пропел ее в семье тогдашнего мэра Зитриха и увлек всех слушателей. Когда в Страсбурге впервые несколько сот добровольцев пропели эту песню хором, воодушевление, вызванное ею, было страшно велико. Эта бурная победная песня скоро зазвучала по всей Франции, увлекая повсюду массы с одинаковой силой и провожая республиканские отряды в бой.

После неудачи 20 июня собрание выступило с новой энергией. Оно поняло, что раз дело идет о наступлении врага, вступившего в союз с двором, то уже не может быть речи о том, чтобы считайться с veto короля. Верньо и Бриссо необычайно резко напали на двор, и действие их речей смело можно сравнить с действием пушечных выстрелов, направленных на Тюильри. «Король, ты думал, что взрослых людей можно успокоить клятвами так, как успокаивают детей игрушками, ты выставил себя в таком свете, как будто закон для тебя свят, а в то же время ты заботился о сохранении своей власти для того, чтобы нарушать закон; ты притворился преданным конституции только для того, чтоб сохранить за собой возможность уничтожить ее… Если благородство французского народа не произвело на тебя никакого впечатления, если у тебя нет других чувств, кроме любви к деспотизму, то ты не имеешь уже никакого значения для конституции, которую ты так преступно нарушил, не имеешь значения для народа, который ты предал».

Бриссо пошел еще дальше и прямо призывал к восстанию. «Вам говорят, – сказал он, – бойтесь королей венгерского и прусского. Я же говорю вам: главные силы врага – это двор, и там они прежде должны быть разбиты. Вам говорят: поразите упорных священников, я же говорю вам: поразите Тюильри, и вы тем же ударом поразите и священников. Вам говорят: преследуйте всех смутьянов, бунтовщиков заговорщиков, я же вам говорю: все они сами собою рассеются, когда вы выступите против кабинета в Тюильри. Этот кабинет представляет собой центральный пункт, к которому сходятся все нити, где задумываются все интриги. Кабинет этот играет народом как мячиком. В этом вся суть нашего положения, источник всех бед, тот пункт, который нужно изменить».

Собрание постановило, что оно вправе объявить отечество в опасности в случае, если положение станет очень критическим. Объявление это будет возвещено сигнальными выстрелами. С этого момента все общинные власти и управления департаментов становятся перманентными; все способные носить оружие должны вступить в национальную гвардию; все оружие должно быть роздано. Возмущение или попытка к нему с этого момента наказывается смертью, а ношение других значков, кроме трехцветного национального, считается уже возмущением.

Этим, конечно, было ограничено королевское veto, но вместе с тем делался неизбежным глубокий и резкий конфликт между королевской властью и народным представительством.

Однако еще до этого конфликта в собрании разыгралась одна замечательная сцена. Ламуретт, епископ лионский и конституционалист по убеждениям, произнес сентиментальную речь о примирении партий, которое, конечно, при данных обстоятельствах было совершенно невозможно. Но собрание на момент поддалось действию его речи, и им овладело нечто вроде примирительного ослепления. Начались объятия; конституционалисты, жирондисты, якобинцы, казалось, братски примирились, и когда король явился в собрание, его приняли с энтузиазмом. Эту трогательную сцену, происшедшую 7 июля 1792 года, называли потом насмешливо «примирительным поцелуем Ламуретта». Не прошло и двух дней, как сила событий уже не оставила и следа от этой сцены, которая в якобинском клубе была названа поцелуем Иуды.

Приближение пруссаков придало двору смелость, и он теперь менее всего склонен был к примирению. Немедленно после «примирительного поцелуя» Петион был устранен от должности за то, что не предупредил демонстрации 20 июня. Но народ решил воспротивиться этому. Всюду стали бурно требовать возвращения Петиона, и по улицам раздавался дикий клич: «Петиона, или смерть!», ставший в эти дни паролем революционного Парижа. Собрание, недолго думая, вновь назначило Петиона на прежнюю должность. Двор несколько испугался при виде такой решимости и не мог принять определенного решения. В это время, 11 июля, получилось известие о наступлении пруссаков, и собрание действительно объявило отечество в опасности; эта мера изолировала и парализовала двор. Якобинцы немедленно же воспользовались этим и выступили с требованием сместить короля; первое предложение этого рода было сделано Марселем.

Тогда Лафайет вновь предложил двору свои услуги. Ему удалось склонить бесхарактерного маршала Люкнера на свою сторону, чтобы увезти короля в Компьен. Оттуда, предполагалось, Людовик уедет за границу и примет меры против якобинцев. Лафайет, как он говорил, надеялся на честность короля и полагал, что последний сохранит все новые учреждения. Такое доверие было очень неуместно в такой момент, когда король успел уже поднять иностранные державы для уничтожения конституции, на верность которой он присягал. Людовик ответил генералу фельянов презрительной насмешкой и поручил передать ему, чтобы он лучше и впредь служил «вороньим пугалом» у революционеров и старательно исполнял свое «генеральское ремесло». По-видимому, эта насмешка даже не оскорбила особенно чувствительного Лафайета.

14 июля праздновали годовщину взятия Бастилии, но при совсем других обстоятельствах, чем два года тому назад: не было стройного шествия на Марсово поле; все перемешалось. 83 палатами были представлены департаменты Франции; возле алтаря отечества возвышалось высокое дерево, увешанное символическими изображениями феодализма; дерево это предполагалось сжечь. Король, холодно встреченный народом, снова принес одну из своих клятв. В этот день он уже имел на себе панцирь. От предложения зажечь дерево феодализма он уклонился, сказав: «Феодализма уже не существует». После этого национальная гвардия проводила его домой. Народ сам зажег дерево феодализма и демонстративно кричал: «Да здравствует народ и мэр Петион!» и «Петиона или смерть!»

Таким образом, праздник объединения не смягчил конфликта, как надеялись некоторые глупцы. Натянутость отношений между королем, собранием и народом достигла максимума. Уже нередко можно было слышать открытые заявления, что борьба неизбежна, и все готовились к бою.

Взятие Тюильри

10 августа 1702 года парижское население приступом взяло Тюильри и свергло династию Бурбонов, так долго господствовавшую над Францией. Людовик XVI поплатился при этом за свою собственную вину и за вину своих предшественников.

Кто был героем этого дня?

«Объединенные» и революционеры – рабочие из предместий Парижа.

Конечно! Но не меньшую роль сыграл и так называемый Брауншвейгский манифест, появившийся как раз в этот критический момент.

Прусская армия, которая должна была вторгнуться во Францию, стояла под начальством Карла-Вильгельма-Фердинанда, герцога Брауншвейгского. Герцог этот нашел нужным предупредить о своем вторжении манифестом. Людовик XVI прислал ему проект манифеста через доверенного своего Малле дю Пана. Но граф д’Артуа нашел, что проект составлен в слишком мягких выражениях; ему хотелось наполнить его угрозами. Он приказал одному эмигранту написать проект манифеста в его вкусе, и в нем французам преподнесены были детские нравоучения и ужасные угрозы. Герцог Брауншвейгский почти ничего не изменил в этом проекте и издал его в виде манифеста 25 июля 1792 года.

Именем императора австрийского и короля прусского герцог Брауншвейгский возвещал в этом манифесте, что он намерен положить конец анархии внутри Франции, оставить нападки против трона и алтаря, восстановить законную власть, вернуть королю свободу и безопасность, которой он лишен теперь, и упрочить законную власть его. Затем в нем говорилось следующее: «Жители городов, местечек и деревень, которые осмелятся защищаться против войск его императорского и его королевского величеств и будут стрелять в них, будут тут же наказаны по всей строгости военно-полевого суда, дома же их будут снесены или сожжены… Городу Парижу и всем жителям его без различия предлагается немедленно и без всякого отлагательства подчиниться своему королю. Его императорское и королевское величества возлагают, под страхом смертной казни по военному суду и без всякого снисхождения, ответственность за все, что произойдет, на всех чиновников. Кроме того, их величества ручаются своим императорским и королевским словом, что они, примера ради, отомстят Парижу так, что он этого никогда не забудет; они предадут его военной экзекуции и полному уничтожению; виновные зачинщики понесут заслуженное наказание, если замок Тюильри подвергнется какому-нибудь нападению, если королевским величествам Франции будет причинена малейшая несправедливость, или если немедленно не будут приняты меры, гарантирующие им полную свободу и безопасность… С другой стороны, если жители Парижа быстро и точно исполнят вышеприведенные требования, то его императорское и его королевское величества обещают им заступничество перед его христианнейшим величеством, с целью добиться для них прощения за их проступки и заблуждения. Наконец, их величества считают законами только те законы, которые изданы королем Франции в то время, когда свобода его ничем не была ограничена».

Этот беспримерный манифест произвел во Франции ошеломляющее впечатление. Ввиду угрожающего позора весь народ поднялся, как разъяренный лев. Париж, куда стекались «объединенные» из всех провинций, напоминал собой разбушевавшееся море. И среди этого бурного океана в Тюильри сидел двор с королем, относительно которого было хорошо известно, что он в заговоре с наступающим врагом. Океан этот неизбежно должен был поглотить двор, и к этому случаю больше, чем к какому-нибудь другому, подходят слова, сказанные Гёте Эккерманну: «Виновником великих революций никогда не является народ, а всегда правительство».

Французский народ снова увидел, что завоеваниям революции грозит опасность. Если же эмигранты и союзники их надеялись, что парижское население испугается страшных угроз манифеста, то этим они только показали, как мало они знали народ. Он обнаружил такое воодушевление и такую революционную энергию, какой за ним до сих пор еще не знали. Двор грозил государственным переворотом, врагу противопоставлены были слабые силы под начальством ненадежных генералов, и при таком ужасном критическом положении Париж собственными силами спас завоевания великой революции.

Сантерр, влиятельный агитатор Сент-Антуанского предместья, находился, по-видимому, в тайных сношениях с двором; он уверял, что король готовил государственный переворот на 12 августа, но что он, Сантерр, отговорил его. Он слышал будто бы, что королева сказала королю: «Ваше величество, вы подверглись оскорблению и брани, за это надо отомстить, и все уже готово». Возможно, что эта связь с двором и была причиной того, что Сантерр 10 августа действовал нерешительно.

В это время двор очень старался при помощи подкупов завербовать себе сторонников, потому что немногие дворяне, так называемые рыцари кинжала (они всегда носили кинжалы), преданные ему из убеждения, ничего не могли сделать. Из солдат национальной гвардии и босяков они образовали клуб и тратили на него ежедневно 10 000 франков. Другой роялистский клуб был основан неким Льетаном. Но оба клуба не имели никакого значения, потому что на этот раз против двора поднялся действительно весь народ за исключением дворянства и священников, уклонявшихся от присяги.

Буржуазное общество увидело, что манифест герцога Брауншвейгского грозит конституции, бывшей для него идолом и гарантировавшей ему его собственность и личную свободу. Оно разорилось и обратилось против двора, призвавшего пруссаков. Представителями этого масса выступили жирондисты, провозгласив своим паролем смещение короля.

Это стало открытым требованием во всей стране, но громче всего оно звучало там, где жирондисты имели влияние.

Мелкая и средняя буржуазия, равно как и сельское население, со страхом ожидали вторжения пруссаков. Горожане опасались за свою недавно завоеванную независимость. Не успели они отдохнуть от невзгод старого порядка, как пруссаки, хотели уже восстановить его. И они восторженно встречали клич жирондистов: «Пойдем ко дворцу!»

Но больше всего энергии обнаружили собравшиеся в Париже «объединенные», а также рабочие предместий. «Объединенные» из Марселя были размещены в здании кордельеров. Их удалось склонить в пользу переворота, и они были готовы на все. По настоянию Дантона их щедро угощали, а 30 июля им задали пир: так как двор в тот же день устроил пир для преданной ему части национальной гвардии, то не обошлось без кровавой битвы, по которой можно было судить уже об ожесточенности предстоящей борьбы.

Рабочие предместий тоже были на все готовы. Они жили в нищете и страшно страдали от недостатка провианта в Париже. Им платили ассигнатами, курс которых и тогда уже стоял очень низко, между тем как цены на товары быстро росли. К конституции они были довольно равнодушны, потому что она не принесла им значительного облегчения их участи. Мы уже читали их жалобы в письме к Марату. Когда они требовали повышения заработной платы, органы высшей буржуазии сурово отказывали им. Многочисленные столкновения и беспорядки в предместьях стоят в тесной связи с обострением и ослаблением голодной нужды в Париже. Эти рабочие прекрасно знали, что плоды революции достались другим. Они ненавидили буржуазию не меньше, чем дворян и духовенство, но это, конечно, не уменьшало их ненависти ко двору. Инстинктивно они чувствовали в конституции прогресс, несмотря на то что никаких прямых выгод она им не доставила. При такой нужде они не могли ждать пароля, и уже 25 июля в предместьях была попытка к восстанию. Целью его было взятие в плен короля и отправка его в Венсенн. Но Петион подавил это восстание для того, чтобы предотвратить поражение.

Якобинцы и кордельеры, видевшие, что 20 июня жирондисты сумели воспользоваться массами населения предместий только для пустой демонстрации, решили устроить организованное восстание всегда готовых к этому рабочих предместий. К этому якобинцы и кордельеры были вынуждены приближением пруссаков и приготовлениями двора. Можно было видеть, что в Тюильри готовятся к бою, что швейцарская гвардия и буржуазные батальоны национальной гвардии тоже снаряжаются для того, чтобы, с одной стороны, решительно выступить против восстания, а с другой – напасть на клубы и законодательное собрание, когда подступят пруссаки. Единственной надежной защитницей двора в Париже была швейцарская гвардия. Эти республиканцы служили чужой монархии за деньги, они боролись и умирали за двор. В чужой стране они помогали защищать деспотизм с такой же храбростью, с какой их предки защищали свободу в Швейцарии. Роль эта была трагична, но не благородна.

Восстание было организовано якобинцами и кордельерами, между тем как жирондисты только заботились о том, чтобы сохранить свободу действий. Энергичнейшие же из них, например, молодой и горячий Барбару из Марселя, Луве, Карра и др., пошли рука об руку с якобинцами. Кордельеры служили связью с рабочими предместий. Был избран инсуррекционный комитет, назначивший восстание на 10 августа, чтобы предупредить угрожавшее нападение двора. Руководителем всего дела выступает Дантон, проявивший необыкновенную деятельность и редкую энергию. Казалось, что был не один, а несколько Дантонов. Его громовой голос раздавался и в клубах, и на улицах; его могучая фигура с повелительным лицом возвышалась над толпами народа в предместьях. Если он действительно был подкуплен двором, то его необузданная революционная деятельность в эти дни несомненно была не в интересах двора.

Итак, двор и народ в боевой готовности стояли друг против друга, и столкновение стало неизбежным.

Жирондисты думали, что им удастся разрешить кризис одним постановлением законодательного собрания. 3 августа Петион предстал перед собранием с петицией генерального совета парижских коммун, в которой коммуны обвиняли короля в участии в заговоре и требовали низложения его. В угрожающих обращениях к законодательному собранию секции требовали, чтобы король был предан суду за свои контрреволюционные попытки. Депутации сменялись депутациями, и все они в один голос требовали низложения короля.

Жирондисты продолжали колебаться; были даже признаки того, что некоторые из них не устояли перед подкупами двора. От решительного шага они, однако, уклониться не могли, и обсуждение вопроса о низложении короля было назначено на 9 августа.

Через Колло д’Эрбуа, человека очень энергичного, якобинцы потребовали от собрания, чтобы Лафайет был предан суду. Бесхарактерный старый Люкнер позволил выпытать себя и, таким образом, выдал, что Лафайет хотел склонить его к нападению на собрание. 8 августа собрание обсуждало это дело и большинством 446 против 224 оправдало Лафайета. Народное возбуждение усилилось, многие из депутатов, голосовавших за Лафайета, были осыпаны бранью и угрозами, а некоторые подверглись даже побоям. Портрет Лафайета был сожжен народом а медаль, которую отчеканил для него город Париж, была впоследствии, по предложению Дантона, сломана палачом.

9 августа началось обсуждение вопроса о низложении. Конституционалисты требовали, чтобы «объединенные» удалились из Парижа. Разные известия возвещали близость бури; народ был до крайности возбужден. 35-я секция поручила передать собранию, что если в полночь король не будет смещен, то оно услышит набат. Все остальные секции, кроме одной, присоединились к этому заявлению. Собрание вызвало мэра и управляющего департаментом, и оба они заявили, что они ничего не могут сделать. Собрание прекратило свое заседание, не. приняв никакого решения.

Случилось, конечно, то, чем грозили секции.

В полночь зазвучал набат: «объединенные» взялись за оружие, и предместья восстали. Барабан зазвучал на улицах, и длинные боевые колонны начали выстраиваться. Дантон, Камилл Демулен, Шабо, Барбару работали над тем, чтобы побудить массы к восстанию. В эту ночь в буйном клубе кордельеров председательствовал Дантон. В полночь он велел ударить в набат и выстрелил на площади Карусель из пистолета. Затем он явился к марсельцам, разместившимся в здании кордельеров, и вдохновенной речью воодушевлял их к бою. Марсельцы выразили ему сочувствие, вышли на улицу, и «Марсельеза», победная песня революции, зазвучала на улицах, вдохновляя массы и увлекая их за собой.

Командование восставшими было поручено эльзасцу Вестерману, бывшему прусскому унтер-офицеру, находившемуся в дружеских отношениях с Дантоном. Этот талантливый солдат выстраивал свои колонны, как состарившийся в боях генерал. Сантерр колебался, и говорят, что Вестерман даже занес над ним шпагу, чтобы заставить его дать знак Сент-Антуанскому предместью к восстанию.

В это время в городской ратуше тоже произошел революционный акт – прежняя парижская коммуна была низвергнута. Гугенен появился в ратуше во главе секций; мандат коммуны был объявлен истекшим, и была избрана новая коммуна, состоявшая из самых решительных революционеров. Гугенен был назначен президентом; восстание, таким образом, получило во главе одного из своих учреждений должностное лицо, немедленно обнаружившее энергичную деятельность.

В тот момент, когда зазвучал набат, Петион находился в Тюильри, и роялисты хотели задержать его в качестве заложника. Собрание узнало о критическом положении, в котором он находится, и декретом потребовало его к себе. Тогда Петиона выпустили из Тюильри, заставив его предварительно дать письменное приказание новому командиру национальной гвардии, бывшему гвардейскому капитану Манда, в случае насильственного нападения отразить его силой.

Конституционалист Манда взялся за дело вместе с командиром швейцарцев де Майярдоцом. Они имели в своем распоряжении несколько больше 1000 гвардейцев-швейцарцев и несколько батальонов национальной гвардии; относительно последней не было известно, насколько она будет надежна при защите Тюильри. Кроме того, в Тюильри было еще 120 дворян, вооруженных шпагами и пистолетами. Манда сделал все приготовления к упорному сопротивлению.

Гугенен приказал взять мэра Петиона под стражу, чтоб снять с него таким образом всякую ответственность. В пять часов утра Манда потребовали в ратушу. Он сперва не хотел, но департаментский секретарь Редерер, сыгравший в тот день столь удивительную роль, убедил его пойти. Манда пошел. Прибыв в ратушу, он увидел, что там все новые лица, и скоро он нашел среди них своих политических противников. Ему был поставлен вопрос, почему он приготовился к обороне. Он сослался на приказание Петиона, но отказался предъявить его. В то время как его обыскивали, коммуне было представлено составленное приказание батальонным командиром национальной гвардии напасть с тыла на двигающиеся к Тюильри колонны восставших.

Теперь Манда погиб. Гюгенен объявил его арестованным и приказал отвести его в тюрьму аббатства. Говорят, что Гюгенен сделал при этом горизонтальное движение рукой. На лестнице ратуши Манда был убит выстрелом из пистолета.

Отсутствие коменданта вызвало замешательство в Тюильри. Национальиая гвардия, которая должна была помогать при защите двора, была недовольна тем, что она должна сражаться в одних рядах о ненавистными дворянами. Редерер предлагал удалить дворян, но король и королева не хотели согласиться на это.

В пять часов утра король решил сделать смотр своим защитникам, но он совсем не был пригоден для этого: у него был невоинственный и неловкий вид. Только два батальона национальной гвардии из кварталов, населенных крупной буржуазией, обнаружили готовность сражаться за короля; остальные же батальоны открыто выражали свое сочувствие восстанию. Раздавались возгласы: «Да здравствует народ!» и «Долой veto!». Канониры вынимали заряды из пушек.

Бледный и перепуганный вернулся король со смотра. Теперь он видел, что дело его потеряно. Он совещался со своими министрами о том, что ему делать, а в это время член муниципалитета уже явился с известием, что колонны восставших подступили. Они взломали цейхгауз и вооружились. Это были 15 000 человек из Сент-Антуанского предместья и 5000 человек из Сен-Марсо. У них были также пушки. Впереди шли марсельцы и бретонские «объединенные» под начальством Вестермана.

Когда двор увидел наступавший народ, он совсем потерял присутствие духа. Только что Людовик не нашел даже нужным ответить что-нибудь на совет Редерера отдать себя под защиту законодательного собрания, – теперь же один из министров спросил: «Чего же им надо?» – и один муниципальный чиновник ответил: «Низложения!» – «А после низложения?» – спросила королева. Чиновник молча ей поклонился. Родерер повторил свой совет отправиться в законодательное собрание. «Я скорее дам пригвоздить себя к стене», – ответила королева. «Вы, следовательно, берете на себя ответственность за жизнь короля, вашу жизнь, жизнь детей ваших и ваших защитников?» – сказал Редерер Марии-Антуанетте.

Эти слова побудили короля покинуть Тюильри и отправиться в законодательное собрание. 200 швейцарцев и 300 человек национальной гвардии сопровождали его. Пришлось пройти через большую толпу, собравшуюся около кавалерийской школы, в которой заседало собрание. Людовика осыпали проклятиями и бранью. Собрание послало ему депутацию навстречу. Войдя в зал заседаний, он сказал: «Я явился затем, чтобы предупредить великое преступление; я думаю, что нигде не могу быть в такой безопасности, как среди вас».

Верньо, председательствовавший в собрании, уклончиво ответил, что собрание присягало охранять права народа и установленную власть, собственно говоря, он мог бы сказать королю, что народные массы тоже отправились ко дворцу, чтобы предупредить великое преступление, именно государственный переворот, задуманный в союзе с иноземными державами.

Король сел рядом с президентом. Но Табо напомнил о том пункте конституции, по которому работы собрания не должны происходить в присутствии короля. Ввиду этого король со своим семейством должен был удалиться в ложу секретаря, записывавшего прения. Отсюда он наблюдал за ходом событий; здесь он слышал, как депутации требовали от собрания его низложения. Мария-Антуанетта, которой нельзя отказать в присутствии духа и уменье владеть собой, сохранила гордый и надменный вид даже в тот момент, когда стал слышен пушечный и ружейный огонь у Тюильри. Король попросил есть, он почувствовал аппетит и уписывал курицу в то время, когда корона падала с его головы.

Между тем вооруженный народ проник в замок и заполнил тюильрийский двор. Швейцарцы стояли неподвижно и, по-видимому, не хотели первые открывать битву. Первоначально обе стороны перебранивались, и можно было думать, что дело обойдется мирно; кроме того, и швейцарцы могли бы понять, что после бегства короля защита дворца бесцельна. Но перебранка, вначале шутливая, становилась все серьезнее. До сих пор неизвестно, кто первый открыл враждебные действия. Обе стороны были на очень близком расстоянии друг от друга; швейцарцы дали убийственный залп, положивший большое количество восставших. Массы испугались, пришли в замешательство и бросились бежать к выходам, оставив в первый момент страха даже свои орудия. Швейцарцы завладели орудиями и выстрелили из них в народ. Картечь уложила множество людей: двор покрылся трупами, и кровь потекла потоками. Хладнокровный и мужественный Вестерман в этот день спас народу его свободу. Он собрал беглецов и направился к замку, толпа оттеснила швейцарцев, осыпая их градом ружейного и орудийного огня. Главная лестница замка была взята штурмом, и бой продолжался в коридорах и залах Тюильри. Король приказал теперь швейцарцам прекратить бой, но не так-то легко было успокоить распаленную ярость, и почти все швейцарцы пали под ударами озлобленного народа, кровью которого был затоплен двор Тюильри. Дворяне и придворные лакеи тоже стали жертвами разбушевавшегося народного гнева.

Но женщин не трогали. Хотели было убить нескольких придворных дам, но тут кто-то крикнул: «Не позорьте нашего народа. Пощадите женщин», и те дамы, которые принимали такое живое участие в заговоре двора, остались живы. Народ заполнил ходы и коридоры громадного замка, проник в комнаты и всюду уничтожил знаки монархической власти Бурбонов. Может быть, при этом и погибло много произведений искусства, но никто ничего не грабил. Народ боролся, а не грабил, и так это всегда бывает во время великих народных движений. Некоторые пытались было красть, но их тут же вешали и надписью свидетельствовали об их преступлении. Народ справедливо не хотел, чтобы его позорили отбросы, приставшие к восстанию.

Много из найденных драгоценностей было передано собранию и общинному совету.

Во все время боя собрание находилось в сильном возбуждении. Депутаты клялись умереть на своем посту, что, между прочим, было совершенно излишне, так как нападение предместий не было направлено против собрания. Когда ружейный и орудийный огонь стал слабее, отдельные участники боя, обрызганные кровью и черные от пороха, стали являться в собрание, чтобы возвестить победу восстания.

Собрание не знало, что делать, оно выпустило объявление, призывающее народ к спокойствию и повиновению властям; в данный момент, в момент восстания, это было даже смешно. Но революционная коммуна, стоявшая теперь под руководством Дантона и чувствовавшая теперь за собой силу народа, решила использовать победу. Депутация от общинного совета явилась в собрание, придав себе очень гордый вид; перед ней несли знамя с надписью: «Отечество! Свобода! Равенство!» Общинный совет потребовал низложения короля и притом таким тоном, который исключал возможность отказа. Последовало еще много депутаций, и все они поддерживали требование общинного совета.

Трусливые, двуличные и нерешительные жирондисты охотно предпочли бы уклониться от решения этого вопроса, но их приперли к стене. Верньо чувствовал, что его партии остается или пасть с королем или низвергнуть его. Он предпочел последнее. Вследствие этого он внес предложение отставить короля от должности, прекратить выдачи по цивильному листу, а наследному принцу дать воспитателя. Предложение это было принято; кроме того, было решено созвать национальный конвент. Королевская семья была отдана под охрану общинного совета и содержалась в так называемой башне тамплиеров – старинном громадном здании, носившем свое имя по ордену тамплиеров, которые когда-то пали жертвой произвола Бурбонов. На этом здании остановились потому, что оно было изолировано и здесь легче всего было помогать освобождению или бегству короля.

Когда король узнал о своем низложении, он сказал некоторым членам собрания; «То, что вы здесь делаете, не совсем согласно с конституцией». Призвание пруссаков и австрийцев еще менее согласно было с конституцией.

Низвержение королевской власти, на которое собрание само не решилось, стоило народу многих жертв. Цифра потерь восставших колеблется между 1500 и 5000. Верной цифрой, как всегда в таких случаях, будет средняя. Со стороны швейцарцев пало 700 человек; кроме того, пало много солдат-роялистов из национальной гвардии, много дворян, находившихся в Тюильри для защиты короля. Озлобленный народ убил еще в тот день Клермон-Тоннера, известного аристократа-конституционалиста первого собрания; также пал в этот день известный писатель Сюло, которому теперь отомстила оклеветанная некогда им Теруань де Мерикур. Теруань приняла участие в бою, и этим закончилась ее политическая карьера; она была сторонницей жирондистов и немного спустя подверглась за это нападению со стороны каких-то женщин из народа, сорвавших с нее платье. После этого случая она помешалась, и это доказывает, что она была недюжинной личностью. Еще четверть века прожила она в камере Сальпетриера, уверенная, что все еще продолжается 1793 год.

Люсиль Демулен, жена Камилла, одна из трогательнейших жертв революции, оставила нам интересное письмо, из которого можно видеть, что переживали в эти бурные дни семьи демократических вождей: из него можно видеть, как не уверены все они были в исходе восстания, против которого высказалось ненадежное собрание. Но народ и на этот раз сумел победить.

Рабочие удалились обратно в предместья, предоставив клубам и коммуне покончить с вызванным ими кризисом. Народ предместий заплатил своею кровью за всеобщее освобождение, но то, что ему дали за это, было очень незначительно; пока же рабочие были довольны и тем, что им не нужно умирать с голоду. Они требовали народной республики, и скоро им пришлось вступить из-за этого в борьбу с жирондистами, которые домогались республики мелкобуржуазной. Вот почему рабочие предместий появлялись немедленно, как только их призывали вожди крайней демократии. Мы увидим, как эти рабочие голодали и в то же время заведовали общественными делами Парижа, этот период господства рабочих – один из наиболее интересных эпизодов французской революции.

Демократический государственный переворот

Ни один департамент не воспротивился низвержению Людовика XVI. Зато в армии, стоявшей на границе, было немало влиятельных и преданных двору людей; они предпочли бы скорей видеть Париж во власти иностранцев, чем во власти демократии. Но приближение прусского войска склоняло все большее число генералов к тому, чтобы признать происшедшие в Париже перемены и подчиниться новым властям. Таково было мнение Дюмурье, Кюстина, Келлермана, Бирона, только Лафайет не задумался в виду у неприятеля стать против Парижа и надеялся, что за ним последует и армия его, состоявшая приблизительно из 30 000 человек. Он приказал задержать в Седане трех комиссаров, которых послало к нему собрание, чтобы потребовать от него признания происшедших событий. Затем Лафайет привел свою армию к присяге на верность королю и готовился выступить против Парнаса, на который в это же время наступали прусские и австрийские войска.

Законодательное собрание выпустило обвинительный декрет против этого генерала, задумавшего столь изменническое восстание, и армия отложилась от Лафайета. Он понял, что проиграл игру. Вместе с Латур-Мобуром, Ламетом и некоторыми другими из своих друзей он хотел бежать в Голландию, но попал в руки австрийцев, которые обращались с этим человеком, восставшим на защиту короля, как с революционером. Его содержали в тюрьме под строгим присмотром, и только после заключения мира в Кампо-Формио в 1797 году он был освобожден.

Таким-то образом «простак» Лафайет сошел со сцены Французской революции для того, чтобы через сорок лет сыграть по менее комичную роль. Командование войсками перешло к Дюмурье, который проявил во время этого острого кризиса все свои блестящие духовные способности.

С 10 августа в Париже появилась новая власть. На место низложенного короля законодательное собрание хотело поставить себя в качестве исполнительной власти. Оно отставило от должности министров и назначило новое правительство под именем исполнительного совета. Министры, уволенные королем в отставку, были вновь призваны к власти: Ролан получил министерство внутренних дел, Клавьер – министерство финансов, а Сервзи – военное. Министерство иностранных дел досталось тоже жирондисту – Лебрену, морское – Мошку, которому помогли здесь его математические познания. Однако жирондисты хотели уделить место и деятелям 10 августа, поэтому Дантон получил министерство юстиции. Этот выбор определил собой характер нового правительства, потому что Дантон, опиравшийся на революционные народные массы, скоро подчинил себе всех остальных министров, опиравшихся только на собрание. Дантон оказался на высоте своей исторической роли. Этот молодой человек, не имевший никакого значения, пока он был адвокатом, неожиданно обнаружил гений и уменье настоящего государственного человека. Средства его были грубы и речь его соответствовала им. Но из такого острого кризиса можно было спасти Францию только при помощи той ужасной, ни перед чем не останавливающейся анергии, которою он обладал. За время с 10 августа до открытия национального конвента он стоял во главе Франции: этот период французской революции носит его имя. Его кратковременная, могучая и кровавая диктатура открыла новый период – период борьбы Французской республики с феодально-монархической Европой. Как бы ни судить о средствах Дантона – его необузданной и прямолинейной политике нельзя отказать в значении.

Из тех людей, которые через год должны были выступить как представители власти во Франции, многие состояли в муниципалитете, куда они проникли благодаря мощной поддержке Дантона. Некоторые из тех, которые впоследствии хотели низвергнуть Дантона за его умеренность, в этот момент с ужасом смотрели на его решительные и прямолинейные меры. Секции в ночь с 9 на 10 августа отняли мандаты у своих представителей в муниципалитете и вместо монархистов выбрали решительных республиканцев. Петион остался мэром, а Манюэль – прокуратором коммуны. Начальствование над национальной гвардией получил Сантерр. В общинном совете можно было видеть Робеспьера, который здесь стал произносить свои блестящие речи; враги его утверждали, что во время боя 10 августа он спрятался в погреб. Он не мог еще понять всей высоты мысли Дантона и ограничивался ролью агитатора в то время, когда тот выступил уже государственным деятелем. Кроме того, на общинном совете заседали: Камилл Демулен, Дуве, Талльян, молодой экзальтированный журналист поэт Иосиф Шенье, автор знаменитой «Chant du Depart» Бильо-Варенн, мрачный, непреклонный и неумолимый профессор из Ла-Рошели, бывший артист Колло д’Эрбуа, хотевший отомстить осмеявшей его публике, и поэт Фабр д’Эглантин, друг Дантона. На место Дантона товарищем прокуратора был избран Шометт, бывший литератор и очень способный человек, ставший впоследствии одним из руководителей коммуны.

Этот общинный совет пользовался широким влиянием, потому что население предместий относилось к нему с доверием и потому что через Дантона он господствовал в кабинете министров. Таким образом, он оказался самостоятельной властью, во главе которой фактически стоял Дантон.

Марат тоже выступил теперь на сцену. Его свободе уже ничто не угрожало. Он положил конец своему подпольному существованию и еще вечером 10 августа расклеил воззвание с требованием решительнейших мер. Марат не был в числе членов коммуны, он был только одним из вождей той партии, которая сплотилась вокруг нее. Влияние его на коммуну было очень велико, и она предоставила ему ораторскую трибуну в зале ее заседаний. Воспоминание о тех преследованиях, которым подвергался Марат, побудило коммуну уничтожить несколько типографий, в которых печатались реакционные газеты; остальные типографии были предоставлены в распоряжение Марата.

Законодательное собрание объявило теперь действительными те свои декреты, против которых Людовик XVI выступил со своим veto: декреты против эмигрантов, которыми конфисковалось имущество последних и сами они заочно приговаривались к смерти, декрет против священников, уклоняющихся от присяги, и декрет о лагере «объединенных». Затем собрание послало ораторов и комиссаров в армии и провинции. Последние должны были провозгласить там новый порядок вещей, привести всех к присяге на верность свободе и равенству и с помощью народа низложить противодействующих чиновников.

Но эти меры показались коммуне недостаточными. Она видела, что сторонники только что низвергнутого двора тем заносчивее подымают головы, чем ближе пруссаки подходят к Парижу. Следовало опасаться контрреволюции и принять соответственные меры.

Марат всегда был сторонником диктатуры, потому что, по его мнению, революцию можно было пронести только при помощи строгой диктатуры; но он хотел, чтобы над диктатором все-таки тоже был контроль. По мнению, Марата, республика не могла считать себя упрочившейся до тех пор, пока все враги ее тем или иным путем не обезврежены. Это мнение теперь оспаривалось многими из тех, которые впоследствии выступили защитниками его; теперь и Робеспьер был против этого из опасения, что Бриссо станет диктатором. Дантон же тем меньше имел оснований бороться против этого мнения, что он сам в это время действовал, как диктатор. Он вошел и соглашение с Маратом, и они порешили на том, чтобы передать диктатуру вновь образованному общинному совету, как представителю парижского населения; собранию они не доверили бы и не преподнесли бы никогда этой диктатуры. Дантон и Марат лично не были близки друг с другом, но в эти дни они сблизились и даже раз обнялись в ратуше. Приняв диктатуру из рук Дантона, коммуна фактически оказалась в его руках.

Коммуна прежде всего взяла в свои руки ту полицейскую службу, которая до сих пор выполнялась мировыми судьями. Депутация общинного дома принудила законодательное собрание издать закон об общественной безопасности; по этому закону полицейская служба переходила к общинам. Всякая община, насчитывающая более 20 000 жителей, могла дополнить этот закон любыми постановлениями. Парижская коммуна немедленно учредила революционную полицию; члены муниципалитета стали чиновниками общественной безопасности. Затем общинный совет избрал наблюдательный комитет (comité de surveillance), в котором господствовал Марат и который мог издавать приказы об аресте. Этот комитет сразу произвел многочисленные аресты; он приказал арестовать всех, о ком было известно, что они находились или находятся в сношениях с двором. Масса реакционеров заполнила тюрьмы, но среди них были и бывшие демократы Барнав, Дюпор и Шарль Ламет.

Но этого было мало; надо было еще осудить заключенных, и законодательное собрание должно было с этой целью учредить особый суд. Сперва оно уклонилось от этого. Тогда от имени общинного совета явился в законодательное собрание Бильо-Варенн и заявил, что если в этот же день не будет принят декрет об учреждении нового суда, то в полночь зазвучит набат. К таким энергичным действиям общинный совет вынужден был прибегнуть ввиду поведения жирондистов; дело в том, что после того, как Робеспьер безрезультатно требовал от собрания учреждения революционного суда, это же собрание приняло предложение Бриссо напомнить парижскому населению, что оно должно оставаться сторонником фактически низвергнутой уже конституции.

17 августа было постановлено учредить суд, названный потом «трибуналом 17 августа». Он немедленно же был составлен. Всего судей было восемь. Робеспьер был избран президентом трибунала, но он уклонился от этого. Судьи были избраны путем косвенного голосования, и это очень огорчило Марата; он сильно нападал по этому поводу на «адвокатские и судейские штуки» и требовал тогда уже тех мер, к которым прибегли только в сентябре.

Орудием казни трибунала была гильотина. Эта машина, сыгравшая столь ужасную роль во время Французской революции, была будто бы изобретена врачом Гильотеном, входившим в число членов первого национального собрания. В действительности же, гильотина встречается уже в древности у персов, а в Средние века в Шотландии, Голландии, Богемии и Италии. Еще первое национальное собрание 1789 года постановило, что смертная казнь выполняется обезглавливанием; гильотину называли еще «Луизон» или «Луизетта», но имени д-ра Луи, подавшего особое мнение в пользу этой машины.

Трибунал 17 августа осудил несколько сторонников двора, между прочим, журналиста Дюразуара и интенданта цивильного листа Лапорта. Они были казнены гильотиной.

Возбужденный народ не удовлетворился этими мерами. Многочисленные жертвы 10 августа требовали мести, а приближение пруссаков имело своим следствием то, что население не выходило из состояния лихорадочного возбуждения.

Возник проект вооружить поголовно все население и выслать его против неприятеля, но это значило лишить Париж и другие города деятельных сторонников революции. Опасались, что при таком положении вещей аристократы и роялисты подымут восстание, и революция окажется между двух огней.

Состоялся совет, в котором приняли участие коммуна, Дантон, Марат, Камилл Демулен. Им пришла в голову мысль произвести демократический государственный переворот, так как учрежденный собранием трибунал действовал не так энергично, как они этого ожидали.

Но легко, однако, было прийти к соглашению относительно того, как произвести этот самый переворот. Робеспьер и его друзья были против таких насильственных мер, которых нельзя было бы оправдать законом. Что же касается Дантона и Марата, равно как решительных революционеров общинного совета Бильо-Варенна, Талльяна и членов наблюдательного комитета, то революционный насильственный переворот не вызывал у них никаких сомнений юридического характера. Свои смелые предложения они основывали на том, что при таком чрезвычайном положении, когда Франции угрожают враги внешние и внутренние, можно спасти страну и ее независимость только чрезвычайными же мерами.

Были попытки возложить ответственность перед историей за этот переворот и пролитую при этом кровь на Марата, Дантона и даже на Робеспьера. В действительности же в этом революционном акте отчаяния приняло участие гораздо больше лиц, чем это кажется. Государственный переворот во всех своих подробностях был подготовлен в министерстве юстиции; все министры, за исключением Ролана, знали о нем и не противились ему, потому что они не знали другого способа спасти себя. Дантон и Марат были только достаточно смелы и взяли на себя выполнение этого дела. В общем же, демократический государственный переворот был только вулканическим взрывом гнева и отчаяния парижского населения. Республиканцы инстинктивно набросились на внутренних врагов своих, чтобы обезопасить себе тыл в борьбе с наступающими чужеземными союзниками заключенного короля. Правительство Дантона только поддержало этот взрыв народного возмущения. Часто обвиняют Дантона и Марата в жестокости и кровожадности. Это несправедливо! Сердечная доброта Дантона стоит вне всякого сомнения; это видно хотя бы из того, что в эти дни, когда он должен был заковать себя в железо непреклонности, он не мог забыть о своей прежней дружбе с Барнавом, Шарлем Ламетом, Дюпором, дал им возможность бежать из тюрьмы и тем спас их от смерти. Марат был более суров, но тоже не отличался личной жестокостью. Ему были близко знакомы страдания нищеты; свое сердце и перо он посвятил народу. Его возмущал гнет, давивший неимущие массы, его возмущало высокомерие богачей. Любовь его к народу выступала часто в диких проявлениях, но самая любовь его, равно как его философские идеи, свидетельствуют о его высоком идеализме.

24 августа пруссаки взяли крепость Лонгин и двинулись на Верден. Падение Вердена открыло бы им беспрепятственный путь в Париж. Известие об этом вызвало страшное брожение в Париже. Клич «Долой роялистов!» пронесся по улицам. Народные массы ждали от коммуны и Дантона государственного переворота, и он таки произошел.

С неутомимой энергией Париж приступил к снаряжению добровольцев, которых в количестве 40 000 человек предполагалось послать на подкрепление отряда Дюмурье. Дантон очень энергично работал в этом направлении, коммуна же тем временем приняла меры против роялистов. 20 августа собрание объявило действительным свой декрет против священников, уклоняющихся от присяги; последовали многочисленные аресты таких священников. Наблюдательный комитет поместил несколько сот таких священников в тюрьмах аббатства, кармелитской и С.-Фирмен. За время с 29 до 31 августа наблюдательный комитет произвел многочисленные обыски во всем Париже, и в результате все тюрьмы оказались переполненными роялистами. Кроме упомянутых тюрем, пришлось воспользоваться еще следующими зданиями: Ла-Форс, Шателэ, Консьержери, Бисетр, Сальпетриер и Бернардинским монастырем.

Перепуганное собрание хотело восстать против мер коммуны, но последняя послала для того, чтобы защитить свой образ действий, депутации, в которых принимал участие и Петион; первого сентября всемогущий министр юстиции Дантон сказал своим громовым голосом по этому поводу в собрании следующее: «Среди всех предложенных мер нет ни одной решительной. Вы стоите под перекрестным огнем внешних врагов спереди и врагов внутренних, роялистов, сзади. И те и другие поддерживают друг с другом связи; роялистская директория Парижа находится в переписке с прусской армией, и для того, чтобы расстроить все эти планы, существует одно только средство: нагнать страх на роялистов».

Было ясно. Но опасность была достаточно велика: во многих местах сельское население, подстрекаемое священниками, не принимавшими присяги, совершало уже кровавые насилия над республиканцами. В Вандее обнаружились первые признаки восстания против революции.

Первого сентября пришло ложное известие, что Верден пал и что пруссаки идут на Париж. Народ толпами двигался по улицам; добровольцы потребовали, чтобы их повели на врага, и повсюду громко раздавалось требование отомстить заговорщикам, вступившим в союз с чужеземцами. В собрании снова раздался могучий голос Дантона: «Набат, который зазвучит, не будет сигналом тревоги, он будет сигналом для нападения на врагов отечества. Для победы над ними, господа, нужна смелость, смелость и смелость, и тогда мы спасем Францию».

В два часа пополудни загремели набат и барабаны, и народный суд начал свою работу в тюрьмах. Комиссары секций тщательно допросили всех заключенных и всех, кто не возбуждал подозрений, отпустили на свободу; наблюдательный комитет сделал еще одну проверку, чтобы отпустить еще некоторых.

24 священника из числа уклонявшихся от присяги и особенно ненавистных народу, должны были быть отправлены из ратуши в аббатство. По дороге на них напала вооруженная толпа, и все они до одного были перебиты пиками, саблями и штыками. Та же самая толпа напала в кармелитской церкви на сто восемьдесят священников и перебила всех, кроме четырех, спасшихся через забор. В тюрьмах дикий суд народа носил более правильный характер. Прежде всего суд образовался в аббатстве. В качестве народного судьи выступил Мальяр, известный еще по взятию Бастилии и как предводитель женщин во время похода на Версаль. Он уже в течение нескольких дней готовился к этой роли; он так был предан революции, что решился взять на себя ответственную роль руководства народным судом. Мальяр восседал с обнаженной шпагой, имея перед собой просмотренный министром юстиции список заключенных. Народ представлял собою нечто вроде присяжных. Заключенных выводили поодиночке и допрашивали. Если обвиняемого признавали невиновным, народный судья подымал конец шпаги вверх, и заключенного сейчас же отпускали. Если же обвиняемый признавался виновным, то судья опускал острие шпаги вниз и говорил: «Отправить этого господина в Форс» или «В Кобленц!». Мальяр так устроил для того, чтобы избавить себя и заключенных от тяжелых и мучительных сцен. У дверей приговоренных встречали пики и сабли поставленных там палачей, которые нанимались этим делом из-за заработка и получали за это высокую поденную плату от коммуны. В других тюрьмах дело происходило в таком же порядке. Бойня продолжалась несколько дней и закончилась 6 сентября; легко понять, что такой ужасный народный суд проявил много жестокости и грубости. В Бисетре, например, в толпу заключенных стреляли картечью. Когда же один сказал, что следовало бы тщательнее отделять виновных от невинных, то получил в ответ: «А когда пруссаки вступят в Париж и согласно своему манифесту будут уничтожать город, то они тоже будут разбирать, где виновные и невинные?» Но и в этой кровавой драме выступили и великодушные, и кроткие черты народного характера. Марат в своей газете рассказывает, что когда он в наблюдательном комитете узнал о бойне в аббатстве, то они вместе с Пани «как бы по внушению» воскликнули: «Давайте спасем мелких преступников, бедных должников, заключенных за драку!» Но его предосторожность оказалась излишней, потому что списки, имевшиеся в руках народных судей, были тщательно просмотрены и исключали возможность ошибок. «Если бы, – говорит Марат, – двор победил 10 августа, он не был бы так предусмотрителен».

Здание, в котором содержалась королевская семья, находилось под охраной муниципальных служащих, и на него даже не было произведено нападения.

Полагают, что число роялистов, погибших во время этого дикого народного суда, дошло до двух тысяч, но точно число их установить невозможно. Роялисты говорили, что было казнено несколько тысяч, но это, очевидно, преувеличено. Среди убитых была и княжна де Ламбаль, которую народ ненавидел как интимную подругу королевы. Ее хотели спасти под тем условием, чтобы она клятвенно отреклась от своей привязанности к королю и королеве. Она была настолько глупа, что уклонилась от этого и пала под пиками и саблями разгневанного народа. Голову ее воткнули на пику и пронесли мимо Temple, где находились король и королева. Варвары, всюду и всегда всплывающие во время катастроф, учинили над ее головой самые грубые, отвратительные вещи. Бывший министр Монморен тоже был убит. В Версале было убито большое число заключенных, которые должны были быть отправлены в Сошорский суд; сопровождавшая их национальная гвардия не помешала этому, и среди них были убиты бывший министр Делессар и герцог де Бриссак. Такие расправы произошли еще в нескольких местах.

Как только в тюрьмах начался народный суд, Робеспьер вместе с Петионом и Баррером отправились опечаленные к Дантону. Робеспьер требовал, чтобы Дантон вмешался. Но последний холодно ответил: «Пусть гибнет моя репутация, лишь бы Франция была спасена».

Третьего сентября у Дантона собрались все министры, за исключением Ролана, секретари собрания: Петион, Робеспьер, Демулен, Фабр д’Эглантин, Манюэль и много комиссаров секций. Совещание было посвящено тому, как прогнать пруссаков и спасти Париж. Тогда жирондисты еще сочувствовали государственному перевороту и народному суду; Луве в своей газете «La Sentinelle» решительно одобрял генеральный совет коммуны, спасший отечество. Только впоследствии жирондисты воспользовались этим государственным переворотом для того, чтобы напасть на Марата, Робеспьера и Дантона, обострив тем до крайности взаимное озлобление партий.

Наблюдательный комитет обратился к коммунам департаментов с циркуляром такого содержания: «Коммуна Парижа уведомляет, что пруссаки наступают на Париж; поскорее известите ваших братьев во всех департаментах, что часть заключенных в тюрьмах заговорщиков умерщвлена народом. Этот акт справедливости оказался неизбежным и необходимым, чтобы страхом обуздать тот легион изменников, которые останутся в Париже в то время, когда народ будет сражаться с неприятелем. Не подлежит сомнению, что после того, как целый ряд предательств привел страну на край бездны, народ поспешит с применением этой необходимой для общественного благосостояния меры; не подлежит сомнению, что вместе с парижанами все французы скажут: “Мы выступаем против врага и не желаем оставить в тылу у себя разбойников, которые погубят наших жен и детей”».

Таков был демократический государственный переворот 1762 года, давший историкам так много поводов для нападок. Никого не может радовать пролитая кровь; но если правильно оценить обстоятельства, то легко будет понять, что Дантон вынужден был прибегнуть к таким диким мерам. Помня угрозы брауншвейгского манифеста, люди стали убивать для того, чтоб самим не подвергнуться той же участи. Но было бы крайней ограниченностью не видеть возвышенных сторон в политике Дантона и Марата и утверждать, что это была только политика кровожадности. Если сравнить жертвы сентябрьских дней с великими кровавыми историческими оргиями, с массовыми казнями эпохи Реформации, с Варфоломеевской ночью и драгонадами, то количество пролитой во время сентябрьских дней 1792 года крови покажется незначительным перед теми потоками крови, которые пришлось пролить религиозной и политической демократии во время упомянутых катастроф.

Действие демократического государственного переворота было необычайно велико. Он вызвал перемену во всем. Широкая и глубокая бездна раскрылась и навсегда отделила новую Францию от всего того, что еще осталось от старой. В лице парижской коммуны революционная демократия овладела Францией, навела страх и ужас на врагов свободы. С сочившимися кровью ранами Франция вступила в бой с Европой, и тот самый народ, который сейчас только в дико вспыхнувшем гневе убивал роялистов и друзей низвергнутого двора, теперь сам массами умирал на границах Франции, отстаивая независимость своей родины.

IV. Канонада при Вальми

Между тем герцог Брауншвейгский подвигался все дальше и дальше. Возле Люксембурга он соединился с австрийцами, находившимися под начальством Клерфэ, и теперь направился на юго-запад. Французские отряды всюду отступали, Тионвиль и Ландау были окружены; 22 августа взят Лонгви. 1 сентября Клерфэ отбросил французов, стоявших у Стенэ, а 2 сентября сдался Верден, причем комендант этой крепости Боренер застрелился, чтобы избегнуть позора капитуляции.

Путь в Париж был открыт, и опасность для этого центра революции возросла до крайности. Но подобно тому как в сентябрьские дни столица нанесла решительный удар внутренним врагам, так и теперь нашла она средства для отражения неприятельского вторжения извне.

Дюмурье, принявший командование войсками Лафайета после отпадения последнего, стоял далеко на севере; все боялись, что герцогу Брауншвейгскому удастся перейти Аргонны прежде, чем Дюмурье успеет стать между Парижем и пруссаками. Но Карл-Вильгельм-Фердинанд Брауншвейгский был методический и медлительный стратег старой школы; он подвигался вперед столь медленно, что Дюмурье форсированными маршами удалось предупредить его, смелым маневром достигнуть Аргонн и занять переходы через них. Французский генерал считал уже дело выигранным и писал военному министру Серванну: «Верден взят, но я выжидаю пруссаков. Переход через Аргонны – это французские Фермопилы, но я буду счастливее Леонида».

Однако достигнутые, таким образом, выгодные позиции отчасти были снова потеряны, так как решительный Клерфэ со своими австрийцами и эмигрантами взял один из проходов через Аргонны. Тем не менее путь на Париж оставался занятым Дюмурье, и без битвы пруссаки не могли дойти до Парижа. Дюмурье в полной боевой готовности стал у Сен-Менеула. Теперь он был бы вынужден принять бой. Но герцог Брауншвейгский уклонялся от боя, и это было очень приятно Дюмурье, которому исход битвы представлялся столь же сомнительным, как и герцогу. Дюмурье хотел только остановить наступление пруссаков и задержать их до зимы в Шампани. От непрерывных дождей эта страна зимой превращается в болото; илистая меловая почва и глубокая грязь приносят болезнь людям, не привыкшим к этому климату. В то же время он начал переговоры, обманывая пруссаков обещанием помочь им в восстановлении королевской власти. Может быть, он это и серьезно думал, но пока что ему важно было выиграть время.

Пруссаки, чтоб не терять напрасно времени, напали между тем на один из корпусов Дюмурье, стоявший при Вальми под начальством генерала Келлермана. Келлерман занял высоты Вальми, и пруссаки направили на эту позицию сильный орудийный огонь. Французская артиллерия отвечала с такой же силой, и герцог Брауншвейгский по настоянию находившегося при армии прусского короля решил взять штурмом высоты Вальми. Келлерман, убедившись, что пруссаки наступают, построил спою пехоту плотными колоннами и отдал приказание остановить огонь, подпустить врага и ударить потом в штыки. Надев свою шляпу на шпагу, он закричал громким голосом: «Да здравствует народ!» Это слово пришлось кстати; оно было подхвачено воодушевленными защитниками республики и шумно прокатилось по рядам французской армии.

Пруссаки дрогнули; французы же бросились в штыки и энергично отбросили наступавшего противника. Затем канонада началась с еще большей силой. «Из пушек стреляли так, как будто это была стрельба взводами», – говорил находившийся при прусской армии Гёте. Под прикрытием своей артиллерии пруссаки отступили. Прусская граната ударила в это время во французский пороховой ящик и взорвала его на воздух; это нарушило немного боевой порядок французских рядов как раз в тот момент, когда Клерфэ со своими австрийцами начинал атаку. Но привыкшие уже к огню французы быстро оправились и выдержали натиск. Канонада продолжалась еще до вечера. И с той и с другой стороны было выпущено до 1000 зарядов. Французы потеряли около 700 человек, пруссаки и австрийцы – несколькими сотнями больше.

Сама по себе канонада при Вальми не имела значения, но последствия ее были неисчислимы. Здесь под огнем неприятельских орудий республика получила боевое крещение. Молодые солдаты республиканской Франции оказали неприятелю сопротивление, достойное привыкших к войне ветеранов. Могучий клик – «Да здравствует народ!» – был выражением их воодушевления и презрения к смерти. Канонада при Вальми имела для Франции такое же значение, как победоносная битва.

Войска остались на тех же позициях; Дюмурье продолжал свои переговоры, и, наконец, пруссаки подверглись всем невзгодам зимы в негостеприимной Шампани. Заразные болезни стали косить прусские полки, и через 10 дней после стычки при Вальми герцог Брауншвейгский начал отступление к Рейну, а Клерфэ направился на север. Лонгви и Верден снова перешли к французам.

Келлерман, немец из Франконии, получивший впоследствии от Наполеона титул герцога Вальмийского, гордился этой канонадой больше, чем всеми другими своими военными подвигами.

Париж был спасен от вторжения союзников. Прусские и австрийские юнкера, готовившиеся 20 сентября, как выражается Гёте, «поджарить и съесть всех французов», были ошеломлены: «Дело осталось так, как будто ничего и не было». Они не могли понять такого исхода и в вечер после стычки молча сидели у сторожевого огня. Только один человек среди них понял всемирно-историческое значение этого момента. Когда Гёте спросили, что он думает по поводу этих событий, он сказал: «Здесь сегодня началась новая эпоха всемирной истории, и вы можете сказать, что вы были при этом».

Веймарский философ понял, о чем говорили пушки при Вальми.

IV. Национальный конвент (первый период)

После сентябрьских дней значение законодательного собрания свелось к нулю. Вплоть до того дня, когда оно уступило место национальному конвенту, оно влачило вполне призрачное существование. 10 августа законодательное собрание решило созвать конвент, который должен был осуществить суверенитет народа и преобразовать в демократическом духе созданное недавно положение вещей. Прежде всего собрание решило для выборов в этот конвент установить всеобщее избирательное право. До того времени существовал ценз: правом голоса пользовались только французы, которые уплачивали прямой налог в размере ценности трех рабочих дней. Средняя поденная заработная плата равнялась в то время 50 сантимам (составляющим приблизительно 19 копеек). Таким образом, избирателем мог являться только тот француз, который платил, по меньшей мере, 150 сантимов налога. Это постановление, лишавшее большую часть рабочих избирательного права, было отменено законодательным собранием. Оно постановило, что каждый француз, достигший двадцатипятилетнего возраста и живущий своим трудом, может пользоваться избирательным правом. Но дать рабочим прямое избирательное право жирондисты, составлявшие большинство законодательного собрания, не решались. Выборы должны были оставаться и впредь косвенными. Марат, всегда выступавший в своей газете в защиту рабочих, вел ожесточенную борьбу против этого антидемократического ограничения избирательного права. Он обращался к секциям с призывом, чтобы они заставили собрание дать народу всеобщее и прямое избирательное право. «Вашему просвещенному и смелому правовому чувству, – так взывал Марат в своей газете к секциям, – столица отчасти обязана своим успехом; ему же будет обязано все отечество своим торжеством. Оставайтесь на своем посту для нашего спокойствия, для нашей славы, для блага государства! Не выпускайте из своих рук переданного вам кормила общественной власти, пока конвент не освободит вас от деспота и его клики, пока он не исправит ужасных ошибок конституции, являющихся неистощимым источником анархии и неурядицы, пока конвент не воздвигнет на незыблемых основах здание общественной свободы. Но для этого добейтесь отмены гибельного декрета о выборах депутатов в конвент. Просветите народ и созовите секции!»

Но это воззвание не произвело желательного действия; постановление о том, чтобы выборы были косвенными, осталось в силе.

Париж все еще находился в состоянии брожения; в провинции дела обстояли так же. На границе положение было критическое; неизвестно было, удастся ли отразить нападение соединившихся пруссаков и австрийцев. В Париже народные массы страдали от недостатка съестных припасов, и парижская коммуна должна была так или иначе разрешить трудную задачу снабжения столицы съестными припасами.

Стал ощущаться недостаток в хлебе, муке, мясе и многих предметах первой необходимости. Но рабочие были до того преданы делу преобразования Франции, что отодвигали вопрос о своей нужде на задний план, хотя жены их до поздней ночи стояли перед хлебопекарнями и мясными лавками, ожидая очереди, чтобы получить кусок мяса или хлеба. Всему этому должен был помочь конвент; от него ждали, что он уничтожит нужду в столице, успокоит деревню и освободит народ от притеснений со стороны богатых собственников; от него ждали, что он упрочит республику и победит внешних врагов. Вот при каких обстоятельствах происходили выборы и конвент.

Париж искал своих представителей почти исключительно в рядах крайней демократии и выбрал в конвент тех людей, на которых с большим или меньшим основанием возлагалась ответственность за государственный переворот 2 сентября. Таким образом, Париж еще раз одобрил своими выборами энергичные меры, которые были приняты против реакции.

Больше всего голосов в Париже набрал Робеспьер, и с этого момента он стал играть крупную роль как государственный деятель. За ним следовал Дантон, сложивший с себя звание министра, чтобы попасть в конвент. Он понимал, что будущее правительство будет иметь своим центром конвент. Парижское население выбрало и Марата. Таким образом, эти три главаря демократии заседали в конвенте в качестве представителей столицы. Кроме них, в Париже были выбраны: жирондист Дюссо, которого Марат называл «безвредным старым болтуном», затем Фабр д’Эглантин, друг Дантона, Бильо-Варен, ставший вскоре благодаря своим способностям и энергии, членом правительства, Колло д’Эрбуа, которого ждал судьба Бильо, Лемклен Осселен; кроме того, были выбраны Сержан и Пани, члены наблюдательного комитета коммуны, Буше и знаменитый живописец Давид, бывший в то время ярым якобинцем. Меньше всего голосов из всех парижских депутатов получил герцог Орлеанский. Этот удивительный принц старался рассеять недоверие народа к нему своим экзальтированным поведением и дал себе поэтому имя «Эгалите» («Равенство»). Каковы были его истинные намерения, неизвестно. Друзья его смотрели на него как на искреннего республиканца, враги же его утверждали, что он играет комедию и ждет только благоприятного момента, чтобы занять престол. Вполне возможно, что последние не ошиблись в своих догадках. «Эгалите», казалось, старался опьянять себя крайностями, чтобы перенести бурю революции. Он всегда старался льстить самым грубым образом народу. Революция поглатила его, а спустя тридцать семь лет сын его, находившийся теперь в штабе генерала Дюмурье, занял престол Франции с тем, чтобы потом быть снова свергнутым революцией.

Партии

Распределение партий в конвенте вполне соответствовало моменту, который Франция тогда переживала. Конвент состоял из одних только ярых республиканцев, потому что и те депутаты, которые в душе относились к республике отрицательно, в эту эпоху революции высказывались за республику.

Правую в этом знаменитом, самом интересном и величественном из всех когда-либо существовавших парламентов составляли жирондисты. В конвенте были собраны все выдающиеся вожди этой партии. Тут можно было видеть лидера партии Бриссо и знаменитого оратора Верньо, Гадэ и Жансонне, отличавшихся своим едким красноречием, сильного и энергичного Бюзо, относительно которого известно, что он любил госпожу Ролан и что любовь эта была так же чиста, как и несчастна; к ним же принадлежали: глубокий мыслитель Кондорсэ, необузданный Иснар и насмешливый Луне, Петион, сложивший с себя звание мэра, чтобы попасть в конвент, Манюэль, Гранжене и Барбару. Многие из этих выдающихся людей были республиканцами еще до 10 августа; остальные перешли в лагерь республиканцев под напором последних событий. У всех сложилось идеальное представление о народе, и они обыкновенно услащали свои речи тирадами, восхвалявшими его добродетели. Но когда им пришлось познакомиться с народом поближе, когда они увидели его нищету, его ярость, в их груди опять проснулось буржуазное высокомерие. Они хотели любить народ, но издали, на известной дистанции. Равенство было для них лишь пустой фразой. Они хотели устроить республику на свой буржуазно-аристократический вкус и подчинить ее господству умственной и имущественной аристократии. Им казалось, что конституция 1791 года. могла вполне удовлетворять всем потребностям времени, если из нее устранить королевскую власть. В Париже они насчитывали приверженцев только среди почтенных мещан города, но в западной и южной Франции у них имелось очень много сторонников, 10 августа они мирились с народом, как с борющейся и берущей штурмом твердыни абсолютизма массой, они мирились с народом, поскольку он являлся пушечным мясом для батарей монархии. Они забыли, что возбужденный народ, раз приведенный в сильное движение, не может по приказанию свыше сразу успокоиться. Они сделали бессмысленную попытку совершить невозможное и думали, что, завоевав свободу для всех, народ удовольствуется той долей суверенитета, которую они ему предоставят. Этим они разъединили Францию и значительно ослабили ее силу сопротивления внешнему врагу. Они действительно, как резко и образно выразился Дантон, растерзали грудь нации. Их низвержение стало делом первой необходимости, и оно было совершено тем самым парижским народом, который вместе с ними низвергнул самодержавный престол.

Левую партию конвента составляли якобинцы; она называлась также Горою (Montagne) или партией Горы, потому что члены ее сидели на возвышенных местах; под этим именем эта знаменитая партия и известна во всемирной истории. Эта партия хотела устройства демократической республики, в которой царили бы свобода и равенство для всего народа. Она никогда не была разборчивой в средствах, что и неудивительно при положении Франции в тот момент. Она обладала той способностью воодушевляться, той способностью отдаваться целиком делу и даже пожертвовать собой, если это нужно, которая требовалась для того, чтоб вывести Францию из ее критического положения – и защитить все то, что было завоевано революцией. Эта демократия, наводившая в свое время ужас на королей, прокладывала себе путь к свободе мечом, так как «враги ее тоже угрожали ей со всех сторон мечом». В той ужасной борьбе, которую ей пришлось вести, она поражала мечом все, преграждавшее доступ к свободе и равенству. Она уничтожила реакционные партии, подвергла смертной казни трусливых генералов и генералов-изменников и призвала французский народ на борьбу с объединившимися внешними врагами. Своими трудами эта партия заняла чуть ли не самое выдающееся место во всемирной истории. В самом деле, несмотря на массу работы, лежавшей на ней, она находила еще время заниматься исследованием социально-экономического положения Франции, она сумела дать стране демократическую конституцию и целый ряд таких учреждений, на основании которых народ мог себе составить представление о преимуществах демократического строя. В достижимой дали она показала народу новые общественные формы, к достижению которых надо было направить свои стремления среди бурных восстаний и жестоких битв. Она пожертвовала собой для дела революции, которая в конце концов поглотила ее. Но то, что она создала, оставило неизгладимый след в истории.

В первый период деятельности конвента, когда жирондисты имели в нем перевес, партия Горы действовала вполне сплоченно, и ее три вожака, Дантон, Марат и Робеспьер, повели сообща и единодушно борьбу против жирондистов. Партия Горы насчитывала в своих рядах очень многих способных, сильных и энергичных людей. Членами ее были, между прочим, Камилл Демулен, Шабо, Колло д’Эрбуа, Бильо-Варенн, Кутон – человек, разбитый физически, но сильный духом, экзальтированный Талльян, стоик-республиканец, епископ Грегуар, Карно, обладавший выдающимися способностями в военном деле и оказавшийся теперь в состоянии их применить, блестящий, красивый и талантливый Геро де Сетель, экспансивный мясник Лежандр, автор республиканского календаря Фабр д’Эглантин, молодой фанатик Сен-Жюст, нередко вдохновлявший Робеспьера, «личный враг Бога» Анахарсис Клоотц, мечтавший о всемирной республике, и герцог Орлеанский, известный, как мы уже говорили выше, под именем Эгалите. Сторонниками партии Горы были жители центральных, северных и северо-западных департаментов, а особенно население Парижа. Вне стен конвента ее поддерживал общинный совет, клуб якобинцев и клуб кордельеров; национальная гвардия, находившаяся теперь под начальством Сантерра, была почти целиком предана ей, а рабочие парижских предместий были готовы подняться по первому ее призыву.

Центр конвента составляли нерешительные элементы, поддерживавшие, в зависимости от тех или иных условий, то левую, то правую партию и давшие перевес то первой, то второй. В центре сидели по большей части боязливые и осторожные депутаты, но там можно было видеть также людей с сильными характерами. Центр называли насмешливо долиной или болотом, а также чревом конвента. Представителем его был ловкий адвокат из Пиренеев Баррер, про которого говорили, что у него всегда имеются наготове две речи, одна – за данное предложение, а другая – против него. В центре сидел, между прочим, Сийес, не проронивший ни одного слова в течение двух лет, там же приютился Барра, ждавший случая, чтобы забрать власть в свои руки; сидели там также Камбассерес и Томас Пэн. Пэн прославился во время восстания Северной Америки, и в вознаграждение за его услугу делу североамериканской свободы французы дали ему право гражданства. Депутаты центра, которых насмешливо называли «жабами из болота», трусливо прятались в бурные периоды заседаний конвента и старались жить в мире как с левой, так и с правой партией. Вихрь терроризма пронесся над их головами. После падения системы террора они стали выразителями и приспешниками реакции.

Таков был состав конвента, когда он 20 сентября 1792 года, в день боя при Вальми, собрался в Тюильри, чтобы взять в свои руки бразды правления республикой.

Борьба горы с Жирондой

Жиронда господствовала в конвенте, так как его первый председатель Петион и все секретари были жирондистами. Прежде всего решено было дать стране конституцию, которую народ должен был утвердить в его первичных собраниях. Все старые органические законы должны были оставаться в силе впредь до их отмены, подати тоже должны были взиматься впредь до их уничтожения. Все эти решения вполне соответствовали духу и стремлениям жирондистов. Но вот поднялся Колло д’Эрбуа и внес предложение об уничтожении королевской власти, и после того, как епископ Грегуар положил конец всем прениям своей знаменитой фразой: «История королей представляет книгу страданий народов», это предложение было единогласно принято конвентом. Это решение ознаменовало собою наступление новой эры во Франции, хотя оно только подтверждало факт, в действительности совершившийся уж 10 августа.

На следующий день, по предложению Бильо-Варенна, было введено новое летосчисление. По этому летосчислению 22 сентября 1702 года считалось первым днем первого года республики. Кроме того, вместо 14 июля национальным праздником объявлено было 10 августа. Далее решено было, что ни один член конвента не может занимать общественной должности, и поэтому Дантон отказался от поста министра юстиции. На его место в исполнительный совет попал слабохарактерный Тара, старавшийся угодить всякому человеку, в руках которого была власть. Вскоре подал в отставку также военный министр Серван, место которого занял решительный революционер Наш, служивший прежде в морском ведомстве. Ролан, Клавьер, Лебрен и Монж остались в исполнительном совете, власть которого, впрочем, была настолько ограничена деятельностью комитетов, что он оказался вполне излишним; поэтому впоследствии это учреждение было совершенно отменено, и вся правительственная власть перешла в руки комитетов. Петион также сложил с себя звание мэра; он был затем вновь избран на эту должность, но опять отказался от нее, чтобы остаться членом конвента. Лишь с трудом можно было отыскать кандидата на пост мэра, и в конце концов был избран врач Шамбон, примыкавший к партии якобинцев, но представлявший из себя полнейшее ничтожество.

До сих пор конвент принимал свои решения единогласно. Еще 23 сентября, когда решено было произвести новый выпуск ассигнатов, не было заметно никакого разногласия. Но 24 сентября разыгралась буря. Начало положил Ролан. Он не мог забыть того факта, что наблюдательный комитет коммуны издал в сентябрьские дни приказ об его аресте – приказ, который, впрочем, не был приведен в исполнение. Раздражительного старика, являвшегося во многих отношениях чистым филистером, вероятно, злили также насмешки, которые раздавались на его счет из-за его жены, значительно превосходившей его в умственном отношении. Марат назвал его недавно в своей газете «кухонным: драгуном», которого жена ведет на помочах. И вот в письме к конвенту Ролан жаловался, что ему во всем мешают, что имели место новые убийства наподобие сентябрьских, и т. п. Поднялся жирондист Керсен и заявил, что надо построить эшафоты для убийц, а также и для тех лиц, которые подстрекают других к убийствам. Было ясно, что тут намекают на левую конвента, и с этого момента началась борьба, поведшая к падению жирондистов. Гора восстала против предложения Керсена, но его защищал Верньо, и оно было принято. Поднялся страшный шум и переполох, во время которого конвент разошелся.

Жирондисты стали держать себя все более и более вызывающе. На следующий день жирондист Лассурс напал уже совершенно открыто на Гору; его намеки имели прямое отношение к Марату и Робеспьеру. К этим обоим жирондисты чувствовали особенно сильную ненависть. Лассурс говорил о честолюбивых людях, льстящих народу, клевещущих на лучших патриотов, оттачивающих кинжалы для убийства депутатов и мечтающих о тирании и диктатуре.

Жирондисты аплодировали этой речи, а Гора была страшно возмущена ею.

«Кто из граждан, – воскликнул Осселен, – избранных в конвент народным голосованием, настолько дерзок, чтобы осмелиться попирать ногами права народа, стремясь забрать в свои руки диктатуру?»

«Это – Робеспьер», – воскликнул жирондист Ребеки.

Робеспьер молчал еще, но тут потребовал слова Дантон и заявил, что теперь надо узнать всю правду. Он потребовал, чтобы были предъявлены доказательства, подтверждающие поднятое обвинение. Тогда выступил Робеспьер и стал опровергать утверждение Ребеки, но так как его речь была слишком длинна, то жирондисты прервали его. Барбару заявил, что перед 10 августа он зашел раз к Нани и там ему расхваливали добродетели Робеспьера, говоря, что Франция нуждается в нем, как в диктаторе. Пани оспаривал заявление Барбару, а Ребеки подтверждал его.

Тогда на трибуну, предназначенную для ораторов, взошел Марат, которого жирондисты и «жабы из болота» встретили ужасным шумом. Но он хладнокровно и с гордо поднятым челом выдержал эту бурю. «Как кажется, у меня тут имеется много личных врагов», – заявил он холодно. «Все – ваши личные враги, все!» – закричали ему в ответ жирондисты. «Если так, то да будет вам стыдно, – сказал Марат, – почему вы оскорбляете человека, оказавшего так много услуг делу свободы». Он говорил дальше о преследованиях, которым он подвергался и заявил совершенно открыто, что мысль о диктаторе пришла ему одному в голову. Он сказал, что хотел бы избрать диктатора, который стер бы с лица земли всех врагов свободы, но у которого к ноге было бы приковано ядро. Если кто-нибудь не в состоянии подняться до его воззрений, то в этом не он виноват.

После Марата заговорил Верньо, речь которого пестрела бессодержательными фразами; он прочел циркуляр наблюдательного комитета; Марата он осыпал руганью. Жирондист Буало прочитал статью из газеты Марата и потребовал, чтобы Марат был обвинен конвентом. Марат защищался против возведенных на него обвинений, и конвент отклонил предложение Буало. Тогда Марат вынул из кармана пистолет и заявил, что если бы прошел декрет об его обвинении, он размозжил бы себе голову.

Жирондисты, толкавшие Марата во время его речи и кричавшие «В аббатство!», «На гильотину!», потеряли очень много в глазах парижан между тем как Марат приобрел себе еще большие симпатии, чем до тех пор. Он обнаружил мужество и хладнокровие, а эти оба качества всегда нравятся людям.

У Марата было не много друзей, Робеспьер говорил про него, что он, по его мнению, не обладает умом и смелостью государственного деятеля. Правду сказать, он не был особенно уживчивым человеком, и к тому же внешность у него была не элегантная и не привлекательная. Но популярность его объясняют тем, что он был смелым защитником прав бедноты, за что, конечно, почтенная, богатая буржуазия его особенно ненавидела.

С этого дня борьба партий в конвенте шла без перерыва. Она вышла также и на улицу. Отношения между «объединенными» и рабочими из предместий, которые 10 августа вместе взяли штурмом Тюильри, приняли враждебный характер. «Объединенные», пришедшие с юга и принадлежавшие к сторонникам жирондистов, требовали головы Робеспьера, а рабочие в ответ на это угрожали восстанием. Жирондисты нападали также на парижскую коммуну, которую они считали виновной в сентябрьских убийствах и всевозможных грабежах. А госпожа Ролан разжигала борьбу. В докладе, составленном ею, но представленном ее мужем конвенту от своего имени, снова повторяются нападки на партию Горы и на парижскую коммуну за сентябрьские убийства. Робеспьер был снова обвинен в стремлении к диктатуре. Он воскликнул: «Кто осмелится открыто обвинить меня?» Тогда поднялся жирондист Луве и произнес, длинную, полную ругани речь, направленную против Горы и особенно против Робеспьера; в этой своей речи он собрал все возводившиеся на Гору обвинения и заявил, что сентябрьские убийства не представляли из себя народного суда, а были совершены небольшой кучкой наемных убийц. Шабо возразил на это, что для того, чтобы пробраться в аббатство, ему пришлось пройти под стальным сводом, составленным из десятка тысяч скрещенных сабель. Робеспьер потребовал, чтобы ему дали восьмидневный срок, в течение которого он мог бы собрать материал для своего оправдания. Он оправдывал себя очень искусно, и обвинение Луве, которое в отношении фактов было очень слабо, должно было совершенно пасть.

Таким образом, обе эти партии стали в такие враждебные отношения друг к другу, что уничтожение одной из них казалось неизбежным. Между тем как жирондисты упрекали представителей партии Горы и сентябрьских убийствах, Гора не без основания подняла против жирондистов обвинение в том, что они хотят разорвать Францию на враждебные друг другу части. Так как жирондисты всегда ссылались на департаменты, то их стали обвинять в федерализме. Гора очень искусно сумела заставить конвент постановить, что республика должна остаться единой и нераздельной и что каждый, кто желал бы раздробить Францию, должен быть подвергнут смертной казни.

Но личный характер борьбы Горы с Жирондой представлял из себя только внешнюю оболочку тех глубоких принципиальных противоречий, которые существовали между этими обеими партиями. Жирондисты требовали свободы для личности, не желая в то же время нисколько нарушить те привилегии, которыми пользовались имущие классы; выставленный этой партией принцип можно назвать индивидуализмом. Партия Горы, наоборот, требовала преобразований для всего общества во имя свободы, равенства и братства. Эта противоположность принципов сделала борьбу неизбежной, независимо от того, на какой почве и по каким поводам эту борьбу приходилось вести.

Во время этой борьбы конвент все-таки не бездействовал. Он подготовлялся к предстоявшей ему крупной работе и выбирал свои комитеты и комиссии. Пока образованы были только следующие комитеты: комитет для охраны общественной безопасности, комитет для ведения отчетности, военный комитет, законодательный комитет, финансовый комитет и комитет для выработки конституции. В этих комитетах перевес имели, конечно, жирондисты.

Битва при Жемаппе

После отступления пруссаков Дюмурье повернул на север, чтобы выполнить давно лелеянный им план вторжения в Бельгию. Он стянул все войска, стоявшие на северной границе, и двинулся к Бельгии. У Монса его поджидал принц Альберт Саксен-Гессенский, занявший очень сильную позицию. Этот принц, бывший главнокомандующий австрийских войск, стоял до этого времени со своими войсками под городом Лиллем. Его жена Мария-Христина Австрийская приехала к нему сюда специально для того, чтобы посмотреть, как будет наказан один из городов бунтовщиков, и принц безжалостно обстреливал в течение шести дней этот город. Было разрушено около 200 домов. Но «город бунтовщиков» не сдавался, а оказывал самое геройское сопротивление неприятелю. Конвент отправил в город комиссаров, которые вместе с его жителями выдерживали осаду. Получив известие о приближении генерала Дюмурье, принц прекратил бесцельную бесчеловечную бомбардировку и отступил к своим укрепленным позициям. Дюмурье напал на него, и тут-то 6 ноября 1792 года произошла кровавая битва при Жемаппе, в которой австрийцы были разбиты на голову.

Нападение французов на сильную позицию австрийцев было произведено с большим героизмом. Два раза штурм: французов был отбит. Но отвага французских батальонов была необыкновенна; молодые республиканцы с радостью жертвовали собой за дело свободы. Герцог Шартрский, сын герцога Орлеанского, ставший впоследствии королем Франции под именем Людовика-Филиппа, собрал расстроившиеся полки французского левого крыла, образовал из самых отважных солдат особый батальон, который он назвал жемаппским батальоном и произвел сильную штыковую атаку на австрийцев. Генерал Данпьер атаковал австрийский центр, где был расположен большой редут, пушки которого обстреливали французские штурмовые колонны. Храбрый и пылкий генерал схватил знамя и повел свои полки прямо на этот огнедышащий редут. Он первым взбирается на него и поднимает трехцветное знамя. В то же время сам Дюмурье успел снова привести в порядок обращенное в бегство и совершенно расстроенное правое крыло и выстроил его для новой атаки. Воодушевленный генерал запел «Марсельезу», войско подхватило песню, и под звуки могучего революционного гимна, заглушаемого лишь громом орудий, республиканские колонны с неотразимой силой направляются против неприятеля. Дело шло о том, чтобы взять деревню Кюэм и этим окончательно решить исход битвы. Под убийственным неприятельским огнем колонны производят удачную штыковую атаку, австрийцы выброшены из деревни и, таким образом, французы выходят из боя победителями.

Австрийские ветераны признавались в ужасе, что им никогда еще не приходилось сталкиваться с таким разъяренным врагом.

Принц Альберт, отличившийся бомбардировкой города Лилля, был вне себя. Он не мог понять того, как это он, зять императрицы Марии-Терезии, мог быть побежден генералом республики. В гневе он отказался от командования войсками.

Дюмурье пошел по направлению к Брюсселю, не встречая на пути никакого сопротивления. Результаты его победы были необыкновенно велики: вся Бельгия была завоевана. Крепости сдавались одна за другой.

Конвент с радостью приветствовал успехи Дюмурье и решил присоединить Бельгию к Франции. Он хотел сделать Бельгию демократической страной и дать ей ту самую свободу, за которую, как всем тогда казалось, она восстала против австрийцев еще до французской революции. Но бельгийский народ, находившийся под опекой духовенства и аристократов, не понял идей французской демократии. Конвент уничтожил феодальные порядки в Бельгии, объявил все княжеские имения и имения духовенства собственностью нации и провозгласил свободу и равенство. Бельгийский народ посмотрел на это как на нарушение его прав; он смешивал «исторические права» своих священников и аристократов, стоявших некогда во главе движения против австрийцев, со своими собственными правами. К тому же народ стал обвинять комиссаров, присланных конвентом в Бельгию для приведения в исполнение его постановлений, – среди них находился также Дантон, – что они ведут себя, как разбойники. Фактов, подтверждающих это обвинение, почти совсем не было налицо, но шум поднялся большой, и народ пришел в страшное возбуждение.

В голове Дюмурье, которому была поручена организация новой французской провинции, носились различные планы. Он стал посредником между враждовавшими сторонами, и ему удалось до некоторой степени завоевать расположение бельгийцев. Этот победоносный генерал подумывал уже теперь о свержении республики и восстановлении королевской власти. Он представлял себя в роли генерала Монка, восстановившего в 1600 году королевскую власть в Англии.

А пока что этот искусный генерал и ловкий государственный деятель обманывал демократию. С роялистами он был роялистом, с жирондистами – жирондистом, а с якобинцами – якобинцем. Все одинаково верили ему. Один лишь прозорливый Марат угадывал, что в душе этого человека кроются зародыши измены, и он открыто заявлял об этом в своей газете. Люди, отличавшиеся особенной политической близорукостью, не преминули назвать его за это клеветником. Но впоследствии оказалось, что он был прав.

Падение Майнца

Командование армией, расположенной на Рейне, перешло после отозвания неспособного Люкнера в руки генерала Кюстина. Этот генерал сражался в Северной Америке под знаменами Вашингтона; хотя он и принадлежал к старинному дворянскому роду, но был, по-видимому, всей душой предан республике. Кюстин еще не столкнулся нигде с врагом, но он знал, что население рейнских провинций относится очень сочувственно к тем изменениям, которые произошли во Франции, и поэтому он решил пойти на Майнц. У Шпейера он разбил отряд майнцских и австрийских войск, находившийся под начальством полковника Винкельмана, который пользовался большими симпатиями при майнцском дворе за свои франкофобские речи; но эти речи оказались несостоятельными перед пушками Кюстина.

Население левого берега Рейна сильно страдало под тяжелым бременем феодализма. Там приютилась целая уйма мелких светских и духовных князьков и господ. Обыкновенно при этом такой князек был тем большим деспотом, чем мельче он был. Особенно страдало от них сельское население, которое изнемогало под бременем барщины и податей. С приближением французских войск весь этот феодальный строй исчез, точно по мановению волшебного жезла: князьки и господа обратились в бегство, горожане и крестьяне стали свободными людьми.

Майнц составлял в то время курфюршество, в состав которого входили также Ашафенбург и Эрфурт. Государство находилось в крайне жалком состоянии. Майнцская армия являлась, вследствие своей трусости и царившей в ней деморализации, мишенью для самых обидных насмешек. Государственные деньги раздавались различным фаворитам; политика правительства находилась под влиянием капризов метресс. Курфюрст Фридрих-Карл-Иосиф фон Эрталь, бывший одновременно курфюрстом Майнцским и князем-епископом Вормсским, пригласил в майнцский университет в качестве профессоров целый ряд знаменитых ученых и разыгрывал роль покровителя искусств и наук, чтобы отвлечь внимание общества от своего развратного образа жизни. Большинство живших в Майнце ученых принадлежало к ордену иллюминатов и относилось сочувственно к принципам Французской революции. Таков был, например, знаменитый Георг Форстер, а также профессор Гофман из Вюрцбурга, богослов Блау и профессор Меттерних.

Майнцская буржуазия наживалась на расточительности двора и была поэтому предана ему, но низшие классы относились с большой симпатией к Французской революции.

При вести о том, что Кюстин после боя у Шпейера приближается к Майнцу, населением старой имперской крепости овладел панический ужас. Курфюрст улетучился из города со всем своим двором и при этом «нечаянно» забрал из нескольких касс деньги, совсем не принадлежавшие ему. Улицы были запружены экипажами беглецов, а Рейн так и кишел пароходами с беглецами. Курфюрстский министр Альбини обратился к гражданам с речью, в которой он призывал их к защите отечества до последней капли крови; однако в то время, когда он произносил эту речь, телеги с его имуществом успели уже переправиться через рейнский мост.

В крепости имелся достаточно сильный гарнизон; в орудиях, амуниции и провианте не было недостатка, так что она могла бы выдержать продолжительную осаду. Но комендант ее, австрийский генерал Гимних был так труслив, что сдал ее 21 октября, испугавшись угрозы Кюстина, что он подвергнет город бомбардировке.

Утверждение, будто Майнц пал вследствие измены, ничем не доказано, хотя французы и могли иметь своих сторонников в крепости.

В измене обвиняли курфюрстского офицера Эйкермейера, потому что он потом перешел на французскую службу, где дослужился до чина генерала. Но этот самый Эйкермейер один только и высказался тогда за защиту Майнца и сделал также соответствующие приготовления.

Сейчас же по вступлении французов в Майнц там образовался знаменитый клуб «Друзей свободы и равенства», в котором собиралась местная демократия. Кюстин взял в свои руки управление страной и назначил чиновниками приверженцев новых идей. Но вскоре он показал, что не стоит на высоте своего положения ни как полководец, ни как государственный деятель.

23 октября французский генерал Нейвингер появился со своими войсками под стенами старого имперского города Франкфурта-на-Майне. Мещане-филистеры, составлявшие господствующий класс в этом городе, сильно испугались и стали уверять французов в своих дружеских чувствах к ним. Кюстин велел потребовать с них военной контрибуции в один миллион; такая сумма показалась франкфуртцам чрезмерной, и они предложили полмиллиона. Но Кюстин настоял на миллионе и этим навсегда испортил отношения с франкфуртцами. В Германии по поводу этого грабительства поднялся страшный шум, и газеты изобразили дело в сильно преувеличенном виде. Кюстин действительно не сумел завоевать симпатий немцев к французам и их нововведениям. Франкфурт он удержал в своих руках лишь до 12 декабря, так как в этот день на него было произведено нападение со стороны пруссаков, подошедших к городу из Кобленца и успевших уже оправиться после своего несчастного отступления из Шампани, причем к ним присоединился один гессенский корпус. Кюстин оставил во Франкфурте только незначительный отряд, который теперь должен был потерпеть страшное поражение, так как стоявший поблизости Кюстин не пришел к нему на помощь. Пруссаки и гессенцы заняли Франкфурт, а Кюстин, приведший своими высокопарными воззваниями в волнение всю Германию, совершенно потерял голову и отступил обратно к Майнцу. Это поведение его, между прочим, привело его на эшафот.

Приблизительно к этому же времени французский генерал Монтескью отнял у сардинского короля Савойю и Ниццу, которые были присоединены к республике.

Процесс короля

Надзор за королевским семейством был поручен парижской коммуне, т. е., вернее говоря, парижская коммуна из недоверия к жирондистам не выпускала надзора за королевской семьей из своих рук. Роялисты постарались изобразить обращение, которому подвергался Людовик XVI и его семья и Тампле, бесчеловечным и грубым. Но если принять в соображение то чувство ненависти, которое испытывали друг к другу двор и демократия, то на основании имеющихся данных никоим образом нельзя прийти к тому выводу, будто обращение с королем носило какие-нибудь черты грубости и бесчеловечности. Надзор за пленниками стал более строгим лишь с того момента, когда обнаружилось, что роялисты завязали с ними сношения с целью их освобождения. Тампльская башня представляла собой четырехэтажное здание; в каждом этаже находилось по две комнаты и кабинету. Окна были загорожены решетками: вход запирался тяжелыми дверями.

В нижнем этаже помещалась стража, взятая из революционных секций и находившаяся под начальством Сантерра. В первом этаже был помещен король с сыном, во втором – королева с дочерью, а в третьем – принцесса Елизавета. Узникам было разрешено гулять под присмотром в Тампльском саду; днем они могли сообщаться друг с другом без всяких стеснений. На ночь их отделяли друг от друга. Им были предоставлены книги и письменные принадлежности, да и в других вещах им не отказывали. Лишь позже интриги роялистов привели к тому, что пришлось ввести некоторые ограничения. Людовику было до самого конца позволено оставить при себе своего камердинера Клери. Пища узникам давалась хорошая; 13 поваров работало в кухне, вблизи башни. На пропитание королевской семьи коммуна потратила в два месяца свыше 28 000 франков. Королю было передано на разные мелкие расходы 2000 франков; впоследствии ему перестали давать деньги из боязни, как бы он не подкупил кого-нибудь.

За королем хотели иметь наблюдение, и поэтому за ним и его семьей следили очень строго, но никто не хотел его мучить. Если принять во внимание обычное обращение любого правительства с теми людьми, которые являются в его глазах политическими преступниками, если принять в соображение тот факт, как при господстве Людовика XVI обращались с государственными преступниками в Бастилии, Венсенне и других тюрьмах, то нельзя не отметить, что демократический муниципалитет Парижа относился к Людовику XVI и его семье очень предупредительно.

Людовик XVI больше всего возмущался тем, что его, на том основании, что он фактически перестал быть королем, называли теперь по имени основателя его династии Людовиком Капетом и что его караульные позволяли себе курить в тюрьме; кроме того, он жаловался на то, что привратник Роше не обращался с ним достаточно почтительно.

С различных сторон стали уже раздаваться требования, чтобы король был привлечен к суду. Конвент должен был определить, что предпринять по отношению к Людовику XVI. Его можно было или освободить, или оставить в тюрьме, или казнить. За освобождение короля никто не высказывался в конвенте: жирондисты стояли за то, чтобы он был оставлен в тюрьме, а партия Горы требовала казни его.

Вскоре дело Людовика обратило на себя внимание всей Европы. Все европейские дворы посмотрели на дело французского короля, как на свое собственное дело. В ответ на это национальный конвент заявил, что он смотрит на дела народов, как на свои собственные дела. Он выпустил 10 ноября 1792 года декрет, в котором говорилось: «Национальный конвент сим объявляет, что он предлагает свою помощь и братство всем народам, стремящимся к завоеванию свободы, и поручает исполнительной власти передать генералам французских армий приказ, чтобы они приходили на помощь тем гражданам, которые теперь страдают или будут страдать в будущем за дело свободы».

Не один только факт бегства короля в Варенн являлся доказательством того, что он вступил в сношение с иностранными державами, с представителями духовенства, отказавшимися дать присягу, и с эмигрантами, и намеревался уничтожить свободу французского народа. В бюро цивильного листа были найдены доказательства того, что король в 1791 году сообщал клермонскому епископу в письме о своем намерении восстановить королевскую власть и вернуть духовенству его прежнее могущество. Община представила конвенту документы, из которых было видно, что двор израсходовал полтора миллиона франков на подкуп депутатов законодательного собрания. Марат потребовал, чтобы был составлен инвентарь этих документов, и его предложение было принято. Но его предложение, чтобы документы были тотчас же напечатаны и обнародованы, было отвергнуто; тут уже жирондисты показали, что у них в этом отношении совесть не совсем чиста. Они стали обвинять Марата, будто он хочет натравить на них народ.

Жирондисты действительно находились в сношениях с двором, но установить, каковы были результаты этих сношений, теперь невозможно.

В это время в Тюильрийском дворце был открыт так называемый «железный шкаф», представлявший из себя, собственно говоря, потайной ящик, в котором король хранил свою секретную корреспонденцию. Как известно, Людовик охотно занимался слесарной работой; он работал очень часто с одним слесарем Гаменом. Гамен знал о существовании потайного ящика и рассказывал о нем прежде другим людям; по его уверениям, королева хотела избавиться от него и для этого угостила его отравленным пирожным. Гамен проболел долгое время, а тем временем одна придворная дама успела по поручению короля убрать из ящика часть бумаг. Вскоре после этого Гамен явился к министру Ролану и указал ему на существование железного шкафа. Ролан настолько был бестактен, что вынул бумаги из шкафа без всяких свидетелей, не составил протокола и, прежде чем передать их конвенту, сам просмотрел их. Поэтому его впоследствии обвинили в том, что он уничтожил те бумаги, которые могли бы скомпрометировать его политических друзей, жирондистов. Насколько это обвинение основательно, нельзя определить.

Но как бы то ни было, но документы, которые Ролан передал конвенту, могли послужить достаточно сильным обвинением против короля; среди бумаг были найдены письменные доказательства того, какие заговоры устраивал двор, с кем он для этого вступал в сношения и кого он подкупал. Тут всплыла на свет божий измена Мирабо, его договор с двором. Обнаружились интриги Бульо и Лафайета и выяснился характер связи двора с иностранными державами, с эмигрантами и отдельными членами обоих первых национальных собраний.

Это открытие произвело страшное впечатление на всю Францию. Народ пришел в ярость, увидев, как его обманывали торжественными обещаниями и клятвами. Презрение к заговорщикам и предателям охватило всех французов. Бюст Мирабо в клубе якобинцев был разбит, а в конвенте его завесили.

Со всех сторон стали получаться петиции, появлялись депутации, требовавшие, чтобы против короля был возможно скорее возбужден процесс. Парижская коммуна пустила в ход все свое влияние. Перед конвентом были устроены демонстрации, участниками которых являлись раненые 10 августа.

Не могло уже быть сомнения в том, что король носился с планами уничтожения французской конституции. Но тут возникал вопрос, как его обвинить. Согласно конституции, он был неприкосновенен; ответственны были только его министры. Кроме того, в одном из пунктов конституции говорилось: «После отречения короля от престола, отречения, происшедшего на основании ясно выраженной им воли или согласно закону, король принадлежит к классу граждан и может, подобно всякому гражданину, быть привлекаем к суду за действия, совершенные им после отречения».

Неприкосновенность является одним из тех неясных, неопределенных понятий, которые в большом числе вытекают из конституционализма. Если рассуждать логично, то надо признать, что конституционный монарх не ответствен только за свои публичные и правительственные действия, так как немыслимо, чтобы вследствие конституционной неприкосновенности оставались безнаказанными все преступления против законов. Поэтому вопрос о неприкосновенности тотчас же выступил на первый план во время прений.

Комитет законодательства должен был представить доклад по делу Людовика, и Мэль, выступивший 7 ноября в качестве докладчика от этого комитета, высказался в том смысле, что конвент имеет право судить короля. Он доказывал, что неприкосновенность короля не распространяется на его частные действия, а его тайные сношения с иностранными державами и эмигрантами должны быть отнесены к разряду таких частных действий. По его мнению, конвент, являющийся представителем французского народа, должен превратиться в судебную палату и вынести свой приговор над Людовиком согласно законам, касающимся вопроса об измене и наговорах.

Прения по поводу этого предложения комитета законодательства начались 13 ноября. Крайняя правая конвента утверждала, что короля нельзя ни судить, ни наказывать, так как неприкосновенность распространяется на все его действия и что Людовик XVI уже наказан тем, что смещен с престола. Последнюю мысль особенно подчеркивал Мориссон; по его мнению, смещение с такого престола, как французский, является не менее тяжелым наказанием, чем смертная казнь. Кроме того, он пытался представить короля как жертву окружающей среды и свалить всю вину на придворные круги.

Против такого взгляда на дело выступили Робеспьер и Сен-Жюст. Они проявили себя в этих прениях сторонниками Руссо и ссылались в своих речах на его «Общественный договор». Марат вполне разделял их воззрение. В прежние времена он составил проект уложения о наказаниях и высказался только очень условно за допустимость смертной казни; и Робеспьер высказался однажды в учредительном собрании против смертной казни вообще. Но Руссо в своем «Общественном договоре» выставил следующее положение: «Если для государства полезло, чтобы ты умер, то ты должен умереть, так как до этого момента ты жил в безопасности только под этим условием и так как твоя жизнь не является уже одним лишь благодеянием природы, а условным даром государства». Догматики государственной и общественной философии Руссо полагали, что им надо в деле Людовика XVI подчиниться беспрекословно этому положению великого философа; да и впоследствии, во времена ужаса, на столе комитета благосостояния можно было всегда найти «Общественный договор» Руссо.

Первым против Мориссона выступил Сен-Жюст. Эго был молодой человек двадцати четырех лет, попавший в конвент благодаря влиянию Робеспьера. По происхождению своему он был маркиз. Этот человек, по своей внешности похожий на девушку, обладал крупными талантами и был выдающимся мыслителем. В бурную эпоху революции он, хотя и непродолжительное время, играл выдающуюся роль. Возражая Мориссону, он заявил, что короля нельзя судить по гражданским законам, так как, будучи королем, он тем самым исключен из общественного договора; по его мнению, с королем надо поступить на основании международного права. «Граждане, – воскликнул этот молодой фанатик, – если в Риме после шестисот лет добродетельной республиканской жизни, если в Англии после смерти Кромвеля, несмотря на всю энергию этого человека, снова ожила королевская власть, то какой страх должен объять добрых граждан, друзей свободы, при виде того, как дрожит топор в руках народа, при виде того, как этот народ со страхом и уважением приближается к памятнику своего рабства?»

Большинство конвента было настроено против таких мероприятий. Многие горячо выступали против Сен-Жюста. Но в это время поднялся Робеспьер, который очень часто подхватывал и развивал дальше идеи Сен-Жюста. Он тоже не хотел процесса. «Собрание, – заявил он, – уклонилось в сторону от интересующего нас вопроса. У нас тут дело идет не о процессе. Людовик Капет не является обвиняемым, а вы не представляете собою судей. Вы – государственные деятели и не можете быть ничем иным. Вам не приходится произносить приговора над человеком; вам надо лишь принять меру, клонящуюся к общественному благу, совершить акт политической предусмотрительности. Король, смещенный с престола, может пригодиться только для двух вещей: или он своей жизнью будет подкапываться под спокойствие и свободу государства, или он своею смертью упрочит и то и другое. Вот где следует искать решение того вопроса, который нас интересует. Людовик уже осужден, в противном случае сама республика не имеет себе оправдания».

Конвент не согласился с этой страшной альтернативой, но она проникла в народ, для которого слова Робеспьера имели громадное значение. Предместья привыкли поддерживать «Неподкупного» и постоянно аплодировать ему. Общественное мнение склонилось в пользу его взгляда, и конвент, не разделяя его мнения, должен был все-таки повести процесс против короля. Впрочем, в этом деле Марат не разделял взглядов Робеспьера. Он даже говорил одному из своих друзей, что в поведении Робеспьера видны зародыши будущего диктатора. Предчувствие не обмануло его.

Прения тянулись еще очень долгое время; но 3 декабря, по предложению Петиона, конвент решил возбудить против короля процесс, с соблюдением судебных формальностей. Была избрана особая комиссия, которая должна была, собрать все поднятые против короля французов обвинения и составить обвинительный акт.

Против короля было возбуждено преследование за государственную измену. Обвинительный акт распадался на две части. Первая часть представляла собою в некотором роде введение, снабженное историческими справками. В ней были перечислены все направленные против конституции действия короля, как, например, попытки произвести государственный переворот, заговоры, бегство в Варенн, нарушение клятв и т. д. Во второй части были приведены все те факты, которые указывали на враждебную по отношению к народу и конституции деятельность короля до 10 августа. Но все это не представляло собою собственно обвинительного материала: обвинительный акт стремился только доказать, что на основании прошлого Людовика надо прийти к заключению, что он действительно способен совершить те преступления, в которых его обвиняли. Такими преступлениями в особенности являлись заговор, сношение короля с иностранными державами и с эмигрантами и его сочувственное отношение к реакционным планам двора.

Конвент постановил пригласить короля и подвергнуть его допросу. 11 сентября в Тампль явились Сантерр и мэр Шамбон и прочли королю постановление конвента. Король протестовал против того, что конвент называет его Людовиком Капетом, и сказал: «Это обращение со мной является лишь продолжением того, что мне пришлось пережить в течение четырех последних месяцев. Я последую за вами не потому, что я этим самым выражаю готовность подчиниться конвенту, а потому, что власть находится в руках моих врагов».

С королем при этом обращались крайне вежливо. Его посадили в изящную коляску, охранявшуюся шестьюстами солдат национальной гвардии, и повезли в конвент. На улицах толпилось много народу; но толпа молча пропускала коляску с королем.

Председателем конвента в этот день был ловкий Баррер, всегда умевший находить характерные для данного дня словечки. Когда было доложено о прибытии короля, президент обратился к собранию со следующими словами: «Граждане! На вас смотрит вся Европа. Будущие поколения будут вас судить с непреклонной строгостью. Сохраняйте поэтому достоинство и беспартийность, подобающие судьям. Вспомните о том страшном безмолвии, которым был встречен Людовик, когда он был возвращен из Варенна в Париж!»

Появился король. «Людовик! – сказал ему Баррер. – Французский народ подымает против вас обвинение. Вам прочтут сейчас те акты, в которых содержатся говорящие против вас факты. Людовик, садитесь!» Впоследствии Баррер очень хвастал тем, что он в этом случае не назвал короля Капетом.

Был прочитан обвинительный акт, и начался допрос. Каждый обвиняемый старается, обыкновенно, отрицать свою виновность. Но так, как это делал Людовик, очень редко кто делает. Он не только отрицал все, касавшееся его правительственных действий, ответственность за которые он целиком возлагал на своих министров, но даже утверждал, что он не имел никакого понятия о существовании «железного шкафа» и не признавал писем, которые он собственноручно подписал. Такое поведение короля страшно озлобило конвент и коммуну и повлекло за собой разлучение Людовика с его семьей.

Во время возвращения короля в Тампль народ был страшно возбужден. Неоднократно раздавались крики: «Да здравствует республика!» Проявлений симпатии к королю было заметно очень мало.

Конвент постановил, что король может себе выбрать защитников. Король выбрал Тронше и Тарже. Тарже отказался под предлогом нездоровья, в действительности же из малодушия. Мальзерб добровольно предложил свои услуги, и эти услуги были приняты. Кроме того, был приглашен молодой, незначительный юрист Десез, имя которого попало в историю только благодаря этому процессу.

26 декабря Людовик снова появился в конвенте в сопровождении своих защитников. Десез произнес защитительную речь. Этот адвокат, щедро награжденный впоследствии Бурбонами, оказал своему клиенту плохую услугу. Он был настолько нетактичен, что стал на точку зрения крайней правой конвента. Он заявил, что конвент не может быть одновременно обвинителем и судьей, и взывал к суду истории. Эти его речи, конечно, не могли произвести никакого впечатления на конвент. Король сделал еще несколько дополнений к речи своего защитника и затем был обратно отправлен в Тампль.

После этого начались продолжительные прения по вопросу о виновности короля. Все дело приняло иной оборот, благодаря колебаниям жирондистов, не знавших, как им себя вести в этом деле. Они находились в таком положении, в каком находятся вообще все нерешительные люди. С одной стороны, они боялись объявить короля виновным, а с другой – они опасались парижского народа и потому боялись объявить его невиновным. Но они придумали очень ловкий выход из своего затруднительного положения. Они сделали вид, будто их демократическое чувство оскорблено тем, что королю выносит приговор конвент, и выставили требование, чтобы против приговора было разрешено апеллировать ко всей нации, которая должна была вынести окончательный приговор в своих первичных собраниях.

Мысль об обращении к нации вызвала крайне ожесточенную борьбу между Горой и Жирондой. Гора видела, что жирондисты хотят спасти короля, так как она знала, что при всеобщем голосовании нельзя рассчитывать на возможность смертного приговора, как она этого хотела. И поэтому в то время, как жирондисты во имя народного суверенитета требовали апелляции к нации, Гора утверждала, что Жиронда хочет таким голосованием возбудить лишь междоусобную войну. Робеспьер говорил, что надо различать между нацией и народом. «Нация, – говорил он, – это так называемые порядочные люди, люди, пользовавшиеся прежде разными преимуществами, народ – это бедные, трудящиеся классы». Он заявил, что в первичных собраниях народ попадет под влияние «порядочных людей». Робеспьер проявил в этом процессе крайнюю стойкость и упорство, и во время борьбы с жирондистами он стал, как и Марат, их смертельным врагом.

В это время Париж стал волноваться, на улицах и в театрах происходили шумные демонстрации. Приверженцы короля устраивали демонстрации главным образом в театрах. Коммуна прилагала все усилия к тому, чтобы предупреждать всякие беспорядки. При этом ясно обнаружилась антипатия большинства конвента в коммуне. Особенно ненавистен был жирондистам этот сильный муниципалитет, опиравшийся на многие тысячи вооруженных рабочих. Однако в конвент был приглашен мэр Шайбой, чтобы дать отчет о положении Парижа. Мэр дал описание крайне тяжелого положения рабочих в предместьях; к тому времени нужда опять стала принимать все большие размеры. Он дал также сведения о национальной гвардии. В ней насчитывалось 110 тысяч человек. К этому надо было прибавить 5000 «объединенных», 2500 жандармов и т. п. и 2600 кавалеристов. В общем насчитывалось 130 000 человек. Граждане, вооруженные пиками, требовали ружей. Приблизительно в это время секциям дали также пушки.

В то время как коммуна занималась предупреждением всяких беспорядков, конвент должен был решить участь короля. Трибуны конвента были переполнены народом, и это обстоятельство оказывало значительное влияние на голосование многих депутатов. Голосование продолжалось от 14 до 18 января. Прежде всего был поставлен вопрос о виновности короля. Этот вопрос был формулирован следующим образом: «Виновен ли Людовик Капет в устройстве заговора против свободы нации и в покушении на общую безопасность государства?»

Налицо было 720 членов конвента (общее число членов конвента равнялось 747). 683 члена ответили на этот вопрос безусловно утвердительно, остальные 38 ответили также утвердительно, но объявили себя некомпетентными в вопросе о наказании. Таким образом, в вопросе о виновности короля в конвенте не было двух мнений.

Затем был поставлен на голосование вопрос об обращении к народу. Вопрос был формулирован следующим образом: «Должен ли приговор конвента над Людовиком Капетом – каков бы ни был этот приговор – быть предложен на утверждение народа?»

Из 720 членов 423 ответили отрицательно, 281 утвердительно, 11 человек ставили различные условия, а 5 воздержались от голосования.

Таким образом, маневр жирондистов потерпел крушение. Тогда было приступлено к голосованию по третьему вопросу, гласившему: «Какому наказанию должен быть подвергнут Людовик Капет?»

В заседании оказалось налицо 726 членов, из которых 5 воздержались от голосования, так что большинство составляло 361. За смертную казнь без всяких оговорок высказался как раз 361 депутат, 46 человек голосовали за смертную казнь с требованием отсрочки казни, 26 голосовали за казнь с требованием, чтобы вопрос об отсрочке был особо исследован, 286 человек подали голос за тюрьму или ссылку, 2 – за отправку на галеры. Итак, Людовик XVI был приговорен в конвенте к смертной казни.

Голосование по поводу характера наказания продолжалось 24 часа, так как конвент постановил, чтобы каждый депутат, подавая свой голос на трибуне, высказывался громко и мотивировал свое голосование. Собравшийся на галереях народ награждал голосовавших или шиканьем, или аплодисментами. Эгалите голосовал за смертную казнь для своего родственника Людовика и хотел в пространной речи оправдать свой поступок, на что Сийес, голосовавший после него, раздраженно воскликнул: «La mort sans phrase!» («Смерть без фраз»). Роялисты потом часто припоминали аббату эти его слова, и он впоследствии предпочел отречься от них. Жирондисты обнаружили тут свою истинную природу лицемеров и двуличных людей. Они хотели голосовать против смертной казни, но Верньо, увидев грозные лица толпы на галереях, подал свой голос за смертную казнь, и его партийные товарищи поступили так же, как и он. Исключение составил Кондорсе, подавший голос за вечное тюремное заключение. Когда затем Верньо, в качестве президента, объявил результаты голосования, он в то же время заявил, что этот приговор причиняет ему большие душевные страдания, между тем как сам же он голосовал за смертную казнь.

Появились защитники короля, и Тронше заявил, что по уголовным законам для осуждения требуется большинство в две трети голосов. Но знаменитый юрист Мерлен из Дуэ опроверг этот довод, указав на то, что закон требует большинства двух третей голосов только для ответа на вопрос: «Виновен ли обвиняемый?», а этот вопрос уже решен. «Помимо того, – воскликнул Сен-Жюст, – сами законы создаются лишь простым большинством голосов», на что голос из правой ответил ему: «Законы можно брать обратно, человеческой же жизни обратно не возьмешь». Но доводы Мерлена были достаточно вески, и конвент согласился с ними.

Смертный приговор был объявлен королю в Тампле министром юстиции Тара и мэром Шамбоном.

Людовик потребовал через своих защитников трехдневной отсрочки и его ходатайство было поддержано жирондистами. Но конвент отклонил это ходатайство и постановил 20 в течение 24 часов.

Разнесся слух, будто несколько молодых людей устроили заговор с целью освобождения короля, вследствие чего коммуна должна была принять очень энергичные меры.

Людовик простился со своей семьей и затем попросил, чтобы его мог напутствовать священник по имени Эджеворт, который, как известно было королю, скрывался где-то в Париже после отказа принести присягу конституции. Эта просьба короля была удовлетворена. Мальзербу, явившемуся в Тампль, король заявил, что он всегда желал лишь лучшего для своего народа.

* * *

Сантерр хотел, чтобы его освободили от командования национальной гвардией в день казни короля. Однако его желание не было удовлетворено; ему пригрозили строгим наказанием, и начальником над ним был назначен Беррюйе, который командовал в Париже линейными войсками.

21 января 1793 года, в 9 часов утра, Сантерр приехал за Людовиком в Тампль. Король сел в коляску мэра, рядом о ним сел Эджеворт. На передней скамейке сидели два жандарма, а за каретой везли заряженные пушки. Коляска ехала мимо расставленных национальных гвардейцев, молчаливо стоявших под ружьем. Людовик все время читал молитвы. Эшафот был построен на площади Революции, называвшейся прежде площадью Людовика XVI и расположенной против Тюильрийского дворца. Вокруг эшафота были расставлены пушки и выстроены войска. Под ружьем стояли в тот день, вероятно, около 40 000 человек. И, несмотря на общее возбуждение, в Париже царило поразительное спокойствие. Несколько роялистов попытались привлечь народ на свою сторону криками: «Сюда, к нам, кто хочет спасти короля!» Но кавалерия рассеяла их.

Ровно в 10 часов утра Людовик прибыл на место казни. Помощники палача Самсона окружили короля, чтобы связать ему руки. Он сильно сопротивлялся и не хотел дать снять с себя сюртук. Тогда к нему подошел Эджеворт и стал его убеждать, чтобы он подчинился неизбежному. Король послушался его, но его возбуждение не улеглось. Палачи рассердили его.

Людовик вступил на эшафот, и когда в этот момент барабанщики национальной гвардии замолчали, он громко воскликнул: «Я умираю, будучи невиновен в преступлении, в котором меня обвиняют; прощаю виновников моей смерти и желаю, чтобы моя кровь спаяла счастье Франции». В этот момент генерал Беррюйе велел забить дробь, палачи схватили короля, и в 10 часов 20 минут Людовик был обезглавлен. Некоторые говорят, будто Эджеворт сказал ему: «Сын святого Людовика, вознесись на небо!» Но многие отрицают это.

Так погиб король, которого многие чрезмерно хвалили, а другие чрезмерно порицали. Совершенные им ошибки были велики, но куда больше была историческая вина, лежавшая на династии, вследствие деятельности его предков. Ему пришлось расплатиться за свои грехи и еще более за грехи других. Судьба занесла его в эту бурную эпоху, и он мог проявить себя только так, как он себя проявил. Царствуй он в другую эпоху, и он бы спокойно прожил свой век; его не поминали бы ни добром, ни лихом. Теперь же он должен был погибнуть.

Коммуна и рабочие

После казни короля борьба партий в Конвенте затихла лишь на мгновение. Депутат Мишель Лепеллетье де Сен-Фаржо был убит бывшим королевским лейб-гвардейцем по имени Пари за то, что он подал свой голос за смертный приговор. Лишь только этот депутат был похоронен, как снова началась борьба между Горой и Жирондой. Жиронда, потерпевшая поражение в процессе короля, боялась населения парижских предместий и стала требовать, чтобы для конвента была образована особая стража. Эта стража должна была быть набрана из департаментов, и на каждого депутата должно было прийтись по 40 пехотинцев и по 2 кавалериста. Но это предложение не было принято.

В Париже нужда среди трудящегося народа стала принимать все большие и большие размеры. Падение курса бумажных денег не прекращалось, цены товаров все повышались. Безработица, являющаяся неразлучной спутницей политических кризисов, увеличилась в значительной степени. Дела становились все более и более запутанными, и торговля приходила во все больший упадок. Одним из самых жгучих вопросов дня был вопрос о снабжении Парижа провиантом. Частные торговцы не могли уже больше доставлять всю ту массу продуктов, в которой нуждался этот крупный город, так как большая часть товаров и запасов исчезла с рынка. Несмотря на энергичные меры, принятые администрацией, для деятельности перекупщиков и спекулянтов открылась широкая арена. Мелкие торговцы и землевладельцы не хотели принимать в уплату сомнительные бумажные деньги и тоже не выпускали своих товаров на рынок. Все это вызвало впоследствии целый ряд энергичных мер, но вначале конвент делал в этом: отношении очень мало. Страдать приходилось всем слоям населения. Не меньше других страдали также и рантье, которым государство выплачивало их ренты ассигнатами. Под влиянием нужды рабочие неоднократно обращались к конвенту, который, однако, принимал очень мало мер в их пользу. Якобинцы сваливали всю вину на аристократов и обещали принять самые энергичные меры против всех изменников и заговорщиков. Этим они думали (или делали вид, что думают) помочь нужде. Коммуна же приняла участие в положении рабочих и занялась, главным образом, разрешением вопроса о снабжении Парижа пищевыми продуктами.

Выразительницей нужды рабочих стала газета Марата. Марат предоставил в распоряжение рабочих свою газету, и они стали на ее страницах излагать свои жалобы. Они прекрасно понимали свое положение. Об этом можно судить хотя бы на основании заявления, поданного восемнадцатью тысячами бедняков в учредительное национальное собрание и напечатанного в газете Марата. «Почему, – говорят рабочие в этом заявлении, – почему вы забываете свои хорошие принципы, лишь только дело касается активных и пассивных граждан? Бастилия пала потому, что ее взяли штурмом тысячи рабочих Сент-Антуанского предместья. Отказывались ли мы когда-нибудь от исполнения дела? Дрожали ли мы когда-нибудь? Не мы ли победили гвардию? Какая нам может быть выгода от того, что, низвергнув родовую аристократию, мы попадем под господство денежной аристократии. Когда плотины прорваны, морские воды начинают бурлить и не останавливаются до тех пор, пока по обе стороны плотины вода не остановится на одном и том же уровне. Напрасно вы хотите остановиться в своих реформах там, где это вам желательно. Равенство прав ведет к равенству в наслаждении благами жизни, и только на этом фундаменте может успокоиться возбужденная жизнь».

Некоторые жирондисты до революции выставляли подобные же теории, но теперь эти теории казались им слишком крайними. Сантерр потребовал ассигнования полумиллиона франков для снабжения парижского населения съестными припасами. Подобного рода подачки не нравились рабочим. Очень многих из них можно было пристроить при работах по созданию укрепленного лагеря близ Парижа. Коммуна нарядила для этого массу рабочих. Но конвент видел в таком скоплении рабочих политическую опасность; дело расследовала комиссия, состоявшая из муниципальных чиновников и членов конвента. Она нашла, что бесполезно растрачено полмиллиона франков, и выработала регламент, который затем был принят конвентом. После этого рабочие были разделены на бригады, и для них ввели поштучную заработную плату. Рабочие сильно восставали против этой меры; в одном из своих заявлений конвенту они говорили: «Все находящиеся на службе у нации лица должны получать справедливое вознаграждение, которое должно распределяться в известной пропорции. Рабочие являются столпами нации, так как они именно поднялись 10 августа».

Конвент оставил это требование без внимания, и дело дошло до стачки. Тогда конвент прекратил общественные работы. 23 октября 1792 года в конвент явилась депутация из двадцати рабочих, которая снова потребовала отмены поштучной платы. Но миссия депутации не увенчалась успехом.

Коммуна, поддерживавшая эти требования рабочих, выдала уже раньше рабочим особые билеты для получения хлеба и теперь потребовала у конвента денег для погашения этих билетов. Жирондисты упрекали коммуну в том, что она не представляет отчетов конвенту.

А между тем цены все повышались, и товары появлялись на рынке во все меньшем и меньшем количестве. И в то время, как коммуна прилагала все усилия к тому, чтобы уменьшить бедствие, жирондисты бросали ей упреки в том, что она вызывает беспорядки. Ролан заявлял, что если только обеспечить обывателям свободу сношений, то на рынке окажется достаточно товаров. По его мнению, арендаторы и крестьяне не появляются больше на рынке из боязни перед парижским населением, а муниципалитет продает муку ниже покупной цены и вызывает этим ежедневный расход в 12 000 франков. Он заявил также, что коммуна является источником всех интриг.

Коммуна в своем ответе на эти обвинения показала, что она понимает экономическое положение страны лучше, чем жирондисты. Она заявила, что не хочет новой революции, так как революция уже произошла. Она указала на то, что народ обречен на нужду, так как капиталисты, крупные торговцы и скупщики стремятся завладеть сельскохозяйственными и промышленными продуктами. Эти господа обрекают народ на голод. По ее мнению, отмена ввозных пошлин оказала благотворное влияние на общее положение страны, но полнейшая свобода торговли действует гибельно, и поэтому властям должно быть предоставлено право назначать таксы на предметы первой необходимости.

Под влиянием общего неприглядного положения населения были внесены самые разнообразные предложения. Так, например, в одной петиции требовалось, чтобы у арендаторов были произведены обыски и чтобы закон определял, сколько земли может обрабатывать каждый земледелец. В конвенте один из жирондистов требовал в это время, чтобы хлебная торговля стала монополией государства. В мотивировке этого предложения, между прочим, говорилось: «Если бы в какой-нибудь завоеванной стране богатые люди не давали нашим солдатам своего хлеба, и наши солдаты были бы вследствие этого обречены на голод, то неужели они в этом случае должны были бы признавать мнимую свободу собственности?» Нельзя не заметить, что последующие мероприятия, как реквизиция и установление максимума цен, возникли из этих предложений. Коммуна продолжала продавать хлеб по убыточным для нее ценам, и конвент впоследствии понял, что нельзя повышать хлебных цен и что надо предоставить коммуне средства для покрытия вытекающего отсюда дефицита. Коммуне дано было право обложить население налогом на сумму в четыре миллиона. Этот налог она осуществила в форме прогрессивного подоходного налога. Лица, получавшие меньше 900 франков дохода, были освобождены от налога. Остальное же население было разделено на пятнадцать классов, из которых первый должен был платить 3 %, а пятнадцатый 20 % своего дохода.

Подобные же меры были приняты и в других городах: в Марселе, Лионе и Тулоне.

В Париже роялистские агенты старались использовать нужду населения для того, чтобы возбудить его против республики и конвента. Благодаря этому, произошел целый ряд волнений, и оказалось необходимым принять самые энергичные меры. Конвент уполномочил коммуну немедленно бить тревогу всякий раз, когда она найдет это необходимым. Но коммуна не удовлетворилась этим; она хотела иметь средства для снабжения населения продовольствием. Своих налогов она еще не могла собрать, и ей удалось, несмотря на противодействия жирондистов, добиться ссуды, равной общей сумме налогов, имевших поступить в течение 2 лет, т. е. около 7 миллионов франков.

Понятно, что своим противодействием всяким мероприятиям, направленным на облегчение нужды, жирондисты все более и более навлекали на себя ненависть народа.

А между тем роялистские агенты не переставали возбуждать народ. В один прекрасный день они распространили слух, будто у булочников нет больше муки и будто парижскому населению угрожает голодная смерть. Парнасская коммуна приказала осмотреть запасы булочников и нашла, что у них имеется муки в более или менее достаточном количестве. Роялисты подстрекали также к беспорядкам прачек. Прачки подали конвенту 24 февраля 1703 года жалобу на вздорожание сметных припасов и мыла. Они обвиняли во всем ростовщиков и скупщиков и требовали для них смертной казни. Конвент выразил порицание прачкам за их слишком резкие выражения по адресу скупщиков, но допустил прачек в заседание. На следующий день прачки устроили настоящий поход против лавочников и забрали из лавок кофе, сахар, мыло и свечи по таким ценам, какие они сами установили. Зачинщиками этих беспорядков, принимавших все большие и большие размеры, считали аристократов, но говорили также, что в беспорядках принимал деятельное участие бывший священник Жак Ру, состоявший теперь комиссаром коммуны и всегда резко выступавший против крупных собственников. По приказанию коммуны Сантерр подавил беспорядки и заарестовал около 40 лиц, возбуждавших население. Среди арестованных находились аббаты, прежние аристократы и их слуги и одна графиня. Эти господа подстрекали прачек в надежде опорочить республику. Жак Ру был тоже подвергнут наказанию: его исключили из коммуны. Он навлек на себя ненависть Робеспьера, что и привело его к гибели.

Марат в своей газете нападал очень резко на ростовщиков и ажиотеров. Он доказал, что лучше большинства других революционеров понимает экономическое положение страны. «Причину несчастья, – писал он в то время, – надо искать в массе выпущенных ассигнатов, ценность которых падает все сильнее и сильнее как вследствие увеличения их числа, так и вследствие подделок. Падение ценности ассигнатов влечет за собой повышение цен на местные припасы. Съестные припасы вздорожали так сильно, что неимущие классы лишены возможности докупать их. Будьте поэтому готовы на самые страшные беспорядки, так как изголодавшийся народ не знает никаких законов. Самый первый закон из всех законов – это желание жить. Три года тому назад я предвидел эти беспорядки и всеми силами боролся против системы ассигнатов, а в особенности против мелких ассигнатов. Частичными мероприятиями нам не удается устранить гибельные следствия этой системы. Тут может помочь только та радикальная мера, которую я предлагал уже неоднократно: надо погасить общественный долг посредством немедленной уплаты всем государственным кредиторам национальным имуществом в размере их требований. Одним словом, надо уплатить долги не бумажными деньгами, снабженными принудительным курсом, а национальным имуществом».

Секции обращались к конвенту с адресами и требовали, чтобы были приняты строгие меры против ростовщиков, чтобы крупные имущества были обложены более высокими податями и чтобы были произведены реквизиции для войск. Тут уже чувствуется позднейшая политика комитета благоденствия. Но конвент, в котором господствовали в то время жирондисты, не принимал пока никаких мер. Единственное, что он сделал, – это отмена тюремного заключения за неплатеж долгов, это решение он принял по предложению Дантона. Рабочие терпели страшную нужду. Но многие из них могли за два франка в день служить в вооруженных секциях.

Рабочие страдали за республику и были поэтому полны ненависти по отношению к тем партиям, которые противодействовали принятию мер для облегчения бедствий. Этой ненавистью объясняется падение Жиронды. Жирондисты, ставшие теперь окончательно представителями буржуазии, думали, по-видимому, что их речи о римской добродетели и свободе облегчат положение населения предместий. Не надеясь особенно на помощь со стороны конвента, в котором господствовали жирондисты, народ все четче и легче поддавался всяким подстрекательствам.

Для низвержения Жиронды коммуна и партия Горы соединились с парижанами, которые охотно пошли им навстречу. Вот почему победа досталась им так легко.

Таким образом, мы видим, что падение Жиронды является актом классовой борьбы.

Внешние и внутренние опасности

Казнь Людовика XVI подняла все реакционные державы Европы против Французской республики. Европейские государства соединились для подавления французской революции, и душой этих стремлений стал английский министр Питт, преисполненный ненависти к новой Франции.

Вильям Питт, занявший пост министра уже на 23 году, решил не щадить сил для борьбы с французской революцией. К этой борьбе его побуждали как ненависть к демократии, так и торговые интересы старой Англии. В своих средствах этот государственный деятель не был разборчив. Он образовал союз всех более крупных европейских государств, подверг блокаде все гавани Франции и закрыл французским судам доступ во все моря. Он не постеснялся даже пустить в ход такое неблагородное средство, как выпуск в свет миллиардов ассигнатов, чтобы окончательно расшатать кредит республики.

Враждебное настроение Питта проявлялось совершенно недвусмысленно. Он отказался после 10 августа признать французского посла Шовелена и заставил его после казни Людовика XVI покинуть Англию. Конвент, знавший, что Питт давно уже подготовляет на английские деньги великую коалицию против Франции, отказался от всяких дипломатических интриг и решил повести дело открыто. Он объявил 1 февраля войну Англии и Голландии, так как наместник Голландии Вильгельм V находился в теснейшем союзе с Англией.

Теперь выступила первая великая коалиция Питта. Англия заключила целый ряд договоров с Австрией, Пруссией, Россией, Германией, Сардинией, Испанией, Португалией, Неаполем, Тосканой, Пармой, Моденой и с папой. Реки английского золота потекли к этим союзникам, ставшим, таким образом, чуть ли не наемниками Англии.

Со всех сторон республике угрожал неприятель. Испанцы появились в Пиренеях, австрийцы и сардинцы в приморских Альпах, прусские и имперские войска на среднем Рейне, Англия, Голландия и Австрия стягивали войска на нижний Рейн и в Бельгию, а английский флот вышел из портов.

В то же время внутренний враг республики не дремал. Как мы знаем, роялисты прилагали в Париже все усилия к тому, чтобы возбудить народ против конвента и коммуны. В провинции старые феодалы и отказавшиеся дать присягу священники не переставали строить свои козни.

Угрозы коалиции и наглость реакционеров всегда находились в соответствии друг с другом. По мере того как росла сила коалиции, реакционеры подымали свои головы все выше и выше.

Появились первые признаки предстоящего восстания в Вандее. Простодушные и ограниченные вандейцы были очень преданы своим традициям, своему дворянству и духовенству. Крестьяне были по большей части наследственными арендаторами и выплачивали дворянам, которым принадлежала земля, определенную часть доходов со своих земель. Тут царили патриархальные порядки, под влиянием которых вандейский крестьянин не так сильно страдал от гнета феодализма, как остальные французы. Вандейцы очень дорожили религией и монархией. Смерть короля должна была вызвать, как реакцию, восстание в этой провинции.

На северной границе дела обстояли тоже неважно. Дюмурье стал вскоре во враждебное отношение к якобинцам. Во время процесса короля он безуспешно пытался вмешаться в дело и выступить в защиту короля. Этот честолюбивый генерал считал себя призванным окончательно ликвидировать революцию и восстановить монархию. Он думал, что его армия будет всегда на его стороне. Ведь при Жемаппе он вел ее к победе! Его планы не могли еще быть обнаружены, о них можно было только догадываться. У него были союзники в Париже, и нельзя было определенно сказать, не принадлежал ли к их числу и Дантон. Дюмурье думал восстановить конституцию 1791 года и провозгласить королем молодого герцога Орлеанского, служившего в его армии. Но его постигло жестокое разочарование.

Жирондисты стали друзьями генерала-изменника. Они вступили с ним в открытое соглашение. Спасти Францию от угрожавших ей опасностей могли только люди, обладавшие необыкновенной энергией. К таковым нельзя было причислить жирондистов, отличительной чертой которых была половинчатость. Они отказывались подавать свои голоса за решительные меры против происков реакционеров. Как мы уже знаем, они также отказывались передать в распоряжение коммуны достаточно средств для снабжения голодающего парижского населения съестными припасами. Они угрожали партии Горы восстанием департаментов. Они раздробляли силы и парализовали деятельность республики. Тамм образом, падение этой партии стало неизбежным.

Для победы над всеми этими внешними и внутренними врагами требовалась почти сверхчеловеческая энергия. Такой энергией обладала партия Горы, взявшая управление республикой в свои руки и победившая всех ее врагов.

Массовое ополчение и революционный трибунал

Энергичная партия Горы увлекла за собою весь конвент, хотя в нем все еще первенствовали жирондисты. Среди лиц, занимавших более видные посты, произошли крупные перемены. Ролан, который не мог больше выдерживать нападок якобинцев, решил выйти в отставку. Ассигнованные конвентом для распространения в народе сведений о сущности республики и революции 10 августа 100 000 франков он употребил чуть ли не исключительно на пропаганду жирондистских идей. Поэтому якобинцы были совершенно правы в своих нападках, и Ролан после казни короля вышел в отставку. Его место занял слабохарактерный Гара, бывший до того времени министром: юстиции и старавшийся завоевать симпатии всех партий, а на должность министра юстиции был назначен Гойе, такой же слабохарактерный человек, как и его предшественник. В отставку вышел также и военный министр Паш, стоявший на стороне якобинцев. Он не мог ужиться с жирондистами, и его место занял Бернонвилль, простой солдат без всяких политических убеждений, но друг Дюмурье. Кроме того, в отставку вышел мэр Парижа жирондист Шамбоньи, и на его место теперь был избран Паш, сумевший завоевать доверие масс своей бескорыстной преданностью народному делу. Идеалист Паш был честным и решительным человеком, не будучи в то же время фанатиком. Многие ставят его военные заслуги выше заслуг Карно, но это мнение неправильно.

Таким образом, под влиянием напряженного положения дел якобинцы стали играть все большую роль в политической жизни страны. На великую европейскую коалицию Питта они ответили постановлением конвента призвать к оружию 300 000 человек.

Благодаря воодушевлению французов, это постановление могло быть проведено в жизнь без всяких затруднений. Со всех сторон молодежь устремилась на помощь родине, и списки армии заполнялись очень легко. Французская молодежь схватилась за оружие, чтобы прогнать наемные войска господина Питта. Наивысшей степени воодушевление достигло в Париже. Театры были закрыты, забыты были все удовольствия, люди думали только о родине и о республике, находившейся в опасности. Секции были чуть ли не постоянно в полном сборе, коммуна не переставала возбуждать и воодушевлять парижан. Она подняла на ратуше черный флаг и в сильно написанной прокламации призывала народ к оружию.

Молодежь была опорой республики: она была вся полна воодушевления и любви к новым государственным формам. Но в то время, как эта молодежь становилась в ряды республиканских войск, роялистские заговоры принимали все более отчетливые формы. Деятельность роялистов снова проявилась в беспорядках, возникших в предместьях. При виде убийства Ленеллетье, при виде двусмысленного поведения генерала Дюмурье, при виде возникновения восстания в Вандее нельзя было питать особенного доверия к жирондистам. Партия Горы стала поэтому задумываться над тем, какими мерами спасти республику от роялистов, ведших свои интриги в тылу республиканской армии и находившихся в сношениях с иностранными государствами. Прежде всего она предложила учредить чрезвычайную судебную палату. Жирондисты выступили против этого предложения, но партия Горы одержала верх и, таким образом, был создан тот самый знаменитый трибунал, который сыграл впоследствии такую страшную роль.

Шометт от имени коммуны потребовал учреждения чрезвычайного суда «для того, чтобы судить дурных граждан». Дантон поддержал требование коммуны, и так возник этот суд. В его компетенцию входили все дела, касавшиеся контрреволюционных попыток, покушений против свободы, равенства и нераздельности республики; затем дела о посягательствах на внешнюю и внутреннюю безопасность страны, дела о заговорах, направленных к восстановлению королевской власти. Трибунал состоял из одного официального обвинителя, двух его помощников, пяти судей и двенадцати присяжных. Он мог только или приговаривать к смертной казни, или оправдывать; его решения были безапелляционны. Оправдываемые получали определенное вознаграждение. Приговоры должны были исполняться в течение 24 часов, а имущество осужденного переходило в собственность государства. С момента введения этого суда секира республики повисла над головами всех заговорщиков. С трудом удалось энергичной партии Горы добиться от конвента согласия на учреждение этого трибунала. После мы разберемся в его деятельности и ошибках, совершенных им под влиянием различных фанатиков.

После этого конвент ввел чрезвычайный военный налог, главными плательщиками которого являлись богатые слои населения. Конвент решил, что он имеет право требовать от этих слоев денежных жертв, в то время как бедный люд расплачивался своей кровью за свободу и терпеливо сносил нужду, вызванную политическими потрясениями. Налог взимался в размере от 30 до 20 000 франков с годовых доходов от 1000 до 50 000 франков; лица, получавшие больше 50 000 дохода, имели право сохранить 30 000 франков из доходов, а остальные должны были отдавать республике. Кроме того, была создана особая комиссия набора, отправлявшая в каждый департамент по два представителя, облеченных широкими полномочиями. В круг функций этих комиссаров конвента входило повсеместно проведение демократических учреждений и назначение соответствующих чиновников; они должны были следить за арестами врагов республики и за набором солдат.

Жирондисты энергично противодействовали принятию всех этих решительных мер. Но, убедившись, что им не удастся помешать учреждению чрезвычайного суда, они постарались устроить дело так, чтобы они могли впоследствии использовать его для борьбы со своими противниками. По предложению жирондистов, было постановлено, что конвент может привлекать к суду революционного трибунала также и своих членов. Как видит читатель, жирондисты сами сделали первый шаг к введению господства ужаса.

Борьба между Горою и Жирондою снова разгорелась со страшною силою, и не могло уже быть сомнения в том, что она должна была закончиться гибелью той или другой стороны. Марат язвительно называл жирондистов «государственными мужами» или интриганами. Он резко выступал против них в секциях и клубах и доказывал, что вследствие их слабости и двусмысленного поведения республика может погибнуть. Робеспьер разгромил главарей жирондистов в конвенте. Возбуждение якобинцев достигло таких размеров, что они решили путем восстания добиться исключения жирондистов из конвента, полагая, что только таким способом можно устранить главное препятствие, мешающее проведению решительной и последовательной политики. Для выполнения этого плана выбран был день 10 марта. Но осуществить его им не удалось, так как жирондисты были предупреждены. К тому же собравшиеся народные массы были рассеяны сильным и продолжительным дождем. Госпожа Луве распускала слухи, будто якобинцы хотели в этот день убить главных жирондистов. Но это неверно. В их планы входило только добиться исключения жирондистов из конвента. На следующий день Верньо произнес очень сильную речь, в которой он жаловался на затевавшийся переворот. Он предсказывал, что, подобно Сатурну, революция пожрет своих собственных детей и приведет страну к деспотизму. Это пророчество, отзывавшее до известной степени филистерством, стало потом знаменитым, но пугать оно могло только филистеров. Приведенное в движение колесо революции подымает людей на высоту и низвергает их в бездну без разбора. Революция поглотила много своих детей, но еще больше она пожрала своих врагов.

Жирондистам не следовало ждать, пока их поглотит революция. Им надо было только изменить свой взгляд на народ, надо было смотреть на него не как на отвлеченное понятие, а как на общество живых и мыслящих, хотя и бедных людей, в которых глубоко вкоренились идеи свободы, братства и равенства. Народ требовал человеческих прав в виде средств к жизни и энергических мероприятий; жирондисты же давали ему эти права в форме красивых фраз. В этом и коренилась главная причина их гибели.

Измена Дюмурье

Между тем Дюмурье, согласно задуманному им плану, вторгся в Голландию. Голландцы приняли его лучше, чем бельгийцы. Народ встречал французов с восторгом, как своих освободителей от оранско-английского гнета. Французский генерал быстро завоевал Голландию и вскоре завладел бы ею окончательно, так как наместник действовал крайне медленно и неловко. Но в то время, как Дюмурье занял Бреду и Гертруйденбург, австрийцы вторглись с северо-востока в Бельгию. Дюмурье оставил в Бельгии своего подчиненного, американца Миранду, бывшего восторженным поклонником Лафайета. Клерфэ, командовавший австрийцами, разбил сначала у Аахена французского генерала Мязинского, которому пришлось расплатиться за свои ошибки на эшафоте. Затем был также разбит Миранда, осаждавший Маастрихт. Таким образом, враг стал угрожать Дюмурье с тыла, и французский генерал должен был быстро выступить из Голландии. Соединившись с остатками войск Миранды, отважный Дюмурье решил поставить все на карту, и 18 марта 1793 года у Неервиндена дал австрийцам сражение. Во главе австрийских войск стояли Клерфе и молодой эрцгерцог Карл Австрийский, впервые проявивший в этой битве свои блестящие таланты. Дюмурье передал командование левым крылом неспособному Миранде. Но Миранда был отброшен австрийцами; его войска, несмотря на свое численное превосходство, были рассеяны, так что правое австрийское крыло могло броситься на Дюмурье, собиравшегося в этот момент обойти неприятеля. Теперь Дюмурье должен был отступить, так как враг был значительно сильнее его. Однако его потом упрекали в том, что он недостаточно сильно сопротивлялся врагу и что он нарочно дал себя побить из ненависти к республике. Он потерял в этой битве 7000 человек и большую часть своих орудий и должен был очистить Бельгию, которую он, таким образом, утратил в одной этой битве. Эта битва была не менее чревата последствиями, чем битва при Жемаппе.

После этого Дюмурье открыто выступил против конвента. Уже до битвы при Ноервиндене он отправил конвенту письмо, полное угроз и жалоб на якобинцев. Теперь же он написал второе еще более угрожающее письмо. Якобинцы давно уже стали недоверчиво относиться к Дюмурье, благодаря нападкам на него со стороны Марата, теперь они отправили трех членов своего клуба для того, чтобы те наблюдали за генералом, который к этому времени снова сблизился с жирондистами. Вступив в сношения с жирондистами, Дюмурье в то же время завязал переговоры с австрийским генералом Маком. Он заключил с австрийцами перемирие, во время которого он хотел двинуться на Париж и выступить против конвента с целью восстановления конституции 1791 года и провозглашения королем герцога Шартрского. Теперь он уже не скрывал больше своих планов. На вопрос якобинских послов Дюбюиссона, Проли и Перейра о его намерениях он ответил, что конвент представляет собою собрание двухсот разбойников и шестисот дураков и что учреждение революционного трибунала не должно быть терпимо. «Вы не признаете конституции?» – спросил Проли. «Новая конституция слишком глупа», – ответил Дюмурье и заявил, что он хочет восстановить королевскую власть и конституцию 1791 года. Тогда конвент отправил четырех комиссаров Банкаля, Камю, Кинетта и Ламарка вместе с военным министром Бернонвиллем в лагерь Дюмурье в Сент-Амане; эти комиссары должны были пригласить Дюмурье в конвент, а в случае отказа сместить его. Ко времени появления комиссаров в лагере Дюмурье уже настолько успел сговориться с австрийцами, что окружил себя стражей из австрийских гусаров. Со своим другом Бернонвиллем он обошелся очень вежливо, но с комиссарами он обращался крайне надменно. Он отказался повиноваться постановлению конвента, звавшего его в Париж, и ушел от комиссаров. Но те пошли за ним к его генеральному штабу. Камю обратился к генералу в присутствии его офицеров со следующим вопросом: «Повинуетесь ли вы конвенту или нет?» – «Нет», – ответил Дюмурье. «В таком случае вы смещены, – воскликнул Камю, – ваши бумаги будут опечатаны, вы же арестованы». – «Ну, это уже слишком сильно! – воскликнул Дюмурье. – Сюда, гусары!» Таким образом этот изменник велел австрийским гусарам арестовать комиссаров и передал их австрийцам, у которых они долгое время находились в постыдном плену. Вместе с ними был арестован также Бернонвилль. «Таким путем, – сказал ему Дюмурье, – я вырываю вас из рук революционного трибунала».

Эта бесчестная измена возмутила офицеров армии. Преданный конвенту Данпьер стал во главе противников главнокомандующего подобно тому, как это некогда сделал сам Дюмурье после отложения Лафайета. Некоторое время армия не проявляла своего отношения к событиям, но, когда декрет конвента объявил генерала стоящим вне закона, войско гневно отреклось от изменника. Он еле-еле успел ускакать в австрийский лагерь, сопровождаемый австрийскими гусарами, герцогом Шартрским и другими заговорщиками и напутствуемый выстрелами и проклятиями французов. Этим закончилась его политическая и военная карьера. Командование войсками перешло к Данпьеру.

Австрийцы надеялись на контрреволюционное выступление Дюмурье. Теперь, когда он оказался бессилен, они отвернулись от него. Англичане выдавали ему потом пенсию, и за это он составлял проекты против своего отечества. Он прожил еще довольно долго, но больше не выступал уже в более или менее значительной роли. Жил он отчасти презираемый, отчасти забытый людьми.

Измена Дюмурье нанесла тяжелый удар Жиронде, так как эта измена оправдывала нападки Горы и возбуждала подозрение в том, что жирондисты сами принимали участие в ней.

Слова и факты

В то время как французские войска терпели такие тяжелые неудачи и мысль об измене зарождалась в головах разных генералов, в то время как коалиция европейских держав становилась все более опасной; в то время как Вандея грозила восстанием, направленным в пользу восстановления королевской власти, а южные департаменты угрожали подняться на защиту Жиронды, – в это самое время в конвенте борьба между Горой и Жирондой разгоралась все сильнее и сильнее. Опираясь на парижские народные массы, Гора стала постепенно приобретать преобладающее влияние также и в конвенте. Но жирондисты не хотели уступить без боя, и, вследствие этого, борьба этих обеих партий приняла крайне ожесточенный характер. Общее возбуждение, царившее в то время, делало свое дело. Депутаты бросали друг другу в лицо брань, угрозы, обвинения в заговорах и интригах против республики. Иногда дело доходило до кулачной расправы. Конвент отражал на себе всю ту судорожную борьбу, которую переживала в этот период угрожаемая Европой Франция. В это бурное время в конвенте, казалось, происходила борьба титанов. Тут раздавались патетические речи Верньо, в которых он жаловался на то, что гражданам угрожают смертью. Тут прорывались ядовитые выходки Гаде, бурные филиппики Иснара и Барбару. Резкий Марат обвинял «государственных мужей» в том, что они подготовляют междоусобную войну. Могучий голос Дантона громил реакционеров, а Робеспьер в пространных речах жаловался на измену, повсюду угрожающую республике. Среди этого шума люди Долины, «болотные жабы», притаились и радовались каждый раз, когда буря проходила, не задев их. Тут же многие глубокие мыслители старались разрешать трудный вопрос обновления государства и общества.

Большей частью одерживала верх партия Горы, выставлявшая энергичные требования. Так, 23 марта, по предложению парижской коммуны, постановили организовать общественную помощь бедным, и это объявлено было социальным долгом господствующих классов. Было также решено, чтобы налоги носили характер прямых и прогрессивных налогов. Затем приступили к распределению общинных земель. «Историческое право» землевладельцев на третью часть общинных земель было уже раньше отменено. Общины получили обратно все свои земли. Но и теперь французы не сумели сконцентрировать земельную собственность и повести сельское хозяйство в крупном масштабе. Общинная собственность и общинная автономия создали бы, как говорит один современный писатель, самые прочные основы демократии. Но, в противоположность парижской коммуне, конвент и слушать не хотел о более широкой автономии общин, и общинная собственность была раздроблена. Сначала было постановлено разделить общинные земли между теми гражданами, годовой доход которых не превышал 100 франков. Затем декретом от 10 июня конвент повелел распределить общинную собственность между всеми жителями. Но это распределение было проведено лишь до известной степени.

Таким образом, конвент увеличил число мелких собственников и этим создал тот класс французского общества, которому суждено было стать такой сильной помехой для дальнейшего развития Франции и духе демократии. Конвент не использовал представившегося ему удобного случая для организации сельского хозяйства в крупных размерах. Он не думал о восстановлении старого общинного хозяйства в улучшенной современной форме и видел в мелком собственнике тип нормального человека. Таким образом, молодая демократия укрепилась на непрочном фундаменте, который не мог обеспечить ей продолжительного существования. Нам могут возразить, что в своей борьбе с внешними и внутренними врагами демократия не могла за недостатком времени остановиться на основательном рассмотрении вопроса об обновлении земледельческого хозяйства. Но на это мы можем ответить, что ни у одного из самых светлых умов ее не явилось даже мысли о том, что увековечение мелкого хозяйства может воспитать эгоистическое поколение, которому недоступны никакие идеалы. Позднейшие две наполеоновских войны явились следствием подобного разрешения земельного вопроса.

Гора заставляла конвент принимать все более энергичные меры. Отложение генерала Дюмурье последовало как раз в то время, когда по предложению коммуны было решено устроить близ Парижа лагерь в 40 000 человек и когда домовладельцам было приказано обозначать на входных дверях домов имена, возраст и сословие всех квартирантов. После измены Дюмурье Горе удалось провести свой план создания нового и сильного правительства в самом конвенте. Под влиянием возбуждения, вызванного отложением Дюмурье, был учрежден 6 апреля 1793 года знаменитый комитет благоденствия, и этим самым было осуществлено выставленное Маратом требование диктатуры. Этот комитетстоял над министрами, и его девять членов были уполномочены делать все, что, по их мнению, требовалось для благоденствия страны. Заседания комитета были закрытые. Он контролировал министров, которые должны были исполнять его приказания. Он не знал над собою никакой власти. Зависимость его от конвента выражалась в том, что он должен был представлять принятые им меры на утверждение конвента после того, как эти меры приводились в исполнение. Но созданный конвентом комитет благоденствия не совсем соответствовал маратовской идее о диктатуре. Марат хотел, чтобы диктатура была сосредоточена в руках одного человека. Ограничением для этого диктатора должна была быть его ответственность перед конвентом. Передав диктатуру и руки нескольких лиц, конвент раздробил ее силу и положил начало всем тем отрицательным явлениям, которые повели потом к падению демократии.

Комитет общественной безопасности существовал рядом с комитетом благоденствия; в его руках сосредоточилась внутренняя полицейская власть; но комитет благоденствия мог издавать приказы об арестах должностных лиц, а это предоставляло ему всемогущую власть. Он стал знаменит благодаря тому, что оказался в силах отразить нападение Европы на республику и победить ее внутренних врагов. Однако в первое время жирондистам удалось свести деятельность комитета к нулю. Правда, они подали свои голоса за арест членов орлеанской фамилии по делу заговора Дюмурье, потому что хотели очистить себя от подозрения в том, что они одобряли и поддерживали планы Дюмурье. Но они добились того, чтобы в комитет благоденствия были выбраны чуть ли не одни только члены Долины, вследствие чего комитет не мог проявлять той энергии, которой ожидала от него партия Горы.

Жиронда, пользуясь тем обстоятельством, что в конвенте преобладание колеблется, стремилась парализовать большую часть попыток Горы и значительно увеличила опасность, угрожавшую республике. Это повело к тому, что в партии Горы и парижском населении злоба на жирондистов возросла до того, что было решено уничтожить их и этим спасти республику от людей, мешающих ее победе.

Угрозы, которыми осыпали друг друга партии, были предвестниками трагического исхода борьбы. В разгаре борьбы обе партии бросали друг другу самые страшные обвинения. Гора утверждала, что жирондисты находятся на жаловании у Питта, а Жиронда обвиняла Гору в том, что она подкуплена Пруссией и Австрией. Люди угрожали друг другу смертью. Дантон угрожал жирондистам войной на жизнь и смерть, Робеспьер объявлял их врагами революции, а Марат в своей газете требовал их уничтожения. В это же время на улицах Парижа преданные жирондистам «союзники» и солдаты требовали смерти Марата, Дантона и Робеспьера. Один раз понадобилось даже вмешательство властей, так как толпа возбужденных марсельцев хотела поджечь дом, в котором жил Марат.

Марат был в это время председателем клуба якобинцев, и в одном из подписанных им адресов клуба население провинции призывалось на борьбу с жирондистами. Этот адрес пестрел страшно резкими выражениями, как это было тогда в моде. Жирондисты, смотревшие на Марата, как на своего главного врага, решили пустить в ход против него те самые учреждения, которые были созданы партией Горы. Трусливые члены центра поддержали их и, таким образом, удалось с большим трудом провести обвинительный декрет против Марата. Марат был предан суду революционного трибунала. Но вместо гибели Марата ждало торжество.

До этого времени революционный трибунал произнес четыре смертных приговора, из которых один был совершенно бессмысленным: это был смертный приговор, вынесенный какой-то кухарке, отозвавшейся плохо о республике, потому что ее любовник должен был отправиться на войну. Теперь жирондисты ожидали от трибунала смертного приговора для Марата. Но известие об обвинении, поднятом против Марата, возбудило весь Париж, и коммуна энергично вступилась за своего любимца. Мэр Паш появился в конвенте и потребовал в петиции, одобренной 35 секциями, исключения из конвента 22 наиболее выдающихся жирондистов, являвшихся, по заявлению петиции, врагами революции. Петиция требовала народного голосования по поводу жирондистов. Но жирондисты, которые в процессе короля сами настаивали на народном голосовании, теперь отвергли это предложение и были поддержаны при этом друзьями Дантона. Конвент отклонил петицию 35 секций, объявив ее клеветнической.

Таким образом, нападение коммуны на жирондистов потерпело пока крушение, и. Марат предстал 24 апреля 1793 года перед революционным трибуналом. Ему было предъявлено обвинение в возбуждении к грабежу и убийству, в стремлении к установлению враждебной народу власти и к роспуску конвента, так что в общем он обвинялся некоторым образом в государственной измене.

Марат предстал перед судом с полной уверенностью в своей невиновности и держал себя не как обвиняемый, а как обвинитель жирондистов. Революционный трибунал единогласно оправдал его.

При выходе из здания суда Марат был встречен громадной толпой; его подняли на украшенные цветами носилки, на голову надели ему венок и с торжеством понесли к конвенту. Там он снова занял свое место. Выступил бородатый сапер и обратился к конвенту с следующими словами: «Мы приводим к вам обратно Марата. Марат был всегда другом народа, и народ будет всегда другом Марата. Если должна пасть голова Марата, то прежде падет голова сапера». Он поднял свой топор, и народ двинулся процессией по залу заседания, между тем как Марат с ораторской трибуны заявил конвенту, что он возвращается с восстановленной честью.

Этот процесс был прелюдией к падению жирондистов, и требование исключения 22 стало паролем для Парижа и провинции. В то время как жирондисты опирались на конвент и департаменты, Гора обращалась к парижскому народу. В том, каков будет исход этой борьбы, не могло быть сомнения.

Опасности растут

На северной границе Франции было сосредоточено очень много союзных войск. Клерфэ и неспособный принц Иосия Кобургский командовали здесь австрийскими войсками, а герцог Йоркский – английскими. Данпьер, занявший место Дюмурье, очутился в очень затруднительном положении. Армия была дезорганизована, и с нею было нелегко решиться на открытый бой. Произошло несколько мелких стычек, и в одной из них Данпьер был убит. Его место занял Кюстин, который раньше не был в силах ни удержать за собою Франкфурта, ни воспрепятствовать пруссакам осадить завоеванный им Майнц. Он укрепился в так называемом «цезаревом лагере» у Камбре, но должен был очистить это место. Его неспособность выступила тут с полной очевидностью, а плохой образ действий привел его на эшафот.

Опасность приняла грозные размеры, и, если бы теперь командование союзными войсками перешло к энергичному полководцу, Париж и республика попали бы в очень тяжелое положение. Но Иосия Кобургский, Клерфэ, герцог Йоркский и герцог Брауншвейгский были не особенно опасными врагами. К счастью для Франции, эти неспособные полководцы взялись за осаду крепостей и дали, таким образом, республике время для вооружения; а время было необходимо, так как массовое ополчение должно было еще быть собрано. Пруссаки стояли под Майнцем, герцог Йоркский под Дюнкирхеном, а герцог Кобургский – под Мобежем.

Благодаря этому, конвент мог располагать небольшим промежутком времени, который он использовал с поразительной энергией. Воодушевление народа росло вместе с ростом опасностей. А опасности все увеличивались, так как теперь, увидев борьбу партий в конвенте, внутренний враг тоже поднял голову.

Комиссары по делам набора были во многих департаментах встречены крайне недружелюбно. Лион, Марсель и Бордо были приверженцами жирондистов. Особенно Лион проявлял резкую антипатию к партии Горы. Купечество этого города не хотело приносить никаких жертв для демократии. Этот город поднялся против своего якобинского муниципалитета и свергнул его в тот самый день, когда в Париже были свергнуты жирондисты. Восстание Лиона против конвента вызвало продолжительную кровавую междоусобную войну.

Но значительно страшнее была опасность, грозившая со стороны Вандеи. Мы уже вкратце обрисовали общее состояние этой провинции. Тут дворяне и отказавшиеся от присяги священники не сочли для себя нужным эмигрировать, так как народ был до того предан своему дворянству и духовенству, что правительственные учреждения, поскольку они сами не стояли на стороне роялистов, не пользовались никаким уважением и авторитетом. Демократическим идеям в этой стране не было места, и феодализм, казалось, продолжал тут после 1789 года процветать, точно никакой революции и не было. Получалось такое впечатление, будто в этой провинции нашла себе приют старая Франция. Здесь, согласно патриархальным обычаям, дворяне и крестьяне занимались сообща охотой, и поэтому крестьяне были тут хорошими стрелками; а это обстоятельство сыграло крупную роль во время восстания. Крестьяне были тут мелкими наследственными арендаторами, и их хозяйства давали в среднем ежегодный доход в 500–600 франков; часть дохода они уступали своим помещикам. Население, доходившее в своей набожности до изуверства, было довольно своими скудными доходами, так как его приучили в ограничению своих потребностей. Дворянство и духовенство пользовались очень большим уважением среди этих простых и ограниченных крестьян. Конвент мог, пожалуй, повести себя более умело по отношению к Вандее, но столкновение было неизбежно, так как дворяне и священники после казни короля беспрерывно восстановляли Вандею против конвента.

Поводом к восстанию послужило решение конвента созвать массовое ополчение. Вандейцы не хотели бороться за республику. Комиссары и офицеры, отправленные сюда для произведения набора, встречали повсюду скрытую вражду или открытое сопротивление. В деревне Машкуль офицер, руководивший делом набора, был убит, и восстание распространилось с неимоверной быстротой по всей провинции. Повсюду республиканские отряды подвергались нападению и беспощадно истреблялись. Вандейцы проявили уже в самом начале восстания поразительную жестокость и фанатизм. Они вели войну со своеобразной тактикой, причем значительную помощь оказывал им характер их местности. Они стреляли в республиканцев из-за кустов и деревьев и легко приводили их своими меткими выстрелами в замешательство: тогда они выскакивали с диким криком и избивали республиканцев тяжелыми дубинами. Вскоре у них нашлись популярные вожаки, как, например, бывший извозчик Кателино, лейтенант Шаретт, лесничий Отофле, Боншан, Лектор и Ларош-Жакелен. Вначале восстание шло успешно уж по одному тому, что для подавления его конвент отправил совершенно неспособных генералов. Англия поддерживала повстанцев деньгами, так что вскоре восстание было вполне организовано и целью его было провозглашено восстановление католической церкви и возведение на престол Людовика XVII, малолетнего сына Людовика XVI, который вместе с матерью находился тогда в тюрьме.

Обе стороны вели войну со страшной жестокостью. Восстание Вандеи поставило республику в такое опасное положение, что конвент решился на самые крайние меры. Этому сопротивлялись жирондисты, и таким образом восстание в Вандее стало одной из причин гибели этой партии, некогда выступавшей с таким рвением против двора.

Конвент принял самые строгие меры. За участие в каком-нибудь народном волнении всякий священник и дворянин объявлялся стоящим вне закона; все лица, пользовавшиеся в прежние времена определенными привилегиями, должны были быть обезоружены; эмигранты изгонялись из страны навсегда и в случае возвращения наказывались смертной казнью.

Против всех этих мер можно было с точки зрения гуманности и свободы сделать много возражений; но Гора не стала в это время заниматься рассуждениями, так как дело тут шло не о том, чтобы исследовать и устанавливать теории, а о том, чтобы спасти во что бы то ни стало республику. Конвент решил принять эти меры, так как других он не знал. А жирондисты постоянно противились всем энергичным мерам, предложенным в этот чрезвычайно критический момент Горою. Им казалось, что партийные распри и их доктрины стоят выше, чем Франция и республика. Образ действий этой партии до крайности озлоблял парижское население, завоевавшее Франции ее свободу, и озлобленный Париж, как мы увидим ниже, уничтожил эту партию.

Падение жирондистов

Государственное благо с каждым днем все сильнее и сильнее требовало изгнания жирондистов из конвента, и Дантон, Марат и Робеспьер соединились с коммуной для низвержения этой партии, которая, казалось, ставила себе исключительной целью ослабление сил революции. Правда, Дантон долгое время был противником этой меры; он думал, что арест и обвинение членов конвента могут повлечь за собою очень опасные последствия. Но во время борьбы его сомнения мало-помалу исчезли.

Секции образовали комитет, заседавший открыто в городской ратуше. Но из числа членов этого комитета был избран второй, более тесный комитет, который заседал в архиепископском дворце и председателем которого был некий Добсан. Этот центральный комитет стал подготовлять восстание против жирондистов, и так как он находился в постоянных сношениях с комитетом секций, заседавшим в ратуше, то он мог в каждую минуту поставить на ноги секции и призвать их к оружию.

В конвенте узнали об этих планах и подготовлениях, и жирондисты старались предупредить коммуну. Председателем конвента был избран Иснар, вызывающее поведение которого по отношению к левой содействовало обострению конфликта. Гаде, один из самых ярых противников Горы и коммуны, думал, что восстанию можно помешать путем постановления конвента. Он произнес громовую речь против заговора 10 марта и потребовал смещения парижского муниципалитета, место которого должны были занять президенты секций; затем он потребовал, чтобы были созваны в Бурж заместители членов конвента, которые могли бы перенять функции конвента в том случае, если конвент, заседавший в Париже, будет уничтожен.

Эго наглое требование сначала поразило Гору; затем поднялся страшный шум. Раздались грозные заявления о том, что заговорщики, стремящиеся уничтожить единство республики, теперь сами разоблачили свои планы. Этой суматохе был положен конец Баррером, который, заручившись согласием комитета благоденствия, отличавшегося тогда еще значительной вялостью, предложил избрать комиссию из двенадцати членов для ведения следствия по поводу планов, направленных против жирондистов. Члены этой комиссии назывались инспекторами залы. В комиссию попали исключительно враги Горы и коммуны, и поэтому неудивительно, что негодование Горы тотчас же направилось против нее. Лозунгом революционного Парижа стало устранение комиссии; решено было, что 31 мая начнется восстание с целью низвержения этой комиссии, одновременно с которой должна была пасть и Жиронда. С самого начала это восстание называли «моральным», так как можно было предположить, что оно обойдется без кровопролития. Командование национальной гвардией поручено было Анрио, так как Сантерр в то время командовал войсками, отправленными против восставшей Вандеи. Анрио был человек с очень сомнительным прошлым. Это был малоспособный хвастун и фразер. Но в этот момент он, как оказалось, прекрасно подходил для порученной ему роли.

По приказанию комиссии двенадцати, было арестовано довольно много решительных революционеров. Она приказала, между прочим, арестовать Гебера, помощника прокуратора общины. Гебер издавал газету «Pere Duchesne» и пользовался среди парижского населения большой популярностью. Тон его газеты был очень резок, но не более резок, чем тон жирондистских и роялистских газет. Коммуна подняла протест против ареста Гебера и объявила себя постоянной. То же самое сделали революционные комитеты и клубы. 27 мая в конвент явилась депутация коммуны и потребовала освобождения Гебера и роспуска вышеупомянутой комиссии. Одна секция потребовала даже привлечения комиссии к суду революционного трибунала. Иснар ответил им следующими словами: «Если восстание будет направлено против народного представительства, то Париж будет уничтожен и в будущем придется разыскивать, на каком берегу Сены находился этот город».

Эти слова переполнили чашу. «Такая наглость, – воскликнул Дантон, – невыносима. Мы окажем сопротивление!»

Поднялась невообразимая суматоха, и так как жирондисты призвали для своей защиты вооруженную силу, то дело могло кончиться кровопролитием. Толпы народа проникли в зал заседания. Раздались крики, что конвенту угрожают вооруженные люди. Были призваны министр внутренних дел и мэр для того, чтобы допросить их о состоянии Парижа. Оба они заявили, что конвенту никто и ничто не угрожает, что целью движения является уничтожение комиссии двенадцати. Паш, со своей стороны, заявил, что виновницей всех беспорядков является комиссия двенадцати.

Было уже поздно, и жирондисты хотели прекратить заседание, чтобы таким образом уклониться от окончательного решения вопроса. Но Гора упорно настаивала на немедленном решении его. Покинутое Иснаром председательское место было занято Геро де Сешелем, другом Дантона. «Власть разума, – сказал Геро, – и власть народа – понятия тождественные. Народу будет гарантирована справедливость». Вопрос об освобождении Гебера и других арестованных и о смещении комиссии был поставлен на голосование конвента и решен в утвердительном смысле. Народ, теснившийся вокруг конвента, приветствовал это решение криками радости. Геберу надели венок и отнесли его на руках в клуб кордельеров.

На следующий день жирондист Ланжюине стал утверждать, что декрет недействителен. Тщетно Дантон, не желавший довести борьбу до крайностей, возражал против этого. Ослепленные, высокомерные жирондисты, преисполненные ненависти к якобинцам, сами прокладывали себе путь к гибели. Конвент дал себя переубедить. Правда, освобожденные лица не были снова арестованы, но комиссия была восстановлена.

Это решение снова разожгло озлобление секций. Заседавший в архиепископском дворце комитет стал крайне энергично подготовлять восстание. Однако и теперь еще хотели, чтобы это восстание носило чисто «моральный» характер.

Когда 30 мая секции явились в конвент с требованием роспуска комиссии и привлечения ее к суду, Ланжюинэ стал их резко обвинять. Они не получили от конвента никакого ответа, и тогда восставшая коммуна привела в движение «народные массы».

31 мая поднялись предместья, ударили в набат, и Анрио велел выстрелить из пушки в знак тревоги. В одно мгновение секции стояли уже под ружьем и окружили конвент, собравшийся в 6 часов утра. Движение носило целиком характер «морального» восстания, так как нигде дело не доходило до кровопролития.

В конвенте дебатировался вопрос о роспуске комиссии. При бурных криках одобрения со стороны галерей Тюрио и Дантон потребовали роспуска комиссии. На галереях сидело много женщин, которых называли «вязальщицами Робеспьера», так как этот последний был их любимцем. Затем поднялся Робеспьер и произнес длинную и резкую речь, направленную против жирондистов. Он стал их обвинять в том, что они пытались спасти короля и что они находились в заговоре с Дюмурье. Он требовал обвинительного декрета против них.

Но Баррер и центр снова занялись посредничеством. Испуганные депутациями, требовавшими роспуска комиссии, они сами внесли теперь предложение о роспуске ее. Кроме того, они предложили оставить вооруженную силу Парижа постоянной и поручить комитету благоденствия, чтобы он занялся расследованием различных заговоров. Конвент принял предложение Баррера, и, таким образом, поскольку дело касалось комиссии, восстание оказалось победоносным. Но вожаки восстания не были довольны успехом 31 мая. Они стремились к полному низвержению Жиронды, и, по их мнению, роспуск комиссии нисколько не устранял угрожавшей им опасности. Они хотели ковать железо, пока оно было горячо. Стали делаться приготовления к новому движению, целью которого было изгнание из конвента и арест 22 жирондистов. Коммуна снова взяла в свои руки руководство восстанием и поручила Гассенфратцу вечером 1 июня прочесть в конвенте угрожающий адрес, в котором требовалось изгнание жирондистов. Марат проявил энергичную деятельность. Он и его друг испанец Гусман, казненный впоследствии вместе с Дантоном, собственноручно били в набат.

2 июня рано утром население Парижа с оружием в руках снова двинулось к конвенту. Анрио имел под своим начальством 100 000 человек с 60 орудиями. О «моральном» восстании теперь уже не могло быть и речи, и Анрио заявил, что Париж не сложит оружия, пока не добьется от конвента ареста 22 жирондистов.

Жирондисты могли два дня тому назад прекрасно удостовериться в том, что народные массы страшно озлоблены, и многие из них боялись самого худшего. Когда поэтому в 10 часов утра 9 июня конвент был окружен народом, многие депутатские места на правой стороне конвента оказались пустыми. Город был наводнен вооруженными народными массами, раздавался звон набата и сигнальные выстрелы пушек. Возбуждение народа передалось и конвенту. Ланжюине, отличавшийся своими реакционными воззрениями, но обладавший большим мужеством, бросился к ораторской трибуне и стал обвинять коммуну, заявляя, что ее петиция является детищем уличной грязи. Мясник Лежандр крикнул ему злобно: «Молчи или я тебя убью!» На это Ланжюине с юмором ответил: «Ты сначала потребуй от конвента, чтобы он постановил, что я – бык!» Якобинцы и жирондисты бросились к ораторской трибуне, первые для того, чтобы стащить Ланжюине с трибуны, а вторые – чтобы защитить его. Начинается драка, на сцену появляются пистолеты и кинжалы, кто-то приставляет ко лбу Ланжюине пистолет; наконец, шум улегся и появилась новая депутация коммуны, сделавшая следующее заявление: «В течение уже четырех дней граждане Парижа не выпускают из рук оружия; в течение уже четырех дней они требуют от своих доверенных, чтобы те восстановили их нарушенные права, и в течение уже четырех дней эти доверенные издеваются над спокойствием и бездеятельностью доверителей. Заговорщики должны быть изгнаны из конвента и арестованы. Надо немедленно, тут же на месте, спасти народ – или народ сам себя спасет!»

Конвент колебался; стали раздаваться голоса, что так как конвент несвободен, то нельзя принять никакого решения. Однако конвент постановляет передать петицию комитету благоденствия. Депутация покидает зал, произнося при этом различные угрозы, а Левассер предлагает арестовать жирондистов как людей подозрительных. Но этого предложения не обсуждают. От жирондистов требуют, чтобы они сложили свои полномочия, но, за исключением Иенара, Фонте и Лантена, они все отказываются сделать это. Тогда Баррер хочет испробовать, свободно ли собрание. Он предлагает покинуть во главе с президентом Геро зал заседания и побудить собравшийся на улице народ, чтобы он разошелся. «Народные представители, – говорит он, – требуйте уважения к своей свободе, перенесите заседание на улицу и заставьте окружающие вас штыки склониться перед вами!»

Конвент принял предложение Баррера, но Марат выбегает на улицу и требует от Анрио, чтобы он задержал конвент до тех пор, пока тот не будет вынужден издать декрет об аресте 22 жирондистов. Конвент с Геро во главе выходит на Карусельскую площадь и там он сталкивается о главнокомандующим Анрио, сидящим верхом на лошади. «Чего хочет народ? – спрашивает председатель конвента у Анрио. – Конвент занимается только делами, касающимися счастья народа!» На это Анрио не без иронии возражает ему: «Геро, народ восстал не для того, чтобы слышать красивые фразы; он хочет, чтобы ему выдали 22 виновных. Пока вы не постановите этого, мы вас не освободим». Геро хочет обратиться к национальным гвардейцам с требованием, чтобы они арестовали своего начальника как бунтовщика. Но Анрио в это время командует громким голосом: «Канониры, к орудиям!» Жерла двух пушек направляются на конвент, и депутаты уныло возвращаются в зал заседания. Конвент решается пожертвовать жирондистами, и Марат, повелевающий теперь, как диктатор, стал вычеркивать из списка изгоняемых одни имена, заменяя их другими. В конце концов был издан декрет следующего содержания:

«Национальный конвент постановляет подвергнуть домашнему аресту нижепоименованных депутатов, оставляя их под охраной французского народа, национального конвента и честности граждан Парижа. Депутаты эти следующие: Жансонне, Гаде, Бриссо, Горса, Петион, Верньо, Салль, Барбару, Шамбон, Бюзо, Бирото, Лидон, Рабо, Сент-Этьен, Ласурс, Ланжюине, Гранженев, Легарди, Лессаж, Луве, Валяже, Кервелеган-Гардьен, Буало, Бертран, Виже, Мольво, Ларивьер, Гамер, Бергоен. Точно так же домашнему аресту подвергаются министр государственных налогов гражданин Кальвер и министр иностранных дел гражданин Лебрэн».

Так пала партия жирондистов, трагическая судьба которой может тронуть читателя, хотя всякий беспристрастный человек останется при том убеждении, что республика могла быть спасена от гибели только путем полнейшего низвержения этой партии. Нельзя назвать геройством изгнание из конвента при помощи пушек и штыков двух дюжин депутатов, но вряд ли налицо имелось какое-нибудь другое средство. Парижский народ сверг этих людей, притязавших на роль представителей буржуазной аристократии в республике. Среди них были люди, заслуги которых в деле борьбы за свободу были велики. Но они требовали от революции, чтобы она остановилась там, где им этого хотелось. При таком тщетном и безумном стремлении их поглотил водоворот революции.

Жиронда могла бы оставить по себе лучшее историческое имя, если бы она приняла деятельное участие в той великой оборонительной войне, которую Гора вела с внутренними и внешними врагами. Но она предпочла мешать Горе в проведении энергичных мер, не будучи в то же время в состоянии рекомендовать республике другие и лучшие меры. Поэтому-то она и пала после восстаний 31 мая и 2 июня. Гора может вполне спокойно взять на себя ответственность за эти бескровные восстания, так как они являлись результатом безусловной необходимости.

Господство горы

2 июня 1793 года закончился период господства жирондистов в конвенте и начался период террора, который называют также периодом ужаса. Гора, опираясь на народные массы, господствовала в конвенте и держала, таким образом, в своих сильных руках весь законодательный и административный аппарат государства. В конвенте разыгрался еще эпилог к драме 31 мая, так как семьдесят три члена его подняли протест против изгнания жирондистов и воздержались от всяких голосований. Но с того времени борьба партий в конвенте прекратилась надолго. Раздавалось меньше красивых речей, но тем грандиознее были труды, исполненные конвентом как в его комитетских заседаниях, так и во время общих собраний.

Гора, захватившая в свои руки господство над всем и взявшая на себя ответственность за все, чувствовала, что при данном необыкновенном положении вещей, при наличности массы внутренних и внешних врагов надо действовать единодушно. В партии Горы можно было отметить три течения, группировавшиеся вокруг трех вождей демократии: вокруг Дантона, Робеспьера и Марата. Различия между ними в эту эпоху выступали еще не совсем ясно; впоследствии же они должны были стать причиной расколов и крупных катастроф. Под влиянием партийных раздоров жирондисты упустили из виду благо республики; Гора была настолько великодушна и патриотична, что думала только об одном, а именно, о спасении республики от опасностей, грозивших ей внутри и извне. Эта могучая демократическая партия бросилась для спасения свободы в зияющую пасть революции подобно тому, как некогда бросился в пропасть римлянин Курций. Пожертвовав собою, она одержала победу.

Единодушие Горы создало также единодушие конвента. Комитет благоденствия, в состав которого вскоре вошли члены партии Горы, не находил больше в конвенте никакой оппозиции. Члены Долины тоже должны были признать, что для выхода из того чрезвычайно тяжелого положения, в которое попала страна, требуется применение чрезвычайных мер. Таким образом, диктаторское правительство могло действовать с той силой, тем единодушием и быстротой, которые требовались для того, чтобы страна могла преодолеть все затруднения.

В самом деле, вряд ли когда-нибудь какое-либо правительство переживало такие тяжелые времена, какие приходилось переживать французскому правительству летом 1793 года. До того времени жирондисты с усердием, достойным лучшего применения, тормозили все дела республики. Только теперь Гора могла выпрямиться во весь рост, и она немедленно приступила к работе.

Флоты Англии и Испании отрезали Францию от моря, сделали невозможным всякий подвоз товаров извне, свели на нет ее торговлю и старались усилить бедствия и нужду внутри страны. Но сама природа пришла на помощь угрожаемой со всех сторон Франции: поля и виноградники дали в 1793 году чрезвычайно богатый урожай, и двадцатипятимиллионное население Франции могло, несмотря на переживаемый страной внутренний кризис, пропитаться продуктами своей родной почвы. Но на всех границах стояли вражеские войска, готовые наброситься на республику. Еще более страшные размеры приняли опасности, угрожавшие стране внутри. В Вандее сформировались три армии, выступившие на борьбу с конвентом. Главнокомандующим этими армиями был Католино. Каждая армия насчитывала около 12 000 человек. Бонитак стоял с анжуйской армией на Луаре; в центре стояла «великая армия» под начальством д’Эльбе, а в нижней Вандее стоял Шаретт с «армией болота».

К этому надо прибавить еще восстание, вызванное падением жирондистов. Большая часть южных и северных департаментов восстала против конвента в ответ на события 31 мая и 2 июня. В городах муниципальная власть большею частью находилась в руках якобинцев, тогда как господствовавшая в секциях зажиточная буржуазия стояла на стороне жирондистов. Это обстоятельство повлекло за собою повсюду ожесточенную борьбу, которая вылилась в форму восстания, известного под именем «федералистического», хотя жирондисты и протестовали против этого названии. Федерализм являлся в эту эпоху действительно политическим преступлением, так как республику могла спасти только сильная центральная власть.

Якобинские муниципалитеты на юге и северо-западе были большей частью низвергнуты и заменены жирондистскими. Бордо, Тулуза, Марсель, Тулон и Лион восстали против конвента еще до падения Жиронды. Роялисты, бывшие все время настороже, вмешались в эти провинциальные восстания и придали им совершенно иной характер, чем тот, какой хотели им придать их инициаторы. Лион всецело попал в руки роялистов, так как в этом торговом городе одни только рабочие были приверженцами Горы. Секции в этом городе находились целиком под влиянием купечества. Они низвергли якобинский муниципалитет и казнили главаря якобинцев Шалье. Затем город принял эмигранток и поручил роялисту старого закала маркизу де Преси командование военными силами Лиона. Тот факт, что второй по своей величине город государства поднялся против правительства, значительно затруднил положение конвента, сделал его критическим, и этим объясняется то страшное наказание, которому конвент подверг восставший город.

Арестованные в Париже жирондисты не могли вначале жаловаться на строгое обращение; они даже продолжали получать, в качестве членов конвента, полагавшиеся им 18 франков содержания. Но некоторые из них бежали в провинциальные города и примкнули там к восставшим, и это обстоятельство вызвало, конечно, более строгие мероприятия против их единомышленников, оставшихся в Париже. Ролан бежал в Руан, между тем как его жена была арестована в Париже. Точно также бежали Кондорсе и Ларевельер-Лепо, в то время как Верньо и Жансонне оставались в Париже; Бриссо был арестован в Мулене, Манюель – в Монтаржи. Многие жирондисты бежали из-под домашнего ареста, подкупив своих сторожей; бежали Гаде, Луне, Бюзо, Петион, Барбару, Иснар, Кервелеган, Ланжюине и другие, отправившиеся в Нормандию и собравшиеся в Кальвадо в Клане. Каен стал центральным пунктом жирондистского восстания, охватившего вскоре всю Нормандию и Бретань. Таким образом, 60 департаментов находились в открытом вооруженном восстании против конвента, которому оставались верны всего лишь каких-нибудь 20 департаментов.

Таким образом, мы видим, что Гора должна была обладать почти сверхчеловеческой отвагой, чтобы не прийти в самом начале борьбы в отчаяние. Поэтому те люди, которые вступили в эту борьбу и вышли из нее победителями, достойны занять одно из первых мест в истории, что бы про них ни говорили.

Окруженный со всех сторон восставшими департаментами, конвент вынужден был принять самые решительные страшные меры. Революционный трибунал усилил свою деятельность, и бежавшие жирондисты были объявлены стоящими вне закона, так что, схватив кого-нибудь из них, власти могли по удостоверении личности казнить его. Против повстанцев были быстро сформированы особые армии, и при этом централизованная власть конвента оказалась более сильной, чем федералистическое восстание.

Конституция 1793 года

Конвент действовал очень успешно, и целый ряд восставших городов и департаментов, испуганных строгостью принятых им мер, вскоре снова покорились ему. Другие города ждали лишь удобного случая для этого. Конвент хотел им дать в руки такой случай и с этой целью выработал среди ужасов междоусобиц и революционной борьбы проект конституции. Жирондисты беспрестанно обвиняли Гору в тирании и анархии. Составив конституцию, Гора показала, как она намерена упорядочить дела республики по окончании внутренних и внешних войн. Это решение Горы было не менее удачно, чем направленный против федерализма декрет о единстве и нераздельности республики.

Специальный комитет конвента был уже давно занят выработкой конституции, и Кондоров установил основные черты ее. Конечно, в проекте Кондорсе нашли свое выражение взгляды жирондистов. Гора отвергла проект Кондорсе и заставила выбрать новый комитет для выработки конституции, причем теперь в состав комитета вошли одни только якобинцы. Председателем этого комитета был выбран Геро де Сешель, и он именно является автором конституции 1793 года. Она была выработана в несколько дней, так как у Горы не было столько свободного времени, чтобы выработать эту конституцию с такой же прохладцей, с какой, примерно, впоследствии франкфуртский парламент вырабатывал германскую имперскую конституцию.

Тьер говорит, что проект конституции был составлен «в момент демократического безумства»; такого упрека нельзя, как нам кажется, сделать Геро де Сешелю, который отличался ясным, спокойным умом философа.

Эта конституция была выражением абсолютной и чистой демократии. Она устанавливала, что каждый француз, достигший 21 года, становится гражданином государства и пользуется с этого момента всеми политическими правами без всякого имущественного ограничения. Граждане входят в состав первичных собраний, и для этого страна должна быть разделена на округа по 60 000 человек в каждом. Первичные собрания должны созываться каждого 1 мая. Каждое первичное собрание избирает путем прямых выборов депутатов в национальное собрание. Это национальное собрание является высшим учреждением страны, и комитеты его должны заведовать всеми делами республики. Решения национального собрания должны получать силу законов, если в течение известного срока против них не высказалось большинство первичных собраний. Право наложения вето, так сильно способствовавшее падению Людовика XVI, было тут превращено в демократический принцип, так как оно было передано суверенному народу. Исполнительная власть должна была находиться в руках исполнительного совета в состав которого предполагалось включить 24 члена. Этот исполнительный совет должен был избираться первичными собраниями путем косвенных выборов. Первичные собрания должны были составлять список кандидатов, а национальному собранию предоставлялось право вычеркивать из этого списка столько имен, пока наконец в списке не оставалось только 24 имени. Заметим мимоходом, что этот исполнительный совет представлял собой совершенно излишний балласт для конституции.

Во введении к этой конституции упоминалось также о праве на труд. Там говорилось: «Общественное вспомоществование составляет священный долг. Общество обязано поддерживать несчастных граждан или доставлением им работы, или обеспечением средств существования неспособным к труду».

Этот пункт показывает нам, что конституция должна была создать чисто буржуазную демократию, предполагающую наличность классовых различий. Она давала народу полное политическое равенство, но не затрагивала важного вопроса о том, как обеспечить существование гражданина государства; единственным средством обеспечения существования казалось ей, была общественная милостыня, которую теоретики партии Горы (как, например, Робеспьер в своей «Декларации прав человека») считали долгом, богатых по отношению к бедным. Дело в том, что работа, которая должна была быть доставлена нуждающимся, тоже рассматривалась как милостыня. Над вопросом об организации труда никто вообще и не задумывался.

Несмотря на это, народные массы были сильно привязаны к этой конституции. Во время крупных восстаний предместий весной 1795 года рабочие Сент-Антуанского предместья написали мелом на своих шляпах: «Хлеба и конституции 1793 года». Из этого видно, что они прекрасно знали, что одна конституция 1793 года не даст им еще хлеба. Конституция была принята конвентом 24 июня, но тотчас же временно отменена с той мотивировкой, что во время борьбы данного периода нельзя управлять страной при помощи демократической конституции; эта мотивировка была совершенно правильна, так как без диктатуры Горы Франция распалась бы. Мы не видим особого смысла в рассуждениях о том, была ли конституция 1793 года жизнеспособна или нет, так как она никогда не вступала в силу и, следовательно, о ее жизнеспособности нельзя говорить на основании опыта. Но, во всяком случае, мы можем сказать, что мнение, будто эта конституция была нежизнеспособна, ввиду того что она допускала участие в делах правления представителей всех слоев населения, не выдерживает критики, так как этому мнению вполне противоречит тот факт, что конвент, спасший Францию из самого тяжелого положения, в какое вообще когда-либо попадало государство, был тоже составлен из представителей всех слоев народа.

Принятие конвентом этой конституции сразу обусловило переход большого количества департаментов на сторону конвента. Конституция должна была быть представлена на утверждение первичных собраний, и конвент предоставил для этого только трехдневный срок. Но провинции видели теперь, что противники Горы оклеветали эту партию, обвиняя ее постоянно в стремлении к монархии или к диктатуре.

Так конституция усилила власть Горы и увеличила доверие к ней.

Смерть Марата

После падения Жиронды Марат несколько отстранился от политической деятельности. Он считал республику спасенной после того, как «государственные мужи и интриганы» были изгнаны из конвента и лишены своей политической власти. Он за последние месяцы сильно переутомился, а вследствие прежнего проживания в подвалах и подземельях у него появилась накожная сыпь; это последнее обстоятельство давало повод его врагам к клевете. Он видел, как республика усвоила его идеи и как правительство уничтожало и делало безвредными открытых и тайных врагов страны. В этот именно момент ему пришлось расстаться с жизнью, после того как он завоевал полное доверие парижского народа.

Враги революции ненавидели Марата больше, чем всех остальных революционеров, так как он никого не щадил, разоблачал заговоры, не боялся делать логические выводы из данных предпосылок и обладал поразительной энергией. Жирондисты, являвшиеся представителями зажиточной буржуазии, ненавидели Марата как представителя интересов пролетариата. Они рисовали Марата как грубого, низкого, чудовищного человека, постоянно жаждущего крови. Они постоянно клеветали на него и создали вокруг него целую сеть лжи и извращений. Так как он был одним из главных виновников их поражений, то они приписывали ему самые ужасные и безумные планы, так что получалось впечатление, будто он постоянно занят одной лишь мыслью о том, как бы превратить Францию в море крови. Им казалось, что Марат составляет величайшее несчастье для Франции.

Этими воззрениями прониклась двадцатилетняя дворянка Шарлотта Корде д’Арман в Каене, состоявшая там в сношениях с беглыми жирондистами. Эта пылкая девушка была восторженной поклонницей революции. На основании сочинений древних писателей она создала себе идеальные представления о республиканской добродетели и, подобно госпоже Ролан, поражалась при виде того, как мало общего было у французской республики с этими идеалами. Шарлотта Корде усвоила себе взгляды жирондистов. Она преклонялась перед вожаками этой партии и ненавидела якобинцев за то, что они были врагами жирондистов. Говорят, будто возлюбленным красивой, серьезной и умной Шарлотты был какой-то офицер, казненный за роялистский образ мыслей, и будто его смерть зажгла в ней непримиримую ненависть к якобинцам.

Эта девушкавидела в Марате несчастье своего отечества и решила для спасения родины убить Марата.

Мотивы, побудившие ее к этому, никогда, пожалуй, не будут точно установлены. Действовала ли она из тщеславия, из желания сыграть известную роль в революции, для того чтобы записать свое имя на скрижалях истории. Или, может быть, ее ненависть к якобинцам и сочувствие к своим друзьям были достаточно сильны для того, чтобы побудить ее на подобный шаг? Многие говорили будто она питала пылкую страсть к жирондисту Барбару, отличавшемуся необыкновенной красотой, и будто она не встречала у Барбару взаимности, поэтому жизнь стала для нее бременем и она решила пожертвовать своей жизнью и в то же время уничтожить опаснейшего и ненавистного врага Жиронды. Но доказательств для этого никаких нет. Точно также нельзя доказать, что жирондисты подстрекнули Шарлотту Корде убить Марата.

Как бы то ни было, в первой половине июля 1793 года Шарлотта выехала из Каена в Париж. Она была настолько захвачена своим планом, что отвергла сделанное ей во время пути выгодное предложение. Приехав в Париж, она запаслась большим острым ножом, который она спрятала под своим платком. Сначала она думала убить Марата в конвенте, но потом она узнала, что он болен и не покидает своей квартиры. Два раза она тщетно приходила к нему. Она выдавала себя за ревностную патриотку из Кальвадо и сказала, что она должна сделать Марату очень важное сообщение. В конце концов, она сумела устранить подозрение Симонии Эврар, подруги Марата. Шарлотта написала также Марату письмо, в котором говорила, что хочет разоблачить заговоры жирондистов в Каене.

Когда Шарлотта снова пришла к Марату, какая-то фасовщица не хотела ее пропустить к нему. Марат, сидевший как раз в то время в ванне и что-то писавший, услыхал разговор за дверью и велел впустить незнакомку. Симония, бывшая у Марата, удалилась из комнаты. Шарлотта села возле ванны рядом с Маратом, который был закутан в простыню и не мог поэтому хорошо наблюдать за ее движениями. Ничего не подозревая, он стал ее расспрашивать, что слышно в Каене. Шарлотта сказала, что там 18 беглых жирондистов с согласия департаментских властей захватили власть в свои руки. Она назвала их имена и Марат записал их. Затем он сказал. «Прекрасно! Недолго уже им там действовать: скоро отправятся они на гильотину».

В этот момент Шарлотта вскакивает и вонзает нож до самой рукоятки и грудь Марата. «Сюда, милая Симония, сюда!» – восклицает Марат прерывающимся голосом и в предсмертных судорогах опускается и окрашенную кровью воду. Когда в комнату вошла Симония, он уже был мертв. Шарлотту Корде, оставшуюся стоять неподвижно схватили подоспевшие жильцы дома и передали властям; ее с трудом удалось спасти от мести разъяренного народа.

Париж был страшно взволнован вестью о смерти Марата. Убитого «друга народа» похоронили с большой торжественностью в саду кордельеров. Знаменитый художник Давид написал его портрет, который был повешен в конвенте и впоследствии уничтожен роялистами.

После Марата наличными деньгами остался один ассигнат в 25 су (т. е. копеек в 45). Демократия после его смерти относилась к нему как к божеству, что было так же пошло, как и мерзости реакционеров и «порядочных» людей, извлекших впоследствии его прах из Пантеона и бросивших его в клоаку.

На Марата всегда возлагали ответственность за крайности системы ужаса. А между тем система ужаса в истинном смысле этого слова началась только после его смерти. В самом деле, начиная с 12 августа 1792 года, когда был избран первый революционный трибунал, и кончая днем смерти Марата, в Париже было осуждено по обвинению в измене всего-навсего 64 человека. Со дня же смерти Марата и до падения Робеспьера, то есть в течение одиннадцати с лишком месяцев, были казнены 2572 человека. Марат никогда даже не пытался из личной ненависти возвести на эшафот истинного демократа; все его нападки были направлены только против врагов демократии. Он не дожил до того тяжелого времени, когда Гора стала расшатывать свою собственную партию. Он называл себя «оком народа» и имел на это полное право, так как он был более дальнозорок, чем кто бы то ни было в то время. Его постигла такая же участь, как и многих других: за свою защиту интересов бедного народа он навлек на себя ненависть богатых и сильных и их приспешников. Клевета представила образ этого деятеля в извращенном виде. Однако непредубежденному человеку он представляется как страстный, не особенно симпатичный человек, но зато полный любви к народу и справедливости. Во всяком случае, он не представляет собою такого чудовища, каким его стараются изобразить реакционные и мещанские историки.

Шарлотта Корде была привлечена к суду революционного трибунала и проявила при этом поразительное мужество. Но на допросе она сама признала всю бессмысленность своего поступка. «Какую цель, – спросил ее председатель трибунала, – преследовали вы, решив убить Марата?» – «Я хотела, – ответила Шарлотта, – чтобы во Франции прекратились беспорядки и чтобы мое отечество снова вернулось к мирной жизни». Тогда председатель спросил ее: «Разве вы думаете, что вам удалось убить всех Маратов?» – «Нет», – возразила Шарлотта печально, но затем она сказала, повысив голос: «Я убила одного человека, чтобы спасти сотни тысяч людей; я убила одного злодея, чтобы спасти многих невинных!» Этим она ясно показала, что совершенно не понимала хода революции.

Она была осуждена на смерть и казнена 15 июля. Тысячи парижан толпились на улицах и на месте казни, когда ее вели на эшафот; очень многие были тронуты ее юностью и красотой. Рабочие, которых она лишила их могучего защитника, были крайне озлоблены против нее. Один депутат немец Люкс из Майнца безумно влюбился в нее и заявил, что она «выше Брута». За это он попал на эшафот. Один из палачей схватил отрубленную голову и стал наносить ей удары; народ был возмущен этим, и палач подвергся за это наказанию.

Шарлотта Корде жестоко ошиблась в своих надеждах: она переоценивала и Марата, и себя, думая, что одним ударом кинжала она может вернуть Франции мир.

Майнц и Вандея

Оправившись от перенесенных в Шампани невзгод, герцог Брауншвейгский решил напасть на занятый французами Майнц. Близ Бахараха он перешел через Рейн и оттеснил французов, находившихся под начальством неспособною генерала Богарне, от Майнца, так что теперь он мог подвергнуть крепость полной блокаде.

В Майнце демократическая партия взяла с помощью французов все управление страной в свои руки. Приверженцев этой партии называли «клубистами», так как они группировались вокруг одного клуба, заседавшего в одном старом курфюршеском замке. Был созван рейнско-германский национальный конвент, в председатели которого был избран профессор Гофман из Вюрцбурга, человек ясно выраженного республиканского образа мыслей. Этот конвент провозгласил земли от Ландау до Бингена свободным республиканским государством и устранил всех крупных и мелких князей, все светские и духовные власти. Затем было решено обратиться к парижскому конвенту с просьбой о присоединении нового государства к французской республике, для этой цели в Париж была послана особая депутация, состоявшая из трех членов, среди которых также находился знаменитый ученый Георг Форстер.

Между тем пруссаки под начальством Калькрейта осадили Майнц, а Богарне должен был отступать все дальше и дальше. Майнц подвергся страшной бомбардировке, но он упорно защищался. Полгорода было превращено в развалины, и 22 июля 1793 года французский гарнизон крепости должен был сдаться вследствие недостатка съестных припасов. Демократы и клубисты, попавшие в руки победителей, подверглись суровой расправе: их засадили в майнцские крепости Кенигштейн и Петерсберг (близ Эрфурта). Курфюршеское правительство было снова восстановлено.

Так исчезла Рейнско-германская республика и исчезла при этом так же быстро, как зародилась. Французский гарнизон двинулся в Вандею, так как он должен был дать обещание, что больше не будет выступать против союзных войск, и за это получил свободный пропуск. А в Вандее дела конвента были очень плохи. Правда, войскам конвента без труда удалось подавить возбужденное жирондистами федералистское восстание. Роялистский генерал Вимпфен, командовавший собравшимися в Каене жирондистами, потерпел 15 июля 1793 года у Вернона такое позорное поражение, что жирондистов охватил панический ужас и они бежали из Каена. Города Лион, Бордо, Марсель и Тулон ограничились теперь тем, что приняли один лишь оборонительные меры, а Тулуза покорилась конвенту.

Что же касается Вандеи, то она оказывала сильное и упорное сопротивление конвенту. Полчища инсургентов почти повсюду одерживали победы над республиканскими войсками. У Сомюра, где они побили неспособного генерала Мену, они захватили 80 орудий и 100 000 ружей, они заняли также Анжер. Вандейские армии соединились на нижней Луаре и в количестве 30 000 человек напали на Нант. В распоряжении республиканского генерала Кателино, защищавшего Нант, имелось не более 10 000 человек, половину которых составляли национальные гвардейцы. Казалось, что яростная атака вандейцев кончится для них вполне удачно; но в это время главнокомандующий повстанцев Кателино был смертельно ранен пулей, и смерть любимого вождя до того испугала вандейцев, что они отступили от города. Таким образом, Нанту удалось избегнуть печальной участи в великой битве 29 июня. Но в то же время республиканский генерал Вестерман, проникший победоносно вплоть до Шатильона, потерпел 5 июля сильное поражение, потеряв при этом все свое войско и орудия. Войска вандейцев неоднократно уходили обратно в леса, но там они снова пополнялись и представляли собою после каждого поражения не менее страшную силу, чем раньше.

Обе стороны вели эту ужасную междоусобную войну с самой утонченной жесткостью. Республиканцы, озлобленные восстанием, предательски разразившимся в тылу республики в тот самый момент, когда против нее поднялась вся Европа, действовали в Вандее огнем и мечом, а повстанцы мстили за это расстрелами пленных. Вскоре пленных стали расстреливать как вандейцы, так и республиканцы, и при этом вандейцы хвастались, что они более человечны, чем республиканцы, потому что они дают пленным возможность исповедоваться перед смертью.

Эта гражданская война раздирала сердце Франции, и наше гуманное чувство поражается теми ужасами, которые творились в то время. Правда, гражданская война всегда сопровождается жестокостями, но в данном случае жестокость приняла чудовищные формы под влиянием до крайности возбужденного политического фанатизма.

Республиканская Конфедерация

В то время как правительство республики торопилось вооружить и обучить военному делу большое количество молодых республиканцев для защиты границ страны от нашествия врагов, в то время как внутри страны разгорались восстания и в делах царила полная путаница и расстройство, так что во многих местах недостаток пищевых продуктов давал себя чувствовать с особенной силой, – в это время конвент старался придумать какое-нибудь средство, которое дало бы толчок новому народному воодушевлению. Франция находилась теперь в еще худшем, если это возможно, положении, чем в августе и сентябре 1792 года. В самом деле, пруссаки начали наступление на Париж, и реакция сильно подняла голову. Конвент решил устроить в честь принятия конституции 1793 года большой праздник братства и назначить этот праздник на день падения династии Бурбонов, а именно на 10 августа. При этом можно было убедиться в том, как быстро повернулось колесо революции; многие выдающиеся политики, содействовавшие подготовке событий 10 августа 1792 года, сидели теперь в тюрьмах или принуждены были скрываться от властей, будучи объявлены стоящими вне закона.

На праздник отправились в Париж представители 14 000 французских общий; собралось приблизительно около 8000 представителей первичных собраний. Отсутствовали только представители от Вандеи, Корсики, Марселя, Тулона и Лиона. Кроме этих мест, первичные собрания всюду приняли новую конституцию; одна лишь община Сен-Тома в северном департаменте отвергла конституцию и объявила себя сторонницей Бурбонов.

Праздник федерации прошел 10 августа с большим торжеством: распоряжался устройством празднества знаменитый живописец Давид, бывший одним из самых горячих сторонников партии Горы.

Утром в 4 часа на площади Бастилии собрались конвент, депутаты общин и 84 старейшины департаментов. Тут был устроен большой фонтан «фонтан возрождения». Из грудей высокой статуи, изображавшей природу, лилась в бассейн чистая вода. Самим празднеством руководил председатель конвента Геро де Сешель. Затем явились клубы и вооруженные секция, и восход солнца был встречен пением «Марсельезы», раздавшимся из уст тысяч людей. Потом выступил молодой красивый Геро и взял в руки чашу. Он зачерпнул воды из «фонтана возрождения», вылил несколько капель на землю и сам выпил. Старейшины департаментов также отпили воды. Затем все двинулись к площади Революции. Члены конвента несли пучки колосьев и в особом ковчеге грамоту о конституции. Старейшины несли оливковые ветви и копья.

На площади революции была подожжена «тачка преступников», нагруженная разными символами рабства, и из пламени поднялась статуя свободы, приветствуемая громом орудий. Тысячи птиц, украшенных трехцветными лентами, взвились на воздух для того, чтобы повсюду разнести весть о свободе и братстве французов.

Затем шествие двинулось к Марсову полю, где документы, касающиеся голосований департаментов, были возложены на алтарь отечества. Тут под гром орудий все поклялись защищать конституцию до последней капли крови. После этого председатель соединил копья старейшин в пучок, указывая этим на союз, объединяющий департаменты. Этот пучок стал потом гербом республики, как некогда fasces у римлян.

По окончании торжества начались народные празднества. 10 августа оставило глубокое впечатление во всех участниках его, и французский народ крепко сплотился вокруг конвента. Представители общин дали свое согласие на то, чтобы до окончания борьбы конституция была отменена; они также одобрили террористическую и энергичную политику партии Горы.

Гора представляла собою после праздника федерации сплоченную и сильную партию. Но руководившего празднествами Геро, автора конституции 1793 года, уже через три четверти года ждала смерть на эшафоте.

Ассигнаты и таксы

Если партия Горы была неразборчива в принимаемых ею для защиты Франции средствах, то к этому ее понуждал образ Питта, который был еще менее разборчив в своих средствах. Питт, казалось, решил во что бы то ни стало уничтожить республику; с одной стороны, он полагал, что этим он навсегда обессилит Францию и, следовательно, английская торговля будет долго первенствовать на мировом рынке; с другой стороны, он, как настоящий британский аристократ, от всей души своей ненавидел революцию. Нисколько не задумываясь, он пускал в ход всякие средства для того, чтобы ввергнуть французский народ в ужасную нищету, и надеялся уничтожить демократию голодом. После падения жирондистов английские суда совершенно закрыли доступ во все французские гавани и даже нейтральные суда, направлявшиеся во французские порты, вследствие этого нужда во Франции приняла ужасающие размеры.

К этому надо прибавить, что по приказанию Питта печатались миллиарды фальшивых ассигнатов, которые пускались в Франции; они попадали в страну через Швейцарию и Германию. Вследствие этого курс этих бумажных денег, стоявший и без того уже очень низко, стал еще сильнее падать. Как видит читатель, английский министр не стеснялся прибегать к такому средству, которое в глазах честных людей является гнусным преступлением. Французы были, конечно, озлоблены появлением этих фальшивых денег и наказывали за распространение их смертью. Было известно, что в маленькой пфальцском городке Кузеле, расположенном близ границы, находится фабрика фальшивых ассигнатов. Так как фабрики не удалось найти, то депутат Гентц приказал сжечь весь город, что, конечно, не помешало англичанам распространять дальше свои фальшивые деньги.

Уже в начале 1793 года французское правительство успело выпустить ассигнатов на 3½ миллиарда. Вначале было постановлено, что эти бумажные деньги, которые должны были носить характер лишь денежных квитанций, будут сжигаться всякий раз, когда ими будут платить за продаваемые национальные земли. Камбон из Монпелье, заведовавший в качестве члена комитета благоденствия финансами страны и получивший, хотя и незаслуженно, кличку «палача финансов», сжег на 1 миллиард ассигнатов; но обыкновенно поступавшие в казну ассигнаты пускались в обращение; когда же правительство нуждалось в деньгах, оно печатало новые ассигнаты в большом количестве.

Самому правительству эти бумажные деньги, выпущенные под залог национальных земель, еще помогали кое-как во время кризисов революции, но народ страшно страдал от колебаний цен на съестные припасы и от колебания ценностей денежного рынка. Если блокада гаваней и закрытие границ значительно расстроили и чуть ли не совсем погубили торговлю страны, то наводнение Франции бумажными деньгами могло только усилить бедствие: цены всех товаров страшно поднялись. Металлические деньги, превратившиеся в товар, встречались очень редко. Многие товары совершенно перестали появляться на рынке, так как их владельцы не хотели их продавать за бумажные деньги. Не будь налицо реквизиции и не выдавай парижская коммуна хлебных пайков, парижское население было бы осуждено на голодную смерть. Кроме того, ростовщичество и спекуляция делали положение еще более тяжелым. Многие бессовестные люди старались обогатиться среди всей этой нищеты, увеличивая, таким образом, ее размеры. По одному базельскому списку биржевых курсов в январе 1793 года, за 100 ливров ассигнатами давали только 29 ливров металлическими деньгами. Под влиянием побед, одержанных республиканскими войсками, курс поднялся в ноябре до 14, а в декабре даже до 51.

В лучшем положении находились продавцы, так как они принимали ассигнаты лишь по их биржевой цене. Скверно было положение рантье и кредиторов государства, так как государство платило им ассигнатами по номинальной цене; рабочим и чиновникам жалованье также выплачивалось ассигнатами и тоже по номинальной цене. Несоответствие между ценами товаров и курсом денег стало значительным и нужда приняла такие размеры, что уже в мае решено было принять против этого определенные меры. По предложению Тириона, конвент постановил ввести так называемый максимум цен. Против этого сильно восставали жирондисты.

Благодаря этой мере, бедствия были немного ослаблены, но она повлекла за собою целый ряд неприятностей и притеснений. Прежде всего было запрещено под страхом строгого наказания обменивать золото и серебро на ассигнаты выше номинальной стоимости. Этим конвент надеялся уничтожить ажиотаж. Но так как уничтожить экономические законы, господствующие над денежным рынком, было невозможно, то от вышеупомянутого запрещения положение дел не изменилось, и золотые или серебряные деньги стоили всегда дороже ассигнатов, обращавшихся в стране в громадном количестве. Ажиотаж не был уничтожен. Затем был запрещен вывоз и хранение металлических денег. 4 мая 1793 года была установлена максимальная цена на хлеб; затем были установлены максимальные цены на мясо, овощи, горючие материалы, мыло, фрукты, напитки, обувь, платье и на целый ряд других предметов. Вскоре конвент увидел себя вынужденным назначить таксы не только для готовых товаров, но и для сырых материалов. Пришлось устраивать домашние обыски, завести сыск; много времени уходило на приготовление таблиц и т. д. Все царившие до того времени в торговле обычаи были нарушены, товары стали появляться на рынке во все меньшем количестве, так что впоследствии за скрывание запасов пищевых продуктов закон наказывал смертной казнью. Но тут пришлось устанавливать, какое количество продуктов необходимо для отдельного человека. Вскоре конвент увидел, что эти мероприятия постоянно будут находиться в непримиримом противоречии с частной торговлей, и поэтому член конвента Дюбуа-Крансе предложил устроить во всех городах и селах правительственные магазины, в которых съестные припасы продавались бы по цене, соответствующей издержкам производства с небольшой только прибавкой. Однако эта попытка передать в руки государства торговлю хлебом и сметными припасами не увенчалась успехом. Дальше установления максимальных такс конвент при решении вопроса о ценах не пошел.

Партия Горы не пришла к мысли об организации производства и потребления на новых началах. Да и широких идей такого рода тогда еще не было. Только впоследствии Бабеф создал продуманную, новую социально-экономическую систему, которая, однако, в сравнении с социализмом наших дней не выдерживает особенной критики. Гора создавала такие экономические правила и законы, которые казались ей подходящими для данного момента. И в этом отношении она не всегда могла похвастать успехом. Ассигнаты, максимальные таксы и ужас, наводимый национальной юстицией на врагов революции, содействовали удержанию плодов революции. Но следует признать, что страшная борьба, которую пришлось вести Горе с многочисленными врагами республики, заполняла все ее время, так что ей было некогда заняться разработкой глубоких социально-экономических проблем.

Недостаток сметных припасов, падение курса бумажных денег и связанные с этим бедствия причиняли необыкновенные страдания парижскому населению. Тот факт, что оно геройски переносило все эти страдания, помогая в то же время уничтожать врагов свободы, составляет величайшую жертву, которую парижское население принесло делу революции.

Комитет Благоденствия

Гора уже давно провозгласила свои демократические принципы, основанные на социальной философии Жан-Жака Руссо; она являлась, в противоположность жирондистам, умевшим отстаивать лишь интересы зажиточной буржуазии, представительницей демократии с ее основными требованиями свободы, равенства и братства. Она хотела основать республику для всего народа, а не только для одного отдельного класса. Но ввиду того, что страна находилась в крайне тяжелом положении, эта партия была вынуждена подавить в себе все гуманные чувства и пустить в ход все те сильные средства, при помощи которых она надеялась спасти Францию.

Депутаты муниципалитетов, явившиеся в Париж на праздник федерации, потребовали от конвента отмены конституции до заключения мира, массового народного ополчения, продления революционного состояния или революционного правления, которое прибегало бы к самым энергичным мерам для укрепления республики, и, наконец, ареста всех подозрительных лиц.

Конвент исполнил эти требования без всяких колебаний. 28 августа было объявлено о новом массовом ополчении: все французы, способные носить оружие, призывались для защиты отечества, угрожаемого со всех сторон врагами. Декрет гласил: «Французский народ объявляет в лице своих представителей, что он весь поднимается для защиты своей свободы, своей конституции и для окончательного освобождения своей родины от врагов. С этого момента вплоть до того времени, пока неприятель не будет прогнан из пределов республики, все французы готовы к службе в войсках. Молодежь пойдет сражаться; женатые будут ковать оружие и заботиться о доставке съестных припасов; женщины будут изготовлять палатки, платье и белье и будут служить в госпиталях; дети будут щипать корпию; старики, наконец, будут на общественных площадях возбуждать мужество воинов».

Пылкая энергия конвента передалась всей Франции; под знамена явилось больше миллиона французов, и было образовано 14 армий.

28 августа было объявлено, что революционное состояние продолжается. Этим на всю Францию распространялось военное положение, что являлось в данный момент мерой, необходимой для общественного блага. 17 сентября был обнародован закон, согласно которому все подозреваемые во враждебном отношении к республике должны были быть арестованы. Сеть эту соткал Мерлен из Дуэ, и все подозрительные лица должны были запутаться в ней.

Революционное правительство, которое вновь образовалось теперь под именем комитета благоденствия и которое было достаточно смело для того, чтобы вступить на борьбу со всеми многочисленными врагами республики, действовало совершенно по-диктаторски, как этого требовало данное положение вещей. Ничто не могло миновать его рук. Состав его был усилен. В него вошли самые энергичные решительные государственные деятели эпохи революции. Тут заседал Баррер, который являлся обыкновенно официальным представителем и оратором комитета в конвенте и искусно составленные доклады которого всегда воодушевляли народ; Колло д’Эрбуа и Бильо-Варенн, давно уже обратившие на себя внимание в клубе якобинцев, заведовали сношениями комитета с департаментами; в комитете заседал также пылкий молодой Сен-Жюст и второй друг Робеспьера Кутон, больной организм которого не мог убить в нем революционного духа; кроме того, там были Геро де Сешель, Ленде, оба Приера и Жан-Бон Сент-Андре. Дантон не попал в комитет. Тюрио и Гаспарен выступили из комитета и вместо них в него попало два человека, деятельность которых и придала комитету всю его важность и значение: то были Робеспьер и Карно.

Вступив в состав правительства, Робеспьер этим самым сделал его очень популярным. Народ относился к нему с большим доверием, чем ко всем остальным государственным деятелям, и почтил его именем «Неподкупного». Все знали, что он ведет себя и живет очень просто. Он жил у одного столяра, на дочери которого хотел потом, когда настанут более спокойные времена, жениться. Отсутствие у него всяких претензий немало содействовало росту его популярности среди народных масс; он всегда появлялся в одном и том же простом синем сюртуке, желтой жилетке и желтых брюках. К своим речам он всегда тщательно подготовлялся, и они были постоянно прекрасно обработаны и рассчитаны на революционные страсти. Он беспрестанно выступал с обвинениями против врагов народа и пользовался полным доверием народных масс. После смерти Марата Робеспьер еще более выдвинулся на первый план. То обстоятельство, что он вступил в состав комитета, в значительной степени увеличило силу этого учреждения. Дантон, у которого приливы необычайной энергии сменялись полным упадком, стал отступать на задний план: Робеспьер затемнял его. Отныне к голосу Робеспьера стала прислушиваться вся Европа. В нем чувствовался уже будущий диктатор.

В лице Карно комитет принял в свой состав военного гения, а в этом правительство особенно нуждалось. До революции Карно был военным инженером. Это был гордый и в то же время скромный человек. Убежденный республиканец, он держал себя с одинаковым благородством как в бурную эпоху полной опасностями революции, так и во времена наполеоновского деспотизма. Этот гениальный человек создал совершенно новое военное искусство. Беспорядочные толпы солдат, собранные путем массового ополчения, Карно превратил в дисциплинированные и хорошо вооруженные войска. Он противопоставил коалиции четырнадцать армий, действовавших на границах Франции по его плану. Против союзных поиск, которые придерживались еще старой линейной тактики, армии Карно сражались по новому методу, действуя врассыпную, и новая тактика оказалась очень удачной. Гений Карно отразил нашествие союзников, уже вторгшихся во Францию. За свои великие заслуги Карно получил почетное имя «организатора победы», и никто не наслужил своего почетного имени в большей степени, чем он.

Комитет благоденствия фактически стал действовать с диктаторской властью, хотя официально такая власть за ним не признавалась. Конвент не протестовал, потому что это являлось необходимостью. Состав комитета безопасности был обновлен: в него вошли различные члены партии Горы, среди которых, впрочем, нашлось несколько грубых людей, жестоко издевавшихся над арестованными и осужденными. Но партия Горы ничуть не одобряла образа действий этих людей.

В то же время в революционный трибунал также вошли новые люди. Председателем трибунала был избран теперь Дюма, который впоследствии стал прямо неистовствовать в нем; тогда же Фукье-Тенвилль постепенно стал создавать себе свое грозное имя в качестве прокурора. Деятельность этого трибунала немало содействовала опорочению революции: ему приходилось часто находить преступления там, где их вовсе не было, если он хотел оставаться на почве судебных формальностей. Фукье-Тенвилль прекрасно подходил для роли обвинителя, но его обвинение и речи часто далеко не блистали умом.

Трибунал должен был оглушать быстрыми и тяжелыми ударами врагов республики. Но он с первых же шагов своей деятельности совершил страшную ошибку: он стал осуждать совершенно незначительных людей за различные мелкие проступки. «Казалось, – говорит один из современников, – что трибунал учрежден не для важных преступников».

Так было организовано революционное правительство, прозванное правительством ужаса, потому что оно устрашало своих врагов ужасами своих мероприятий. Но если бы верх в борьбе одержали враги этого правительства, то во Франции воцарился бы еще больший ужас.

Парижская Коммуна

Комитет благоденствия принимал самые энергичные меры для защиты республики, коммуна же стремилась облегчить положение парижского населения. Рабочие этого большого города принимали самое деятельное участие в последних движениях, имевших целью заставить конвент действовать в духе революции. 31 мая и 2 июня они на призыв набата вышли массами на улицу. Они готовы были на все для республики, но их не могли удовлетворить одни только политические меры, принятые Горой. Они требовали хлеба. Уже во время падения жирондистов предместья требовали создания так называемой революционной армии; затем они требовали, чтобы на хлеб была установлена постоянная цена в три су за фунт и чтобы были построены оружейные заводы для народа. Конвент колебался. Но к 4 сентября 1703 года нужда достигла в предместьях Парижа таких громадных размеров, что на площади Грев произошла народная демонстрация. Прокуратор коммуны Шометт прочел декрет конвента об установлении максимальной таксы, но толпа отвечала, что декрет сам по себе ничего не дает, что ей сейчас же нужен хлеб. Коммуна доставила самое необходимое. На следующий день Шометт и Паш явились в конвент во главе депутации, снаряженной коммуной. Оба они изобразили перед конвентом бедствия народа, и конвент постановил организовать революционную армию в 6000 человек. Эта армия, начальником которой был назначен бывший писатель генерал Ронсен, должна была переходить с места на место, мешать проискам аристократов, обеспечивать набор солдат и перевозку съестных припасов и содействовать всеми способами делу республики. Ее сопровождал передвижной эшафот.

Коммуна взяла в свои руки выполнение закона о преследовании подозрительных лиц, и конвент снова разрешил производить ночные обыски. В революционные комитеты муниципалитетов вошли новые люди, и члены комитетов стали получать по три франка в день. Затем по предложению коммуны было постановлено, чтобы каждая секция в Париже устраивала два раза в неделю заседания. За участие в этих заседаниях каждый член секции, живший своим трудом, должен был получать по 40 су (2 франка). Эта мера находилась в связи с другим постановлением, согласно которому рабочие за свою службу в вооруженных секциях получали по 2 франка в день.

Мероприятия эти имели куда большее значение, чем самые красивые речи лучших ораторов конвента. Они внушили пролетариату предместий уверенность в том, что люди, стоящие у кормила правления и руководящие революцией, твердо решились улучшить также положение бедных слоев населения. Дела в Париже находились в крайне печальном положении: в торговле и промышленности царил полный застой и о заработке нечего было думать. Поэтому правительство поступало совершенно справедливо, подавая руку помощи парижскому населению, которое составляло его лучшую опору и которое из-за революции очутилось в самом бедственном положении; нельзя также не одобрить того, что правительство старалось развить в населении политические интересы, сделав посещение собраний секций обязательным. Реакционные историки очень часто сравнивали эти траты конвента на облегчение бедствий народа с требованием «panem et circenses» («хлеба и зрелищ») в Риме. Но эти господа забывали, что Париж находился в исключительных условиях и что древнеримский пролетариат содержался на средства общества, между тем как современное общество само покоится на труде пролетариата.

Конвент и коммуна действовали в то время вполне единодушно, хотя власть коммуны была значительно ослаблена возобновлением деятельности революционных комитетов, «этого чудовища, охватившего Францию 44 000 рук».

Таковы были те основы, на которые опиралась так называемая система ужаса. Получив в свои руки почти неограниченную власть, революционное правительство взяло на. себя ответственность за все свои действия и уничтожило всех своих врагов. Ниже мы увидим, как действовала система террора и как она стала гибельной для страны вследствие своего извращения.

Междоусобицы и политические процессы

Благодаря энергии руководящей власти, конвент в короткое время справился с беспорядками внутри страны. Бордо скоро подчинился и его постигло довольно мягкое наказание. Объясняется это тем, что Талльян, посланный туда в качестве комиссара конвента, познакомился там с дочерью испанского банкира Кабаррю госпожой де Фонтене, которая обворожила его своей красотой и убедила не прибегать к крутым мерам. Она потом вышла за него замуж, и мы будем еще говорить о ней в последующем изложении.

Город Марсель сдался еще в августе, и конвент отправил туда депутата Фрерона, который жестоко отомстил ему за восстание. Несколько сот человек было казнено, сам же город был лишен своего имени: его отныне стали называть «Безымянной общиной».

В Тулоне судьба Марселя вызвала страшную панику, и из боязни перед конвентом город решил отдаться англичанам. Почти все военные суда Франции находились в тулонской гавани, они были выданы англичанам, и английский адмирал Гуд явился в Тулон, провозгласил там восьмилетнего Людовика XVII королем и ввел конституцию 1791 года. Месть конвента за эту измену была ужасна. Но в данный момент борьба велась у Лиона, где собралось много роялистов, защищавшихся с большой отвагой и поразительной ловкостью. Долго Дюбуа-Крансе не мог завладеть городом, и осада тянулась до октября. Но тут явился Кутон с армией в 25 тысяч человек, и после убийственной бомбардировки город должен был сдаться.

По предложению Баррера, конвент жестоко отомстил этому городу, восстание которого поставило республику в крайне опасное положение. Декрет гласил: «Комиссия из пяти депутатов отправится в Лион для того, чтобы захватить и казнить всех контрреволюционеров, поднявших в этом городе оружие против республики. Все жители города будут обезоружены, за исключением тех, которые не приняли участия ввосстании. Город Лион будет разрушен. В целости останутся только дома бедняков, фабричные здания, мастерская, госпитали, школы и общественные здания. Город в будущем не будет больше называться Лионом, а “Освобожденной общиной”. На развалинах города будет воздвигнут памятник с надписью: “Лион боролся против свободы – нет больше Лиона”».

Кутон, Колло д’Эрбуа и Фуше привели этот декрет в исполнение, последовали многочисленные казни и приступили к разрушению города.

Но фантастическая гражданская война бушевала не только здесь; главная борьба происходила в Вандее. В пламенной речи Баррер требовал полнейшего подавления восстания в Вандее. «Уничтожьте Вандею, – сказал он, – от каждого удара, направленного вами против Вандеи, раздастся гулкое эхо в восставших городах, федералистических департаментах и на границах страны. Уничтожьте Вандею, прежде всего Вандею». Конвент приказал окончить войну в Вандее до 20 октября. Армии были стянуты; они были усилены майнцским гарнизоном, и таким образом была образована западная армия, командование которой поручено было неспособному генералу Лешелю. Да и вообще в вандейской войне принимало участие немало неспособных генералов, умевших держать красивые речи в клубах, но не имевших никакого понятия о военном деле. Неспособность Лешеля была, однако, уравновешена талантами служивших под его начальством трех полководцев – Вестермана, Клебера и Марсо, и они-то дали повстанцам сражение при Шолле, в котором 40 000 повстанцев были разбиты наголову 18 тысячами республиканцев. Боншан, Лекюр и д’Эльбе, лучшие вожди вандейцев, пали в этой битве, которая произошла 10 октября 1793 года.

Комитет благоденствия приказал вырубать в Вандее леса, захватывать стада, снимать с полей хлеб; но стариков, женщин и детей он приказал щадить и заботиться об их содержании. Из этого можно заключить, какую странную форму приняла гражданская война. Остатки повстанческой армии отступили и решили отправиться под начальством Ларош-Жакелена в Бретань, где они могли рассчитывать на помощь англичан. 30 000 человек, среди которых было много женщин и детей, направились в Бретань. Англия оставила их без всякой помощи, а в Бретани к ним примкнули только шуаны, шайка прежних контрабандистов. Вестерман и Клебер выступили против пришедших в отчаяние вандейцев и совершенно разбили их при Лемане 12 декабря; взятые в плен вандейцы были почти все расстреляны. Те же из них, которым удалось после битвы бежать, были настигнуты республиканцами на Луаре. Стофле и Ларош-Жакелен позорно скрылись, оставив слепо доверявших им крестьян, и тут-то вандейцы были совершенно уничтожены после кровавой битвы. Этим вандейская война, собственно говоря, окончилась, хотя вожди вандейцев и могли еще продержаться некоторое время, выступая мелкими бандами. Вандея была опустошена генералом Тюро с его «адскими колоннами».

Отражением всех этих битв в Париже была усиленная деятельность властей и революционного трибунала. Когда восстали жирондисты в провинции, в Париже было решено привлечь к суду трибунала 22 арестованных жирондистов. Парижские тюрьмы были переполнены арестованными по подозрению во враждебном отношении к республике; были также арестованы те 73 депутата, которые протестовали в конвенте против изгнания жирондистов.

С арестованными, как это фактически доказано, обращались очень хорошо. Им дали целый ряд таких льгот, которых другие правительства не дают даже лицам, обвиняемым в незначительных проступках. Арестованные могли жить на свои средства, совершенно по своему усмотрению. Им разрешалось вести корреспонденцию и принимать гостей. Французская подвижность и грация проявлялась даже в этих тюрьмах. В них устраивались празднества, маскарады и ученые собрания. Тут можно было услышать политический спор и быть свидетелем любовного похождения. Все это прерывалось только немилосердным прокурором, который вскоре стал каждый день требовать оттуда жертв.

14 октября перед судом революционного трибунала предстала 38-летняя королева Мария-Антуанетта. Ее называли «вдовой Капет». Сына отобрали у нее и отдали в учение сапожнику Симону, который, как говорят, очень плохо обращался с ребенком; вероятно, он обращался с ним так, как мастера обыкновенно обращаются со своими учениками.

Королева была привлечена к суду за участие в заговорах, направленных к возбуждению междоусобиц. Присяжными были: один парикмахер, два портных, два столяра, один плотник, один слесарь, живописец, хирург, один судебный служитель и один человек без определенных занятий.

Процесс тянулся три дня; в качестве свидетелей выступили Бальи, Манюэль и Валазе. Позорным свидетельским показанием «маленького Капета», которого привел на заседание суда Гебер, трибунал вполне разумно не воспользовался. Трибунал признал Марию-Антуанетту виновной и приговорил ее к смертной казни. Она была казнена 16 октября, и в день ее казни все секции были призваны под ружье. Этой женщине нельзя было отказать в уме и мужестве; но ее ненависти к народу и демократии, ее высокомерию и интригам Франция обязана значительной частью тех катастроф, которые залили страну морем крови и огня. 29 ноября расстался с жизнью на эшафоте и ренегат Барнав, которого королева превратила из демократа в роялиста.

24 октября начался процесс арестованных жирондистов. Всего их было 21 человек, а именно: Бриссо, Верньо, Жансонне, Валазе, Ласурс, Гардьяи, Буало, Легарди, Виже, Фонфред, Зюко, Дюперре, Фоше, Силлери, Карра, Дюпри, Бове, Дюшатель, Менвьелль и Лаказ. Их обвинили в участии в федералистическом восстании департаментов. Они упорно защищались, и Верньо старался очаровать трибунал своим ораторским талантом. Но, согласно закону, предложенному Робеспьером, трибунал мог прекратить прения сторон в том случае, если по истечении трех дней присяжные заявляли, что они достаточно ознакомлены с делом. Этим своим правом присяжные воспользовались 30 октября, жирондисты были признаны виновными и приговорены к смерти. В момент произнесения смертного приговора Валазе заколол себя кинжалом. Его труп был все-таки отправлен на место казни.

Жирондисты были казнены 31 октября; они пошли навстречу смерти с обычной для тех необычайных времен твердостью. У подножия эшафота они стали обниматься друг с другом и запели песни в честь свободы.

Так сошла со сцены истории эта партия, насчитывавшая в своих рядах много блестящих и глубоких умов, но мешавшая, благодаря отсутствию энергии и понимания исторического процесса, дальнейшему развитию революции. Она была почти целиком уничтожена, так как и в провинции пали наиболее выдающиеся представители ее. Гаде, Салль и Барбару были казнены в Бордо, Рабо Сент-Этьенн был предан одним ложным другом, Кондорсе покинул убежище, в котором он мог считать себя в безопасности и где он среди всех этих бурь написал свою книгу о способности человеческого рода к совершенствованию; его арестовали вблизи Парижа и в тюрьме он отравился. Петион и Бюзо были растерзаны волками, и их трупы нашли около Бордо. Госпожа Ролан была осуждена в Париже и казнена 8 ноября. Все сидевшие вместе с нею высоко чтили ее и плакали, когда она выходила из тюрьмы. Она умерла со спокойствием и гордостью римлян, а когда до ее мужа в Руане дошла весть о ее смерти, он оставил свое убежище и в пути покончил самоубийством.

В это же время были казнены Манюэль, Вальи и герцог Орлеанский Эгалите. Бальи, которому народ не мог забыть бойни на Марсовом поле, подвергся жестоким истязаниям. Во время великих переворотов ничто не забывается. Эгалите был осужден как участник заговора Дюмурье. Этот двуличный человек сказал своим судьям следующее: «Раз уж решили осудить меня, так вы бы, по крайней мере, подыскали лучшие основания». Этими словами он задел самую слабую сторону революционного трибунала.

Республика прокладывала себе дорогу мечом, и секира трибунала угрожала всем. Террор, господствовавший теперь во Франции, был ужасен; но ответственность за него должна пасть на тех лиц, которые поставили партию Горы перед дилеммой: или победить при помощи террора, или погибнуть вместе со всеми завоеваниями революции. В пролитой за это время крови куда больше виноват Питт, чем Робеспьер.

Войны Республики

Усилия Карно привели к тому, что уже в августе северная армия получила значительные подкрепления и могла разбиться на две большие колонны. Герцог Йоркский все еще осаждал Дюнкирхен, и против него двинулось левое крыло республиканской армии под начальством Бушара, отличившегося на Рейне в армии Кюстина. Кюстин был смещен. 7 сентября 1793 года французы столкнулись с неприятельскими войсками близ Гондшоотена, и тут произошло кровопролитное сражение, продолжавшееся два дня. Гушар очень плохо держал себя во время этой битвы, и сопровождавший армию энергичный комиссар конвента Левассер должен был пригрозить генералу гильотиной, чтобы принудить его к более решительным действиям. На этот раз воодушевление французов опять превозмогло все препятствия, и английско-голландское войско было обращено в бегство штыковой атакой. Вследствие небрежности Гушара, герцогу Йоркскому не был отрезан путь к отступлению.

Со времени измены Дюмурье комитет благоденствия стал относиться крайне подозрительно к генералам – Гушар был смещен и казнен.

В это критическое время комитет благоденствия предъявлял к генералам необыкновенно строгие требования. Он приказывал им побеждать, а это значило, что в случае поражения им придется отвечать перед революционным трибуналом. Так, генерал Журдан получил теперь приказ освободить Мобеж или умереть. И Журдан, бывший пламенным республиканцем и сражавшийся в Северной Америке под знаменами Вашингтона, взял на себя это опасное поручение. Он двинулся на Мобеж, который в то время осаждали войска принца Кобургского. Генерал Клерфэ пошел навстречу войскам Журдана, и у Ватиньи 15 октября произошел бой, продолжавшийся два дня. Могучий «организатор победы» Карно явился лично на поле битвы. Когда французские колонны начали было отступать, он в пылу воодушевления схватил ружье и повел войска в новую атаку, окончившуюся полной победой. Австрийцы отступили далеко на север, и Журдан, к которому перешло командование всею северной армией, совершенно очистил северную границу от неприятеля.

На войне Богарне не имел счастья. К тому же он вообще не проявлял никаких военных талантов. Отброшенный неприятелем у Ландау, он велел состоявшему под его начальством Моро атаковать пруссаков у Пирмазенса, но потерпел поражение, совершенно потерял голову и был наконец смещен. Впоследствии он был казнен. После этих поражений рейнская армия получила значительные подкрепления, и главнокомандующим ею был назначен молодой Гош, отличившийся в северной армии. Этот 25-летний генерал, в котором Карно угадал гения, был раньше простым конюхом и поступил в гвардию. Самообразованием он значительно развил свои блестящие умственные способности. Волны революции высоко вознесли этого молодого, красивого, богато одаренного пламенного республиканца. Передавая ему командование рейнской армией, комитет благоденствия дал ему следующее приказание: «Ландау или смерть». Гош сделал эти слова паролем в знак того, что он хочет победить или умереть.

К пруссакам, главнокомандующим которых был герцог Брауншвейгский, примкнул старый маршал Вурмзер с корпусом австрийских войск, и молодой республиканский генерал дал 28 ноября обоим ветеранам битву при Кайзерслаутерне. После трехдневного боя он был отброшен с большими потерями, так как союзные войска занимали очень сильную позицию. Но уже 22 декабря Гош атаковал старика Вурмзера у Фрешвайуера и отбросил его к Ваисенбургу, где стояли пруссаки. Через четыре дня Гош напал на пруссаков при Гайсберге близ Вайсенбурга. После кровопролитного сражения пруссаки вынуждены были отступить и направились к Майнцу, между тем как Вурмзер переправился у Шпейера через Рейн. Герцог Брауншвейгский, возмущенный тем, что его побил 25-летний генерал, сложил с себя командование войсками.

В Италии австрийские и сардинские войска вначале действовали очень успешно против Келлермана, командовавшего французскими войсками на этой границе, и принудили его отступить к Лиону. Но вскоре он снова двинулся на них и нанес им у Альбаретского прохода сильное поражение. У испанской границы французов постигла неудача: испанский генерал Рикардов одержал победу в битве под Вильелонгом и оттеснил французов до Бэйона.

Под Тулоном, занятым англо-испанским флотом под начальством адмиралов Гуда и Лангары, стоял с республиканскими войсками старый, но энергичный генерал Дюгомье. Комитет благоденствия приказал взять город еще до конца года. Тулон защищался упорно. Но тут в первый раз выдвинулся тот самый человек, которому суждено было спустя шесть лет видеть у ног своих охваченную теперь революционной бурей Францию. Мы говорим о Наполеоне Бонапарте. 24-летний талант указал, каким образом можно взять Тулон. Он доказал, что Тулон можно взять, только прогнав предварительно из гавани англо-испанский флот, а для того, чтобы можно было успешно обстреливать этот флот, надо направить все силы на взятие форта Эгилетт. Предложение Бонапарта было принято. Форт был взят и французские орудия стали обстреливать неприятельские суда с такой силой, что последние должны были покинуть гавань. При этом адмирал Гуд сжег французский флот, так что из 50 кораблей, стоявших в гавани, осталось в целости только 18. Тулонцев, так сильно опозоривших себя в борьбе против конвента и боявшихся теперь его мести, Гуд оставил без всякой помощи и забрал на свои суда только английский гарнизон, испанские же суда взяли с собой небольшую часть тулонцев. Сцена, разыгравшаяся при этом, была ужасна: в гавани горели суда, англичане отчаливали от берега, сопровождаемые горестным плачем тулонцев, а с высоты форта Бонапарт обстреливал дамбы гавани, на которых толпились массы людей. Вот где взошла звезда того человека, который должен был впоследствии стать наследником революции и военным диктатором Франции. В то время он выдавал себя за террориста и якобинца и был другом Робеспьера-младшего, находившегося в качестве комиссара конвента при армии под Тулоном. Но в голове молодого артиллерийского поручика из Аячио уже тогда носились грандиозные планы.

Тулон сдался 20 декабря 1793 года, и конвент приказал своим комиссарам Фрерону и Барра подвергнуть этот город, отдавший себя в руки неприятеля и провозгласивший монархию, жестокому наказанию. Около 200 человек было казнено, и город получил имя «Гавани Горы».

В заокеанских колониях французы терпели неудачи за неудачами. Они потеряли почти все свои владения в Ост-Индии и Южной Америке; на Гаити негры провозгласили себя независимым государством, убили большую часть белых и вступили в союз с испанцами против французов, так как эти последние не хотели признать независимости негритянской республики Гаити.

Итак, в общем, если не считать некоторых отдельных поражений, можно сказать, что в 1793 году республика устояла против могущественнейшей коалиции ее врагов. Она очистила свои границы от неприятеля, покончила с внутренними междоусобными войнами, подавила все восстания. Франция плавала в крови, пролитой республикой для того, чтобы с успехом отразить своих внешних к внутренних врагов.

Новое летосчисление

Революция порвала со всем старым миром, с его обычаями и нравами. В некоторых отношениях представители революции пошли, может быть, слишком далеко, так как формы личных сношений, платье и домашние привычки должны быть делом личного вкуса и никоим образом не могут подвергаться регламентации. В обращениях друг к другу вместо слова «господин» употреблялось теперь слово «гражданин». Все говорили друг другу «ты». Одежда санкюлотов, так называемая карманьола, состоявшая из камзола, широких шаровар, как у судовщиков, и якобинской шапки, стала почти общеупотребительной. Конвент ввел целый ряд отчасти полезных, отчасти очень интересных законодательных реформ. Система монет, мер и весов, находившаяся прежде в полном беспорядке, была упорядочена, и в основу ее легла десятичная система. Франк лег в основу монетной системы; метр, литр и грамм стали единицами меры и веса.

Конвент не представлял собою атеистической корпорации, но он был до того проникнут сознанием великого значения основания Французской республики, что устранил христианское летосчисление и ввел новое, начавшееся с момента провозглашения Французской республики. Первым днем I года было назначено 22 сентября 1792 года, совпадавшее случайно с осенним равноденствием, так что получилось впечатление, будто природа хочет стоять в гармонии с новым летосчислением. Введение республиканского календаря было постановлено конвентом 24 октября 1793 года. Депутат Ромм предложил этот календарь конвенту уже на первых заседаниях его. Некоторые улучшения были внесены в него поэтом Фабром д’Эглантином, другом Дантона. Новый календарь делил год на 12 месяцев, по 30 дней в каждом; они получили свои названия по временам года. Осенние месяцы: назывались: Вандемьер (месяц сбора винограда), Брюмер (месяц туманов), Фример (месяц морозов); зимние месяцы назывались: Нивоз (снежный месяц), Плювиоз (дождливый месяц), Вантоз (месяц ветров); весенние месяцы назывались: Жерминаль (месяц произрастания), Флореаль (месяц цветов), Прериаль (месяц лугов); летние месяцы назывались: Мессидор (месяц жатвы), Термидор (месяц жары), Фрюктидор (месяц плодов). Каждый месяц состоял из трех декад. Десятый день назывался декади и был праздничным днем. Оставшиеся затем пять (для високосного года шесть) дополнительных дней назывались, к ужасу филистеров, санкюлотидами и были днями национальных празднеств. Первый из санкюлотидов был праздником ума, второй праздником труда, третий – праздником общественного мнения, так что в этот день можно было безнаказанно высказывать всякие мнения, можно было писать и говорить что угодно, и всякий должен был стараться завоевать в свою пользу общественное мнение, опровергать всякие клеветы. Шестой санкюлотид, приходившийся только на високосные годы, предназначался для революционного праздника.

Мы приводим здесь таблицу, сопоставляющую республиканский календарь с христианским:

Новое летосчисление оставалось в силе 12 лет и только в 1895 г., после того как Наполеон Бонапарт стал императором французов, оно снова было заменено христианским летосчислением.

По поводу введения этого календаря поднялся страшный шум, и многие смотрели на этот факт как на покушение на христианскую религию, но конвент совсем не имел этого в виду; он ввел республиканский календарь просто потому, что грегорианский казался ему устарелым и односторонним. Духовенство воспользовалось этим нововведением, чтобы изобразить конвент в виде сборища безбожников и врагов всякой религии и чтобы, таким образом, представить весь переворот, произошедший во Фракции, как безбожное дело.

Покушение на христианскую религию произошло потом, но оно исходило не от конвента.

Гебертисты

Марат, игравший в прежние времена руководящую роль в коммуне, не обнаруживал особой враждебности ни к религии, ни к духовенству. Однажды, в то время, когда он подвергался преследованию со стороны Лафайета, его даже приютил у себя какой-то священник. В своем труде «План уголовного законодательства», появившемся во время революции в новом издании, он, между прочим, устанавливает определенные наказания за преступления против религии и требует тюремного заключения для людей, отрицающих существование Бога и распространяющих свои атеистические взгляды. При этом он говорил, что «без сомнения, для государства полезно, чтобы его члены верили в Бога, но еще полезнее, чтобы они не преследовали друг друга».

После смерти Марата среди его приверженцев стало распространяться противорелигиозное и материалистическое миросозерцание. Как кажется, к атеистическому воззрению привел приверженцев Марата Клоотц, вдохновлявшийся трудами материалистических философов. Это был немного эксцентричный и сумасбродный человек. Он назвал себя «личным врагом Бога» и принял имя Анахарсиса; в подражание ему прокурор общины Шометт назвал себя Анаксагором. Шометт и Гебер стали во главе коммуны и образовали вместе со многими другими радикальными революционерами особую партию, приверженцев которой называли гебертистами. Паш и военный министр Бушотт стояли в близких отношениях к ним. К ним примкнули также: секретарь военного министерства Венсан, генерал революционной армии Ропсен, типограф Моморо, родом из Испании, и известный Клоотц.

Гебер пользовался в то время огромным влиянием среди народных масс как издатель газеты «Père Duchesne», в которой он крайне резко нападал на врагов республики и революции. Чтобы возбуждать страсти народных масс, он подделывался в этой газете под грубый простонародный язык. Его газета распространялась в количестве 80 000 экземпляров. Революция подняла Гебера из низкого положения: за какой-то нечестный поступок он потерял место при одном театре и враги его постарались использовать и раздуть этот факт. Его революционные брошюры сделали его известным, а благодаря своему ораторскому таланту и симпатичной наружности он стал пользоваться влиянием в клубах. Женился он на выступившей из монастыря монахине по имени Гупиль. После падения жирондистов Гебер стал высказываться за то, чтобы проливалось возможно меньше крови. Но так как он проповедовал атеистические идеи, то власть имущие сильно возненавидели его и всячески стремились оклеветать его.

Гебер, Шометт и Клоотц объединились для борьбы с церковью, противопоставляя ей простой разум, или здравый человеческий рассудок. «Есть только одни властитель, – оказал Клоотц в конвенте, – это само человечество. Природа не склоняется на колени пред собой же… Граждане, разум объединил всех людей в одно общее представительство».

18 октября общинный совет решил отменить религиозные церемонии. Арестные ходы и процессии были запрещены, иконы, реликвии и т. п. были удалены. Так как эти постановления встречены были парижанами с восторгом, то Гебер и Шометт решили убедить дружески расположенного к ним парижского епископа Гобеля сложить с себя свое звание и подать этим пример другим представителям духовенства. Гобель дал себя убедить и явился 7 ноября 1793 года со своими викариями и в сопровождении Шометта в конвент, там снял с себя знаки своего священнического достоинства и надел красную шапку. «Я принял то звание, которое народ мне передал, – сказал Гобель, – я стал епископом, когда народ хотел еще иметь епископов; я перестаю теперь быть епископом, так как народ не хочет больше таковых. Подчиненное мне духовенство проникнуто такими же мыслями». Священник Вожирар присоединился к этому заявлению, и многие священники сложили свое звание. Но были и такие, которые не последовали этому примеру; к числу этих последних принадлежал Грегуар, который, будучи убежденным республиканцем, оставался в то же время в конвенте 7 ноября 1793 года. Как видит читатель, здесь совсем не было принято решения отменить христианство, как это часто легкомысленно утверждают. Общинный совет и Гобель нашли в департаментах многих подражателей. Из церквей были взяты ценные предметы и переданы конвенту для того, чтобы этот последний употребил их на пользу отечества, колокола оыли перелиты в пушки. Конвенту переданы были распятия, всякого рода золотые и серебряные предметы, и лица, передавшие их, наряжались обыкновенно самым причудливым образом: в ризы, рясы и другие священнические одеяния. Один из них повторил слова дикого герцога Христиана Брауншвейгского, который однажды отправил на монетный двор серебряные статуи 12 апостолов, стоявшие в Падерборнском соборе, говоря: «Идите по всему миру и поучайте все народы».

Тем лицам, которые хотели бы отречься от религии, была теперь показана дорога. Больше никто ничего не делал. Ни у кого не было ни права, ни разумного основания насильственно принуждать отрекаться от христианства тех, кто этого не желал. До мысли об отделении церкви от государства люди того времени не додумались, и конституционные священники и теперь еще продолжали считаться государственными чиновниками. Но вожди антирелигиозного движения впалив ошибку, которую люди делают очень часто: они думали, что надо заменить отмененный христианский культ каким-нибудь другим культом. Таким образом, гебертисты пришли к мысли создать культ Разума, поклонение Разуму должно было происходить в каждую декаду. Собор Парижской Богоматери был превращен в храм Разума; поклонение Разуму совершалось также и в других церквах. Народ собирался в церкви, читался текст конституции и декларации прав человека, или устраивались другие чтения и сообщались сведения с театра военных действий; играла музыка, пелись патриотические песни. Особый ящик, напоминавший по форме голову животного, назывался «ртом истины»; в него можно было опускать анонимные запросы, обвинения и советы, относящиеся к общему благу; две трибуны были предназначены для стариков и беременных женщин.

Легкомысленным парижанам новый культ очень понравился, и в первом празднестве, устроенном в честь Разума, приняло участие очень много народа. Это празднество, о котором распространялось так много сплетен, на самом деле было очень скромным и невинным торжеством. Люди потянулись длинной процессией к собору Парижской Богоматери. Несли бюсты Лепеллетье и Марата. Затем появилась богиня Разума, из чего видно, что новый культ опять-таки сильно приближался по своим формам к старому. «Богиня Разума» сидела в старинном кресле, которое несли четверо мужчин. Это была стройная, красивая женщина. Еще в настоящее время сильно распространена ложь, будто богиней Разума была выбрана проститутка; в действительности же это была не кто иная, как известная своей красотой госпожа Моморо, которая, впрочем, сначала ни за что не хотела исполнять эту театральную роль и уступила только после настоятельных просьб в угоду своему мужу. Она была одета в белое платье, на плечи ее был живописно накинут синий плащ, а ее красивая голова была покрыта фригийской шапочкой; великолепные черные волосы ее были распущены. Рядом с ней помещалась актриса, представлявшая богиню Свободы. Само собой понятно, что эти женщины изображали собой только живые картины, и им не «поклонялись», как это многие утверждали. Точно также неверны рассказы, будто в связи с праздником Разума происходили различные оргии. Шометт, являвшийся одним из организаторов новых праздников, особенно уговаривал экзальтированных женщин не выходить из пределов женственности. 18 ноября толпа женщин в фантастических нарядах проникла в зал заседаний коммуны под предводительством какой-то Розы Лакомб и стала вести себя очень развязно. Тогда Шометт напомнил им их долг матерей и хозяек; он произнес панегирик женщине, являющейся верной и заботливой женой, и закончил свою речь следующими словами: «Мы должны с презрением относиться к бесстыдной женщине, облачающейся в мужскую одежду и обменивающей свои природные прелести на пику и красную шапку». Было решено не принимать больше таких женских депутаций, не затрагивая, однако, как выразился Шометт, их прав.

Впрочем, уже раньше было постановлено, по предложению Жан-Бона Сент-Андре, изгнать всех проституток из республики; это решение, конечно, не удалось провести в жизнь. При старом режиме с этими несчастными женщинами обращались как с существами, не принадлежащими к человеческому роду; когда они заболевали или когда у них возникал какой-нибудь конфликт с полицией, их просто отправляли в Сальпетриер или Бисетр (госпитали), гдеим часто приходилось целыми годами ждать врачебного осмотра и жить в грязи и нищете. Национальный конвент освободил в 1792 году этих несчастных женщин и приютил их в другом месте.

Представляя собой самую крайнюю революционную партию, гебертисты навлекли на себя ненависть представителей партии Горы. По всей вероятности, им также не нравились различные мысли, отличавшиеся некоторой социалистической окраской; особенно часто такие мысли высказывал Шометт. К сожалению, не сохранилось никаких данных, которые позволили бы нам разобраться более детально в идеях гебертистов о полнейшем преобразовании общества.

Комитету благоденствия уже давно не нравилась популярность коммуны, в которой господствовали гебертисты. Революционные комитеты отняли у коммуны значительную долю ее власти. Коммуна хотела подчинить эти революционные комитеты Парижа своему руководству и пригласила их поэтому в городскую ратушу; но Бильо-Варенну удалось провести в конвенте постановление, но которому за созыв каким-либо учреждением революционных комитетов полагалось строгое наказание.

К праздникам Разума, нашедшим большое сочувствие в среде французского народа, Робеспьер и Сен-Жюст, выступавшие против атеизма со своей идеей добродетели, относились с большой антипатией.

С этого и начались раздоры внутри партии Горы, раздоры, приведшие к ее падению.

Раздоры внутри партии горы

В то время как диктаторское правительство с необыкновенной энергией вело борьбу с внешними и внутренними врагами республики; в то время как массы народа отправились к границам для защиты страны; в то время как во всей стране происходили аресты и казни, а в больших городах были сооружены постоянные эшафоты; в то время как торговля находилась в полном застое и народ изнемогал от тяжелой нужды, в это самое время внутри партии Горы назревали расколы, приведшие, в конце концов, к гибели эту сильную и энергичную партию.

Среди партии Горы намечались три течения, которые можно назвать правым, средним и левым течением. Вождем правого течения был Дантон со своими друзьями: Камиллом Демуленом, Геро де Сешелем, Филиппо, Шабо, Тюрио, Барра, Фрероном, Марлоном и др. Их впоследствии называли дантонистами. Эти люди были по большей части последователями принципов Вольтера; они охотно предались бы радостному наслаждению жизнью. Между ними были и люди очень распутные. Сам Дантон не мог уже больше выступать со своей прежней энергией после пережитых им в первый период революции напряжений и волнений; кроме того, на нем сильно отозвалось низвержение жирондистов. После смерти своей жены он женился на очень набожной женщине, которая имела на него столь сильное влияние, что он стал высказываться против атеизма Гебера. Дантон, казалось, устал от революции; система ужаса была ему не по душе, и он с нетерпением ждал конца ее. Его партию стали называть умеренной, а такое мнение о партии может быть для нее очень опасным в бурные времена. Строгие революционеры стали смотреть на нее, как на безнравственную партию.

Левая фракция Горы лишилась в лице Марата своего главного вождя, и после того как Гебер стал главой этой фракции, ее главная опора находилась уже вне конвента. Как Паш и Шометт, так и Гонсен и Моморо, являвшиеся руководителями партии, хотели, чтобы революция привела к полнейшему торжеству крайних демократических начал. Из членов конвента представителями этой партии были Клоотц и некоторые другие мало известные депутаты; была еще часть депутатов, которые колебались между левой и другими фракциями партии Горы. Левая фракция опиралась на коммуну и пролетариат парижских предместий. Комитет благоденствия смотрел на нее, как на партию ультрареволюционную, ударившуюся в крайность; на нее нападали за ее атеизм и энергичное представительство интересов того пролетариата, который принимал деятельное участие в восстаниях. Она построила свое миросозерцание на принципах философии Дидро и Гольбаха.

Самой сильной фракцией Горы в то время была средняя, главарем которой был Робеспьер и в руках которой находилась правительственная власть. Первенствующую роль в правительстве играл Робеспьер со своими друзьями Сен-Жюстом и Кутоном; это было обусловлено как тем влиянием, которым он пользовался среди народных масс, так и тем уважением, с которым к нему относились в конвенте. Он постепенно становился диктатором. Средняя фракция была сторонницей идей Жан-Жака Руссо, и сочинения последнего можно было всегда найти в канцеляриях правительства. К этому течению принадлежали Бильо-Варенн, Колло д’Эрбуа и большая часть членов партии Горы. Многие из них сильно склонялись к атеизму, но тот факт, что коммуна обладала большою властью, шел совершенно вразрез с их стремлениями к единству власти; интересы буржуазии они представляли себе не иначе, как в полном слиянии с интересами пролетариата.

До того времени Робеспьер принимал участие во всех фазисах прогрессивного развития революции. Он весь так сросся с революцией, что личность его развивалась вместе с нею.

Рост его политической власти повел к тому, что он стал задумываться над перестройкой государства по своему личному вкусу и сообразно своим идеям. Его государственные идеи раскрыли его слабые стороны, и он оказался односторонним доктринером. Он видел те ошибки, преступления и пороки, от которых погибла старая Франция; он видел ту неизмеримую народную нужду и нищету, из которой революция черпала свои силы. Но Руссо, философия которого усматривала в человеческой испорченности причину всех бедствий людских, внес путаницу в его ум. У Монтескье он вычитал, что добродетель или нравственность является характерной особенностью республиканского государства. При его склонности исходить в своих идеях из представления о республиках древнего мира отвлеченное понятие добродетели стало для него идеалом, что находилось в полном соответствии с его личным характером, его строгой нравственностью и простотой его жизни. Он говорил, что хочет в новом государстве заменить эгоизм моралью, честь – честностью, обычаи – принципами, желание – чувством долга, презрение к несчастью – презрением к пороку, дерзость— гордостью, тщеславие – величием души, любовь к золоту— любовью к славе, интригу – заслугой, остроумие – умом, скучную похоть – прелестным счастьем, отвагу великих людей – величием человека вообще. «Основа демократического правления, – говорил он, – есть добродетель, а средством для проведения ее в жизнь является ужас».

Но он забыл, что добродетель или нравственность целого народа нельзя создать в воздухе; он забыл, что нельзя при помощи террора вводить добродетель, подобно тому как устрашающее наказание уголовных законов не в состоянии уничтожить преступлений. Добродетель нельзя сделать обязательной путем декретов, она может процветать только на прочной основе материального благосостояния и «земного» счастья. Нищета и нужда всегда будут иметь своими спутниками преступление и пороки. Робеспьер не разобрался в той связи, которая существовала между революцией и изменениями в области собственности. Народ, имеющий возможность достаточно питаться, одеваться как следует, жить в удобных помещениях и получать соответствующее духу времени образование – такой народ скоро станет добродетельным и свободным; у такого народа пороки и преступления с течением времени сильно уменьшатся. Но Робеспьер не думал о необходимости такой организации экономических основ общества, которая дала бы всему народу возможность устроить лучше свою материальную жизнь и обеспечила бы ему существование. Для облегчения нужды правительство прибегло к жалким и недостаточным средствам, да к тому же Робеспьер мог обещать в своем добродетельном государстве лишь бессмертие души и веру в какое-то Высшее Существо. Голодающий народ, стойко выносивший во имя республики столько страданий, увидел себя, наконец, обманутым в своих надеждах, и этим объясняется факт быстрого и внезапного падения Робеспьера.

Раскол в партии Горы постепенно обнаруживался все яснее и яснее. Уже в ноябре 1793 года Робеспьер выступил в клубе якобинцев с нападками на атеизм. При этом он стал на обычную филистерски-буржуазную точку зрения, утверждая, что образованный человек может обойтись без религии, но что массе религия необходима. «Атеизм, – сказал он, – аристократичен. Идея о Высшем Существе, охраняющем угнетенную невинность и наказывающем торжествующее преступление, в высшей степени народна. Если бы Бога не было, его надо было бы выдумать».

Ниже мы увидим, что он, действительно, впоследствии выдумал его.

Дантонисты и это время шли еще рука об руку с Робеспьером и вместе с ними выступали против атеизма. Камилл Демулен стал издавать газету «Старый Кордельер». Одно время он ушел от политики и отдался радостям семейной жизни со своей прелестной женой Люсиль Дюплесси, которая нежно и горячо любила его. Но затем он снова выступил на арену политической деятельности. Его газета была направлена специально против гебертистов, и в этом отношении Робеспьер вполне одобрял Демулена. Но Демулен пошел еще дальше, он стал нападать на гебертистов за их требование самых решительных мероприятий против врагов республики. В это время революционный трибунал работал уже с полной энергией. Было казнено много генералов изменников. Почти ежедневно люди приговаривались к смерти за распространение поддельных ассигнатов или за преступления против законов республики. В провинции также царил террор, и, благодаря закону о подозрительных лицах, тюрьмы были повсюду переполнены.

Вскоре Камилл Демулен выступил против революционного правительства. Гебертистов он еще прежде обвинял в том, что они действуют по соглашению с Питтом; теперь же он напал на революционное правительство и его органы, применяя к ним бессмертные слова Тацита о тирании в Древнем Риме. Он сравнивал доносчиков с предателями старого Рима и говорил: «Судьи были не лучше доносчиков: суды, предназначенные для защиты жизни и собственности, превратились в бойни, где то, что называлось смертной казнью или конфискацией имущества, в действительности превратилось в убийство и грабеж». Он сравнивал действие закона о подозрительных лицах с положением Рима в царствование Нерона: «Если люди не хотели подвергнуться смертной казни, то они должны были громко выражать свою радость по поводу смерти своих друзей, родственников. В царствование Нерона многие устраивали благодарственные молебны богам по поводу смерти своих родственников, виновником которой являлся тиран. Надо было, по меньшей мере, иметь всегда довольный, веселый и спокойный вид. Люди боялись, как бы сама боязнь не показалась подозрительной. Все возбуждало подозрение тирана. Если какой-нибудь гражданин пользовался популярностью, то он считался соперником императора, который может вызвать гражданскую войну. Это подозрительно! Если человек избегал популярности и держался в стороне от общества иной жизни, то и тогда он обращал на себя внимание. Это подозрительно! Если человек был беден, то за ним надо было особенно внимательно следить. Ведь никто так не предприимчив, как человек, не имеющий ничего. Это подозрительно! Если человек обладал мрачным меланхолическим характером или одевался небрежно, тогда, значит, его беспокоит прекрасное положение общественных дел. Это подозрительно! Если человек отличался добродетелью и строгостью нравов, тогда он был новым Брутом, желавшим своим поведением уязвить великолепный и роскошный двор. Это подозрительно! Если кто-нибудь был философом, оратором или поэтом, о, тогда горе ему, так как он мог стать более знаменитым, чем те, которые управляли. Это подозрительно! Если человек составлял себе имя на войне, то, благодаря своему таланту, он становился еще более опасным. С бесталанным полководцем еще можно кое-как мириться. В самом деле, если такой бесталанный полководец окажется изменником, он никогда не сумеет предать неприятелю армию так хорошо, чтобы никто не спасся. Если же изменит талантливый полководец, то ведь никто не спасется. Следовательно, лучше всего отделаться от таких людей; во всяком случае, надо их возможно скорее удалить из армии! Они подозрительны! Еще хуже было быть внуком или родственником деспота: ведь он мог тогда носиться с мыслями о захвате престола. Это подозрительно! Таким образом, всякая черта характера могла возбудить ровность деспота и обречь человека на гибель. Преступно было занимать высокий пост или покидать этот пост. Но самым великим преступлением была неподкупность… Людей предавали и убивали их рабы и враги. Если же у кого-нибудь не было врагов, то роль убийцы брал на себя гость, друг, сын. Словом, в это время знаменитые люди или вообще люди, занимавшие какой-нибудь пост, умирали так редко естественной смертью, что о человеке, умершем не от руки убийцы, сообщалось в газетах, и это событие заносилось на скрижали истории. За время этого царствования только один жрец умер естественною смертью в своей постели, и на это смотрели, как на истинное чудо.

Эта страшная сатира, вышедшая из-под пера талантливого Камилла Демулена, обратила на себя всеобщее внимание. Она была написана смело и остроумно, но необдуманно, так как реакционеры с удовольствием читали эти нападки па правительство, которые должны были внести раскол в партию Горы. Газету Демулена читали повсюду, и она производила громадное впечатление. Когда Демулен предложил учредить комитет помилования, многие решили, что террору наступил конец, так как Робеспьер тоже незадолго до этого предложил создать комитет справедливости.

Сначала комитет благоденствия колебался, так как силы гебертистов росли тем больше, чем больше Камилл Демулен показывал, что его партия хочет теперь конца революции. Все были согласны в том, что когда-нибудь должен наступить конец революции, но гебертисты считали систему террора необходимой до тех пор, пока сила врагов республики не будет сломлена окончательно и пока иностранные государства не перестанут вооружаться против Франции. Вернувшийся из Лиона Колло д’Эрбуа стал на сторону гебертистов, и тогда Робеспьер отступился от Камилла Демулена, который до сего времени представлял ему свою газету дня предварительного просмотра. Робеспьер в клубе якобинцев порвал со своим школьным товарищем и предложил сжечь его газету. Камилл ответил на это цитатой из Вольтера: «Сжигать не значит отвечать». Так началась вражда между Робеспьером и Демуленом, и при данном положении вещей она могла иметь только кровавый исход.

Гебертисты Ронсен и Венсан были арестованы по какому-то ничтожному поводу, и теперь их освободили. Но затем комитет благоденствия решил устранить как дантонистов, так и гебертистов; первых потому, что они были слишком умерены и мешали дальнейшему развитию революции, а вторых за то, что они были слишком революционны и компрометировали революцию своим атеизмом.

«Люди добродетели» были неразборчивы в средствах. Дантонисты и гебертисты не были, по их понятиям, добродетельными людьми. Следовательно, их надо было устранить. Сен-Жюст напал в конвенте на обе фракции. Дантонистов он обвинял в том, что они хотят превратить республику в проститутку, гебертистов в том, что они хотят из нее сделать вакханку. «Граждане, – сказал он, – вы хотели учредить республику. Если вы в то же время не хотите всего того, что соответствует республике, то республика должна пасть, и народ погибнет под ее развалинами. Человек достоин наказания за сострадание к арестованным: человек достоин наказания, если он не хочет добродетели, человек достоин наказания, если он не хочет ужаса».

Робеспьер тоже напал на умеренных и крайних революционеров. Он заявил, что при настоящем положении вещей нельзя управлять страной по законам мирного времени; что революционное правительство является деспотизмом свободы, направленным против тирании. Он утверждал, что крайние революционеры хотят распустить конвент и учредить диктатуру. А между тем он низвергнул обе партии только для того, чтобы самому стать диктатором!

Раздались кровавые угрозы. Камилл Демулен сказал о Сен-Жюсте: «Этот человек так тщеславен и носит голову на своих плечах с таким благоговением, как будто это святые дары». Сен-Жюст ответил на это: «А Демулен будет у меня носить свою голову, как святой Дионисий» (подмышкой).

Падение гебертистов

Гебертисты были сильнее дантонистов, так как они господствовали в коммуне и пользовались большими симпатиями в народных массах. Коммуна заслужила любовь народа тем, что она снабжала Париж съестными припасами. Зима 1793/94 года была очень сурова; было очень трудно добывать воду, а дрова народ должен был доставать себе из отдаленных лесов. Съестных припасов также было мало, уже рано утром, а иногда еще и ночью, женщины стояли перед булочными, ожидая очереди. Редко появлялись на рынке мясо и овощи, и коммуна могла только выдавать по одному фунту мяса на человека через каждые десять дней. Но она делала все, что могла; без нее нужда, царившая зимою 1793/94 года, сильно сократила бы парижское населений.

Но эти заслуги гебертистов не имели никакого значения в глазах людей добродетели, раз дело шло о фанатизме партийных воззрении. После одной из речей Сен-Жюста конвент снабдил комитет благоденствия самыми широкими полномочиями. Подобно Демулену, Сен-Жюст в своей борьбе с гебертистами не останавливался перед клеветой. Он утверждал, что гебертисты находятся на содержании у иностранных держав и что им поручено опорочить своими крайностями, особенно своим атеизмом, республику в глазах Европы и, таким образом, погубить ее. За этой клеветой скрывалась своего рода классовая борьба, которая не носила определенного имени, но которая все же ясно чувствовалась. В самом деле, государственные деятели конвента и комитета благоденствия прекрасно чувствовали, что защита интересов пролетариата, которую коммуна взяла на себя в качестве маратовского наследства и которую она вела с поразительной энергией, переходит за рамки добродетельной республики, скроенной по вкусу мещанства. Противники гебертистов не решились открыто отделить интересы трудящегося народа от интересов зажиточной буржуазии, и поэтому они прибегали в своих нападках на гебертистов к самой грубой клевете.

Гебертисты видели, что им угрожает опасность. Противники их распространяли также слух, будто они хотят устроить государственный переворот и ввести диктатуру, при которой вся правительственная власть должна находиться в руках трибунала под председательством верховного судьи. Обвинителем здесь якобы должен быть цензор, а генералиссимус должен уничтожать внешних и внутренних врагов; Паш будто бы предназначался в верховные судьи, а Ронсен – в генералиссимусы. Но эти обвинения были лишь пустыми выдумками и против Паша даже не было потом возбуждено обвинения.

Гебер сказал как-то в клубе новых кордельеров, что самыми скверными людьми являются не воры, а честолюбивые люди; этим он намекал на Робеспьера. В этом своем клубе гебертисты завесили «права человека» и, как казалось, хотели подготовиться к восстанию. Но у них не было никакого плана, и к тому же их противник был сильнее их. Кроме того, нелегко было привести в движение тяжеловесный аппарат, при помощи которого можно было бы вызвать восстание предместий. Комитет благоденствия был сильнее их, а действовал быстрее. Ночью 13 марта были арестованы главари гебертистов Гебер, Ронсен, Моморо, Венсан, Дюкроке и Сомюр. Кроме того, был арестован еще голландский банкир и патриот Кокк, часто приглашавший к себе в гости гебертистов, Дефье, Дюбюиссон, Перейр и Проли; последние трое были когда-то комиссарами якобинцев при Дюмурье; Проли был незаконнорожденным сыном известного политического деятеля Кауница; была также арестована жена казненного генерала Гетино, неудачно командовавшего революционными войсками в Вандее, и, наконец, Клоотц; из арестованных один только Клоотц был членом конвента. Робеспьер заставил еще раньше исключить его из клуба якобинцев, мотивируя его исключение тем, что он получает 100 франков ренты и что он, как космополит, мечтавший об учреждении мировой республики, интересовался больше счастьем Персии и Мономотапы, чем счастьем Франции. Бедный Клоотц представлял себе мировую республику по меньшей мере такой же прекрасной, какой Робеспьер представлял себе свою республику добродетели.

Через несколько дней были уже арестованы Шометт, Гобель и Паш. Паш был устранен от должности мэра; его арестовали как подозрительного человека.

Процесс гебертистов продолжался три дня; их обвиняли во всевозможных бесчестных поступках, как, например, в кражах белья. Они почти совсем не защищались. «Это политический процесс, – говорил Ронсен своим товарищам, – к чему же все эти ваши документы и приготовления к защите? Вы занимались болтовней, когда надо было действовать; так покажите теперь, что вы, по крайней мере, умеете спокойно умирать!»

24 марта 1794 года осужденных повели на казнь. По дороге на эшафот они подвергались насмешкам и издевательствам со стороны роялистов, собравшихся большими массами на улицах, чтобы полюбоваться уничтожением революционной коммуны, Ронсен и Клоотц проявили на эшафоте много мужества.

Революционная армия была распущена. Шометт и Гобель были также казнены. Против Шометта было выставлено обвинение, будто он хотел уничтожить Париж голодом, на что он ответил одним только презрительным молчанием. Теперь коммуна была составлена из сторонников Робеспьера.

Так Робеспьер, шедший до того времени постоянно в ногу с революцией, теперь остановился, и с этого момента началась реакция в его вкусе.

Гебертисты подверглись со стороны историков самым резким нападкам. В этом отношении им пришлось подвергнуться участи всех тех людей, которые заступаются за бедные слои народа. Можно согласиться с тем, что среди них было несколько экзальтированных и резких людей, но, во всяком случае, их республиканский патриотизм был так же искренен, как патриотизм других партий. Они пали жертвою классовой ненависти, жертвой ограниченной идеи «добродетельного государства» и стремления «людей добродетели» к власти. Но, уничтожив коммуну и казнив ее вождей, комитет благоденствия подрубил тот сук, на котором он сам сидел. Парижское население относилось с большим доверием к деятелям коммуны, доставлявшим ему всегда в моменты самой острой нужды средства существования. А новые деятели коммуны могли в ответ на вопли голодных парижан обещать только одно, а именно, что враги республики будут впредь наказываться еще строже, чем прежде. Парижское население не забыло казни гебертистов так легко, как это предполагал комитет благоденствия.

Реакция, начавшаяся с момента падения гебертистов, должна была поглотить всю партию Горы.

Падение дантонистов

Тотчас же после казни вождей гебертистов комитет благоденствия занялся приготовлением к тому, чтобы уничтожить правую фракцию Горы, дантонистов. Дело в том, что Робеспьер боялся как бы его, после того как он отправил на эшафот самых решительных революционеров, не причислили к умеренным элементам Горы. Кровь уморенных представителей партии должна была доказать, что сам Робеспьер не склонен к умеренности.

Дантон провел некоторое время у себя на родине в Арси на Оби и вернулся затем в Париж с тяжелыми предчувствиями. Вернувшись по приглашению своих политических друзей в столицу, он имел свидание с Робеспьером. Но оказалось, что старая, завязавшаяся при посредничестве Демулена дружба между обоими вождями революции исчезла, и Дантон расстался с Робеспьером очень холодно. Сближения не произошло. Дантон видел надвигающуюся на него грозу, но ничего не предпринял. Да и что было ему предпринимать? Бежать? Но какая страна примет его? Если бы он поднял в конвенте свой могучий голос и повел энергичную борьбу против правительства, то могло бы быть еще сомнение в том, станет ли конвент на сторону Робеспьера и комитета благоденствия. Но он флегматично покорился своей участи. «Лучше быть казненным, – сказал он как-то раз, – чем самому казнить других». Он говорил, что жизнь ему надоела. А одному другу, советовавшему ему бежать из Франции, он ответил: «А разве можно унести с собою свое отечество?»

Вечером 30 марта 1794 года какой-то канцелярский чиновник передал ему, что в комитете благоденствия говорили об его аресте. Вспоминая сыгранную им роль в революции, Дантон ответил: «Они не решатся на это».

Однако они решились.

Ночью Дантон был арестован по приказанию всемогущего комитета благоденствия. Приказание последовало после доклада Сен-Жюста. Арестованы были также Камилл Демулен, Геро де Сешель, Лакруа, Филиппо Вестерман и еще некоторые другие дантонисты. Шабо, Фабр д’Эглантин, Базир и еще четверо других приверженцев Дантона были еще раньше арестованы за подделку какого-то декрета, и вот теперь суд нарочно соединил процесс о подделке с процессом Дантона. Дантонистов обвиняли в том же, в чем обвиняли гебертистов, а именно: будто бы они подкуплены иностранными государствами и хотят погубить республику. Но в то время, как гебертисты думали достигнуть этого своими крайностями, дантонисты, наоборот, рассчитывали на свою умеренность. Специально против Дантона выставлялось старое обвинение в том, что он был подкуплен двором и что в Бельгии принимал участие в грабежах. По нашему мнению, ни первое, ни второе обвинение не могло быть доказано фактами.

У Дантона не было опоры в конвенте и клубах. Но, когда разнеслась весть об его аресте, Париж все-таки заволновался. В конвенте поднялся друг Дантона Лежандр и потребовал, чтобы арестованные были приведены в конвент. Но против Лежандра выступил Робеспьер. Он пустил в ход все свое ораторское искусство, угрожал всевозможными бедствиями и в конце речи воскликнул: «Мы не хотим идолов». Это восклицание было встречено конвентом с большим одобрением. Сен-Жюст прочел удачно составленный доклад, в котором он собрал сплетни об арестованных и изображал их как безнравственных людей, подкупленных иностранными государствами. Конвент притворился, будто он верит всему этому, и из боязни перед всесильными комитетами депутаты согласились пожертвовать головами Дантона и его друзей, чтобы спасти свои собственные.

Арестованные сидели в Люксембурге, где Дантон изрекал свои остроумные крылатые слова, а бедный Камилл Демулен, проживший со своей прекрасной молодой женой Люсиль Дюплесси радостную идиллию, написал те самые знаменитые письма, которые являются самыми трогательными творениями любящего сердца, мучающегося в предчувствии смерти. Но на суде Дантон и его друзья держались мужественно и гордо. Они защищались очень умело и, казалось, они все еще надеялись избегнуть эшафота. При допросе они давали трибуналу очень оригинальные и замечательные ответы. Так, например, Дантон на вопрос об имени, возрасте и месте жительства ответил: «Я – Дантон, хорошо известный деятель революции, мне 35 лет; моей обителью скоро будет ничто, а мое имя будет жить в Пантеоне истории».

Народ массами толпился в суде, чтобы увидеть этих знаменитых вождей революции. Он волновался и уже раньше проникся участием к молодой, красивой жене Камилла, в отчаянии блуждавшей вокруг темницы своего мужа. Громовой голос Дантона возбуждал народ, этот голос заглушал звонок председателя трибунала. Присяжные начали колебаться, а обвиняемые все решительнее требовали, чтобы их поставили на очную ставку с их обвинителями и клеветниками. Но трибунал закрыл дебаты под предлогом, будто обвиняемые оскорбили его, Дантон и его друзья были присуждены к смертной казни. «Нас приносят в жертву честолюбию нескольких трусливых разбойников, – сказал Дантон, – но недолго будут они вкушать плоды своей преступной победы. Я потащу за собою Робеспьера. Робеспьер последует за мной».

Предсказание Дантона оправдалось.

Дантонисты были казнены 5 апреля 1794 года. Они умерли без всякой боязни. Дантон потребовал от палача, чтобы он показал его голову народу, и это его требование было исполнено.

Так погиб Дантон, могучая энергия которого некогда спасла Францию от нападения иностранных государств и от внутренней реакции. У этого человека бывали дикие вспышки, но он не был способен на систематическую жестокость. Вместе с ним умер блестящий поэт Камилл Демулен, едкие остроты которого часто поражали тех, в кого он даже и не метил. По дороге на место казни он вспомнил 12 июля, когда он в Пале-Рояле обращался к народу с требованием взяться за оружие для борьбы со двором. «Так вот какова награда, – сказал он с болью в сердце, – первому апостолу свободы! Бедный Камилл! Он был соткан из слишком нежной материи для этой революции, низвергавшей и разбивавшей железных колоссов». Оба этих друга сделали все для того, чтобы придать жар и энергию революции. Но теперь они стали в неподходящий момент требовать умеренности и погибли на эшафоте.

Триумвират

После падения гебертистов и дантонистов Робеспьер оказался первым человеком в республике. Теперь уже никого нельзя было больше противопоставить ему, и никто не сросся так со всеми великими событиями революции, как он. Его диктатура сложилась сама собою после того, как он себе прочистил путь. Вместе со своими верными друзьями Сен-Жюстом и Кутоном он господствовал в комитете благоденствия, а следовательно, и в конвенте. Вне конвента Робеспьер старался упрочить свое положение тем, что на все выдающиеся должности назначал своих приверженцев. Революционный трибунал состоял целиком из его приверженцев. Коммуна была преобразована; Флерио стал мэром, Пейан национальным агентом; оба они, а также Анрио, начальник национальной гвардии, были безусловно преданы Робеспьеру. Революционная армия была распущена, так как по большей части состояла из гебертистов. Министерства были уничтожены и заменены 12 канцеляриями для ведения государственных дел. Канцелярии заведывали и руководили: 1) полицией и судебными делами: 2) общественными школами; 3) земледелием и искусствами; 4) торговлей и магазинами; б) общественными сооружениями; 5) организацией общественной помощи; 7) почтой, транспортным делом и посольствами; 8) финансами; 9) организацией армии и управлением ею; 10) судоходством и колониями; 11) вооружением; 12) внешними делами. Таким образом, управление страной перешло из министерств, которые, впрочем, в последнее время не играли никакой роли, в руки комитета благоденствия, так как канцелярии были подведомственны этому комитету. Клуб кордельеров был закрыт, и этим правительство надеялось окончательно уничтожить гебертистов. Оставлен был только клуб якобинцев, являвшийся отныне признанным народным обществом и пользовавшийся покровительством правительства. Этот клуб служил для Робеспьера той трибуной, с которой он ежедневно излагал свои взгляды и провозглашал свои идеи. Собрания секций были отменены, благодаря чему рабочие, получавшие до сих пор за посещение секций по 2 франка, были лишены очень важной для них в это время безработицы и нужды поддержки.

Так был создан аппарат, который должен был управлять республикой добродетели и ужаса. Характерен тот факт, что сам Робеспьер взял на себя заведывание канцелярией полиции. Сен-Жюст, особенно сильно выделившийся при падении гебертистов и дантонистов, очутился теперь рядом с Робеспьером во главе республики. Этот молодой человек свел свои политические воззрения и требования к формулам, которые он осуществлял самым хладнокровным образом, не уделял никакого места запросам сердца и чувства. Его решительность и фанатизм делали его ужасным. Он носился с самыми гигантскими планами, из которых в настоящее время известно лишь немного. Он хотел преобразовать все общество по идеалу Руссо; он хотел превратить Францню в демократическое земледельческое государство; он хотел установить, чтобы молодежь ела меньше мяса: он постоянно оттенял, что человек имеет право на хлеб, на существование, и 3 мая 1794 г. конвент по его предложению постановил, что «собственность патриотов священна и неприкосновенна; имущество же врагов республики конфискуется для общего блага». Для проведения в жизнь этого решения было постановлено, чтобы во всех общинах были приготовлены списки нуждающихся патриотов. Государственная казна должна была поддерживать этих нуждающихся. Баррер, оставшийся еще и теперь официальным оратором комитета благоденствия и приспособившийся к триумвирату Робеспьера, Сен-Жюста и Ругона с тем, чтобы при первой перемене ветра перейти на сторону их врагов, внес от имени правительства предложение, которое должно было уничтожить нищету и нищенство. Это представляли себе очень просто: следовало только постановить, что все госпитали и принадлежащие им имущества должны быть проданы, так как общественная благотворительность должна целиком находиться в руках республики. Республика должна наделять нуждающихся небольшими земельными участками, которые переходят в их собственность; она должна доставлять безработным работу; она должна обеспечивать им пропитание и уход за ними в случае болезни и старости; она должна заботиться о воспитании их детей. Все эти меры были приняты под влиянием потребностей минуты и могли поэтому лишь на мгновение облегчить народную нужду, которая все более увеличивалась и принимала все более ужасные размеры. Правительство и тут пошло не дальше государственной благотворительности, в которую было включено даже право на труд. Экономические мероприятия правительства Робеспьера – Сен-Жюста были недостаточны. Курс ассигнатов стал снова падать. В декабре 1793 года ассигнаты принимались еще по курсу 51½, но затем курс их стал быстро падать, и гильотина, угрожавшая всякому за ажиотаж и ростовщическую торговлю деньгами, не могла сдержать этого падения. За период времени от января до июля 1794 года курс ассигнатов пал от 40 до 31, а затем, когда система террора вдруг ослабла, курс стал еще сильнее и быстрее падать.

Комитету благоденствия пришлось исполнять такую гигантскую работу, какую вряд ли совершило какое-нибудь правительство до и после него. Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст руководили общей политикой, Баррер был докладчиком комитета, Камбон заведовал финансами, Бильо-Варенн и Колло д’Эрбуа заведовали сношениями с департаментами, а Карно руководил военным делом. Жан-Бон Сент-Андре, оба Приера и Робер Ленде обыкновенно разъезжали по провинциям для реквизиций или для наказания мятежников. Карно рассказывал потом, что правительство было завалено такой массой работы, что члены его должны были поручать друг другу подписываться за себя, так как за недостатком времени не было возможности обсуждать дела вместе. Очень часто самому Карно, за недостатком времени, приходилось наскоро пообедать в каком-нибудь скверном ресторанчике, чтобы затем снова засесть за работу.

Триумвират, основными принципами которого были добродетель и ужас, вступил на очень опасный путь. Сила диктатуры Робеспьера заключалась в единодушии государственных властей, созданном им благодаря тому уважению, которым он пользовался, и благодаря влиянию его на массы. К тому же все выдающиеся противники его были уничтожены. Но единодушие могло нарушиться, и тогда все искусственное здание диктатуры добродетельного и неподкупного Робеспьера должно было тотчас же рухнуть. Если бы комитет благоденствия отказал триумвирату в повиновении или если бы конвент разошелся с комитетом благоденствия, тогда робеспьеровская диктатура оказалась бы висящей в воздухе.

Но триумвиры прилагали все усилия к тому, чтобы упрочить свою власть и терроризовать конвент.

Добродетель предписывалась государственной властью; о ней говорилось во всех правительственных актах. Правительство старалось внушить массам скромность, справедливость, честность, довольство малым, одним словом, всю робеспьеровскую теорию добродетели. Но эти слова остались пустыми словами и не могли прикрыть слабые стороны республики добродетели. Дело в том, что второй принцип триумвирата – террор – был доведен при диктатуре Робеспьера до крайности.

Террор

Благодаря террору, все враги комитета благоденствия внутри страны были к этому времени уже уничтожены. Восстания больших городов, жирондистов и вандейцев были подавлены, а в провинции учреждены трибуналы, приговаривавшие к смертной казни врагов республики. Хотя действительно казнено было немало людей, но все же число жертв обыкновенно преувеличивается. Жертвы были многочисленны лишь в отдельных местностях, где озлобление во время борьбы партий дошло до крайних пределов. Так обстояло дело в Аррасе и его окрестностях, где Жозеф Лебои, в качестве комиссара комитета благоденствия, отправил на эшафот много народу. На юге Мэнье учредил в Оранже трибунал, вынесший очень много смертных приговоров, в то время как сам Мэнье огнем и мечом наводил ужас в окрестных местностях. В Нанте уничтожением внутренних врагов занялся Каррье: адские колонны ходили по Вандее и отправляли арестованных мятежников в Нант, где их массами подвергали смертной казни. Эти казни принимали часто характер жестокого и кровавого издевательства. Каррье велел многих людей утопить; и вот, как впоследствии сообщали члены нантского революционного комитета, голых мужчин и женщин связывали попарно и бросали в воду; набивали целые суда арестованными и пускали ко дну. Это называли республиканскими свадьбами и крестинами. Без сомнения, очень многие сообщения, относящиеся к тому времени, преувеличены. Но целый ряд пахнущих кровью шуток и поговорок, сохранившихся до настоящего времени, показывает нам, что французы привыкли и к террору и смотрели на него с обычным для них легкомыслием. Достаточно указать на то, что гильотина называлась «национальным окном» или «национальной бритвой» (raisoir national); говорили о «красной обедне» и «чихании в мешок» казненных. Все эти крайности системы ужаса станут нам понятными, если мы только вспомним о гнете, давившем при старом режиме французский народ. К тому же мы ниже увидим, что после падения Горы революционерам пришлось вынести такие же тяжелые и жестокие преследования, каким в данный момент подвергались их враги. Это было вполне в духе той эпохи, полной такими ужасными потрясениями. Впрочем, надо упомянуть, что комитет благоденствия велел арестовать и предать суду революционного трибунала известного немецкого ученого Евлогия Шнейдера, введшего систему ужаса в Эльзасе и занявшего при страсбургском трибунале пост официального прокурора: его обвинили и злоупотреблении властью.

Парижский революционный трибунал казнил в очень непродолжительный промежуток времени целый ряд великих людей. На эшафоте погибли королева, жирондисты, госпожа Ролан, принц Орлеанский, генералы Люкнер, Кюстин, Гюшар, Богарне и Бирон, Барнав, Дюпор, Шаттелье, Дантон, Гебер, Клоотц и принцесса Елизавета. Тут деятельность трибунала приняла характер простой бойни; людей убивали для того, чтобы убивать. Приведенный нами выше пример кухарки, которая уже в первый период деятельности трибунала была им приговорена к смертной казни, не представляет собою единичного случая. Когда не стало уже больше знатных арестантов, на эшафот стали отправлять бедных и неизвестных людей за такие проступки, о которых и говорить не стоило.

Тут были ремесленники, крестьяне, прислуга, повара, швеи, прачки и всякого рода женщины, которых присуждали к смерти за самые ничтожные проступки. Для примера приведем несколько таких случаев.

5 декабря 1798 года была казнена известная метресса Людовика XV Дюбарри. Она страшно кричала перед смертью и умерла трусливо, как это вполне соответствовало ее характеру. После нее на эшафот всходили все менее известные жертвы. Какой-то молодой человек, по имени Грондень, приговаривается к смертной казни за то, что он написал на ассигнате слова: «Да здравствует король!» Одновременно с ним погибла на эшафоте какая-то сорокапятилетняя учительница. 2 декабря были казнены два сапожника из Ландау за «плохие сапоги», которые они поставляли в армию. После казни богатого голландского банкира Ванденивера, его двух сыновей и жирондистского депутата Ноэля 9 декабря на эшафоте умирают четверо подмастерьев-портных, а 12 января гильотина сносит голову какой-то тридцатичетырехлетней проститутке. Кроме того, было казнено очень много магистратских чиновников, священников и военных. Очень часто вместе с господами на эшафот всходит и их прислуга; так, например, участь Дюбарри должен был разделять ее камердинер; 21 декабря была казнена какая-то шестидесятилетняя женщина со своей служанкою. Среди жертв трибунала можно насчитать целый ряд немцев. 24 декабря была казнена некая вдова Адам, родом из Берлина; 25 марта были казнены трое рабочих из Мерцига близ Трира.

После генерала Бирона к смертной казни приговариваются три женщины, среди них некая Розалия Альберт, проститутка; после маршала Люкнера на эшафот всходит какой-то бедный мыловар. 7 и 8 января на эшафоте умирают две женщины; одна из них, госпожа Лекенже из Брюсселя, должна была умереть за то, что принимала подписку на роялистскую газету. 16 января на эшафоте умирают две женщины, какой-то парикмахер и какой-то писарь; последний был казнен за неодобрительный отзыв о конвенте. В январе были казнены еще четыре молодые женщины. В феврале на эшафоте погибает девять женщин, между ними две монашенки, одна маркиза и одна крестьянка. В феврале жертвою гильотины, кроме дворян, являются по большей части булочники, старьевщики, кучера, солдаты, парикмахеры, поденщики и крестьяне. 2 марта погибают священник, мэр, двое крестьян, мельник, кузнец и башмачник, все из одного и того же села. 6-го одновременно с генералами Шаноелем и Девоном погибает шестидесятилетий крестьянин.

В том же духе дело идет дальше, 17 марта были казнены: какая-то служанка, два крестьянина и два члена ордена Людовика.

31 марта смертной казни подвергается госпожа Шан-Ларие за то, что она назвала казнь своего мужа делом тирании.

После казни гебертистов и дантонистов трибунал стал выносить смертные приговоры с еще меньшею, кажется, разборчивостью, чем раньше. Если сопоставить жертвы по их общественному положению, то получается какая-то хаотическая смесь. Одновременно с немецким ученым Евлогием Шнейдером на эшафоте умирает приказчик какого-то лавочника. 13 апреля погибают Шометт, Гобель и жены Гебера и Камилла Демулена. Прелестная Люсиль Демулен, дети которой часто играли на коленях у Робеспьера, храбро положила свою голову на плаху. 24 апреля казни подвергаются тридцать три обывателя города Вердена за то, что они когда-то оказали радушный прием пруссакам; между прочим, к смерти было приговорено двенадцать женщин, между ними одна семидесятилетняя старуха и несколько молодых девушек в возрасте от 18 до 22 лет. Эти милые существа не тронули ни судей, ни палачей, но народ был тронут; он, вообще, начал уже выказывать отвращение к этим бойням. 5 мая были казнены три молодые модистки; 8 мая – 28 генеральных откупщиков, среди них знаменитый химик Лавуазье, который просил четырехнедельной отсрочки казни, чтобы окончить одно важное открытие, но председатель трибунала Коффеналь ответил ему: «Нам не нужно ученых». 10 мая были казнены две шестидесятилетние монахини и одна семидесятилетняя швея; 28 мая – два винодела, портной с женою, мельник, извозчик, бочар, слуга, швея, поденщик, рабочий табачной фабрики, стекольщик; 14 июня – портной, два стекольщика, торговец лесом, кучер, маляр, мясник, садовник, два типографщика и двадцатичетырехлетняя прачка, по имени Гармассин. В чем могла провиниться эта бедная прачка? Может быть, она стирала на роялистов и этим самым содействовала реакции?

Затем списки казненных становятся все длиннее и длиннее. 16 июня было казнено 54 человека, между прочими 39 рабочих и около 10 служащих. Бывали дни, когда число осужденных доходило до 80.

Так дело шло до падения Робеспьера. И всегда из 50 жертв около сорока человек принадлежало к бедным и трудящимся классам.

Подобно судьям, среди которых особенно неистовствовал председатель трибунала Дюма, и некоторые члены комитетов старались доказать свой патриотизм доведением системы ужаса до крайностей. Они соперничали друг с другом в этом отношении, и их соревнование стоило многим людям жизни. Тут мы расскажем только один факт, прекрасно характеризующий общее положение дел в то время. Некий Ладмираль стрелял в Колло д’Эрбуа и промахнулся. Народ отнесся очень участливо к Колло д’Эрбуа, и в душе Робеспьера загорелась зависть: ему хотелось тоже стать объектом покушения. Поэтому, когда какая-то девушка появилась однажды в доме, где жил Робеспьер, и спросила, нельзя ли его видеть, ее арестовали. Арестованная оказалась двадцатилетней Цецилией Рено, дочерью владельца бумажной фабрики. У нее нашли в кармане два маленьких перочинных ножика. Когда же эта, очевидно, экзальтированная девушка сказала: «Я хотела посмотреть, как выглядит тиран!», то покушение было готово, и началось громкое дело. Ладмираль и Цецилия были представлены, как главари заговора, вдохновителем которого был Питт; в соучастии были обвинены все арестованные к тому времени лица с более или менее известными именами. Вместе с Цецилией обвинялись: ее отец, братья и тетка. В это дело впутали также госпожу де Сент-Амарант, ее дочь, сына, зятя, бывшую любовницу этого зятя, а также всю прислугу. В общем, к делу были привлечены 61 человек, среди них 10 женщин. Тщетны были всякие протесты, а на заявление Ладмираля о том, что он всех этих людей совсем не знает, не было обращено никакого внимания. Все были осуждены, как участники одного и того же заговора, и 17 июня их повели в красных рубашках на эшафот. Этот процесс был раздут, главным образом, стариком Бадье, знавшим, что Сент-Амарант содержала игорный дом, в котором, как говорили, бывает также брат Робеспьера. Бадье рассчитывал, что этим ему удастся скомпрометировать Робеспьера.

В это время были также открыты пресловутые заговоры в тюрьмах. Среди арестованных вращались наемные шпионы, передававшие правительству действительные или только мнимые слова и выражения арестованных; а на основании этих шпионов людей потом осуждали.

Фукье-Тенвилль вскоре оказался не в силах один справляться с делами трибунала. Пришлось дать ему помощников; а затем трибунал был разделен на секции. Сам Фукье приходил в ужас от всей этой массы казней и однажды, проходя с одним из своих знакомых по какому-то мосту через Сену, он сказал, что ему кажется, будто в Сене течет кровь, а не вода.

Народ никогда не относился к революционному трибуналу с особенной симпатией. Он прекрасно понимал, что все эти казни нисколько не улучшат его положения. К тому же, как мы знаем, большая часть жертв принадлежала к низшим слоям народа. Поэтому очень часто позорные колесницы встречались свистками и криком, и жители тех улиц, по которым провозили осужденных к месту казни, закрывали ставни своих домов. Тогда правительство приказало вести позорные колесницы через Сент-Антуанское предместье; оно думало, что революционно настроенные рабочие этого предместья будут одобрительно относиться к казням, но и рабочие относились с отвращением к позорным колесницам и также закрывали ставни своих домов. Они даже удерживали своих любопытных жен, чтобы те не шли смотреть на казнь.

Из 2750 человек, казненных в Париже, только 650 человек принадлежали к состоятельным классам и занимали известное общественное положение. Остальные 2100 жертв принадлежали к бедным неимущим сословиям. Таким образом, люди добродетели пролили больше бедной крови, крови рабочих классов, чем крови знаменитых людей. И рабочим массам было непонятно, почему для отражения нападения союзных европейских государств надо проливать кровь бедных и неизвестных рабочих, крестьян, поденщиков, женщин, швей и прачек? И когда впоследствии агенты Робеспьера появились в предместьях и просили рабочих прийти на помощь «Неподкупному», рабочие ответили им:

«Мы умираем с голоду, а вы думаете накормить нас казнями».

Высшее существо

В то время как позорные колесницы ежедневно увозили к эшафоту десятки жертв, диктатор Робеспьер раздумывал над тем, как бы упрочить свое государство добродетели подходящей религиозной основой. И он пришел, наконец, к тому заключению, что надо заставить квнвент признать существование Высшего Существа и бессмертие души.

Робеспьер не понимал, как смешно решать такой вопрос постановлением большинства. Он произнес 7 мая в конвенте длинную речь, в которой доказывал, что идея бессмертия души придаст народу больше мужества и патриотизма. Между прочим, он сказал следующее: «Невинность, восходящая на эшафот, заставляет бледнеть тирана на его триумфальной колеснице; разве она обладала бы этой силой, если бы могила уравнивала угнетателя и угнетенного?» Все эти фразы рабски подчинившийся Робеспьеру конвент встретил аплодисментами, и никто не отважился выступить с простым заявлением, что постановление конвента не может служить доказательством существования Высшего Существа и доказательством бессмертия души. Как бы там ни было, конвент издал следующий декрет:

«Французский народ признает существование Высшего Существа и бессмертие души. Он признает, что люди будут самым достойным образом выражать свое преклонение перед Высшим Существом тогда, когда они будут исполнять свой человеческий долг. Должны быть устроены праздники, чтобы человек не забывал о Высшем Существе. Эти праздники должны получить свои названия по славным событиям нашей революции, по величайшим милостям природы, по самым дорогим и полезным человеку добродетелям. 20 прериаля должен праздноваться праздник в честь Высшего Существа».

Нечего говорить, что этот декрет был встречен скептически настроенными французами очень насмешливо; конечно, насмешки эти раздавались только втихомолку.

Праздник Высшего Существа состоялся 8 июня 1794 года. Устройством праздника заведовал живописец Давид, который был пламенным сторонником Робеспьера. Народ не принимал в этом празднике такого живого участия, как в прочих национальных празднествах. Робеспьер был на этот день избран председателем конвента, и он держал себя совсем как первосвященник. Торжество началось в Тюильрийском саду. Конвент разместился на особо устроенном амфитеатре, а вокруг него расположились группы народа различных возрастов и полов. Депутаты несли в руках маленькие букеты, головы детей были украшены венками из фиалок, головы юношей – венками из мирта, головы взрослых мужчин – венками из дубовых листьев, головы стариков – венками из виноградных и оливковых веток; женщины несли корзинки с цветами. Заиграла музыка, и Робеспьер, одетый в светло-голубой фрак, произнес длинную речь. Затем он направился к группе приготовленных из папок статуй, которые изображали Раздор, Атеизм и Эгоизм. Новоявленный первосвященник поджег факелом статуи и из их золы должен был подняться образ Мудрости. Но статуя Мудрости немного почернела от копоти, и когда кто-то из присутствующих заметил, что мудрость нового первосвященника помрачилась, конвент не удержался от смеха. Тут Робеспьер произнес свою вторую речь, относившуюся к акту уничтожения первой группы и появления на ее месте статуи Мудрости. Затем конвент направился к Марсову полю, причем Робеспьер с сияющим лицом отделился от конвента и пошел на несколько шагов впереди других. Это возмутило членов конвента. Кто-то крикнул: «Тиран!» По адресу высокомерного диктатора раздалась также следующая фраза: «От Капитолия до Тарпинской скалы – только один шаг». Говорят, будто эти слова произнес Бильо-Варенн.

На Марсовом поле была воздвигнута небольшая горка, на верхушке которой было посажено дерево. Тут стали петь гимны в честь Высшего Существа. Юноши вынули мечи и поклялись защищать отечество и республику. Затем Робеспьер произнес свою третью речь, оканчивавшуюся словами: «Сегодня мы целиком предадимся высшему блаженству, а завтра мы снова начнем борьбу с пороком и тиранами».

Затем начались народные празднества.

Этот праздник сильно увеличил число врагов диктатора, так как многих возмутило его высокомерное поведение. Ожидали, что он совершит в этот день государственный переворот. Но он думал, что время для этого еще не пришло.

Кампания 1794 года

Зимой 1793/94 года республика оказалась уже прекрасно вооруженной, и Карно выставил на северной и восточной границе четыре армии, которые должны были прогнать неприятеля. И в то время как внутри Франции все сильнее и сильнее разгоралась партийная борьба, в то время как система ужаса тяготела над всеми гражданами страны, – французским полководцам удалось склонить военное счастье на свою сторону.

Северной армией командовал Пишегрю, который в то время был еще республиканцем. Это был талантливый полководец, занимавший прежде пост учителя в военном училище в Бриенне, а затем принимавший, подобно многим другим французам, участие в американской войне. Весною 1794 года он перешел северную границу и через западную Фландрию двинулся на англо-голландскую армию, 22 мая 1794 года он разбил ее на голову. Бельгия была снова завоевана, ее крепости сдались, и Пишегрю вступил в Голландию, население которой встретило его с воодушевлением, видя в нем своего освободителя от англо-оранского гнета. Заняв важный остров Боммеля, Пишегрю этим разъединил англо-голландское войско и мог, таким образом, приступать к завоеванию Голландии.

Командир самбрской и маасской армии Журдан завоевал, хотя и с большими потерями, Самбр. Представителем конвента и комитета благоденствия при нем был Сен-Жюст, который, по внушениям Карно, заставлял Журдана производить энергичные нападения на врага; этот молодой депутат проявил в этой кампании очень много энергии и храбрости. Главные силы австрийцев находились под начальством принца Иосии Кобургского. Французская и австрийская армии столкнулись 24 июня, и тогда-то произошла страшная битва при Флерго; это была самая кровопролитная битва за всю кампанию. Французские позиции растянулись на расстоянии десяти часов ходьбы. Австрийцы произвели нападение, но были отброшены с такою силой, что вечером принц Иосия дал своим войскам приказ отступить. Журдан и Пишегрю вступили одновременно в Брюссель, и в то время как Пршегрю проникал все глубже и глубже в Голландию, Журдан прогнал австрийцев до Кельна и завоевал для Франции левый берег Рейна.

После того как по настояниям Сен-Жюста Гош был арестован, командование рейнской армией перешло в руки Мишо. Пруссаки и австрийцы стояли в Пфальце. Сначала Мишо был разбит прусским командиром Меллендорфом (во второй битве при Кайзерслаутерне, происшедшей 22 мая) и должен был отступить до реки Саар. Но тут он получил подкрепления и тогда отважно бросился снова на неприятеля. Он прорвал линии австрийского генерала Вурмзера и 15 июня в третьей битве под Кайзерслаутерном он разбил на голову старика Меллендорфа. Прусские и австрийские войска отступили, перешли через Рейн, и вскоре весь левый берег среднего Рейна вплоть до Майнца очутился тоже в руках французов. Французы отнеслись очень строго к тем местностям, в которых союзные войска находили себе поддержку; некоторые из них были подвергнуты очень тяжелым наказаниям.

Что касается Верхней Италии, то в ней Келлерман тоже действовал очень успешно; он вторгся в Пьемонт, где народ принимал его очень радостно, как освободителя от гнета. В Пиренеях Карно передал командование войсками завоевателю Тулона Дюгомье и генералу Мюллеру; оба они были дельными полководцами. Мюллер побил испанцев у Сере, и тогда французские войска проникли через Пиренеи в Испанию. В битве при Монте-Неро, продолжавшейся четыре дня (от 17 до 20 ноября), Дюгомье опять-таки разбил испанцев. Сам Дюгомье, а также испанский полководец де ла Унион пали в этой битве. Но Мюллер и Монсе завоевали Навару и проникли до Аррагонии, так что Испания очутилась в очень затруднительном положении. Таким образом, на суше республиканские войска повсюду одерживали победы. Но на море Францию постигли страшные неудачи. Корсика была завоевана английским адмиралом Гудом при помощи Паскаля Паоли, а близ Уессана 1 июня произошло морское сражение, в котором французы потерпели поражение. Адмирал Вилларе-Жуайёз вышел с французской эскадрой из Бреста, чтобы под прикрытием своих судов провести в Брест 200 кораблей, шедших из Вест-Индии с хлебом. Английский адмирал Гоу атаковал французов, и после страшной морской битвы французы были вынуждены прекратить битву, потеряв семь кораблей. В этой битве особенную храбрость проявила команда французского судна «Vengeur», которое пошло ко дну. Но, хотя французы и потерпели поражение в битве, тем не менее корабли с хлебом благополучно прибыли в Брест.

Остров Гаити снова присоединился к республике, так как пользовавшийся большим влиянием на острове талантливый негр Туссен л’Увертюр перешел на сторону французов. Благодаря этому испанское владычество на острове было сломлено. Туссен пришел в решающий момент на помощь французским войскам на Гаити, которые были уже побиты и окружены врагом; он освободил французскую армию, и конвент произвел его в генералы. Он стал фактическим властелином в республике Гаити, занявшей по отношению к Франции место вассальной республики.

Падение Робеспьера

Поведение Робеспьера на празднестве Высшего Существа страшно взволновало его современников. Революционеры стали перешептываться, что Робеспьер носится с реакционными планами, а реакционеры начали возлагать на него большие надежды. Он стал получать много анонимных писем: в одних ему советовалось произвести государственный переворот, а другие были полны угроз. Боясь упасть в общественном мнении, Робеспьер решил усилением системы ужаса доказать, что он все еще пламенный революционер. 10 июня 1794 года (22 прериаля II) Кутон внес в конвент проект преобразования революционного трибунала. Этот проект отнимал у обвиняемого всякую возможность защищаться. «Если трибунал объявляет, что в его руках имеются фактические или моральные доказательства виновности обвиняемого, – говорилось в проекте, – то тогда допрос свидетелей не должен иметь места. Оклеветанным патриотам закон дает в защитники патриотов присяжных, заговорщикам же он отказывает в защитниках». Кроме того, по новому закону для привлечения члена конвента к суду трибунала достаточно было просто приказа комитета, между тем как до тех пор для этого требовалось согласие конвента. Там революционный трибунал должен был быть разделен на четыре секции; в состав каждой секции входили: председатель, трое судей и девять присяжных.

Даже Фукье-Тенвилля этот проект привел в ужас, и он отправился в комитет благоденствия, чтобы указать на вою несуразность его. Бильо, Колло и Карно направили его к Робеспьеру, говоря, что этот проект их не касается. На заявление Фукье, что новый закон лишает трибунал всякого доверия, Робеспьер резко ответил, что так могут говорить только аристократы. Озадаченный Фукье удалился. Эти слова Робеспьера прекрасно доказывают, как смешно и неосновательно предположение, будто Робеспьер хотел террором убить террор.

В конвенте проект Кутона вызвал сильное возбуждение, и депутат Рюант потребовал отсрочки прений, заявив при этом: «Если этот закон пройдет, то нам ничего больше не останется, как пустить себе пулю в лоб». Но Робеспьер выступил против отсрочки и угрозами добился того, что закон был принят. На следующий день конвент решил изменить новый закон, по крайней мере, в том отношении, чтобы для привлечения членов конвента к суду трибунала требовать согласие самого конвента, как это было прежде. Но тут Кутон стал нападать на партию Горы. На защиту ее поднялся Бурдон из Уазы, проявивший при этом большую отвагу; это было необычайное явление, так как члены конвента давно уже не решались выступать против триумвирата. Речь Бурдона была встречена аплодисментами со стороны конвента. Но тут на трибуну взошел Робеспьер и стал говорить против Бурдона; при этом он пустил в ход такие страшные угрозы, что всех членов конвента охватил ужас. Робеспьер вел себя в тот день как настоящий диктатор; он говорил властным голосом, не допускавшим возражений, и закон был вторично принят без всяких изменений.

С этого момента несколько десятков депутатов не решались ночевать дома, так как они боялись ареста. У Робеспьера повсюду были свои шпионы. Закон о преобразовании революционного трибунала возымел свое действие: в течение следующих 45 дней на эшафоте погибло 1285 человек. Население предместий страшно возмущалось участившимися теперь казнями, и Робеспьер мог после своего падения убедиться в перевороте, происшедшем в чувствах и воззрениях народа, поставлявшего из своей среды наибольшее количество жертв «усовершенствованной» добродетельным диктатором системе ужаса.

Но и в конвенте и комитетах вскоре образовалась сильная оппозиция Робеспьеру. Колло д’Эрбуа, Бильо-Варенн и Баррер медленно и осторожно подкапывались под фундамент диктатуры «мужа добродетели». Они вошли в соглашение с членами комитета безопасности, в котором, между прочим, заседали Бадье, Амар, Вульан, Леонард Бурдон и многие другие, относившиеся с большой антипатией к Робеспьеру и его «государству добродетели»; они были сторонниками Марата и Гебера. Прежде всего Робеспьера постарались выставить в смешном свете. Началось с того, что некий Мажанти подал, по соглашению с комитетами, петицию, в которой он требовал смертной казни для всех злоупотребляющих именем Бога в настоящее время, когда учреждено господство Высшего Существа. Эта шутка страшно рассмешила всех, но еще больше смеялись, когда комитет безопасности с шумом и треском арестовал несколько пьяных, мотивируя этот арест тем, что, мол, в царствование добродетели нельзя напиваться допьяна. К этому еще присоединилось дело «матери Тео». Одна старуха, по имени Екатерина Тео, собрала вокруг себя кружок экзальтированных людей, которым она проповедовала о каком-то новом Мессии, как он представлялся ее ненормальному воображению. Членом ее кружка был, между прочим, картезианский монах Донжерль, заседавший вместе с Робеспьером в учредительном собрании. У него было гражданское свидетельство, выданное ему самим Робеспьером; это свидетельство должно было ограждать его от действия закона о подозрительных лицах. На одном из своих собраний кружок Екатерины Тео был арестован, и среди бумаг «матери Тео» было найдено письмо, адресованное Робеспьеру. В этом неотправленном адресату письме Тео называет Робеспьера «своим дорогим сыном». Доклад комитета безопасности по делу этих сектантов был составлен Баррели, но в конвенте прочел его Вадье. Доклад изобиловал насмешками, направленными против Робеспьера. Имя «Тео» было переделано в «Теос» (что по-гречески означает «бог»); выражение «мать Тео», таким образом, превратилось в выражение «Богоматерь», а Робеспьер фигурировал в докладе в качестве «дорогого сына» этой «Богоматери». Поднялся невообразимый смех. И в самом доле, роль Мессии прекрасно гармонировала с ролью первосвященника.

Робеспьер пришел в ярость и решил устранять своих врагов из комитетов. Он был чувствителен к обиде и с трудом прощал людям, навлекшим на себя его ненависть. Он не мог также простить комитету благоденствия того, что тот два раза отклонил предложение Сен-Жюста вручить Робеспьеру диктатуру. Кроме того, члены правительства не всегда соглашались на предание суду трибунала всех тех лиц, на которых указывал Робеспьер. Дело доходило в комитете благоденствия до бурных сцен между Робеспьером, Сен-Жюстом и хитрым Кутоном, с одной стороны, и Баррером, Колло, Билльо и Карно – с другой. Жестокий Сен-Жюст грозил смертью Карно, который по своей природе не умел лицемерить.

Робеспьер перестал, наконец, ходить в комитет благоденствия. Но это он сделал не потому, чтобы он был противником доведенной до крайности системы ужаса. В самом деле, его друзья Сен-Жюст и Кутон заботились о том, чтобы закон 22 прериаля находил себе применение. А в это время Робеспьер придумывал средства для того, чтобы низвергнуть своих врагов. Комитеты постарались немного смягчить террор и постановили, чтобы в местностях, насчитывающих меньше 1200 жителей, все арестованные поденщики, косари, пивовары и ремесленники были освобождены из тюрьмы, за исключением тех, которые обвинялись в государственной измене. На большее комитеты пока не решились.

Робеспьер начал теперь поход против своих противников. Он не постеснялся бросать по адресу своих конвентских и комитетских врагов всякого рода клевету. Он произносил свои речи в клубе якобинцев, которые были ему безусловно преданы, и в этих речах он утверждал, что часть членов конвента и комитетов составили на средства Англии заговор против республики. «Прежде, – сказал он в одной из своих речей, – разные группы, действовавшие на английские деньги, нападали на общие мероприятия комитета благоденствия; теперь же они направляют свои удары против отдельных патриотов, против отдельных членов комитета, чтобы этим сломить силу и единодушие правительства. Шпионы Робеспьера постоянно следили за его противниками, а сам он появлялся на улице только пол охраной вооруженного отряда.

Комитет благоденствия дважды приглашал Робеспьера явиться в комитет и дать разъяснения относительно того заговора, о котором он все время говорил в клубе якобинцев. Но Робеспьер не являлся в комитет, решив поднять обвинение против своих противников в самом конвенте.

Он, казалось, совершенно не задумывался над тем, что если конвент перейдет в лагерь его противников, то вся его власть окажется построенной на песке.

8 термидора II года (26 июля 1794 года) Робеспьер явился в конвент и произнес длинную, довольно туманную речь, пересыпанную приевшимися уже «добродетельными» словечками. Он нарисовал ужасно мрачную картину общего положения дел. По своему обыкновению, он стал убеждать конвент, что он не диктатор и не тиран. Он напал на комитеты и на партии конвента; Камбона он назвал негодяем. Весь же смысл его туманной речи заключался в следующих фразах: «Какими средствами располагаем мы для борьбы с этим злом? Надо наказать изменников, обновить комитет безопасности, очистить от негодных элементов комитет благоденствия, подчинить комитет безопасности комитету благоденствия, создать единодушное правительство при единодушном конвенте и, таким образом, уничтожить все партийные раздоры и на развалинах их создать царство справедливости и свободы».

Молча выслушал конвент эту речь и сначала решил даже напечатать и разослать ее по общинам и армиям. Казалось, что победа осталась за Робеспьером. Но против Робеспьера поднялся старик Вадье, а после него отважился выступить пылкий Камбон. «Пора, наконец, сказать правду, – воскликнул Камбон, – один человек парализовал до сих пор волю национального конвента, и этот человек Робеспьер!» Тогда-то против Робеспьера стали со всех сторон раздаваться обвинения и решение напечатать его речь было отменено. Он удалился, полный злобы. И теперь-то Робеспьер показал, что он не был человеком дела. В самом деле, вечером он отправился в клуб якобинцев и потратил драгоценное время на повторение произнесенной им в конвенте речи. В конце речи он изобразил себя мучеником, страдающим за свободу; впрочем, так он всегда поступал, когда ему хотелось привести к возбуждению своих сторонников. «Я готов спокойно выпить чашу Сократа», – воскликнул он. «Робеспьер, – ответил живописец Давид, – я выпью ее с тобой!» Однако потом предпочел не пить чаши Сократа.

Якобинцы устроили Робеспьеру после его речи шумные овации; крикам и аплодисментам не было конца. Присутствовавшие на собрании Бильо и Колло должны были убежать, так как в противном случае их бы избили. Тут же триумвиры решили напасть на следующий день в конвенте на своих противников и потребовать обвинения и ареста их. Сен-Жюст взялся составить и произнести обвинительную речь.

Противники Робеспьера, т. е. комитеты, Гора и другие партии, не бездействовали в ночь с 8 на 9 термидора. Из речи Робеспьера можно было понять, что он хочет; все партии чувствовали, что им грозит опасность. Дантонисты Талльян, Мерлен, Барра и Фророн вошли в соглашение с оставшимися жирондистами, во главе которых стоял Буасси д'Англа, и с центром, лидером которого был Дюран Жэльян; но все эти партии, кроме того, вступили в соглашение с партией Горы и с комитетами. Все знали, что слова Робеспьера «обновление комитетов, наказание изменников» означали на простом человеческом языке казнь всех враждебных ему членов комитетов и главарей партий. Таким образом, весь конвент объединился для борьбы с Робеспьером, сторонниками которого оказались теперь только Сен-Жюст, Кутон, Леба и младший Робеспьер.

9 термидора II года (27 июля 1794 года) в 11 часов утра открылось знаменитое заседание конвента, результатов которого почти никто не мог предвидеть. Если бы Робеспьер направился теперь во главе вооруженного отряда на конвент, то он бы, по всей вероятности, торжествовал победу. Но он был только оратором и хотел победить речами. Образовавшаяся против него коалиция справилась с его ораторским талантом без особого груда.

Глубокое молчание воцарилось в зале конвента, бывшей уже свидетельницей не одной бурной сцены, когда на трибуну взошел Сен-Жюст. Кстати надо заметить, что он обещал своим товарищам из комитета благоденствия предварительно показать им свою обвинительную речь, но не исполнил своего обещания.

«Я не принадлежу ни к какой строящей заговоры политической фракции. Я хочу провести борьбу со всеми ими, – так начал Сен-Жюст свою речь. – Обстоятельства сложились так, что эта трибуна может стать Тарпейской скалой для того, кто вам скажет, что некоторые члены правительства покинули стезю мудрости».

Тогда поднялся Талльян, в душе которого вспыхнуло мужество отчаяния, так как в тюрьме в ожидании смертной казни сидела его возлюбленная. Он прерывает Сен-Жюста следующими словами: «Ни один честный гражданин не может без слез смотреть на все несчастия, которые постигли страну. Повсюду царят раздоры. Сегодня снова хотят сделать нападение, чтобы ввергнуть отечество в пучину бедствий. Я требую, чтобы завеса была целиком сорвана!»

«Это надо сделать! Это будет сделано!» – раздалось со всех сторон, и шумные аплодисменты огласили зал. Сен-Жюст остался стоять, точно пораженный громом. Бильо-Варенн бросается к ораторской трибуне и произносит громовую речь против триумвиров. «В якобинском клубе, – восклицает он, – раздавались угрозы уничтожить национальный конвент, и конвент будет уничтожен, если он будет проявлять слабость». Шумные аплодисменты раздаются также по адресу Вильо. Робеспьер направляется к трибуне, чтобы возразить Вильо. Но лишь только он начинает говорить, как со всех сторон раздаются крики: «Долой тирана!» Вильо остается стоять на ораторской трибуне. Робеспьер снова начинает говорить, но тотчас же его опять прерывают криками: «Долой тирана!» И эти крики совершенно заглушают его голос. Тщетно он обращается к Горе, к Долине; ему больше не дают говорить. Охрипшим голосом с пеною у рта, с раскрасневшимся лицом Робеспьер обращается к председателю: «В последний раз спрашиваю тебя, председатель разбойников, дашь ли ты мне слово». Те из присутствовавших, которые расслышали этот крик, не могли, как рассказывают, никогда в своей жизни забыть его. Но председатель Тюрио, дантонист, звонит, и в то время, как Робеспьер, шатаясь, точно пьяный, направляется к своему месту, друг Дантона Гарнье де л’Об кричит ему громовым голосом: «Презренный! Кровь Дантона душит тебя!» Потрясенный Робеспьер опускается на свое место, и Талльян с кинжалом в руке вносит предложение об аресте Анрио, который, как об этом дошли сведения, возбуждал в этот самый момент народ против конвента. Конвент постановляет арестовать Анрио и Робеспьера. Это решение было встречено страшными криками одобрения. Точно также Сен-Жюст и Кутон объявляются арестованными. Тогда младший Робеспьер гордо заявляет: «Я так же виноват, как мой брат; я разделяю его взгляды и хочу разделить его участь». А Леба восклицает: «Я не хочу быть участником позорного постановления об аресте Робеспьера; я требую, чтобы и меня арестовали». Конвент постановляет арестовать и этих обоих. Арестованных уводят. Последние слова Робеспьера были: «Республика погибла, разбойники победили». Стража конвента не без колебания решается наложить руку на этих за минуту до того столь могущественных людей, так внезапно низвергнутых со всей высоты.

Начальник национальной гвардии Анрио мог в этот момент оказаться очень опасным для конвента, если бы он двинулся против него со своими батальонами. Но этот странный генерал, поклявшийся еще накануне вечером в клубе якобинцев, что он разнесет весь конвент, был в этот критический момент совершенно пьян. Он хотел собрать пред зданием ратуши жандармерию, но Мерлен из Тионвилля велел собственным жандармам арестовать его и отправить в комитет безопасности.

В это время в здании городской ратуши собралась коммуна. Она приняла самые решительные меры. Она обратилась с воззванием к парижскому народу, приглашая его встать на защиту Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона. Она приказала тюремным властям никого не заключать в тюрьму и никого не освобождать из нее без собого приказания муниципальной полиции. Она приказала забить тревогу, закрыть ворота и созвать вооруженные секции. Была собрана небольшая часть гвардии с несколькими орудиями. Энергичный Коффеналь проник в Тюильри и освободил Анрио.

В семь часов вечера конвент снова собрался. Колло д’Эрбуа занял председательское место. Как раз в это время Анрио двинулся со своими орудиями на конвент. Собрание назначило депутата Барра начальником вооруженных сил города и приказало ему созвать под ружье преданные конвенту секции. Но Анрио уже приближался, и конвенту, казалось, предстояло или пасть под выстрелами Анрио или отправиться на гильотину. Когда послышался глухой грохот приближающихся пушек, Колло д’Эрбуа воскликнул: «Граждане, теперь настал момент, когда мы должны умереть на своем посту» Он надел шляпу… «Умрем на своих постах!» – воскликнули депутаты, охваченные мужеством отчаяния. Но Анрио не мог заставить своих канониров стрелять в конвент и должен был вернуться назад. Тогда конвент объявил Анрио стоящим вне закона. Узнав о восстании коммуны и об освобождении Робеспьера, конвент объявил также стоящими вне закона мэра Флерио, национального агента Паняна, председателей революционного трибунала Коффеналя и Дюма, обоих Робеспьеров, Сен-Жюста, Кутона и Леба.

Будь Робеспьер человеком дела, то действие этого постановления можно было бы свести к нулю. Но наш «муж добродетели» не умел действовать в критический момент. Чтобы избавить его от смерти, пришлось насильно освободить его из тюрьмы и потащить в городскую ратушу к друзьям, организовавшим для него восстание. Коммуна поклялась жить и умереть с Робеспьером и постановила, что ее члены не имеют права признавать никакой другой власти, кроме нее самой. Такой образ действий должен был рассматриваться с точки зрения конвента как государственная измена. Робеспьер испугался, узнав, что он объявлен стоящим вне закона; он надеялся на то, что его привлекут к суду революционного трибунала и что трибунал вынесет ему оправдательный приговор. Теперь же он дал событиям идти своим порядком, оставаясь сидеть неподвижно. Он совершенно примирился со своей ролью мученика, между тем как на площади перед зданием ратуши собиралось все больше и больше народу с оружием в руках для борьбы за него. Тщетно товарищи побуждали его действовать. Была составлена прокламация к народу и войску. Робеспьер берет перо. «От чьего имени?» – спрашивает он. «От имени конвента», – отвечает ему Кутон. Но Робеспьер не решается писать; будучи уже объявлен государственным изменником, он не решается выступить против конвента. «Народ волен защищать или покинуть нас», – говорит он.

И, угнетенный бессилием своего учителя, Сен-Жюст отвечает ему: «В таком случае нам не остается ничего другого, как умереть». – «Так оно и есть», – говорит ему в ответ Робеспьер.

Из всех 48 секций 18 выступили в защиту конвента, а 13 – в защиту Робеспьера. Остальные секции остались в нерешительности, а Сент-Антуанское предместье не хотело стать ни на чью сторону: оно хотело бороться исключительно за республику. Рабочие ставили республику выше «неподкупного» Робеспьера. Так как Робеспьер остался неподвижно сидеть в зале ратуши и не давал ничего о себе знать, то большая часть секций перешла на сторону конвента, лишь только в нем явились его комиссары. Не получая никаких приказов и не зная, что начать, вооруженные граждане, собравшиеся на площади Грев, стали расходиться. В час ночи начальник вооруженных сил Барра подошел со своими колоннами к ратуше. Можно было ожидать энергичного сопротивления. Еще до приближения Барра в толпе появились специально отправленные конвентом люди; была прочитана прокламация конвента, объявлявшая всех восставших против конвента стоящими вне закона. Тогда толпа разбежалась: так силен был страх перед конвентом. Анрио вышел из ратуши; но, увидев, что канониры покинули его, он вернулся в зал, полный отчаяния. Ратуша была со всех сторон окружена, и среди окруживших ее можно было встретить также много бывших гебертистов. Когда солдаты проникли в ратушу, наверху в большом зале ратуши раздалось два выстрела. Никакого сопротивления солдатам не было оказано.

Панический страх охватил сторонников Робеспьера, восставших против конвента и собравшихся в ратуше. Леба застрелился, Кутон нанес себе дрожащей рукой несколько ран кинжалом и упал под стол; младший Робеспьер бросился из окна и сломал себе ногу. Негодующий Коффеналь схватил Анрио и со словами: «Вот тебе награда за твою трусость!» – выбросил его из окна; Анрио упал на навозную кучу, Робеспьер сидел с раздробленной нижней челюстью; в руках у него был пистолет. Нельзя знать, сам ли он ранил себя, или его ранил кто-нибудь другой. Один только Сен-Жюст сохранил полное спокойствие.

Леонар Бурдон арестовал заговорщиков, а Барра отвел их в конвент. У дверей, ведущих в зал заседания, Барра остановился и спросил председателя, ввести ли арестованных. Но Тюрио с излишним пафосом ответил ему: «Ввести в конвент человека, запятнанного всевозможными преступлениями, это значило бы отнять у этого славного дня весь его блеск. Для него и его участников место – на площади Революции».

Робеспьера отвели в зал комитета безопасности, и там он должен был два часа ждать прихода врача. Он лежал на столе, под голову ему подложили связку актов. Вокруг него толпились его враги, и ему пришлось выслушать самые злые насмешки и издевательства. Он не отвечал ни на один вопрос и не сказал вообще больше ни слова.

Арестованных отвели в тюрьму. Так как они были объявлены стоящими вне закона, то революционный трибунал должен был только установить и удостоверить их личности, что он и сделал утром 10 термидора (28 июля 1794 года).

10 термидора после полудня Робеспьера и еще 20 человек повели к месту казни. Робеспьера, его брата, Сен-Жюста, Кутона и Анрио поместили в одной повозке. В следующей повозке везли мертвого Леба. Осужденные представляли ужасное зрелище. Бледное лицо Робеспьера было покрыто повязкой. На Анрио была одна лишь рубашка, Сен-Жюст спокойно и задумчиво смотрел на толпу, теснившуюся вокруг их повозки. Жандармы саблями указывали на Робеспьера. Вместе с ним должны были умереть на эшафоте, кроме вышеупомянутых лиц, еще председатель революционного трибунала Дюма, Пэйян, Флерио и тот самый сапожник Симон, которому было поручено воспитание бывшего наследного принца.

Улицы были полны народом, когда Робеспьера и его товарищей вели на казнь. Все обнаруживали необузданную радость. Видно было, что «люди добродетели» сумели сделать себя ненавистными. Родственники казненных бросались к повозкам и осыпали грубой бранью едущих на смерть. У окон появлялись обнаженные женщины. Порок, загнанный в темные углы системой ужаса, почуял надвигающийся переворот и снова решался показываться на людях. Перед домом, в котором жил Робеспьер, какие-то беснующиеся женщины исполняли дикую пляску, они принесли ведро бычачьей крови и окропили ею стены дома.

На площади Революции палач сорвал с Робеспьера повязку; при этом Робеспьер испустил страшный крик, который был слышен на всей площади. Когда Робеспьер был обезглавлен, толпа в течение нескольких минут била в ладоши.

На следующий день было казнено 70 членов восставшей коммуны, а еще через день – еще 12 сторонников Робеспьера. Скрывшийся Коффеналь был через несколько дней арестован и казнен. Противники решили совершенно уничтожить партию Робеспьера.

Так пал Максимилиан Робеспьер, бывший около четырех месяцев диктатором Франции. Его государственная идея была настолько же ограничена, насколько его правление жестоко. Он пожертвовал собою для своего идеала «добродетельного государства», но в борьбе со своими врагами он был жесток и коварен. Он забыл, что отвлеченные понятия философии осуществляются только в том случае, когда для них имеется подходящая материальная основа. Партии, ведшие борьбу 9 термидора, слишком увлеклись раздором и не предвидели возможного исхода борьбы. Робеспьер заставил партию Горы объединиться со всеми остальными партиями, так как в противном случае члены Горы могли только ждать для себя смертной казни. Гора думала, что, свергнув Робеспьера, она свергнет только его диктатуру. Но плодами победы воспользовались скорее союзники Горы, чем она сама. Вскоре после низвержения Робеспьера партия Горы должна была быть свидетельницей падения демократии. Действительно, после того как шлюзы реакции открылись, закрыть их уже оказалось невозможным: реакция уничтожила все плотины и поглотала также Гору.

Пророческим словам Робеспьера «Республика погибла, разбойники победили!» суждено было исполниться. Среди победителей девятого термидора, захвативших теперь в свои руки господство, было немало разбойников. Народные массы спокойно отнеслись к падению Робеспьера, которого они раньше ставили так высоко: он давал им слишком много казней и слишком мало хлеба. Но и победители девятого термидора ничего иного не предложили потом народу.

Иллюстрации

9 термидора. Гравюра 1799 г.

Жак Никола Бийо-Варенн

Жан-Мари Колло д’Эрбуа

Взятие Бастилии 14 июля 1789 г. Гравюры И.С. Эльмана по оригиналу Ш. Моне. 1795–1796 г.

Взятие Бастилии 14 июля 1789 г. Гравюры И.С. Эльмана по оригиналу Ш. Моне. 1795–1796 г.

Праздник федерации на Марсовом поле 14 июля 1790 г.

Восставшие французы. Офорт

Пробуждение Третьего сословия. Офорт 1789 г.

Уничтожение Бастилии после победы над врагами свободы 14 июля 1789 г. Офорт 1789 г.

Герой взятия Бастилии Жан Батист Кретен и плененный им защитник Бастилии майор де Лоне-Сальбрэ. Офорт 1789 г.

Людовик XVI

Казнь Людовика XVI 21 января 1793 г. Гравюра Х. де ла Шарлери

Мюскадены – молодые люди из обеспеченных семей, ставшие уличными бойцами термидорианской реакции в Париже. Художник Э. Лампсониус. 1795 г.

Мюскадены – молодые люди из обеспеченных семей, ставшие уличными бойцами термидорианской реакции в Париже. Художник Э. Лампсониус. 1795 г.

Закрытие якобинского клуба. 28 июля 1794 г. Гравюра 1802 г.

Прериальское восстание 1795 г. Гравюра 1796 г.

Убийство заключенных в лионской тюрьме в мае 1795 г. Гравюра 1834 г.

Лазар Гош. Художник Ж.Л. Давид. Около 1793 г.

Жозеф де Пюизе. Гравюра 1789 г.

13 вандемьера у церкви Св. Роха в Париже. Гравюра 1799 г.

После разгрома армии роялистов под Кибероном. Художник П. Утен. 1899 г.

Расстрел восставших роялистов войсками Наполеона. Гравюра 1866 г.

Газета «Народный трибун», издававшаяся Бабёфом

Гракх Бабёф. Портрет 1794 г.

Разгром мятежников – сторонников Бабёфа – в военном лагере в Гренеле. Гравюра 1795 г.

Жорж Жак Дантон

Жан-Поль Марат

Триумф Марата. Картина Л.-Л. Буальи, 1794 г.

Смерть Марата. Художник Ж.Л. Давид

Королевский ассигнат достоинством 500 ливров, 1790 г.

Бона 50 солей 1792 г.

Бона 15 солей 1792 г.

Праздник Верховного Существа 8 июня 1794 г. на Марсовом поле в Париже. С картины П.-А. Демаши, ок. 1794 г.

Казнь Робеспьера. 28 июля 1794 г. Офорт

Content

Блос Вильгельм Йозеф История французской революции. От первых дней до Директории [litres]

Вильгельм Йозеф Блос История французской революции. От первых дней до Директории

I. Старая Франция

Монархия и двор

Духовенство

Дворянство

Буржуазия

Ремесло и промышленность

Промышленные рабочие и подмастерья

Сельское население

Правительство и управление

Дух времени

Людовик XVI и его государственные люди

II. Учредительное собрание

Генеральные штаты

Клятва в зале городского собрания

Неудавшийся государственный переворот

Штурм Бастилии

Ночь четвертого августа

Партии

Поход в Версаль

Партии, клубы и пресса

Конституция

Праздник объединения на Марсовом поле

Рабочее население Парижа

Бегство в Варенн

Бойня на Марсовом поле

За пределами Франции

Завершение Конституции

III. Законодательное собрание

Vеtо и эмиграция

Министерство Санкюлотов

Господин «Вето»

Отечество в опасности

Взятие Тюильри

Демократический государственный переворот

IV. Канонада при Вальми

IV. Национальный конвент (первый период)

Партии

Борьба горы с Жирондой

Битва при Жемаппе

Падение Майнца

Процесс короля

Коммуна и рабочие

Внешние и внутренние опасности

Массовое ополчение и революционный трибунал

Измена Дюмурье

Слова и факты

Опасности растут

Падение жирондистов

Господство горы

Конституция 1793 года

Смерть Марата

Майнц и Вандея

Республиканская Конфедерация

Ассигнаты и таксы

Комитет Благоденствия

Парижская Коммуна

Междоусобицы и политические процессы

Войны Республики

Новое летосчисление

Гебертисты

Раздоры внутри партии горы

Падение гебертистов

Падение дантонистов

Триумвират

Террор

Высшее существо

Кампания 1794 года

Падение Робеспьера

Иллюстрации