Ким Стэнли Робинсон

Черный воздух. Лучшие рассказы

Kim Stanley Robinson

THE BEST OF KIM STANLEY ROBINSON

Copyright © 2010 by Kim Stanley Robinson

© А. Корженевский, перевод на русский язык, 2022

© Д. Старков, перевод на русский язык, 2022

© А. Агеев, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Венеция под водой

Перевод Д. Старкова

К тому времени, как Карло Тафур с трудом очнулся от сна, грудная дочь вопила как резаная, чайник свистел, в комнате веяло ароматом печного дымка, а из-за окна доносился плеск волн, лижущих стены нижнего этажа. Снаружи едва рассвело. Нехотя выпутавшись из простыней, он поднялся, прошлепал босыми пятками через другую комнату и, ни слова не говоря жене с дочкой, вышел наружу, на крышу.

«Да, на рассвете Венеция лучше всего», – думал Карло, справляя нужду с крыши в канал. В неярком розовато-лиловом свете зари нетрудно было вообразить, будто город точно таков, как всегда, как прежде, будто Гранд-канал, радуясь погожему летнему утру, вот-вот заполонят орды заезжих туристов… Впечатление портили разве что разношерстные, сооруженные из всякой всячины хижины на крышах соседних домов. В окрестностях церкви, Сан-Джакомо-ди-Риальто, дома затопило по самую кровлю, и потому черепичные крыши пришлось пустить на слом, а на балках перекрытий возвести хибарки из материалов, раздобытых внизу – досок, дранки, камня, металла, стекла. В такой же лачуге, шаткой постройке из брусьев, кусков цветного стекла из витражей Сан-Джакометто да сплющенных кувалдой дренажных труб, жил и сам Карло. Оглянувшись назад, глава семейства тяжко вздохнул. Нет, уж лучше смотреть туда, за Риальто, на алое солнце, сияющее над луковицами куполов Сан-Марко…

– Тебя те японцы сегодня ждут, – напомнила изнутри жена Карло, Луиза.

– Знаю.

Туристов в Венеции до сих пор хватало, это уж точно.

– Да гляди, не обидь их чем, – продолжала супруга. Голос ее доносился из дверного проема – яснее некуда. – Не то опять без денег домой погребешь, как с венграми в прошлый раз получилось. Ну, какая, скажи мне, разница, что они там из-под воды достают? Все это – прошлое. Кому какой прок от старья, валяющегося на дне?

– Заткнись. Сам знаю, – устало откликнулся Карло.

– А нам дров надо купить, и овощей, и туалетной бумаги, и носки для малышки, – не унималась Луиза. – А лучше этих японцев клиентов тебе не сыскать, так что ты уж с ними повежливее.

Вернувшись под крышу лачуги, Карло ушел в спальню, одеваться. Между первым и вторым башмаком он решил устроить себе перекур (сигарета последняя, табака в доме больше ни крошки). Со вкусом затягиваясь табачным дымком, Карло не сводил глаз с книг на полу – коллекции книг о Венеции, «библиотеки», как саркастически именовала ее Луиза. Книги все до единой потрепаны, разлохмачены, заплесневели, покоробились от сырости так, что ни одна толком не закрывается, каждая страница – все равно, что поверхность Лагуны в ветреный день… жалкое, одним словом, зрелище. Проходя мимо, Карло легонько пихнул носком остывшего за ночь башмака ближайшую стопку и снова вышел в другую комнату.

– Ухожу, – целуя дочурку, а после – Луизу, сказал он. – Буду поздно: они Торчелло хотят навестить.

– Что их туда понесло?

Карло пожал плечами.

– Может, просто полюбоваться желают.

С этими словами он, пригнув голову, вышел за дверь. Чуть ниже крыши, в прямоугольном дворике, покачивались на воде соседские лодки. Соскользнув с черепицы на узенькие наплавные мостки, сооруженные вместе с соседями, Карло подошел к своему суденышку, широкобортной парусной шлюпке под брезентовым тентом. Шагнув в нее, он отшвартовался и погреб к выходу в Гранд-канал, а там, на просторе, поднял над водой весла и предоставил шлюпке самой нести его вниз по течению. Некогда Гранд-канал, естественная протока среди илистых отмелей Лагуны, был укрощен людьми, но теперь вновь превратился в настоящую реку с сотнями «рукавов», с берегами из черепичных крыш да каменных стен дворцов. С рассветом вокруг закипела работа, строительство новых лачуг на крышах домов. Знакомые при виде Карло махали ему, не выпуская из рук кто веревки, кто молотка, кричали «привет», а Карло, проносясь мимо, салютовал в ответ приподнятым над бортом веслом. Глупость это, конечно, строиться у самого Гранд-канала: теперь ему вполне хватает силы сметать с пути старые здания, чем он нередко и пользуется… а впрочем – их дело. Если уж на то пошло, кто здесь, в Венеции, не дурак?

Добравшись до Бачино-ди-Сан-Марко, он направил шлюпку через Пьяцетту, мимо Дворца дожей, величаво возвышавшегося над водой на целых два этажа, к Пьяцце[1]. Лодок тут, как всегда, скопилось – не протолкнешься. Только здесь, в этом месте, Венеция и оставалась по-прежнему многолюдной, а потому бывать у Сан-Марко Карло любил, однако шнырявшие под носом гондолы проклинал так же громогласно, как и всякий другой. Исхитрившись пробиться к окну базилики, он направил шлюпку внутрь.

Гвалт под куполами, сверкавшими золотом и лазурью, царил ужасный. Большую часть воды в зале занимали наплавные мостки. Пришвартовавшись к ним, Карло выгрузил на настил четыре воздушных баллона для акваланга, выбрался из лодки сам, подхватил по паре баллонов в каждую руку и двинулся через причал, к рынку. В рыбных рядах жизнь бурлила вовсю. На прилавках красовались, выставленные на продажу, лотки с кефалью, тунцом, камбалой и скаты и туши выловленных в лагуне акул. На подносах возвышались груды моллюсков, и створки их раковин поблескивали в солнечных лучах, падавших внутрь сквозь разноцветные стекла восточного окна; живых крабов торговцы с торговками доставали прямо из люков в настиле, безбоязненно суя пальцы в кишащие крабами краболовки; осьминоги в ведерках мутили воду чернилами; морские губки сочились пеной; рыбаки наперебой выкрикивали цены на свой товар, не забывая мимоходом хулить свежесть товара соседей.

В самом сердце рыбного рынка держал лавку подводного снаряжения Людовико Салерно, доводившийся Карло одним из лучших друзей. Там Карло ждали двое клиентов-японцев. Поздоровавшись с ними, он отдал Салерно баллоны, а тот принялся подключать их к компрессору для перезарядки. Пока баллоны наполнялись сжатым воздухом, оба трескуче тараторили по-итальянски, наскоро обмениваясь новостями. Покончив с перезарядкой, Карло расплатился и повел японцев к шлюпке. Усевшись, оба пристроили рюкзаки под брезентовым тентом, а Карло погрузил на борт баллоны.

– Мы готов плыть Торчелло? – спросил один из них.

Второй с улыбкой повторил его вопрос. Звали японцев Хамада и Таку. Поначалу без шуточек насчет того, что последний и Карло – практически однофамильцы, не обошлось, но итальянским Таку владел куда хуже товарища, а потому остроты эти быстро сошли на нет. Наняли они Карло четыре дня тому назад, все у той же лавки Салерно.

– Да, – подтвердил Карло.

Вырулив из толчеи Пьяццы, он повел шлюпку каналами помельче, мимо Кампо Санта-Мария-Формоза, почти такой же людной, как и Пьяцца. За нею каналы вмиг опустели: здесь безмятежность затопленного города нарушали лишь редкие хижины на крышах домов.

– Этот часть город Венеция много люди не жить, – заметил Хамада. – Дома на домах – нет.

– Это точно, – откликнулся Карло. Шлюпка как раз миновала Сан-Заниполо и госпиталь. – Тут госпиталь слишком близко, – пояснил он, – а в госпитале какой только заразы не было. Болезней, понимаете?

– А-а, «Оспедале Чивиле»! – закивал Хамада, а следом за ним и Таку. – Мы плавать госпиталь прежний, не этот, приезд Венеция, так. Много прекрасный статуя снизу поднять.

– Каменный лев, – добавил Таку. – Много каменный лев с крылья на глубина двадцать-сорок.

– Это точно, – как заведенный повторил Карло.

«И стоят, небось, теперь эти львы у входа в роскошный особняк какого-нибудь японского бизнесмена по ту сторону света», – подумал он про себя и, чтобы отвлечься от этаких мыслей, принялся разглядывать пышущие здоровьем, глянцевитые, точно маски, лица пассажиров, смеющихся над собственными воспоминаниями.

Вскоре они пересекли Фондамента Нуове, северную границу города, и вышли в Лагуну. С норда бежала легкая зыбь. Еще раз-другой взмахнув веслами, Карло перебрался вперед и поднял единственный парус: ветер с зюйда, так что идти до Торчелло, на норд, недолго. В лучах рассвета Венеция за кормой казалась просто прекрасной, будто до города – многие мили и марево над водой мешает разглядеть его во всех подробностях.

Японцы, прекратив болтовню, перегнулись через борт. Шлюпка шла над Сан-Микеле, над островом, служившим городу кладбищем не одну сотню лет. При низкой воде все эти склепы, мавзолеи, обелиски да надгробные камни как бы не хуже любых рифов… но сейчас в глубине маячили лишь причудливо ровные белые прямоугольники – будто плоды архитектурного творчества рыб. Дабы произвести на клиентов должное впечатление, Карло поспешно перекрестился, снова сел к румпелю, натянул шкот потуже, и шлюпка, чуть накренившись на борт, развернулась носом навстречу негромко плещущим волнам.

От силы минут через сорок они оказались возле Мурано, обходя его по краю, вдоль восточной границы. Подобно Венеции, вдоль да поперек рассеченный каналами, до потопа Мурано был попросту небольшим, притягательно старомодным островным городком. Однако множеством высоких зданий он, как Венеция, похвастать не мог, а подводное течение, по слухам, изрядно размыло его островки, так что от городка почти ничего не осталось. Тут японцы оживленно затараторили между собой, а после Хамада спросил:

– Карло, этот город… возможно ли посетить?

– Слишком опасно, – отвечал Карло. – Много зданий в каналы обрушилось.

Японцы с улыбками закивали.

– Люди здесь жить? – спросил Таку.

– Да, но мало совсем. Живут в самых высоких домах, куда вода не достала, а работают в Венеции. Так им в городе хижин на крышах строить себе не приходится.

На лицах обоих спутников отразилось недоумение.

– Нехватка жилья в Венеции им нипочем, – пояснил Карло. – В Венеции – вы, возможно, заметили – с жильем сейчас туговато.

На сей раз шутку клиенты поняли и громогласно захохотали.

– Есть акваланг – на нижние этажи тоже жить можно, – сказал Хамада, кивнув на снаряжение Карло.

– Это точно, – откликнулся тот. – А еще жабры можно отрастить.

Выпучив глаза, он чиркнул пальцами по горлу, изображая жабры. Эта шутка японцам тоже пришлась по душе.

За Мурано Лагуна на несколько миль вперед была чиста – морская лазурь, покрытая сверкающей на солнце рябью. Шлюпка закачалась с носа на корму, ветер туго натянул шкот в руке, и Карло охватила небывалая радость.

– Шторм надвигается, – известил он спутников, указывая на черную полосу над северным горизонтом.

Зрелище было привычным. Недолгие, однако буйные штормы несло с Австрийских Альп через перевал Бреннер, в долину По, а после – в Лагуну и далее, в Адриатику, где гроза шла на убыль, по разу в неделю, а то и чаще, даже во время лета. Главным образом из-за них-то рыбный рынок и обустроили под куполами Сан-Марко: уж больно всем надоело торговать да покупать под дождем.

Тучи на горизонте оказались знакомы даже японцам.

– Много дождь скоро быть здесь, – сказал Таку.

– Таку и Тафур, предсказатели погоды, – с ухмылкой откликнулся Хамада. – Отличный компания получиться!

Все трое вновь рассмеялись.

– Он и в Японии погоду предсказывает? – поинтересовался Карло.

– Да, в самом деле, конечно! В Япония дождь каждый день. Таку сказать: «Завтра дождь обязательно», – и он пророк. Предсказатель погоды!

– А ваших городов все эти дожди не заливают? – спросил Карло, когда смех утих.

– Э-э… что?

– Ну, свои Венеции у вас, в Японии, есть?

Об этом японцы разговаривать не пожелали.

– Не понимать… нет, в Япония – Венеция нет, – спокойно отвечал Хамада, однако на сей раз шутка ни того, ни другого не рассмешила.

Шлюпка шла дальше. Мало-помалу Венеция, а за ней и Мурано скрылись за горизонтом. Теперь и до Бурано рукой подать. Держа шлюпку носом к волне, Карло слушал, как спутники беседуют меж собой на собственном немыслимом языке, порой переключаясь на ломаный итальянский, отчего его то разбирало безудержное веселье, то такая досада, что хоть планширь зубами грызи.

Вскоре впереди показался Бурано. Вначале над горизонтом поднялась кампанила[2], а за нею последовали немногие здания, не скрывшиеся под водой целиком. Если в Мурано все еще кое-кто жил, работал крохотный рынок, а на Иванов день даже праздник устраивали, то Бурано обезлюдел напрочь, кампанила его покосилась, будто мачта затонувшего корабля. После 2040-го от островного городка остались одни только крыши, отделенные друг от дружки частой сеткой «каналов». Здорово недолюбливавший Бурано, Карло обогнул его далеко стороной. Спутники снова негромко затараторили по-японски.

До Торчелло, еще одного опустевшего островного городка, оставалось не более мили. Отсюда, от Бурано, уже видна была его кампанила – высокая, ярко-белая на фоне черной пелены надвигавшихся с севера туч. К городку подошли в молчании. Спустив парус, Карло отправил Таку на нос – следить, не подвернется ли под днище топляк либо еще какое препятствие, и осторожно, неторопливо заработал веслами. Шлюпка послушно заскользила мимо кровель домов и стен, торчавших всюду вокруг, точно морские рифы или фундаменты древних зданий над сушей. Множество черепицы и балок перекочевало отсюда в Венецию: строиться-то людям нужно… а впрочем, Торчелло к подобному не привыкать. Во времена Возрождения он, миниатюрный соперник Венеции, мог похвалиться двадцатью тысячами населения, однако в шестнадцатом и семнадцатом столетиях начисто обезлюдел – тут-то сюда, на развалины городка, в поисках доброго мрамора или лестничного пролета подходящих размеров, и явились венецианские зодчие. Затем городок на время ожил вновь, заселенный несколькими тысячами жителей, зарабатывавших плетением кружев да обслуживанием туристов, предпочитающих меланхолию, однако поднявшиеся воды погубили Торчелло окончательно и бесповоротно. Стоило оттолкнуться веслом от стены, огромный кусок кладки не выдержал – подался, канул на дно. Пришлось Карло сделать вид, будто он ничего не заметил.

Еще немного, и шлюпка оказалась на открытой воде – на относительном просторе Пьяццы[3]. Площадь окружали несколько уцелевших крыш не выше шлюпочной мачты и щербатые зубья кирпичной и каменной кладки, венчавшие тени уходящих под воду стен. О плане города, о былом расположении улиц оставалось только гадать, однако Санта-Мария Ассунта, собор Успения Девы Марии, выходящий на Пьяццу, держался непоколебимо, верно служа опорой для белой кампанилы, прямо, горделиво тянувшейся к небу, словно Торчелло по-прежнему жив.

– Этот церковь. Здесь мы желать погружаться, – сказал Хамада.

Карло кивнул. От навеянного плаванием веселья не осталось даже следа. Огибая Пьяццу по кругу, он принялся высматривать ровное место, где можно причалить и приготовиться к погружению. Пристройки к собору, изрядных размеров зданию, ушли под поверхность воды целиком. Раз киль шлюпки заскрежетал о конек крыши. Следуя вдоль амбароподобного нефа, все трое глядели в высокие окна. Всюду вода, как и следовало ожидать… но вот за одним из небольших окошек в боковой стене кампанилы, расширенным чьей-то кувалдой, обнаружился лестничный марш, а парой ступеней выше – каменный пол. Туда-то они, пришвартовавшись к стене, и перетащили все необходимое снаряжение. В неярком полуденном свете грубо отесанный камень внутри казался рябым от теней. Кампанилу почтенные жители Торчелло строили в спешке, полагая, что на рубеже тысячелетия, с наступлением года 1000-го от Рождества Христова, миру настанет конец. Подумав, насколько больше у них в запасе имелось времени, Карло невольно заулыбался. Вскарабкавшись по каменным ступеням наверх, к самой звоннице, на миг ослепленные внезапным солнцем, все трое огляделись вокруг. На юге виднелись Бурано с далекой Венецией… ну, а на севере, за отмелями Лагуны, начиналось побережье Италии. Черная полоса туч над ним казалась кромкой стены, почти целиком скрытой за горизонтом, однако стена поднималась, росла на глазах, а стало быть, шторма не миновать.

Спустившись со звонницы, Карло с японцами снарядились для погружения и один за другим плюхнулись в воду у стены кампанилы. Снизу, среди комплекса церковных сооружений, было темно. Карло без спешки вывел японцев назад, на Пьяццу, и направился в глубину. Дно оказалось илистым, и Карло старательно держался повыше, не прикасаясь к нему. Тут его подопечные увидели тот самый каменный трон посреди Пьяццы (в одной из заплесневелых книг Карло говорилось, будто называется он Троном Аттилы, только никто не знал, отчего) и замахали друг другу, указывая на него. Одному из них взбрела в голову дурацкая мысль – встать на дно да прогуляться по площади в ластах… и, разумеется, поднять со дна тучу ила. Второй присоединился к товарищу, и оба, увенчанные шлейфами пузырьков, принялись снимать один другого, восседающего на троне, подводными камерами.

«Ил непременно картинку попортит, – мрачно подумал Карло, предоставив клиентам резвиться, сколько душа пожелает. – Интересно, что им в соборе могло понадобиться?»

Наконец Хамада, подплыв к нему, указал в сторону церкви. Глаза японца под маской поблескивали от восторга. Неторопливо работая ластами, Карло повел обоих кругом, к парадному входу в собор. Дверные створки куда-то исчезли, так что проникнуть внутрь им удалось без труда.

В соборе царила тьма. Все трое, сняв с пояса огромные фонари, включили их, зашарили лучами по сторонам. Конусы света превращали темную воду в чистейший хрусталь, но разглядеть интерьер собора это не помогло. Пол покрывал толстый слой ила. Наблюдая за рыщущими по залу клиентами, Карло бесцельно водил по стенам лучом фонаря. Странно, однако часть окон, здесь, под водой, оказалась нетронутой. Шлейфы пузырьков в луче света превращались в чистое серебро.

Вскоре японцы добрались до той самой картины, керамической мозаики в западной оконечности нефа. Один из них (кажется, Таку) отер с мозаики слизь, отчего мозаика сразу же сделалась куда как красочней прежнего. Первым делом японцы направились к самой большой, изображавшей Распятие, Воскресение Мертвых и Страшный Суд; столько событий разом – жизнь, можно сказать, бьет ключом. Чтоб разглядеть все как следует, Карло придвинулся ближе, однако, едва оттерев стену дочиста, японцы отправились в противоположный конец собора: там, над рядами сидений, обращенных к апсиде, имелась еще одна мозаика. Хочешь не хочешь, пришлось Карло следовать за клиентами.

Эту мозаику тоже очистили быстро, и, едва муть осела, лучи трех фонарей скрестились на открывшейся перед ныряльщиками картине.

Богородица, Теотака Мадонна… Изображенная на тускло-золотом фоне с Младенцем на руках, Дева Мария взирала на мир печальным всеведущим взглядом. Качнув ластами, Карло поднялся над головами японцев, направил луч фонаря Богородице прямо в лицо. Казалось, она обладает способностью видеть грядущее, до этой самой минуты и далее – и всю недолгую жизнь своего малыша, и все ужасы, все беды, случившиеся после. При виде мозаичных слез на ее щеках Карло тоже едва не омочил слезами и без того мокрое лицо. На миг он словно бы перенесся в какую-то церковь на самом дне глубочайшего моря: давление чувств, распиравших грудь, всерьез угрожало разорвать сердце, и сдерживать их стоило немалых трудов. Холод воды вгонял в дрожь, пузырьки воздуха из выпускного клапана густым, непрерывным шлейфом струились кверху… а Мадонна смотрела, смотрела, смотрела на него, не сводя глаз. Брыкнув ногой, Карло развернулся и поплыл прочь. Спутники, точно вспугнутые рыбешки, устремились следом. Во главе с Карло ныряльщики выплыли из собора в сумерки Пьяццы, поднялись на поверхность и направились к шлюпке, к проему окна.

Сбросив ласты, Карло устроился на ступенях, обсохнуть. Таку с Хамадой, влезши в окно, сели рядом и о чем-то возбужденно залопотали по-своему, по-японски. Карло мрачно взирал на обоих, и, наконец, Хамада повернулся к нему.

– Мы хотеть та картина, – сообщил он. – Мадонна с младенец.

– Что?! – во весь голос вскричал Карло.

Хамада приподнял брови.

– Вот та картина мы хотеть взять домой. В Япония.

– Но как?! Картина… она же из уймы маленьких плиточек, намертво к стенке приклеенных – не можете же вы взять их да ободрать!

– Итальянский правительство позволять, – встрял в разговор Таку, однако Хамада жестом велел ему замолчать.

– Мозаика, да. У нас с собой инструмент. Кислородно-водородная горелка. Метод… как в археология, понимать? Разрезать стена на части, на кирпичи, пронумеровать их – и собрать на новое место. В Япония. Над водой, – пояснил он, блеснув жемчужной улыбкой.

– Нельзя же так! – объявил Карло, оскорбленный до глубины души.

– Не понимать, – отозвался Хамада, хотя понял все – лучше некуда. – Итальянский правительство разрешить.

– Здесь тебе не Италия, – зарычал Карло, в гневе поднявшись на ноги.

Тем более зачем им там, в Японии, Мадонна? Они ведь даже не христиане…

– Италия – там, – продолжал он, в расстроенных чувствах по ошибке махнув рукой на юго-восток, чем, несомненно, сбил японцев с толку сильнее прежнего. – А мы Италией сроду не были! Здесь – Венеция! Венецианская республика!

– Не понимать. – Что-что, а эту фразу японец, похоже, зазубрил на всю жизнь. – Мы получить разрешение от итальянский правительство.

– Иисусе Христе, – пробормотал Карло, едва не задохнувшись от возмущения. – И долго вы с этим провозитесь?

– Время? Работать сегодня и завтра, уложить кирпичи здесь, нанять в Венеция баржа, отвезти кирпичи в Венеция…

– Ночевать здесь? Нет, ночевать здесь я не собираюсь, к дьяволу оно все провались!

– Мы взять третий спальный мешок…

– Нет уж! Я с вами, подлыми языческими гиенами, тут не останусь…

Окончательно разъяренный, Карло принялся освобождаться от экипировки.

– Не понимать.

Карло вытерся насухо и оделся.

– Оставлю вам акваланги, а сам вернусь завтра, к концу дня. Понимать?

– Да, – подтвердил Хамада, даже не переменившись в лице. – Вы привести баржа?

– Что?.. Да-да, приведу я вам, каракатицам, баржу! Стервятники… грязееды… подонки…

– Шторм близко! – жизнерадостно объявил Таку, указывая на север.

– К дьяволу вас! – откликнулся Карло, спрыгнув в шлюпку и оттолкнувшись веслом от стены. – Понимать?

Покинув Торчелло, он вновь оказался в Лагуне. Действительно, шторм приближается, так что надо бы поспешить. Поставив парус, Карло натянул брезентовый тент до самой кормы, укрыв им всю шлюпку, кроме собственного сиденья. Ветер теперь дул с норда – сильный, однако порывистый. Под его натиском парус натянулся туго, как барабан, и шлюпка понеслась, поскакала с волны на волну, оставляя за кормой пенный след, ослепительно-белый на фоне черного неба. Наползавшие сзади тучи затягивали небосвод, точно занавес, деля его напополам, и граница, отделявшая черную половину от блекло-синей, была пряма, ровна, будто струна. Все это здорово напоминало Карло тот, первый великий шторм 2040-го, когда из туч, накрывших Венецию плотным шерстяным одеялом, сорок дней кряду лил проливной дождь… и с тех пор подобного не повторялось больше нигде – нигде на всем белом свете.

Вскоре шлюпка миновала затонувший Бурано. На фоне черного неба виднелась лишь покосившаяся кампанила, и Карло вдруг понял, отчего ему так ненавистен вид опустевшего городка: да это же образ грядущей Венеции, бесчеловечно жестокая модель скорого будущего! Поднимется уровень моря хоть на три метра – и станет тогда Венеция всего-навсего большим Бурано. А если и не поднимется, Венецию с каждым годом покидает все больше и больше народу. Настанет день, и быть великому городу пусту…

При этой мысли Карло снова охватила та же тоска, что и под взором Теотаки – беспросветная, граничащая с неизбывным отчаянием.

– Эх, провались оно все, – с чувством сказал он, глядя на увечную кампанилу, но этого показалось мало. Каких слов тут могло бы хватить, Карло даже представить себе не мог. – Провались оно все…

Первый шквал настиг шлюпку сразу же за Бурано. Порыв ветра едва не вырвал шкот из руки. Пришлось вцепиться в снасть что было сил, закрепить шкот на корме, а затем закрепить в нужном положении румпель и, не прекращая ругани, ползти по туго натянутому брезенту вперед, чтоб подобрать рифы. Парус Карло зарифил до величины носового платка, однако шлюпку по-прежнему швыряло с волны на волну, мачта скрипела, будто вот-вот переломится… Гребни волн украсились колпачками из белой пены, ослепительно-яркими на фоне черного неба, а пронзительно воющий ветер срывал их и нес прочь, к горизонту.

«Пожалуй, к Мурано надо идти и там переждать», – подумалось Карло.

Тут начался дождь. Струи ливня, куда холоднее воды в Лагуне, не падали – хлестали над волнами едва ли не горизонтально. Ветер усиливался, парус величиной с носовой платок всерьез угрожал вырвать мачту из степса…

– Господи Иисусе, – вырвалось у Карло.

Снова вскарабкавшись на брезент, он подполз к мачте и кое-как сумел убрать парус: онемевшие от холода пальцы нипочем не желали слушаться. Справившись со снастями, Карло вернулся в «нору» на корме и отчаянно вцепился в планширь. Вдруг шлюпка вильнула в сторону, едва не развернувшись бортом к волне. Поспешно схватившись за румпель, Карло чудом успел вовремя развернуть суденышко носом к огромному валу и задрожал от невероятного облегчения. Каждая новая волна казалась больше, выше предшественницы: в Лагуне волнение набирает силу с поразительной быстротой.

«Ну, ладно, – подумал Карло, – а дальше-то как?»

На веслах? Нет, не годится: во-первых, надо держаться носом к волне, а во-вторых – против такой болтанки попробуй-ка выгреби.

«Придется идти, куда волны несут, – сообразил он. – Если не к Мурано и не к Венеции, так хоть в Адриатику вынесет».

Подбрасываемый волнами, взлетая кверху, падая вниз, он призадумался: что ему светит, ежели вправду на волю волн положиться? На ветру такой силы голая мачта работает не хуже любого паруса, а ветер – вроде бы с норда… и малость к весту. Волны – таких высоченных он в Лагуне еще не видывал, а может, подобного здесь не случалось от начала времен – ясное дело, гонят шлюпку примерно туда же, куда и ветер. Выходит, в Венецию ему не попасть: Венеция строго на зюйде, а может быть, даже немного к весту от зюйда…

«Вот дьявол», – подумал Карло. А все из-за того, что он разозлился на этих японцев из-за Теотаки! Какое ему, спрашивается, дело до затонувшей мозаики из Торчелло? Помог ведь он иностранцам отыскать и увезти того самого бронзового коня, упавшего с Сан-Марко… и множество знаменитых венецианских каменных львов, символов города… и, господи Христе, целый Мост Вздохов! Так что же сейчас на него вдруг нашло? Откуда такая забота о всеми забытой мозаике?

Ну что ж, как бы там ни было, а дело сделано. Сделанного не воротишь.

Каждая новая волна поднимала нос шлюпки, проскальзывала под днище так, что Карло, имея на то желание, мог бы разглядеть ее подошву, а мачта ложилась едва ли не в линию с горизонтом, а после шлюпка выравнивалась, подымаясь на ломаный пенный гребень волны, словно бы только и думающей, как бы ей захлестнуть норку под брезентом, а самого Карло на дно уволочь… на секунду суденышко взмывало в воздух, освободившееся из воды перо руля делалось совершенно бесполезным, а затем Карло стремительно несло вниз, к подошве следующей волны. Наверху ему всякий раз думалось, что эта волна погубит его наверняка, и, хотя он вымок насквозь, а ветер с дождем были изрядно холодны, страх, постоянные приливы адреналина да плотная шерстяная куртка не позволяли замерзнуть. Около сотни волн внушили уверенность в том, что очередная, всего вероятней, пройдет под днищем, как и предыдущая, и Карло сумел наконец хоть немного расслабиться. Делать нечего: шторм придется пережидать, держа шлюпку строго носом к волне… и все тогда будет в порядке. Ну да. Пускай волны несут его через Адриатику в Триест или Риеку, в один из этих двух гнусных городишек, сменивших Венецию на троне Королевы Адриатики… принцесс, так сказать, Адриатики, и при этом – изрядных шлюх… а еще лучше – просто переждать шторм, развернуться да плыть восвояси.

Да, вот только Лидо… Некогда – архипелаг из трех островков, Лидо превратился во что-то вроде барьерного рифа, а волны такой высоты, перекатываясь через него, наверняка опрокинут шлюпку. К тому же в северной части Адриатика широка – одна ошибка (а вечно он, как ни крути, не продержится), и волны, ударив в борт, захлестнут, перевернут шлюпку, и не миновать тогда Карло встречи со всеми прочими венецианцами, нашедшими смерть на дне Адриатики… а все из-за этой треклятой Мадонны!

Сжавшийся в комок на корме, Карло пошевеливал румпелем, приноравливаясь к особенностям каждой волны, не обращая внимания на весь прочий хаос и тьму, охватившие море и небо вокруг. Мастерство мореплавателя, с коим он шел навстречу собственной гибели, вселяло в душу своеобразное мрачное удовлетворение, а о Лидо до времени лучше было не вспоминать.

Так он и вел шлюпку вперед, и вскоре начисто позабыл о течении времени, как бывает со всяким в отсутствие пространственных ориентиров. Волна за волной, волна за волной, волна за волной… На дне шлюпки скопилось немного воды, и настроение Карло заметно ухудшилось. Нет, так не годится: так шлюпка мало-помалу затонет прямо под ним.

И тут к пронзительному, неземному посвисту ветра присоединился громоподобный басовитый рокот. Оглянувшись назад, в том направлении, куда волны гнали шлюпку, Карло увидел белую полосу, тянущуюся слева направо, и сердце в груди его екнуло, сжалось от ужаса. Вот оно… там путь волнам и преграждает Лидо, превратившийся в барьерный риф.

Волны расшибались об отмели вдребезги: на глазах Карло над рифами взвивались к небу белые полотнища пены пополам с брызгами, а ураганный ветер тут же рассеивал их без остатка, обращал в ничто. Жуть это зрелище нагоняло – словами не передашь: пожалуй, в море тонуть и то не настолько страшно.

Но вот он… там, среди белых бурунов, малость правее… серый палец, тянущийся к черным тучам…

Кампанила?

Тут Карло пришлось отвернуться к набегавшей волне и выровнять шлюпку, но, вновь оглянувшись назад, он обнаружил, что ему не почудилось. Да, кампанила… возвышается над водой, точно угасший маяк…

– Иисусе Христе, – проговорил он вслух.

Казалось, волны несут его мимо, парой сотен метров восточнее. Однако поднятая на гребень шлюпка соскальзывала к подножию волны, да так быстро, будто вот-вот выскользнет из-под Карло, и в это время он самую малость отклонял румпель, направляя шлюпку под углом к волне, к западу, пока новая волна не поднимет суденышко на гребень, вынуждая выровнять руль. Раз за разом повторяя этот деликатный маневр, в нетерпении Карло не раз рисковал опрокинуться. «Нет, так не пойдет, не пойдет, – подумал он. – От каждой волны – не больше, чем она позволяет… и моли Господа, чтоб этого оказалось довольно».

Тем временем Лидо приближался, и ветер вроде бы гнал шлюпку прямиком к кампаниле. Которая это – та, что близ устья канала Лидо, или та, что на Пеллестрине, – понять Карло не мог, да и какая разница? Счастье, что его предки считали необходимым строить столь прочные колокольни. Улучив момент между волнами, Карло на ощупь отыскал под брезентом шлюпочный багор и бухточку тонкого троса. На подходе к кампаниле его ожидало самое сложное: беспомощно проскользнуть в паре метров от цели было бы крайне обидно, а врезаться в колокольню при такой-то волне – верная смерть. Правду сказать, чем больше Карло об этом раздумывал, тем сложнее, невыполнимее казалось ему задуманное. Охваченный страхом, он прекратил размышления и целиком сосредоточился на волнах.

Последняя оказалась самой большой. Чем ниже шлюпка скользила вниз, тем скат волны становился круче – казалось, спуску не будет конца. Черная громада кампанилы надвигалась неумолимо. Накатывающие волны с резким, убийственным грохотом разбивались о камень, а позади – это Карло видел отчетливо – струились, стекали вниз сквозь расселины в кладке невысокими, но бесконечно широкими водопадами. Грохот вокруг стоял невообразимый. Казалось, с гребня волны Карло вполне по силам допрыгнуть до верхнего окна кампанилы. Приготовив багор, он чуть довернул румпель в сторону, сделал глубокий вдох – один, другой, третий… Ревущая волна пронесла шлюпку в полуметре от башни, разбилась о камень, обдав Карло тучей брызг, и вот тут он налег на румпель всей тяжестью тела. Шлюпка стрелой метнулась в сторону, за кампанилу, а Карло, поднявшись на ноги, вскинул над головою багор, зацепил крюком нижний край оконного проема, потянул… Держится.

Теперь он оказался с подветра от башни. Разбивавшиеся о колокольню волны качали шлюпку вверх-вниз, шипели зло, однако без прежнего буйства, так что удержаться не составляло труда. Захлестнув конец троса за утку, Карло обвязал другим концом древко багра. Держался багор прекрасно, и он рискнул, наклонившись, привязать трос к утке намертво. Дальше ему предстояло рискнуть еще раз: едва кипящая, точно похлебка, вода, принесенная новой волной, подняла шлюпку выше, Карло вскочил с банки и ухватился за каменную плиту подоконника. Увы, плита оказалась слишком толста для его ладоней. На миг Карло повис в воздухе, цепляясь за камень одними кончиками пальцев, но тут же, подхлестнутый отчаянием, собрался с силами, подтянулся, сунул руку в окно, нащупал внутренний край подоконника, вновь подтянулся и сумел перекинуть через подоконник ногу. От каменного пола окно отделяло не больше четырех футов. Поспешно втащив за собою багор, Карло уложил его на пол, натянул потуже изрядно провисший трос и выглянул наружу.

Шлюпка на волнах качалась, плясала – вверх-вниз, вверх-вниз. Ну что ж, либо затонет, либо нет… главное – сам он спасен. Осознав это, Карло шумно перевел дух и завопил во все горло от радости. Вспомнив, как проскочил мимо башни, не более чем в двух метрах от боковой стены, как вымок в облаке брызг, поднятых разбившейся о колокольню волной, он понял: во второй раз ему подобного трюка не повторить – хоть с тысячи, хоть с миллиона попыток! Из груди сам собой вырвался резкий, отрывистый победный смех.

– А-а-ха-ха-ха! Господи Иисусе! Ай да я!

– Кто-о-о зде-е-есь? – окликнули его тоненьким, скрипучим голосом из лестничного проема, с верхнего этажа. – Кто-о-о зде-е-ес-с-сь?..

Карло замер. Подкравшись к подножию каменной лестницы, он не без опаски поднял взгляд кверху. Там, над головой, мерцал неяркий свет – точнее выразиться, наверху оказалось не так темно, как где-либо еще. Скорее от удивления, чем от страха (хотя без испуга, признаться, тоже не обошлось), глаза Карло сами собой вытаращились во всю ширь…

– Кто-о-о зде-е-ес-с-сь?..

Поспешно вернувшись к багру, Карло отвязал его от троса, нащупал на мокром полу тесаный камень подходящей – вместо якоря должен сойти – величины и выглянул за окно. Шлюпка оказалась на месте. По обе ее стороны кипели, пенились волны, разбивавшиеся о Лидо. Подняв багор, Карло неторопливо двинулся наверх. После всего пережитого он любого духа в эфире запросто покромсает на лоскуты.

Наверху, колеблемый сквозняком, мерцал огонек свечи… кое-как освещавшей захламленную комнату и…

– А-а-а! А-а-а!

– Господи Иисусе…

– Дьявол! Прочь, Смерть, поди прочь!

С этим на Карло бросился некто крохотный, сплошь черный, вооруженный острыми стальными спицами.

– Господи Иисусе! – повторил Карло, защищаясь выставленным перед собою багром.

Нападавший остановился.

– Вот Смерть, наконец, и за мною явилась…

Только тут Карло сумел разглядеть, что это старуха, а в руках у нее – пара игл для плетения кружев.

– Вовсе нет, – заверил ее Карло, чувствуя, как мало-помалу успокаивается биение сердца. – Богом клянусь тебе, бабушка, я – простой мореплаватель, а сюда меня шторм занес.

Откинув на спину капюшон черного плаща, обнажив собранные в косы седины, старуха сощурилась на нежданного гостя.

– А зачем тебе, моряку, коса? – усомнилась она, раскрывая глаза пошире, отчего с лица ее исчезла пара-другая морщинок.

– Это всего-навсего шлюпочный багор, – возразил Карло, протянув ей свое оружие: вот-де, сама погляди.

Старуха отступила на шаг и вновь угрожающе подняла иглы для кружев.

– Просто багор, бабушка, Богом клянусь. Господом Богом, Марией, Иисусом-спасителем и всеми святыми. Я обычный моряк, из Венеции, штормом к тебе принесен.

Мало-помалу его начинал разбирать смех.

– Вот как? – откликнулась старуха. – Ну что ж, стало быть, от шторма ты спасся. Глаза у меня, знаешь ли, уже не те… Входи, присаживайся, – пригласила она и, развернувшись, повела Карло в комнату. – Я, видишь ли, как раз кружева во исполнение епитимьи плету… хотя света тут маловато.

С этим она показала Карло томболо[4] с распяленным на нем кружевным плетением. В орнаменте, точно в изорванных шершнем паучьих тенетах, зияли огромные бреши.

– Еще чуточку света, – сказала старуха, поднося к пламени горящей свечи фитилек новой.

Запалив вторую свечу, хозяйка отправилась с нею к противоположной стене и зажгла еще три свечи в фонарях, расставленных на столах, на ящиках, на платяном шкафу. Гостю она указала на массивное кресло у своего стола, и Карло, не чинясь, воспользовался приглашением.

Пока старуха усаживалась напротив, он оглядел помещение. Кровать, заваленная грудой одеял, ящики, столики, уставленные всякой всячиной… каменные стены, еще одна лестница, ведущая наверх, на следующий этаж кампанилы… и ощутимый сквозняк.

– Снимай куртку, – сказала старуха.

Пристроив подушку-томболо на подлокотнике кресла, она принялась неспешно орудовать иглой. Карло, откинувшись на спинку кресла, провожал взглядом тянувшуюся за иглой нить.

– Ты так совсем одна тут и живешь?

– Совсем одна, – подтвердила старуха. – И никто больше мне не нужен.

Освещенное пламенем свечки, ее лицо напомнило Карло лицо матери или еще чье-то, до жути знакомое. Обстановка в комнате после шторма казалась спокойной просто необычайно. Старуха склонилась к своему рукоделию, едва не уткнувшись в томболо носом, однако Карло не мог не заметить, что игла ее то и дело промахивается далеко мимо линий узора, вонзается то туда, то сюда, безо всякого толку. С тем же успехом хозяйка могла оказаться вовсе слепой. Самого Карло раз за разом бросало в дрожь: напряженному, взвинченному, ему до сих пор не верилось, что все опасности позади. Порою они нарушали молчание, перебрасывались парой фраз и вновь умолкали, поглощенные каждый своими думами, точно давние-давние друзья.

– А где же ты берешь продукты или, скажем, свечи? – спросил Карло после одной из подобных затянувшихся пауз.

– Ловлю омаров там, внизу. А еще рыбаки иногда заезжают, меняют пищу на кружева. И не волнуйся, в обиде не остаются. Я им сполна плачу, не скупясь, что бы он ни говорил…

Лицо ее исказилось от сильной душевной муки. Сощурившись, старуха умолкла и яростно заработала иглой. Карло отвел взгляд в сторону. Несмотря на сквозняк, он быстро отогрелся (тем более куртку снимать не стал: шерсть как-никак) и начал поклевывать носом…

– Некогда, в прошлой жизни, он был мне милым, задушевным другом, понимаешь?

Разом вскинувшись, Карло уставился на нее. Старуха же даже взгляда от томболо не подняла.

– А когда… а когда начался потоп, оставил меня здесь, здесь, в одиночестве, со словами, которых мне не забыть никогда, никогда, никогда! «Пока смерть не придет за тобой»… Ну, отчего ты – не смерть?! – внезапно вскричала она. – Отчего?!

Карло немедля вспомнились острые иглы в ее руках.

– А где это мы? – мягко спросил он.

– Что?

– Где мы сейчас? На Пеллестрине? На Сан-Ладзаро?

– В Венеции, – отвечала старуха.

Неудержимо дрожа, Карло поднялся на ноги.

– Я – последняя из них, – пояснила хозяйка. – Воды поднимаются ввысь, небеса разражаются воем, обеты любви дают трещину и приводят к беде, а я… Я живу, дабы все видели, что́ человек в силах вынести и остаться в живых. Живу и буду жить, пока потоп, подобно Венеции, не поглотит всего мира. И буду жить, пока смерть не постигнет всего живого. И буду жить…

Осекшись на полуслове, старуха с любопытством воззрилась на Карло.

– А в самом деле, кто ты таков? Ах да, знаю, знаю. Моряк. Мореход…

– Наверху есть еще этажи? – спросил Карло, чтобы сменить предмет разговора.

Старуха сощурилась на него.

– Слова пусты, – помолчав, сказала она. – Я думала, что никогда больше не заговорю ни с кем, даже с собственным сердцем, и вот, поди ж ты, опять разболталась. Да, этаж выше цел, а вот дальше, над ним, сплошь развалины. Молния разнесла звонницу вдребезги, когда я лежала в этой самой постели.

Указав на кровать, хозяйка поднялась с кресла.

– Идем, я тебе покажу.

Совсем крохотная под просторным черным плащом, она прихватила с собою фонарь со свечой, и Карло, с осторожностью лавируя среди пляшущих теней, двинулся следом за ней.

Этажом выше ветер свирепствовал вовсю, а сквозь лестничный проем в потолке явственно виднелись черные тучи. Старуха, оставив фонарь на полу, направилась к лестнице.

– Поднимись наверх, и сам все увидишь, – сказала она.

Миновав лестницу, оба оказались на ветру, под открытым небом. Дождь прекратился. Пол наверху был усеян огромными блоками тесаного камня, обломки стен торчали кверху частоколом щербатых зубов.

– Я уж думала, вся кампанила рухнет, – прокричала старуха сквозь завывания ветра.

Карло, кивнув, подошел к обращенной на запад стене этак по грудь высотой. Буйные волны приближались одна за другой, поднимались и расшибались о камень внизу, брызжа назад и вверх, в сторону Карло. Каждый удар чувствительно отдавался в подошвах. Мощь волн внушала немалый страх: трудно было поверить, что он перехитрил шторм и теперь в безопасности. Карло с силой встряхнулся, помотал головой. Справа и слева сквозь зловещую черноту тянулись вдаль широченные белые полосы волн, разбивавшихся о Лидо. Между тем старуха не умолкала, и Карло вернулся к ней, послушать, о чем она.

– Воды-то поднимаются! – кричала она. – Видишь? И молнии… видишь, как молнии разносят в пыль Альпы? Вот и конец, дитя мое! Все островки до единого прочь разбежались, ни горки нигде не найдешь… Второй ангел вылил свою чашу в море – сделалось море, как кровь мертвеца, так что погибло в нем все живое…

Старуха кричала, кричала, и голос ее мешался с посвистом ветра и грохотом волн, едва различимый среди всей этой жути… пока Карло, усталый, промерзший до самых костей, исполнившись жалости и беспросветно-черной, чернее туч, затянувших небо, тоски, не обнял ее за хрупкие плечи и не развернул к лестнице. Спустившись этажом ниже, они подобрали угасший фонарь и сошли в хозяйскую комнату, по-прежнему освещенную парой свечей. Казалось, здесь, внизу, невероятно тепло и уютно. Старуха все говорила и говорила, а Карло без остановки дрожал.

– Да ты же совсем замерз, – с неожиданной деловитостью сказала хозяйка, стаскивая с постели пару одеял. – На-ка, возьми.

Усевшись в тяжелое, просторное кресло, Карло обернул одеялами ноги, откинул голову на высокую спинку. Устал он невероятно. Старуха, опустившись в кресло напротив, принялась наматывать нить на катушку. Помолчав минут пять, она снова заговорила, и задремавший было Карло, сменив позу, вновь начал неудержимо клевать носом, а старуха вещала, вещала – о штормах, о потопах, о конце света, об утраченной любви…

Однако, проснувшись поутру, Карло ее рядом не обнаружил. В неярком свете зари комната предстала перед ним во всей своей неприглядности: всюду убожество, мебель обшарпана, одеяла ветхи, безделушки венецианского стекла уродливы, аляповаты, как все венецианское стекло от начала времен… но чисто в комнате – просто на удивление. Поднявшись, потянувшись, чтобы размять одеревеневшие мускулы, Карло взобрался на крышу, однако старухи не оказалось и там. Утро выдалось солнечным. Шлюпка его уцелела – покачивалась на месте, под восточной стеной. При виде суденышка Карло заулыбался – судя по ощущениям, впервые за несколько дней.

Внизу старухи не обнаружилось тоже. Самый нижний из уцелевших этажей кампанилы, очевидно, служил ей эллингом: здесь Карло нашел пару ветхих весельных лодок и несколько верш для ловли омаров. Самый большой из «слипов» пустовал. Наверное, хозяйка верши отправилась проверять… а может, не пожелала беседовать с гостем при свете дня.

Из эллинга Карло сумел дойти до собственной шлюпки: всей глубины – по колено. Устроившись на корме, он вспомнил вчерашний вечер и снова заулыбался. Надо же, жив…

Сняв тент, он отыскал черпак, вычерпал воду, скопившуюся на дне, и все это время поглядывал, не объявится ли старуха, а после поднялся наверх за забытым багром и снова спустился к шлюпке, однако хозяйка все не возвращалась. Оставалось одно – только плечами пожать, а прощание отложить до лучших времен. Взявшись за весла, Карло обогнул кампанилу, отошел от Лидо, поднял парус и взял курс на норд-вест, где, по его расчетам, находилась Венеция.

Этим утром Лагуна была спокойней любого пруда, безоблачное небо – что лазоревый купол громадной базилики. Потрясающе… но Карло все это нисколько не удивило: вполне обычное дело по нынешним-то временам, а вот вчерашний шторм – да, то было нечто особенное. Отец всех на свете штормов, высочайшие волны из всех, какие доводилось видеть Лагуне, тут уж сомнений не возникало. Подумав об этом, Карло принялся составлять в уме рассказ, предназначенный друзьям и жене.

Венеция показалась на горизонте прямо по курсу, именно там, где он и рассчитывал, – вначале огромная кампанила, за нею вершина Сан-Марко и прочие шпили. Кампанила… Благодарение Господу, что предки так стремились наверх, поближе к Богу, а может, подальше от воды: это стремление спасло ему жизнь. В отмытом, освеженном вчерашними ливнями воздухе вид на Венецию с моря казался прекрасным, как никогда, и на сей раз Карло, против обыкновения, даже нисколько не раздражало, что, сколько ты к ней ни приближайся, все она словно бы где-то за горизонтом, вдали. Такова уж она теперь, и что с того? Светлейшая… Серениссима… как же он рад ее видеть!

Однако проголодался Карло ужасно и от усталости за ночь избавиться не успел. Войдя в Гранд-канал, спустив парус, он обнаружил, что едва способен грести. Дождевая вода, стекавшая с суши в Лагуну, превратила Гран-канал в настоящую горную реку, и это тоже плавания вовсе не облегчало. У пожарной станции возле излучины канала друзья, возводившие на одной из крыш новую хижину, замахали ему, удивленные тем, что Карло в такую рань направляется вверх по течению.

– Не туда гребешь! – крикнул один из них.

Карло из последних сил приподнял весло и с плеском уронил лопасть в воду.

– Будто я сам не знаю! – прокричал он в ответ.

Вот он и за Риальто, снова в крохотном дворике против Сан-Джакометты, на прочном настиле, сооруженном с соседями, чуток пошатывается на ходу – так, вот здесь осторожнее…

– Карло! – донесся сверху отчаянный вопль жены. – Карло, Карло, Карло!

С этим она бросилась вниз по лестнице, спущенной с крыши. Карло остановился. Дома. Дома…

– Карло! Карло! Карло! – как заведенная кричала жена, сбегая на настил.

– Иисусе, да заткнись же ты, – взмолился он, неловко, грубовато привлекая жену к себе.

– Где же ты был? Я так за тебя беспокоилась из-за этого шторма, ведь ты говорил, что вернешься еще вчера, о Карло, как же я рада тебя видеть…

С этим жена, поддерживая Карло под локоть, повела его к лестнице. Малышка встретила отца громким ревом. Усевшись в кресло на кухне, Карло оглядел крохотную, сооруженную из того, что под руку подвернулось, комнатку с немалым удовлетворением. Жадно вгрызаясь в краюху хлеба, он рассказал Луизе о вчерашних приключениях – и о вандалах-японцах, и о невероятной гонке через штормовую Лагуну, и о безумной старухе в спасшей его кампаниле, а покончив с рассказом и с хлебом, начал засыпать на ходу.

– Но, Карло, тебе же еще за теми японцами возвращаться!

– Катись они к дьяволу, – едва ворочая языком, отвечал он. – Ублюдки гнусные… я ведь рассказывал: они же Мадонну на части резать задумали. Всю Венецию разграбить готовы, до последней картины, мозаики, статуи, барельефа – всю подчистую, а? Нет, не могу я такого терпеть.

– Ох, Карло, ну что в этом страшного? Развезут эти вещи по всему свету, приведут в порядок и скажут: вот, это из Венеции, величайшего города в мире…

– Им место не там, а здесь.

– Здесь, здесь, идем-ка, приляжешь на пару часов, а я схожу, спрошу у Джузеппе, не согласится ли он с тобой вместе вывезти с Торчелло эти кирпичи.

Отведя Карло в спальню, Луиза уложила его на кровать.

– Ну их всех, Карло. Пусть забирают, что найдут там, под водой. Пускай хоть подавятся.

На этом он и уснул…

…а с трудом пробудился и сел оттого, что жена трясла за плечо.

– Вставай, время к вечеру. Тебе ведь еще на Торчелло за этими двумя возвращаться. Кроме того, у них там все твое снаряжение.

Карло страдальчески закряхтел.

– Мария сказала, Джузеппе согласен с тобой пойти и ждать тебя с лодкой будет на Фондамента.

– Провались оно все…

– Ну же, Карло, вставай. Нам очень нужны эти деньги.

Малышка вопила не хуже любого шторма.

– Ладно уж, ладно, – проговорил Карло, вновь рухнув на подушку. – Сделаю, сделаю, только не тереби ты меня.

Поднявшись, он проглотил поданный Луизой бульон, а после неловко, через силу, не обращая внимания на прощальные напутствия жены, спустился к шлюпке, отчалил и оттолкнулся от настила. Шлюпка, покинув дворик, приблизилась вплотную к стене Сан-Джакометты. На эту-то стену Карло и уставился во все глаза.

Помнится, как-то раз он, надев акваланг, спустился туда, в церковь. Настроив загодя грузовой пояс с баллонами, сел на одну из каменных скамей у самого алтаря и попробовал помолиться – прямо сквозь маску с загубником. Серебристые пузырьки выдыхаемого воздуха струились вверх, к небесам, а уносили ли с собой и молитвы, Карло, ясное дело, не знал. Спустя какое-то время он, чувствуя себя довольно глупо (но не только, не только), выплыл за дверь, а над дверью заметил надпись и развернулся, чтобы прочесть написанное, приблизив стекло маски к самому камню. «Близ Храма сего да будет Закон Купца праведен, тяжесть гирь его верна, а сделки его безобманны»… Пожалуй, сие назидание, адресованное лихоимцам, ростовщикам да менялам с рынка Риальто прежних времен, Карло вполне мог бы отнести и к себе самому. Вот, скажем, тяжесть гирь – это про грузовые пояса: не перегружай клиента так, чтоб остался на дне…

На том погружение в воспоминания и завершилось, и Карло вновь вынесло на поверхность, навстречу предстоящей работе. Шумно переведя дух, он вставил весла в уключины и взялся за дело, повел шлюпку вперед.

Пускай забирают, что отыщется там, под водой. Все живое в Венеции – по-прежнему на плаву.

Вылазка в горы

Перевод Д. Старкова

Трое сидят на камне. Верхушка отсыревшего гранитного валуна окружена снегом, подтаявшим ровно настолько, чтоб обнажить ее. От валуна снег тянется во все стороны. На востоке упирается в лесополосу, на западе поднимается к склону отвесной скалы, суженной кверху, указующей в самые небеса. Гранитный валун, на котором устроились путники, – единственное темное пятнышко, единственная прореха в снегу от лесополосы до обрыва. Следы снегоступов ведут к камню с севера, пересекая склон поперек. Все трое греются на солнышке, будто сурки.

Один из них жует снег. Ростом он невысок, однако широкогруд, ноги и руки бугрятся мускулами. Отправив в рот очередную горсть, он поправляет синие нейлоновые гетры, прикрывающие его икры и башмаки. Серые гимнастические трусы оставляют обнаженными бедра. Наклонившись, он пристегивает к башмаку апельсиновый пластиковый снегоступ.

– Брайан, – окликает его сидящий рядом, – я думал, мы пообедать собираемся.

Второй путник высок, широкоплеч, к тонкой стальной оправе его диоптрических очков прикреплены темные солнцезащитные накладки.

– Пи-итер, – не спеша тянет Брайан, – здесь же как следует не поешь. Сам видишь: присесть-то негде. Вот как только тот отрог обогнем, – обещает он, указывая на юг, – так переходу конец, и мы, считай, уже на перевале.

Питер испускает шумный, глубокий вздох.

– Мне отдохнуть требуется.

– О'кей, отдыхай, – соглашается Брайан. – А я пока двинусь в сторону перевала. Надоело на месте сидеть.

Подхватив второй апельсиновый снегоступ, он продевает носок башмака в ремни крепления.

Третий – среднего роста, необычайно худой, все это время не сводивший глаз со снежинок на носке собственного башмака, молча сует ногу в крепление желтого снегоступа. Видя это, Питер вздыхает, сгибается вдвое, высвобождает из снега свою пару снегоступов – алюминиевых, рамно-сеточных.

– Гляньте-ка, колибри какая! – радуется третий, указывая вбок.

Там, куда устремлен его палец, нет ничего, кроме снега. Встревоженные, его спутники озабоченно переглядываются. Питер, покачав головой, опускает взгляд под ноги.

– Я и не знал, что тут, в Сьеррах, колибри водятся. Ну и красота! – продолжает третий, но тут же неуверенно смотрит на Брайана. – Ведь водятся же, да?

– Ну, – тянет Брайан, – на самом деле, по-моему, водятся. Но…

– Но сейчас, Джо, рядом ни одной нет, – заканчивает за него Питер.

– Надо же, – вздыхает Джо, не сводя глаз со снега. – Я мог бы поклясться, что…

Питер, глядя на Брайана, жалостливо морщится.

– Может, преломление света вон там, на холмике, – озадаченно продолжает Джо. – А-а, ладно.

Брайан встает, продевает руки в лямки компактного синего рюкзачка, сходит с валуна на снег, наклоняется, поправляя крепления.

– Идем, Джо. Чепуха это все, – говорит он и поворачивается к Питеру. – Прекрасный весенний снег, кстати.

– Ага, если ты – растреклятый белый медведь, – откликается Питер.

Брайан качает головой. В его серебристых солнцезащитных очках отражается то снег, то Питер.

– Сейчас лучшее время для подъемов сюда. Поехал бы с нами в январе или в феврале, сам бы увидел.

– Лето! – возражает Питер, поднимая со снега высокий станковый рюкзак. – Лето – вот что я люблю больше всего на свете! Загар, цветы, прогулки без этих чертовых шлепанцев на ногах…

Взвалив ношу на спину, он торопливо, так что алюминий лязгает о гранит, делает шаг назад, чтоб удержать равновесие, неловко застегивает пряжку поясного ремня и смотрит на солнце. Времени – около полудня. Питер утирает лоб.

– Летом ты даже с нами больше не видишься, – напоминает ему Брайан. – Сколько это, четыре года уже?

– Время, – объясняет Питер. – Времени у меня совсем нет, это факт.

– Ага, кроме всей отпущенной жизни, – хмыкает Брайан.

В ответ Питер раздраженно хмурится и тоже сходит на снег. Оба поворачиваются к Джо. Тот, щурясь изо всех сил, по-прежнему вглядывается в сугроб.

– Эй, Джо! – окликает его Брайан.

Джо, вздрогнув, поднимает взгляд.

– В путь пора, помнишь?

– Ах да. Секунду.

Джо начинает готовиться к новому переходу.

Трое на снегоступах движутся дальше.

Брайан идет впереди. Ноги его на каждом шагу погружаются в снег едва ли не на фут. За ним аккуратно, след в след, а потому и в снегу практически не утопая, движется Джо. Питер на следы даже не смотрит: его снегоступы, рыхля снег, нередко соскальзывают влево, отчего он то и дело спотыкается.

Склон становится круче – настолько, что заслоняет от них отвесную скалу над головой. Все трое мокры от пота. Брайан, все чаще и чаще скользящий влево, останавливается, освобождается от снегоступов, приторачивает их к рюкзаку и снова сует руки в лямки. На правую руку он надевает перчатку и на ходу, скособочившись, опирается о склон кулаком.

Остановившись на том же месте, что и Брайан, Джо с Питером следуют его примеру. Затем Джо указывает вслед Брайану, пересекающему участок склона куда круче сорока пяти градусов.

– Невиданный трехногий зверь, обитатель холмов, – со смехом говорит Джо. – Невиданный зверь «снегоед».

Питер тоже лезет в рюкзак за перчаткой.

– Вот что нам мешало пойти там, вдоль деревьев, и обойтись без этого клятого траверса?

– Оттуда вид не так хорош.

Питер вздыхает. Джо, топчась по снегу, ждет, смотрит на Питера с любопытством. Питер мажет лицо маслом от солнечных ожогов, со лба его обильно струится пот, смесь пота с маслом на небритых щеках Питера блестит, будто зеркало.

– Мне только кажется или мы в самом деле выкладываемся на всю катушку? – говорит он.

– Еще как выкладываемся, – отвечает Джо. – Траверсы – штука нелегкая.

Оба смотрят вслед Брайану, приближающемуся к середине самой крутой части склона.

– И вы, ребята, лазаете по этим снегам для забавы? – изумляется Питер.

Джо молчит, а через какое-то время вздрагивает, точно очнувшись.

– Прости, – говорит он. – О чем мы с тобой толковали?

Питер, пожав плечами, оглядывает Джо самым пристальным образом.

– Ты о'кей? – спрашивает он, стиснув рукою в перчатке плечо Джо.

– Да, да. Просто… забыл. Опять!

– Любой иногда о чем-нибудь да забывает.

– Знаю, знаю.

Удрученно вздохнув, Джо направляется по следам Брайана. Питер идет за ним.

С высоты они кажутся крохотными пятнышками, единственными движущимися объектами на бескрайнем черно-белом просторе. Снег слепит белизной, защитные очки пускают в стороны зайчики. Путники утирают лбы, то и дело останавливаются передохнуть. Брайан уходит вперед, Питер заметно отстал. Джо, осторожно ступая по склону, полушепотом разговаривает сам с собой. Перчатки намокли, запястья покрылись браслетами льда. Внизу одинокие деревья лесополосы покачиваются на ветру, однако на склоне безветренно, жарко.

Склон делается положе, и вот они за отрогом. Брайан сбрасывает рюкзак, достает «пенку», усаживается на нее и сосредоточенно роется в рюкзаке. Вскоре его догоняет Джо.

– Уф! – отдувается он. – Нелегок был этот траверс.

– Не так уж и сложен, – возражает Брайан. – Разве что скучноват.

Проглотив с полдюжины «M&M», он машет рукой туда, где высится гребень хребта.

– Однако устал я от траверсов, это точно, – сознается он. – На хребет поднимусь, а там, по гребню, спущусь к перевалу.

Джо окидывает взглядом склон, ведущий на гребень.

– Ага, ну а мы с Питом двинемся прежним путем, вдоль отрога, и подойдем к перевалу мимо озера Дорис. Оттуда путь почти ровный.

– Верно. Но я все равно наверх.

– Ладно. Значит, встретимся на перевале.

Брайан меряет взглядом Джо.

– С тобой по пути ничего не случится?

– Разумеется, ничего.

Брайан надевает рюкзак, разворачивается, наклоняется вперед и неспешными длинными шагами карабкается наверх.

– Зверь вьючный, горбатый, косолапый, да-да, – негромко бормочет Джо, провожая товарища взглядом. – Улитка-великанша по снегу ползет, домик на спине несет… Йо-хо-хо, в горы, в горы, рам-ди-дам, рам-ди-дам-ди-дам…

Неторопливо, беспечно вышедший из-за поворота Питер бросает на снег «пенку», усаживается рядом с Джо. Дышит он тяжело, но со временем его дыхание выравнивается.

– А Брайан где?

– Наверх пошел.

– Нам тоже туда карабкаться?

– Думаю, мы с тобой дойдем до перевала и в обход, по тропе.

– Слава богу.

– Мимо озера Дорис.

– Знаменитого озера Дорис! – хмыкает Питер.

Джо укоризненно грозит ему пальцем.

– Там здорово, вот увидишь.

Джо с Питером идут дальше. Вскоре их дыхание достигает обычного ритма. По пути они пересекают лужок, притулившийся, будто терраса, к склону хребта. В снегу там и сям зияют проталины, так что путь их не слишком-то ровен.

– Ноги мерзнут, – жалуется Питер, идущий в полудюжине ярдов позади Джо.

– Там система охлаждения, – оглянувшись, откликается Джо. – Большая часть моей крови горяча – так горяча, что я могу держать снег в горсти и ладонь не замерзнет. А вот ступни охлаждены. Чтобы кровь в них остывала. По моим ощущениям, идеальное место – примерно возле коленей. Я живу там и прекрасно себя чувствую.

– А мои колени болят.

– Хм-м-м, – тянет Джо. – Да, тогда даже не знаю, что тебе и посоветовать…

Долгую паузу заполняет только хруст снега да скрип башмаков о снегоступы. Наконец Питер вновь открывает рот.

– Понять не могу, отчего так устал. Всю зиму ведь в баскетбол гонял, будто проклятый.

– В горах не так ровно, как на баскетбольной площадке.

Джо шагает чуть быстрее, чем Питер, и мало-помалу уходит вперед. На ходу он смотрит влево, на заросшую лесом долину, но, пару раз поскользнувшись, устремляет взгляд вперед, под ноги. Дыхание с хрипом рвется из горла. Утирая от пота лоб, Джо немузыкально дудит себе под нос какой-то мотивчик, а после переходит на что-то вроде монотонной речевки, с каждым шагом, на каждом выдохе бормоча:

– Зверь вьючный… зверь вьючный… зверь вьючный…

Его снегоступы с хрустом крушат крохотные хребты и пики сверкающих ноздреватых сугробов. Ослепительно-белый свет пробивается под оправу солнцезащитных очков. Джо останавливается, поправляет очки, покончив с этим, поднимает взгляд выше. Впереди, в пяти-шести дюжинах ярдов, виднеется дерево. Взяв курс на него, Джо идет дальше.

Вскоре он приближается к дереву, разглядывает старый, корявый горный можжевельник, ветвистый, не слишком-то и высокий. Вокруг деревца чернеет россыпь можжевеловой хвои; каждая иголка слегка погружена в снег – в собственное, отдельное гнездышко. Раз пять, не меньше, открывает Джо рот, бормочет:

– Шипо… листо… как? – покачивает головой, подступает к деревцу, гладит его ладонью. – Даже не знаю, кто же ты есть…

Склонившись к дереву, он едва не касается ствола кончиком носа. Кора шелушится, отстает от ствола, точно пергаментно-тонкие листы теста фило. Внезапно Джо заключает находку в объятия.

– Де-е-ер-рево, – говорит он. – Де-е-е-ер-р-рево-о-о…

За повторением этого слова и застает его Питер, шумно, натужно отдувающийся на ходу. Обойдя деревце, Джо указывает вниз, на небольшую горную котловину, выемку в склоне хребта.

– А вот и озеро Дорис, – со смехом поясняет он.

Питер безучастно глядит на кружок ровного снега посреди котловины.

– Ну, это – феномен, в основном летний, – говорит Джо.

Питер, поджав губы, кивает.

– Зато перевалом любуйся хоть круглый год, – утешает его Джо, указывая на запад.

К западу от котловины с озерцом гребень хребта, частокол черных пиков, возвышающихся над снегами, будто ныряет вниз, образуя глубокое, симметричное U, практически правильный полукруг, путь ледника, от края до края залитый синью неба. Джо улыбается.

– Рокбаунд Пасс. Подобного зрелища в жизни не забудешь. И Брайан, кажется, уже там. Пойду наверх, к нему.

Свернув на запад, Джо огибает озеро с краю, и вот перед ним склон, ведущий наверх, прямиком к перевалу. Слой снега на склоне тонок, пластик снегоступов то и дело скрежещет об обнаженный гранит. Идет Джо быстро, широким шагом, стараясь поглубже дышать. Наконец склон выравнивается, открывая вид на седловину перевала. Дующий в лицо ветер крепчает на каждом шагу, а на самом перевале достигает просто-таки ураганной силы. Рубашка на груди становится холодной, как лед, глаза слезятся, взмокшее от пота лицо сразу же обсыхает. Брайан – наверху, спускается к седловине с северной стороны. Его пронзительный крик ветер проносит мимо ушей. Сбросив рюкзак, Джо вращает руками, разминает плечи, простирает руки к западу. Вот он и здесь, на перевале.

Внизу, на западе, простирается округлая чаша цирка, вырытого тем же ледником, что высек в хребте перевал. Снега на склонах цирка почти нет, огромные гранитные «ярусы» поблескивают в лучах солнца. Вдоль долины, тянущейся от цирка к западу, белеет цепочка плоских, как блюдца, пятнышек – горных озер. К расплывающемуся, дрожащему в солнечном мареве горизонту уходят шеренги хребтов высотою пониже.

Впадина озера Дорис за спиной Джо заслоняет собою глубокую долину, оставленную их троицей позади. Стоит Джо повернуться к западу, ветер вновь яростно хлещет в лицо. На седловину перевала спрыгивает одолевший спуск Брайан, и Джо встречает товарища радостным улюлюканьем.

– Опять тут ветрено! – сообщает он.

– Тут, на перевале, всегда ветрено, – откликается Брайан.

Освободившись от рюкзака, он тоже испускает торжествующий вой, подходит к Джо, оглядывается вокруг.

– Знаешь, около года назад я, было дело, думал, что нам никогда больше сюда не попасть, – говорит он, от души хлопая Джо по спине. – И как же я рад, что ты здесь!

– Я тоже, – кивает Джо. – Я тоже.

Тут их нагоняет Питер.

– Глянь-ка, – обращается к нему Брайан, махнув рукою на запад. – Ну, разве не чудо?

Питер окидывает взглядом цирк, кивает, снимает рюкзак и усаживается за камень, прячась от ветра.

– Холодно, – жалуется он, дрожащими пальцами расстегивая рюкзак.

– Так надень свитер, – резко отвечает Брайан, – да съешь что-нибудь.

Джо, сбросив с ног снегоступы, прогуливается по перевалу, отходит от Брайана с Питером. Обнаженный камень, растрескавшийся рыжевато-бурый гранит, оброс клочьями лишайников – красных, черных, зеленых. Присев на корточки, Джо пристально осматривает разлом, подбирает треугольный, плоский осколок камня и швыряет его на запад. Камень, описав длиннющую дугу в воздухе, падает вниз.

Брайан с Питером обедают, прислонившись спинами к валуну, защищающему обоих от ветра. Там, где они устроились, довольно тепло. Брайан поглощает сыр, отрезая ломтик за ломтиком от большого бруска. Питер разворачивает на коленях тортилью, сдабривает ее арахисовым маслом из пластиковой тубы, а поверх арахисового поливает струйкой масла растительного.

Брайан, глядя на этакий кулинарный изыск, скептически щурится.

– С виду – дерьмо дерьмом, – замечает он.

– Пища есть пища, – парирует Питер. – Я думал, ты у нас – главный прагматик.

– Это точно, однако ж…

Питер уписывает тортилью за обе щеки. Брайан трудится над бруском сыра.

– Как тебе сегодняшняя прогулка? – спрашивает он.

– Читал я, будто снегоступы придуманы индейцами с Равнин, для ровной местности, – отвечает Питер, откусывая еще кусок. А в горах эти траверсы… эти траверсы – просто жуть.

– Помнится, раньше тебе здесь нравилось.

– Так то было летом.

– А сейчас еще лучше: наверху, кроме нас, ни души. Иди себе по снежку, куда пожелаешь.

– Да, подобные мысли я за тобой уже замечал. Но мне на снегу не нравится. Слишком уж много работы.

– «Работы», – пренебрежительно усмехается Брайан. – Похоже, старые добрые юридические кабинеты здорово извращают представление о работе.

Питер раздраженно вгрызается в тортилью. Похоже, он не на шутку обижен. Оба продолжают обед. До ушей их доносится очередная немузыкальная нескладушка в исполнении Джо.

– Кстати о завихах в голове, – нарушает молчание Питер.

– Ага. Приглядываешь за ним?

– Вроде как да. Только не знаю, что делать, когда он… отключается.

Брайан откидывается назад, выглядывает из-за валуна.

– Эй, Джо! – орет он. – Иди обедать!

Услышав Брайана, Джо на глазах у обоих вздрагивает, однако, неуверенно оглядевшись, вновь принимается за игру с камешками.

– Опять отрубился, – констатирует Брайан.

– Ну, так пришлось-то ему каково, – напоминает Питер. – Вот до чего доктора эти парня довели.

– Не доктора – катастрофа. Доктора ему жизнь спасли. Видел бы ты его в госпитале… Еще лет десять-двадцать тому назад быть бы ему овощем после такой-то травмы. Я, как увидел – ну, думаю: все. Не жилец.

– Да понимаю я, понимаю. Сквозь лобовое стекло пролететь – это…

– Однако ты не в курсе, что с ним проделали.

– И что ж с ним такое проделали?

– Стимулировали, как они выразились, «аксональные спрутинги» в местах разрыва нейронных связей – то есть, по сути сказать, новый мозг ему вырастили!

– Вырастили?

– Ага! Не весь, разумеется – часть. Разорванные связи и все такое. Как луч у морской звезды, понимаешь?

– Нет. Но тебе на слово верю, – отвечает Питер, снова выглянув из-за валуна и отыскав взглядом Джо. – Бр-р-р… надеюсь, они ему все, что нужно, назад отрастили. А то вдруг забудется в очередной раз, да и шагнет с обрыва!

– Не-е-е, насколько я понимаю, он просто иногда забывает человеческую речь. Мозг ведь не сразу в порядок себя приводит. Тем более здесь-то, сейчас, разницы никакой нет, – объясняет Брайан и снова откидывается назад. – Эй, ДЖО! ЕДА СТЫНЕТ!

– Еще как есть, – возражает Питер. – Вот, скажем, забыл он слово «обрыв». Само понятие, концепцию обрыва забыл и про себя думает: а пойду-ка я вниз, к озеру… и здрасте-пожалуйста, в пропасть летит.

– Нет, – успокаивает его Брайан, – это не так устроено. Понятиям язык и слова ни к чему.

– Что? – удивляется Питер. – Понятиям слова ни к чему? Шутишь, наверное? Я-то думал, это Джо у нас чокнутый…

– Нет, серьезно, – отвечает Брайан. Его обычная сдержанность быстро сменяется оживлением. – Понимаешь, чувственное восприятие уже есть акт мышления, а концепция – способ понимания, трактовки воспринятого. Одним словом, для того чтоб не шагнуть вниз с обрыва, этого хватит без всяких слов.

Несмотря на последнее заверение, он вновь оборачивается назад. За спиной его стоит Джо, кивающий, словно во всем соглашаясь с ним.

– Да, язык – это контактные линзы, – говорит Джо.

Питер с Брайаном озадаченно переглядываются.

– Контактные линзы позади глазных яблок, а сделаны они из стекла слов. Цвет достигает этих линз и отсеивается, отражается в нужном уголке мозга – скажем, в уголке «камень» или в уголке «дерево».

Питер с Брайаном переваривают услышанное.

– Стало быть, ты свои контактные линзы потерял? – рискует предположить Брайан.

Джо смотрит на него с благодарностью.

– Ну да! Вроде того.

– Так что же у тебя теперь в голове?

Джо пожимает печами.

– Хотел бы я сам это знать. Чувствую…

Облечь мысль в слова стоит ему немалых трудов.

– Чувствую: что-то не так. Может, у меня в такие моменты другой язык появляется, но в этом я не уверен. Все вокруг неправильным кажется… одни цвета, а больше ничего. Слова исчезают куда-то, понимаешь?

Брайан с невольной улыбкой качает головой.

– Хм-м-м, – глубокомысленно мычит Питер. – Похоже, нелегко тебе будет водительские права назад получить…

Все трое хохочут.

Брайан, поднявшись на ноги, прячет в рюкзак пластиковые пакеты.

– Готовы по хребту прогуляться? – спрашивает он спутников.

– Да подожди ты секунду, – откликается Питер, – мы сюда только что добрались. Отчего бы подольше не отдохнуть? Сам говорил: этот перевал – главная цель похода, а мы здесь пробыли всего полчаса.

– Дольше, – возражает Брайан.

– Все равно мало. Я устал!

– Сегодня мы одолели от силы четыре мили, – раздраженно напоминает Брайан. – Всем одинаково трудно пришлось. А теперь можно целых полдня идти вдоль хребта – здорово же!

Питер с шипением втягивает воздух сквозь сжатые зубы, задерживает дыхание, однако, решив промолчать, тоже принимается запихивать в рюкзак пакеты.

Наконец они готовы покинуть перевал. Рюкзаки и снегоступы у каждого за спиной. Брайан в последний раз поправляет поясной ремень, Питер окидывает взглядом предстоящий подъем, а Джо смотрит вниз, любуясь огромной чашей из снега и камня на западе. Миновавшее зенит солнце полыхает вовсю. Тень облака, пересекая цирк, спешит к путникам, скачком взлетает на западный склон перевала, ненадолго накрывает их троицу.

– Глядите! – кричит Джо, указывая на склон хребта, спускающийся к перевалу с юга.

Брайан с Питером поворачивают головы и видят…

Коричневое пятно… Пара рогов, ноги, мелькающие в быстром беге, перестук упавшего со склона камня вдали…

– Снежный баран! – восклицает Брайан. – Ух ты!

С этим он поспешно устремляется поперек седловины, к югу, то и дело поглядывая наверх.

– Вон он! Опять! Идемте!

Джо с Питером спешат за ним.

– Нет, ребята, не догоните вы эту тварь ни за что, – пророчит Питер.

Подъем, ведущий на юг, неровен, сплошь в валунах, так что по пути наверх приходится то и дело петлять из стороны в сторону, от одного островка снега к другому. Все трое цепляются за скальные выступы, за трещины в камне, с трудом одолевают уступы высотою по пояс. Брайан рвется вперед, Питер держится сзади. Джо с Брайаном перекликаются, обмениваясь впечатлениями о встрече со снежным бараном.

Чем ближе к гребню хребта, тем положе, легче подъем. Наконец Брайан и Джо взбираются на самый верх. Усыпанный щебнем, двадцати, а то и двадцати пяти футов в ширину, гребень практически горизонтален, но вид на юг загораживает. Брайан с Джо спешат туда, где уклон достигает высшей точки. Десяток шагов – и вдруг южная часть хребта открывается перед ними на мили вперед.

Оба останавливаются, смотрят во все глаза. Хребет пологими волнами тянется вдаль, к высокому пику, за пиком круто идет на спуск и вновь поднимается, и так – вверх-вниз, вверх-вниз – теряется в бескрайнем лабиринте черных скал. С востока крутой заснеженный склон ведет ко дну параллельной хребту долины. На западе грозно высятся голые, безжизненные зубья гор, чередующихся с углублениями котловин.

Хребет рассекает все это великолепие надвое, поднимается к небу выше всего, что только видно вокруг. Джо легонько постукивает по твердому камню носком башмака.

– Ископаемые кости. Спинной хребет одного из первых жителей земли, – говорит он.

– Кажется, я еще вижу того барана, – откликается Брайан, указывая вдаль. – А где у нас Питер?

Появляется Питер. Лицо его потемнело, осунулось. Споткнувшись о камень, он чудом не падает с ног, а подойдя к Джо с Брайаном, звучно швыряет о землю рюкзак.

– Глупо все это, – говорит он. – Мне отдохнуть нужно.

– Здесь, видишь ли, лагеря не разбить, – язвительно отвечает Брайан, указывая на россыпи щебня у собственных ног.

– Плевать, – откликается Питер и усаживается поблизости.

– После обеда мы идем всего час, – напоминает ему Брайан, – и стараемся подобраться поближе к тому барану!

– Устал я, – упрямо твердит Питер. – Устал и без отдыха не могу.

– Что-то быстро ты уставать стал!

Не на шутку разозленные, оба умолкают.

– Ребята, – мягко говорит Джо, – вот грызетесь вы то и дело – это да.

Молчание затягивается. Брайан с Питером отворачиваются друг от друга.

Джо указывает вниз, туда, где гребень хребта впереди идет на снижение. Там относительно ровно: гранитные плиты, а между ними – песок.

– Отчего бы не встать лагерем вон там? Мы с Брайаном рюкзаки сбросим и еще прогуляемся вдоль хребта. А Пит пусть отдохнет и, может, костер чуть попозже организует. Если хвороста сумеет найти.

С этим и Брайан, и Питер согласны. Все трое спускаются к будущему лагерю, в удобную седловинку.

Двое идут наверх. Одолеть пологий подъем не составляет труда, и вот они снова на гребне, на неровной тропе, усеянной осколками камня. Молнии и лед превратили голые скалы под ногами в мелкий щебень. Среди черного гранита там и сям возвышаются желтовато-бурые выступы, окруженные кольцами каменной крошки. Путники дивятся на эрратические валуны, словно бы покоящиеся на гребне хребта с тех самых времен, как он поднялся к небу, прыгают с камня на камень, поводят освобожденными от груза плечами. В очередной раз углядев вдалеке барана, Брайан указывает вперед.

– О! Видишь? – восклицает он.

– Еще бы, – отзывается Джо, но на барана не смотрит.

Заметив это, Брайан досадливо хмыкает.

Долина с востока темнеет, укрытая тенью хребта. В полудюжине ярдов за Брайаном Джо, прыгая с ровного на ровное, бубнит нараспев:

– Назови то, назови се, назови… назови-и-и… Ну и идея! Вот у меня на ногах три мозоли. Ту, что на левой пятке, я Амосом назвал.

Тут он умолкает, взбираясь на гранитный уступ по плечо высотой.

– А ту, что на правой, назвал Горбуном. А потом стер еще правую щиколотку спереди, и эту мозоль окрестил Ахиллом. И теперь, когда я их чувствую, это не боль, а что-то вроде шутки. Нытье в пятках, – продолжает он, шумно переводя дух, – будто приветы, приветы на каждом шагу: привет, Джо, это Амос; привет, Джо, Горбун здесь… Изумительно! Так мне, пожалуй, и башмаки ни к чему. Надо бы снять их!

– Не стоит. Лучше оставь, – без тени улыбки советует Брайан.

Джо улыбается от уха до уха.

Путь становится круче, гребень хребта сужается. Оба замедляют шаг, идут осторожнее. Россыпи щебня сменяются огромными щербатыми скальными выступами. Дальше приходится двигаться на всех четырех, оседлав хребет, точно лошадь: левая нога упирается в восточный склон, правая – в западный. Оба склона, особенно тот, что с запада, круто обрываются вниз. Западный, самый отвесный, блестит в лучах солнца, словно покрыт позолотой. Джо гладит ладонью стену обрыва.

Вскоре гребень снова становится шире, дальше вполне можно идти. Под ногами опять хрустит щебень. Угловатые, хрупкие пластинки камня сплошь поросли лишайником.

– Прекрасный гранит, – говорит Джо.

– Не гранит – диорит, – поправляет его Брайан. – Диорит, или габбро. Состоит из полевого шпата и еще кое-каких минералов более темного цвета.

– Э-э, ты мне голову не морочь, – откликается Джо. – Гранит помню, и хватит с меня. Вдобавок, эта штука была гранитом задолго до того, как геологи начали давать камням имена, и нечего им с именами такие шутки шутить.

Умолкнув, он приглядывается к камню поближе.

– Хотя… габбро, габбро… а что, пожалуй, мне это слово по вкусу.

Оба петляют среди валунов, взбираются на уступы. Под ноги им подворачивается глыба кварца, возвышающаяся над черным гранитом. Камень сплошь в трещинах, будто по вершине его ударили исполинской кувалдой.

– Розовый кварц, – поясняет Брайан и идет дальше.

Джо смотрит на глыбу кварца, разинув рот, опускается на колени, подбирает пару осколков, разглядывает их во все глаза, но тут замечает, что Брайан уходит вперед.

– Эх, знать бы мне все на свете, – поднимаясь, говорит он себе самому.

И вот они на вершине. Все вокруг – много ниже. Джо останавливается рядом с Брайаном. Оба молчат, замерев в считаных дюймах один от другого. К югу хребет понижается, а затем снова идет на подъем, к тому самому скальному лабиринту, которым они любовались, только-только поднявшись на гребень. Куда ни глянь, всюду горы, тянутся вдаль, разбегаются во все стороны света, каждый румб компаса украшают белые складки снегов. Не считая вольного ветра, все вокруг неподвижно.

– Интересно, куда тот баран подевался? – нарушает молчание Брайан.

Двое путников сидят на вершине горы. Порывшись в груде камней, Брайан извлекает на свет ржавую жестяную коробку.

– Ага! Не иначе баран нам подсказку оставил! – говорит он, извлекая из коробки клочок бумаги. – Имя свое вот тут написал, а зовут его… хм… Диана Хантер.

– Чушь собачья! – возмущается Джо. – Какое же это имя? Дай-ка взглянуть.

С этим он выхватывает коробку из рук Брайана, жестяная крышка отваливается, и целый вихрь клочков бумаги – штук десять, а то и двадцать, – подхваченный ветром, летит на восток. Джо достает из коробки листок, застрявший на дне.

– Роберт Спенсер, – читает он вслух, – 20 июля, 2014 год. Так это все имена… память о людях, поднявшихся сюда и решивших увековечить этакое достижение.

Брайан хохочет.

– Да кому же подобное взбредет в голову? Ведь до этого пика пешком дойти можно, – со смехом поясняет он.

– Наверное, надо бы собрать, сколько удастся, – неуверенно говорит Джо, взглянув вниз с отвесного склона вершины.

– Зачем? Ты же не сотрешь им памяти о восхождении, хоть все листки растеряй.

– Откуда нам знать, – возражает Джо и сам же смеется над собственными опасениями. – А вдруг? Подумать только: двадцать человек изо всех уголков Соединенных Штатов разом лишаются воспоминаний об этом пике! Раз – и… будто ветром все выдуло из головы. И до свидания…

С этим он машет рукой на восток. Оба смолкают. Ветер свистит в ушах. Над головой проносятся облака. Солнце склоняется к горизонту. Вскоре Джо нарушает молчание, горячо бормочет о чем-то, машет руками, а Брайан слушает друга, глядя облакам вслед.

– Ты, Джозеф, все равно, что родился заново, – наконец говорит он.

Джо, склонив голову на сторону, умолкает. Оба сидят, смотрят вдаль. Мало-помалу воздух становится холоднее.

– Ястреб, – негромко говорит Брайан.

Джо вслед за ним провожает взглядом темное пятнышко, вознесенное в небо воздушным потоком, струящимся вверх от хребта.

– Это тот самый баран, – возражает Джо. – Баран-оборотень.

– Да нет, даже движется по-другому.

– А я говорю, он.

Пятнышко, свернув к ветру, поднимается выше и выше, кружит, парит над миром, едва шевеля крыльями. Поддерживаемое восходящим потоком, оно на миг повисает над исполинским лабиринтом скал… и вдруг устремляется вниз, несется к земле куда быстрее падающего камня и исчезает за частоколом острых вершин.

– Ястреб, – выдыхает Джо. – Яс-стреб… с-с-спикировал…

Оба переглядываются.

– Туда-то мы завтра и пойдем, – говорит Брайан.

Устали оба так, что ноги не гнутся. Скользя вниз по снежным просторам, с каждым шагом одолевая по пять, а то и по десять футов, путники быстро добираются до лагеря. Идут как во сне: левой… правой… левой… правой… благо, что спуск несложен.

– А что же с тем снежным бараном? – спрашивает Джо. – Я ведь даже следов его ни разу не разглядел.

– Может, это была просто галлюцинация. Общая, – предполагает Брайан. – Как оно там у медиков называется…

– Симбиотический психоз.

– Ну и названьице…

Недолгая пауза: оба на прямых ногах, точно лыжники, съезжают с крутого снежного увала.

– Надеюсь, Пит позаботился костер развести. Дьявольский холод там, наверху.

– Особенность психического ландшафта, – говорит Джо, вновь затевая беседу с самим собой. – Ну, разумеется, отчего нет? Выглядел он примерно так, как я и ожидал, это уж точно. Неудивительно, что я путаю все на свете. Ты, вероятно, увидел мою мимолетную мысль, бежавшую на волю, в пустыню гор. Ну да, снежный баран…

Вскоре впереди, далеко внизу, среди скал, показывается седловинка, где оба оставили Питера. На дне ее мерцает желтая искорка.

Джо с Брайаном ревут от восторга.

– Огонь! ОГОНЬ!

Спустившись к песчаной россыпи среди высоких гранитных уступов, они приветствуют Питера и со всем проворством смертельно изголодавшихся бросаются к рюкзакам. Достав котелок, Джо доверху набивает его снегом и усаживается с Питером рядом.

– Долго же вас, ребята, не было, – замечает Питер. – Как там баран? Нашли?

Джо отрицательно качает головой.

– Нет, баран ястребом обернулся, – поясняет он, сдвигая котелок туда, где пламя повыше, и расшнуровывая башмаки. – Но как я рад, что ты костер сумел развести! Жуткое, небось, дело – на таком-то ветру.

– Да и с дровами тут не очень, – добавляет Питер. – Но я отыскал засохшее дерево чуточку ниже.

Джо хмурится, тычет прутиком пылающий сук.

– Можжевельник, – весьма довольный собой, говорит он. – Хорошее дерево.

Появляется Брайан. На нем стеганый пуховик, стеганые пуховые штаны и стеганые пуховые сапоги-«чуни». Питер мрачно молчит. Джо, взглянув на него, снова хмурится, с трудом поднимается, идет к рюкзаку, достает чуни, возвращается к костру и продолжает расшнуровывать башмаки. На его побелевших, сморщенных ступнях алеют мозоли.

– Скверно выглядят, – говорит Питер.

– Ничего страшного.

Жадно опорожнив котелок с растаявшим снегом, Джо набивает посудину новой порцией, возвращает ее на костер и натягивает чуни.

Все трое молча смотрят в огонь.

– Ребята, а помните, как вы в гостиной нашей квартиры бороться затеяли? – спрашивает Джо.

– Еще бы не помнить! Все бока тогда об этот ковер ободрали!

– И лампу разбили, хотя она так и так не работала…

– А после тобой овладело боевое безумие! – со смехом восклицает Брайан. – Безумие берсерка! И ты мне ухо чуть не отгрыз!

Все трое хохочут, и Питер, кивнув, улыбается, смущенный, но в то же время очевидно гордый собой.

– Пит тогда победил, – напоминает Джо.

– Это точно, – подтверждает Брайан. – Прижал меня лопатками к ковру… в данном случае к обычному, не к борцовскому. Маньяки всюду побеждают…

Питер тяжеловесно, солидно кивает, изображая официальное одобрение.

– Но вот сегодня мне бы тебя не победить, – признает он. – Совсем я из сил выбился. Не мое это, наверное, – прогулки по горам да ночлег на снегу.

– В те времена у тебя сил хватало, – уверяет его Брайан. – А сегодня ты, надо сказать, преодолел крайне нелегкий маршрут. Если честно, немногие из знакомых рискнули бы с нами пойти.

– А как же Джо? Он ведь большую часть прошлого года на спине провалялся.

– Да, но сейчас-то – вон, жмет вперед, как психованный!

– Психом я раньше был! – протестует Джо.

Все трое снова хохочут. Брайан сыплет в котелок макароны и усаживается на камень рядом с Питером, чтоб без труда дотянуться до варева. Оба заводят разговор о студенческих временах, когда все трое жили сообща. Заслушавшись, Джо улыбается и едва не опрокидывает свой котелок. Друзья разражаются возмущенными криками.

– Джозеф, – говорит Питер, – вот эта черная штука – котелок, а эта, желтая – огонь. Постарайся запомнить.

Джо улыбается шире прежнего. Вечерний бриз, подхватывая поднимающийся над котелками пар, несет его на восток.

Трое сидят у костра. Джо не спеша поднимается, осторожно идет к рюкзаку, разворачивает подстилку, достает спальный мешок, выпрямляется. Над западным горизонтом мерцает Венера. Темнеет. Старые друзья за спиной смеются над очередной репликой Питера.

На востоке небо усыпано звездами, хотя часть его еще светла, нежно-лазорева. В ушах негромко посвистывает ветер. Джо поднимает с земли камень, пристально вглядывается в него.

– Камень, – говорит он, сжимает камень в кулаке, грозит им Венере, запускает его ввысь. – Камень!

С этим он устремляет взгляд вдоль горного гребня: черные шипы драконьего хребта взламывают белизну и лазурь, точно сознание, выныривающее из хаоса, сплошной чередой тянутся вдаль…

– Эй, Джозеф! Раззява безмозглый!

– На землю вернись!

– И пригляди за своим котелком, пока он костер нам не загасил!

Джо, улыбаясь, идет к куче хвороста, подбрасывает в огонь дров, и желтое пламя, разгоняя сумрак, взвивается ввысь, к вечернему небу.

До того, как я проснусь

Перевод Д. Старкова

А потом он проснулся, и все это оказалось попросту сновидением.

Во сне Эбернети стоял на гребне хребта, круто обрывавшегося вниз. С хребта к ледниковому бассейну с небольшим озерцом – кобальтовым посредине, аквамариновым по краям – спускался длинный, отлогий язык каменной осыпи. Там и сям среди каменных просторов зеленели, точно газоны перед особняками сурков, яркие заплаты травянистых лугов. Деревьев нигде вокруг не имелось. Студеный воздух казался изрядно разреженным. Хребты гор тянулись вдаль на многие мили, и, несмотря на полную неподвижность пейзажа, во всем, в каждой мелочи, чувствовался колоссальный, немыслимого масштаба размах, словно порыв ветра всколыхнул в этом месте самую ткань бытия.

– Проснись же, чтоб тебе провалиться, – рявкнул кто-то.

От сильного толчка в грудь Эбернети кубарем покатился вниз по каменистому склону, увлекая за собой небольшую лавину, и…

Вокруг белели стены просторного зала. Повсюду, порой штабелями по пять-шесть ярусов, стояли аквариумы и террариумы самых разных размеров, и каждый из них служил спальней какому-нибудь животному – обезьянке, крысе, собаке, кошке, поросенку, черепахе, дельфину…

– Нет, – пролепетал Эбернети, пятясь назад. – Не надо, пожалуйста…

В зал вошел человек с густой бородой.

– Давай-давай, просыпайся, – бесцеремонно велел он. – Просыпайся, Фред, за работу пора. Работать, работать как можно усерднее, иначе надежды нет. Начнешь отрубаться – не поддавайся, держись!

Схватив Эбернети за плечи, бородач усадил его на ящик с белками.

– Слушай же! – заорал он. – Мы спим! Спим и видим сны!

– И слава богу, – откликнулся Эбернети.

– Не торопись! В то же время мы бодрствуем.

– Не верю.

– Еще как веришь!

С этим бородач швырнул в грудь Эбернети огромным рулоном графленой бумаги для самописца. Упав на пол, рулон развернулся. Бумагу сплошь покрывали какие-то черные закорючки.

– На нотную запись похоже. На партитуру, – безучастно заметил Эбернети.

– Да, Фред! Да! Очень удачно подмечено! – заорал бородач. – Это – симфония, исполняемая нашим мозгом! Вот скрипки жалобно ноют – это мы, мы, наше сознание, – пылко заговорил он, страдальчески сморщившись и крепко, обеими руками рванув себя за бороду. – И вдруг мелодия ниже, ниже, и – да, да, вот он, блаженный сон! А дальше, в ночи, призрачные валторны, гобои и альты тихонько вплетают в фон басовой темы собственные импровизации, тянут и тянут, пока вновь не заноют во весь голос скрипки… да, Фред, прекрасная, прекрасная аналогия!

– Спасибо, – поблагодарил его Эбернети, – только зачем так орать? Я – вот он, рядом.

– Ну, так проснись же, – зло зарычал бородач. – Не можешь, а? Попался? Играешь ту же новую песню, что и мы все! Гляди сюда: «быстрый сон» без разбору мешается с глубоким сном и с бодрствованием, превращая нас всех в лунатиков. В лунатиков, грезящих на ходу!

Взглянув в недра его бороды, Эбернети обнаружил, что все его зубы – резцы. Испуганный, он подался к двери, сорвался с места, со всех ног бросился прочь. Бородач, прыгнув следом, обхватил его, оба кубарем покатились по полу, и…

И Эбернети проснулся.

– Ага! – удовлетворенно воскликнул бородач, Уинстон, администратор их лаборатории. – Теперь-то веришь? – с горечью продолжал он, потирая ушибленный локоть. – Наверное, все это на стенах надо бы написать. Если все разом начнем отрубаться, ведь даже не вспомним, как да что было раньше. И вот тогда всему настанет конец.

– Где мы? – спросил Эбернети.

– В лаборатории, Фред, – устало, но терпеливо ответил Уинстон. – Теперь мы живем здесь. Помнишь?

Эбернети огляделся вокруг. Лаборатория. Огромная, прекрасно освещена. Пол устилают листы графленой бумаги с кривыми эхоэнцефалограмм. Из стен торчат черные плиты рабочих столов, заваленных самыми разными деталями и оборудованием. В углу – клетка с парой крыс.

Эбернети яростно замотал головой. Теперь-то он вспомнил все. Сейчас он бодрствует, однако тот самый сон оказался правдой. Застонав, он подошел к небольшому окну и выглянул наружу. Над простиравшимся внизу городом поднимался дым.

– Где Джилл?

Уинстон только пожал плечами. Оба поспешили к двери в дальнем углу лаборатории, в комнатку с множеством коек и одеял. Нет, и здесь ни души.

– Наверное, снова домой отправилась, – предположил Эбернети.

Уинстон встревоженно, досадливо зашипел.

– Я на территории поищу, – сказал он, – а ты лучше езжай домой. Да осторожнее там!

Но Фред уже выскочил за дверь.

Во многих местах улицы от края до края перегораживали остовы разбитых автомобилей, однако со дня последней поездки домой в городе мало что изменилось, и до дому Эбернети добрался довольно быстро. Пригороды сплошь затянуло удушливым маревом, вонявшим, точно дым из мусоросжигателя. Заправщик на АЗС, державшийся за рычаг помпы, проводил Эбернети изумленным взглядом и помахал ему вслед. Махать в ответ Эбернети не стал. Во время одной из подобных вылазок он едва не нарвался на удар ножом и повторять сей опыт отнюдь не желал.

Машину он остановил только у обочины напротив собственного дома. Вернее, развалин дома. Дом их сгорел подчистую: выше груди поднимался лишь закопченный дымоход.

Выбравшись из старенькой «кортины», Эбернети неспешно пересек лужайку, испятнанную черными кляксами отпечатков подошв. Откуда-то издали доносился неумолчный собачий лай.

Джилл оказалась на кухне – переставляла с места на место закопченную утварь, негромко напевая что-то себе под нос. Услышав шаги Эбернети, остановившегося прямо перед ней, в боковом дворике, она подняла на него взгляд, стрельнула глазами вправо-влево.

– Вот ты и дома, – радостно сказала она. – Как день прошел?

– Поедем-ка, Джилл, поужинаем где-нибудь, – откликнулся Эбернети.

– Но я ведь уже готовлю!

Переступив через остатки кухонной стены, Эбернети подхватил ее под локоть.

– Да, вижу. Но ты об этом не беспокойся. Поехали!

– Ну и ну! – воскликнула Джилл, гладя его по щеке измазанной сажей ладонью. – Да ты всерьез настроен на романтический вечер!

Эбернети изо всех сил постарался растянуть уголки рта пошире.

– И еще как! Идем.

Мягко увлекая Джилл за собой, он вывел ее из дома, провел через лужайку и усадил в «кортину».

– Какая галантность, – заметила Джилл, вновь стрельнув глазками.

Усевшись в машину, Эбернети включил зажигание.

– Но, Фред, – спохватилась жена, – а как же Джефф с Фран?

Эбернети отвернулся к боковому окну.

– Им нянька приглашена, – после недолгой паузы отвечал он.

Джилл, сдвинув брови, кивнула и откинулась на спинку сиденья. Ее пухлые щеки украшали полосы сажи.

– Ах, – вздохнула она, – мне так хотелось выбраться куда-нибудь на ужин!

– Мне тоже, – подтвердил Эбернети… и вдруг зевнул. Веки его разом отяжелели. – О нет! Только не это!

До боли закусив губу, он хлестнул тыльной стороной ладони о баранку руля… и снова зевнул.

– Нет! – заорал он.

Джилл, вздрогнув от неожиданности, вжалась спиной в пассажирскую дверцу. Эбернети резко вывернул руль, объезжая какую-то азиатку, усевшуюся прямо посреди дороги.

– Я должен добраться до лаборатории! – крикнул он.

Опустив противосолнечный козырек над водительским местом, Эбернети извлек из кармана куртки ручку и кое-как нацарапал на пластике: «В лабораторию». Тем временем Джилл не сводила с него изумленного взгляда.

– Я не виновата, – прошептала она.

Эбернети вывел машину на автостраду. Все тридцать полос оказались свободны, и он до отказа вдавил педаль в пол.

– В лабораторию, в лабораторию, в лабораторию, – нараспев затянул он.

Впереди на дорогу приземлился летучий полицейский автомобиль. Убрав крылья, патрульная машина рванулась вдаль. Эбернети последовал было за ней, но тут автострада свернула, сузилась, и они вновь оказались на уровне улиц. Зарычав от досады, Эбернети впился зубами в ладонь у основания большого пальца. Джилл еще крепче прижалась спиною к дверце. На глаза ее навернулись слезы.

– Я ничего не могла с собой поделать, – сказала она. – Понимаешь, он полюбил меня. А я полюбила его.

Эбернети гнал «кортину» вперед, вдоль объятых пожарами улиц. Ему очень, просто позарез нужно было на запад… однако машина вела себя как-то странно. Вскоре они выехали на трехполосную авеню, туда, где домов – раз, два и обчелся. Проезжую часть перегораживала поперек громада «Боинга 747» с надломленными, сложившимися вперед, к носу, крыльями. Сквозь его фюзеляж был прорублен высокий туннель, чтоб самолет не мешал движению. Дежуривший рядом коп со свистком, в белых перчатках, махнул им рукой, веля проезжать. На приборной доске тревожно замигала лампочка аварийного индикатора. «В лабораторию»… Эбернети судорожно всхлипнул.

– Но я же дороги не знаю!

Его сестра, Джилл, села прямо, устремив взгляд вперед.

– Налево, – негромко подсказала она.

Эбернети ударил по рычагу переключателя направлений, и машина послушно свернула на трассу, уходящую влево. Там, впереди, Эбернети поджидали другие развилки, но Джилл всякий раз подсказывала, куда нужно свернуть. Вдруг в зеркале заднего вида заклубился дым…

И Эбернети проснулся. Уинстон утер ватным тампоном капельку крови, алевшую на его плече.

– Стимуляторы и боль, – вполголоса пояснил Уинстон.

В стенах лаборатории кипела работа. Около дюжины лаборантов, постдоков и аспирантов у рабочих столов трудились, не покладая рук.

– Как Джилл? – спросил Эбернети.

– Прекрасно, прекрасно. Только сейчас она спит. Послушай, Фред, я нашел способ противостоять сну сравнительно долгое время. Стимуляторы и боль. Регулярные инъекции бензедрина плюс резкая боль каждый час или около, причиняемая любым способом, какой покажется самым удобным. Подхлестнутый всем этим, метаболизм не позволяет сознанию соскальзывать в сон наяву. Я пробовал и продержался шесть часов кряду: голова ясная, сна ни в одном глазу. Теперь этим методом пользуются все.

Эбернети окинул взглядом снующих туда-сюда лаборантов.

– Да уж, вижу, – сказал он, чувствуя, как быстро, отчетливо бьется сердце в груди.

– Ну, что же, за дело! – пылко воскликнул Уинстон. – Не будем терять времени даром!

Эбернети поднялся на ноги, и Уинстон созвал всех на непродолжительное совещание. Чувствуя на себе множество взглядов, Эбернети собрался с мыслями.

– Разум, мышление есть совокупность электрохимических процессов. Поскольку данному эффекту подвержены все до единого, полагаю, химическими аспектами мы вполне можем пренебречь, целиком сосредоточившись на электрических. Если все дело в изменении окружающих нас полей… кто-нибудь в курсе, сколько гауссов сейчас магнитное поле? А какова интенсивность космического излучения?

Но все только молча таращились на него.

– Ладно, – решил Эбернети. – Подключимся к мониторам орбитальной станции, а остальное проделаем здесь.

С этим он принялся за работу, и остальные тоже взялись за дело. Каждый час в лаборатории появлялся Уинстон с букетом шприцов в руке.

– Спиды, спиды, спиды-ы-ы! – с ухмылкой распевал он во весь голос.

Эбернети он уговорил капать на внутреннюю сторону предплечья соляной кислотой. Этот метод помогал Эбернети лучше, чем всем остальным. Целый день, а затем и другой он работал без остановки, на крекерах да воде, и сам вкалывал себе очередную дозу бензедрина, когда Уинстона не оказывалось под рукой. А вот ассистенты начали соскальзывать в сон наяву после первой же пары часов, несмотря на инъекции и кислоту. Розданных Эбернети заданий так никто и не выполнил. Один из лаборантов в качестве результата успешного эксперимента принес ему пару крыс, превращенных в сиамских близнецов, сращенных лапа к лапе, и как ни колотил его Эбернети, привести заснувшего в чувство не удалось.

В итоге он выполнил всю работу сам. Труд занял не один день. Лаборанты попадали с ног либо разбрелись кто куда, и Эбернети расхаживал от стола к столу, щурил саднящие, покрасневшие глаза, вглядываясь то в экран осциллографа, то в строки на дисплее компьютера. Никогда в жизни он еще так не уставал. Казалось, он сдает экзамены по дисциплине, в которой ничего не смыслит, в которой просто ни в зуб ногой, но работы Эбернети не оставлял. Между фазами бодрствования и «быстрого сна» ЭЭГ демонстрировали осцилляции, каких он никогда прежде не наблюдал, причем странные колебания кривых очевидно коррелировали с флюктуациями магнитного поля.

Некоторые, открыв глаза, непрестанно моргая, сидели на полу, пытались заговаривать друг с другом или с Эбернети. Как-то раз ему пришлось успокаивать Уинстона: тот, лежа посреди зала, неудержимо рыдал:

– Нам никогда не избавиться от этого сна наяву, Фред, никогда, никогда…

Вколотый Эбернети бензедрин на Уинстона не подействовал.

Так он и продолжал работу. Вспомнив о бензедрине, вкалывал себе очередную дозу и продолжал. Со временем выяснилось, что работать он может даже сидя за огромным столом, на ежегодной встрече бывших одноклассников… только устал – словами не описать.

И вот, наконец, он вроде бы понял, выяснил все, что хотел. Остальные (в том числе – Джилл) лежали в комнате с койками, а то и прямо в лаборатории, на полу. Взгляды их бегали из стороны в сторону, веки подрагивали.

– Мы проходим скопление космической пыли и газов, плюс некие энергетические поля. Все константы сейчас изменены. Данные с орбитальной станции весьма наглядно свидетельствуют о входе Земли в область сильных электромагнитных возмущений. Густота пыли, интенсивность космического излучения, гравитационные волны… Возможно, сейчас мы наблюдаем последствия взрыва сверхновой где-то невдалеке. За небом кто-нибудь в последнее время наблюдения вел? Ладно, неважно. Как бы там ни было, измененное магнитное поле, перестраивая паттерны электрической активности мозга, вводит нас в состояние, подобное так называемому «быстрому сну». Разумеется, мозг бунтует, что есть сил стремится вернуться в состояние бодрствования, однако поле оттесняет его назад. Вот потому мы и… так сказать, осциллируем.

С негромким, усталым смешком он взобрался на один из лабораторных столов – хоть немного вздремнуть.

Проснувшись, Эбернети отряхнул от пыли лабораторный халат, послуживший ему одеялом. Грунтовая дорога, на которой он спал, оказалась темна и безлюдна. Небеса укрывал плотный слой облаков.

Снова двинувшись в путь, Эбернети миновал кучку хижин, построенных на тропический манер – по сути, открытых всем ветрам навесов под кровлей из пальмовых листьев. Хижины были пусты. На горизонте мерцало неяркое зарево.

Вскоре он вышел к берегу моря. От берега тянулся вдаль невысокий мыс, сложенный из многих тысяч деревянных кресел – вернее, обломков кресел, грудой сваленных в воду. На оконечности мыса кто-то сидел, удобно устроившись в большом кресле с уцелевшим сиденьем, спинкой и одним из двух подлокотников.

Эбернети не без опаски ступил на россыпи перекладин и точеных деревянных цилиндров и, переступая с подлокотника на фанерное донце сиденья, двинулся к незнакомцу. Серое море вокруг было необычайно спокойно: зеркальные волны накрывали скользкое дерево у кромки прибоя и совершенно бесшумно откатывались назад. С моря неспешно тянулись к берегу полупрозрачные, невесомые пряди тумана – нижних слоев плотного облачного покрова. В воздухе веяло солью и сыростью. Передернувшись, Эбернети наступил на следующий обломок посеревшего, источенного стихиями дерева.

Сидящий повернулся к нему. Это был Уинстон.

– Фред!

В предутренней тишине его оклик казался невероятно громким. Подойдя к нему, Эбернети отыскал под ногами спинку кресла, пристроил ее понадежнее и сел рядом.

– Как ты?

– В порядке, – кивнув, отвечал Эбернети.

Вблизи от воды явственно слышался тихий плеск и шипенье прибоя. Набегавшие на берег волны сделались чуточку выше, курились едва различимым сквозь сумрак серым туманом.

– Уинстон, – прохрипел он и кашлянул, прочищая горло. – Что же стряслось?

– Мы спим. Грезим наяву.

– Да, но что это значит?

Уинстон дико, безумно захохотал.

– Новая эмерджентная фаза сна, промежуточный сон, скоротечный сон, ромбоэнцефалический сон, мостомозжечковый сон, активированный сон, парадоксальный сон, – саркастически улыбаясь, заговорил он. – Что это – никому не известно.

– Но ведь столько исследований…

– Да уж, исследований – целая уйма! И как же я верил в них, как работал для них, ради всех этих жалких домыслов, варьирующихся от абсурдных до смехотворных! Сновидения упорядочивают в памяти жизненный опыт, стимулируют чувства в темноте, готовят нас к будущему, реализуя подсознательные модели ожидаемых событий, упражняют глубинное зрение… Бог ты мой! Одним словом, Фред, ничего мы об этом не знаем. Ни о сне, ни о сновидениях, и, если вдуматься, о сознании, о состоянии бодрствования – тоже. Сам посуди: что нам обо всем этом известно? Мы жили – бодрствовали, спали, видели сны, и все три состояния для нас в равной мере загадка. Теперь мы переживаем все три состояния одновременно, и что? Задача хоть немного усложнилась?

Эбернети сковырнул песчинку со сломанной ножки кресла.

– Я почти все время чувствую себя абсолютно нормально, – заметил он. – Просто странности раз за разом вокруг происходят.

– Твоя ЭЭГ демонстрирует необычный паттерн, – в «научной» манере заговорил Уильям. – Много больше альфа– и бета-волн, чем у всех остальных. Как будто ты изо всех сил стремишься проснуться.

– Да, вполне похоже.

Оба умолкли, глядя на волны прибоя, лижущие мокрые обломки кресел. Волнение унималось. Вдали от берега, на грани видимости, показался большой прогулочный катер, дрейфующий по течению.

– Итак, расскажи же, что тебе удалось выяснить, – нарушил молчание Уинстон.

Эбернети описал ему данные, полученные с орбитальной станции, и результаты собственных экспериментов.

– Значит, конца этому ждать не приходится, – кивнул Уинстон, дослушав его до конца.

– Ну, разве что выйдем из этого поля. Или… у меня возникла идея устройства, носимого на голове и воссоздающего прежнее магнитное поле.

– Идея, явившаяся во сне?

– Да.

Уинстон захохотал.

– Фред, я так привык верить в рациональное мышление! Сновидения есть некий побочный эффект электрической активности нервной системы, результат случайных электрических импульсов, возникающих в отделах мозга, отвечающих за эмоции, восприятие и воспоминания… казалось бы, в высшей степени логично! Упражнение глубинного зрения! Господи, как все это узколобо, как мелкотравчато! Отчего мы не полагали, будто сновидения – величайшие путешествия в будущее, в иные вселенные, в мир, много реальнее нашего собственного! Порой, в последние секунды перед пробуждением, они именно таковыми и выглядели – словно бы мы живем в мире, переполненном смыслами так, что вот-вот взорвется… и вот, пожалуйста! Вот, пожалуйста, Фред, это наш шанс, единственный шанс, как его ни назови. Сам плывет в руки. От идеи к символу… а люди приспособятся, адаптируются, ведь это один из главных наших талантов!

– Не нравится мне все это, – сказал Эбернети. – Лично я никогда собственных снов не любил.

На это Уинстон лишь рассмеялся.

– Говорят, сознание, бодрствование тоже некогда оказалось точно таким же качественным скачком! Бегали люди на четвереньках, словно собаки, и вот однажды – может, из-за того, что Земля прошла сквозь ударную волну от взрыва какой-то далекой сверхновой – встал один из них на ноги, в изумлении огляделся вокруг и сказал: «Я есть!»

– Вот сюрприз так сюрприз, – буркнул Эбернети.

– А на сей раз каждый из нас проснулся поутру, не прекращая грезить, огляделся вокруг и спросил: «ЧТО есть я?», – с радостным смехом продолжил Уинстон. – Да, конца этому ждать не приходится, однако я приспособлюсь… Гляди, а катер-то, похоже, тонет!

С полдюжины человек на борту катера никак не могли сбросить за борт надувной спасательный плот. Наконец после множества неудач они все же спустили плот на воду, забрались на него и заработали веслами, уходя от берега прочь, в туман.

– Страшно все это, – сказал Эбернети…

И проснулся. Лаборатория выглядела – хуже некуда. Пару рабочих столов очистили от оборудования, дабы освободить место для шахматных досок, и около полудюжины лаборантов играли между собою вслепую, с завязанными глазами, отчаянно споря, где тут какая доска.

Эбернети отправился в кабинет Уинстона за бензедрином, но бензедрин, увы, кончился.

– Как долго я спал? – зарычал он, схватив за плечо одного из своих постдоков.

Глаза постдока бегали из стороны в сторону.

– Шестнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка рому! – пропел он в ответ.

Тогда Эбернети двинулся в импровизированную спальню и обнаружил там Джилл. Без одежды, в одних только синих трусах, она курила, а один из аспирантов перышком щекотал ей соски.

– О, привет, Фред, – заговорила она, глядя ему прямо в глаза. – Где ты пропадал?

– Разговаривал с Уинстоном, – с трудом проговорил он в ответ. – Ты его не видела?

– Конечно, видела! Вот только не помню, когда…

Эбернети вновь взялся за дело один. Помогать никто не пожелал. Очистив от хлама одну из смежных с лабораторией комнат, он перетащил туда необходимое оборудование, запер в шкафу три огромные коробки крекеров, и сам, чувствуя дремоту, запирался в комнате на замок. Однажды он полтора месяца провел в Китае и только после проснулся. Бывало, он пробуждался в своей старенькой «кортине», обнимая руль, будто единственного на свете друга… а впрочем, все друзья его действительно куда-то исчезли. Проснувшись, он всякий раз возвращался назад и опять приступал к работе. Ухитряясь бодрствовать по нескольку часов кряду, сделать он успел многое. Электромагниты работали превосходно, необходимые поля создавали исправно, и идея генератора магнитных полей, странного вида проволочного шлема для ношения на голове, выглядела все более многообещающей.

Устал Эбернети так, что моргнуть – и то больно. Всякий раз, как его клонило в сон, он капал на руку соляной кислотой. Ожоги покрыли предплечье сплошь, но ни один из них больше не болел. Пробуждаясь, Эбернети чувствовал себя так, точно не спал уж которые сутки. Дважды на помощь приходили его аспиранты, за что он проникся к ним искренней благодарностью. Время от времени навещавший его Уинстон только смеялся над ним. От усталости все валилось из рук. Однажды он, взявшись за лабораторный телефон, попробовал дозвониться до родителей, но все линии оказались заняты, а радио трещало статикой на всех волнах, кроме единственной станции, транслировавшей в эфир только эпизоды «Одинокого рейнджера», и Эбернети вернулся к работе. Питался крекерами и трудился, трудился, трудился…

Как-то раз, под вечер, он вышел на террасу лабораторного кафетерия, малость передохнуть. Солнце клонилось к закату, в лицо дул студеный, пронизывающий ветер, и Эбернети жадно, полной грудью вдохнул свежий воздух, напоенный янтарным солнечным светом. Далеко внизу дымились остатки города, ветер свистел в ушах, и Эбернети понимал, что он жив, и сознает, что он жив, а весь мир заполняет собою нечто очень и очень важное…

Следом за ним, на носках, странно, всепонимающе улыбаясь, по-прежнему без одежды, если не брать в расчет синих трусов, на террасу вышла и Джилл. Вдоль тела ее волнами, кошачьими лапками по воде, бежали мурашки, сила ее обаяния, недоступной, загадочной женской красы, внушала невольный страх.

Остановившись в полудюжине футов один от другого, оба они устремили взгляды вниз, в сторону бывшего своего дома. Вся округа в том месте полыхала огнем.

– Как больно, – заговорила Джилл, указывая на пожары. – Как жаль, что нам с тобою хватало мужества жить настоящей, полной жизнью только во сне…

– А я думал, мы прекрасно живем, – возразил Эбернети. – Я думал, живем мы на всю катушку и радуемся жизни каждую минуту бодрствования.

Джилл с той же всепонимающей улыбкой повернулась к нему.

– Похоже, ты всерьез так и думаешь.

– Да! – горячо откликнулся Эбернети. – Именно! Именно, что всерьез!

С этим он направился назад, в лабораторию, чтобы, вернувшись к работе, забыть обо всем остальном…

И проснулся. Вокруг вновь возвышались горы – тот самый высокогорный цирк. Теперь, стоя куда выше, он смог разглядеть еще две крохотные гранитные котловины, еще два озерца рядом с тем, первым, кобальтово-аквамариновым. Карабкаясь по россыпям осколков гранита, он двигался к перевалу. Камни пестрели яркими кляксами разноцветных лишайников. Студеный ветер высушивал пот, заливавший лицо, лучше всякого полотенца. В горах царил мир и покой, такой мир и покой, что…

– Проснись!

Уинстон… а он, Эбернети – в стенах своей комнатки (высокие гребни гор вдалеке, пыльная зелень леса внизу), вжавшийся спиной в уголок. Поднявшись, он подошел к шкафу с крекерами, по уши накачался найденным в шприцах на полу бензедрином (снег… пятна лишайников…), а затем вышел в лабораторию и врубил пожарную сигнализацию.

Сирена привлекла всеобщее внимание – тем более, что заглушить ее удалось только через пару минут. К тому времени, как Эбернети с ней справился, в ушах звенело без умолку.

– Устройство готово к пробам, – сказал он, обращаясь разом ко всем.

В группе насчитывалось человек около двадцати: одни опрятны, ухожены, будто сию минуту из церкви, другие немыты, оборваны. Сбоку, в сторонке, пристроилась Джилл.

– Что готово?! – заорал Уинстон, стремительно протолкавшись вперед.

– Устройство для избавления от грез наяву, – устало пояснил Эбернети. – Готово к испытаниям.

– Ну, раз готово, давай испытывать, о'кей? – неспешно проговорил Уинстон.

Эбернети выволок в лабораторию шлемы и прочее оборудование, расставил по местам трансмиттеры, запитал электромагниты и генераторы поля, а закончив, поднялся и утер покрывшийся испариной лоб.

– Вот это оно и есть? – спросил Уинстон.

Эбернети кивнул.

Уинстон повертел в руках один из проволочных шлемов.

– Не нравится мне эта штука! – объявил он и швырнул шлемом о стену.

Эбернети в изумлении разинул рот. Один из лаборантов с силой пихнул электромагниты, и Эбернети, охваченный внезапной яростью, подхватил с пола обломок дерева и с маху ударил им варвара. Кое-кто из ассистентов поспешил ему на подмогу, но остальные, подступив вплотную, принялись ломать, крушить оборудование. Завязалась колоссальная драка. Эбернети самозабвенно махал дубиной, испытывая невероятное удовольствие всякий раз, как удар попадет в цель. От мелких брызг крови в воздухе сделалось солоно на губах. Его труд, его изобретение разносят на части!

– Из-за тебя, из-за тебя это все! – завизжала Джилл, швырнув в него одним из шлемов.

Сбив с ног подобравшегося к электромагнитам, Эбернети вскинул импровизированную дубину, намереваясь покончить с ним раз навсегда, но тут в руке Уинстона ярко блеснул металл, сталь хирургического скальпеля. Взмахнув оружием снизу вверх, точно бейсбольный питчер, Уинстон глубоко, по самую рукоять, вонзил клинок Эбернети в диафрагму. Отшатнувшись назад, Эбернети потянул носом воздух и обнаружил, что дышать – легче легкого, что с ним все о'кей, никто его не заколол.

Развернувшись, он пустился бежать, ринулся на террасу. Уинстон, и Джилл, и все остальные, спотыкаясь, падая, рванулись за ним по пятам. Внутренний двор неведомо отчего поднялся куда выше прежнего, оставив горящий, дымящийся город далеко внизу. К самому сердцу города спускалась широкая лестница неимоверной длины. Ночь выдалась ветреной, беззвездной, снизу слышались крики людей. На краю террасы Эбернети оглянулся и увидел в какой-то паре шагов от себя искаженные яростью лица преследователей.

– Нет! – вскрикнул он.

Преследователи бросились на него. Отбиваясь, Эбернети взмахнул дубиной – раз, и другой, и третий, а после развернулся к каменным ступеням лестницы, сам не понимая, как, споткнулся, кувырком полетел вниз, вниз, вниз, и…

И проснулся. Проснулся, по-прежнему падая в бездну.

Черный воздух

Перевод Д. Старкова

Лиссабонскую гавань покидали торжественно, при полном параде. Полотнища стягов трещали на свежем ветру, грозно сверкала в лучах ослепительно-белого солнца медь кулеврин, священники на звучной, певучей латыни повторяли во всеуслышанье благословение Папы, на носовых и кормовых надстройках теснились солдаты в броне, матросы, по-паучьи облепившие ванты, махали почтенным жителям города, оставившим дневные труды, чтоб выйти на вершины холмов и оттуда, с насквозь пропеченных солнцем дорог, полюбоваться бессчетным множеством собравшихся в гавани кораблей – ведь то была Армада, Наисчастливейшая Непобедимая Армада, отправлявшаяся подчинить воле Господа еретиков-англичан. Второго такого отплытия еще не бывало и не будет вовек.

К несчастью, после выхода в море ветер целый месяц кряду дул с северо-востока, не меняя направления ни на румб, и на исходе этого месяца Армада придвинулась к Англии не более самого Иберийского полуострова. Мало этого: спеша исполнить военный заказ, португальские бондари изготовили множество предназначенных для Армады бочонков из «зеленого», сырого дерева, и к тому времени, как корабельные коки откупорили их, мясо внутри сгнило, а вода стухла. Пришлось Армаде тащиться в порт Ла-Корунья, где несколько сотен солдат и матросов, попрыгав за борт, добрались до испанского берега, а там их и след простыл. Еще несколько сотен умерли от болезней, и посему дон Алонсо Перес де Гусман эль Буэно, седьмой герцог Медина-Сидония и адмирал Армады, лежа на скорбном одре в каюте флагманского корабля, вынужден был прервать составление очередной ламентации в адрес Филиппа II, дабы отдать солдатам приказ отправиться за город и собрать там крестьян для пополнения ими команд кораблей.

Один из отрядов этих солдат завернул во францисканский монастырь невдалеке от Ла-Коруньи, где произвел немалое впечатление на мальчишек, состоявших при монастыре в услужении у монахов и ждавших возможности принять постриг самим. Монахам предложение солдат пришлось не по нраву, но воспрепятствовать им святые отцы не могли, и мальчишки, все до единого, отправились на флотскую службу.

Был среди тех мальчишек, немедля разведенных по разным кораблям, и Мануэль Карлос Агадир Тетуан, семнадцатилетний уроженец Марокко, сын жителей Западной Африки, захваченных в плен и обращенных в рабство арабами. За недолгую жизнь свою он успел повидать и прибрежный марокканский городок Тетуан, и Гибралтар, и Балеары, и Сицилию, и, наконец, попал в Лиссабон. Работал в полях, чистил конюшни, помогал вить канаты и ткать холсты, разносил еду да выпивку в тавернах, а после того, как мать умерла от оспы, а отец утонул, попрошайничал на улицах Ла-Коруньи, последнего порта, откуда отец ушел в плаванье, пока (ему тогда как раз сравнялось пятнадцать) один из францисканцев, споткнувшийся о Мануэля, спящего посреди переулка, наведя о нем справки, не приютил его в монастыре.

Без умолку хнычущего Мануэля отвели на борт «Ла Лавии», левантского галеона водоизмещением без малого в тысячу тонн. Здесь корабельный штурман, некто Лэр, взял его под опеку и повел вниз. Лэр был ирландцем, оставившим родину, главным образом ради совершенствования в собственном ремесле, но вдобавок из ненависти к забравшим в Ирландии власть англичанам, и при том настоящим гигантом: грудь – что у кабана, ручищи – толщиной в нок рея. Увидев Мануэлево горе, он, человек в душе вовсе не злой, шлепнул его мозолистой лапищей по затылку и со странным акцентом, но без запинки заговорил с ним по-испански:

– Брось хныкать, парень! Мы идем воевать треклятых англичан, а как покорим их, святые отцы из твоего монастыря в аббаты, не меньше, тебя произведут! А до того дюжина английских девиц падет к твоим ногам, моля о прикосновении вот этих самых черных ладоней, можешь не сомневаться. Давай-давай, кончай ныть. Сейчас койку тебе отведем, а как выйдем в море, и должность для тебя подыщем. Пожалуй, назначу-ка я тебя на грот-марс: наши черные – все марсовые хоть куда.

В дверь высотой не более половины своего роста Лэр проскользнул с ловкостью ласки, ввинчивающейся в крохотную норку в земле. Ладонь шириной в половину дверного проема увлекла Мануэля следом за штурманом, в полумрак. Охваченный ужасом, мальчишка едва не споткнулся на широких ступенях трапа, едва не упал на Лэра и лишь чудом сумел устоять на ногах. С полдюжины солдат далеко внизу громогласно захохотали над ним. Прежде Мануэль никогда не бывал на борту корабля крупнее сицилийских паташей[5], а большую часть немалого опыта морских плаваний получил на каботажных каракках, и потому просторная палуба там, внизу, рассеченная на части желтыми солнечными лучами, проникавшими внутрь сквозь открытые порты, огромные, как церковные окна, сплошь загроможденная бочками, тюками сена, бухтами каната, не говоря уж о сотне человек, занятых делом, показалась ему настоящим дивом. Таких огромных залов, как тот, что лежал впереди, не было даже в монастыре!

– Храни меня святая Анна, – пробормотал он, не в силах поверить, что он вправду на корабле.

– Спускайся вниз, – ободряюще велел Лэр.

Однако в огромном зале их путь не закончился. Отсюда они спустились еще ниже, в душное, вчетверо меньшее помещение, освещенное неширокими веерами света, струившегося сквозь узкие прорези портов в обшивке.

– Вот здесь будешь спать, – сказал Лэр, указывая в один из темных углов у массивного дубового борта.

Лежавшие во мраке зашевелились, засверкали глазами, поднимая веки.

– Что, штурман, еще один из тех, кого нипочем в темноте не найдешь? – сухо, уныло проскрипел кто-то.

– Заткнись, Хуан. Гляди, парень: вот эти доски отделяют твое место от остальных. Чтоб не катало тебя от борта к борту, когда выйдем в море.

– Чисто гроб – только крышкой сверху накрыться.

– Закрой пасть, Хуан.

Как только штурман указал его койку, Мануэль рухнул в нее ничком и снова заплакал. Для его роста ячейка оказалась коротковата, торчащие над палубой доски бортиков изрядно потрескались да поистерлись. Соседи спали либо толковали о чем-то друг с другом, не обращая на новенького никакого внимания. Горло сдавил шнурок медальона. Поправив его, Мануэль вспомнил о молитве.

Святой покровительницей Мануэля монахи назначили Анну, что доводилась матерью Деве Марии и, стало быть, родной бабкой самому Иисусу Христу. При Мануэле имелся небольшой деревянный медальон с ее образом, подарок аббата Алонсо. Сжав образок между пальцами, Мануэль устремил взгляд в крохотные коричневые точки – в глаза святой. «Прошу тебя, матушка Анна, – безмолвно взмолился он, – забери меня с этого корабля, унеси домой. Унеси меня домой, пожалуйста».

С этим Мануэль так крепко стиснул в руке образок, что выпуклый резной крест с обратной стороны медальона оставил след в виде багрового крестика и на его ладони. Много, много часов миновало, прежде чем он смог уснуть.

Два дня спустя Наисчастливейшая Непобедимая Армада покинула Ла-Корунью – на сей раз без стягов, без толп провожающих и даже без стелющегося по ветру дыма священного ладана… однако в тот день Господь ниспослал им западный ветер, и флотилия весьма неплохим ходом двинулась к северу. Шли корабли строем, изобретенным солдатами, стройные фаланги их взбирались с волны на волну – впереди галеасы, посредине грузовые урки, а по бокам, на флангах, громадины галеонов. Тысячи парусов, поднятых на сотнях мачт, поражали воображение: казалось, над просторами лазурной равнины высится целая роща сказочных белых деревьев.

Мануэля эта картина потрясла ничуть не меньше, чем всех остальных. «Ла Лавия» несла на борту четыреста человек, а для управления кораблем одновременно требовалось всего тридцать, и посему все три сотни солдат любовались Армадой, собравшись на юте, а свободные от вахты и успевшие выспаться матросы толпились чуть ниже, на баке.

Матросская служба Мануэля оказалась проста. Вахту ему определили с левого борта, у миделя, там, где крепились левые шкоты парусов грот-мачты и огромных треугольных полотнищ латинского парусного вооружения фока. Мануэль помогал еще пятерым товарищам натягивать все эти тросы потуже или, наоборот, отпускать – смотря по указаниям Лэра. О заведении шкотов на утки и об узлах заботились остальные, так что весь труд Мануэля сводился к тому, чтоб тянуть шкот, когда велено. Судьба его могла обернуться куда как хуже, однако замыслы Лэра, намеревавшегося отправить Мануэля, подобно другим африканцам в команде, на марс, потерпели самое позорное поражение.

Нет, Лэр, разумеется, пробовал.

– Господь одарил вас, африканцев, головами, куда лучше наших приспособленными к высоте, чтоб по деревьям ловчее лазали, спасаясь от львов, верно я говорю?

Однако, вскарабкавшись следом за марокканцем по имени Абеддин по вантам на грот-марс, Мануэль оказался посреди жуткой, бескрайней бездны: низкие серые тучи едва не касались макушки, а далеко внизу, прямо под ногами, пенились волны, расшитые белыми росчерками кильватерных струй идущих впереди кораблей… и вынести всего этого он не сумел. И вцепился руками-ногами в леерную стойку грот-марса, да так, что оторвать его и с хохотом, с руганью спустить вниз удалось только впятером. Тогда Лэр с превеликим отвращением, однако не прилагая к тому особых усилий, отлупил его тростью и оттолкнул к левому борту у миделя.

– Должно быть, ты – просто сицилиец, подпаленный на солнце!

Вот так Мануэля и назначили шкотовым.

Несмотря на сей инцидент, с товарищами по команде он сдружился неплохо. Нет, не с солдатами, разумеется: солдаты держались с матросами грубо, заносчиво, а матросы во избежание ругани или зуботычин старались обходить их стороной. Таким образом, три четверти экипажа считали себя людьми иного сорта, оставаясь для прочих чужими. Посему матросы предпочитали свою компанию. Разношерстный экипаж собирали по всему Средиземноморью, и Мануэль, пусть даже новенький на борту, ничем не выделялся среди остальных. Объединяла матросов только общая враждебность к солдатам.

– Да этим героям даже острова Уайт не захватить, если мы их туда не доставим! – ворчал Хуан.

Первым делом Мануэль перезнакомился с товарищами по вахте, а затем и с соседями по койке. Свободно говоривший по-испански и по-португальски, неплохо знавший арабский, латынь, сицилийское и марокканское наречие, в своем углу нижней палубы полубака он мог разговаривать с кем пожелает. Марокканцы время от времени звали его в переводчики, и чаще всего это означало, что ему предстоит рассудить какой-нибудь спор. В подобных случаях сообразительный, проворный умом Мануэль нарочно «переводил» так, чтоб примирить спорщиков меж собой. Единственным чистокровным испанцем поблизости был тот самый Хуан, встретивший приведенного Лэром Мануэля язвительными замечаниями. Поболтать он любил, причем постоянно жаловался всем соседям на жизнь или пророчил недоброе.

– Я уже бился с Эль Драко там, в Вест-Индиях! – похвалялся он. – Наше счастье, если сумеем проскользнуть мимо этого дьявола. Хотя нет, не уйти нам от него, ни за что не уйти, попомните мое слово…

Товарищи Мануэля по вахте держались куда веселее, и работать либо упражняться с ними в матросском деле под зорким присмотром никому не дававшего спуску Лэра было одно удовольствие. Мануэля они звали то Марсовым, то Древолазом и постоянно вышучивали его уточные узлы, упорно сопротивлявшиеся быстрому роспуску. Неумение управляться с узлами стоило Мануэлю множества ударов Лэровой тростью, однако на борту имелись матросы гораздо хуже, и неприязни к нему штурман вроде бы не питал.

Постоянные жизненные перемены научили Мануэля приноравливаться к чему угодно, и вскоре матросские будни сделались для него чем-то вполне естественным. Разбуженный окриком Лэра или Пьетро, старшего над шкотовыми у миделя с левого борта, Мануэль мчался на батарейную палубу, где начинались владения солдат, а оттуда – к тому самому большому трапу, ведущему на свежий воздух. Только после этого он мог с уверенностью сказать, какое теперь время дня. Первую неделю возможность выбраться из полумрака нижних палуб под ясное небо, навстречу ветру и свежему воздуху, доставляла невероятное, невыразимое наслаждение, однако чем дальше Армада продвигалась на север, тем холодней становилось вокруг. Отстояв вахту, Мануэль с товарищами спешили на камбуз, где получали порцию сухарей, воды и вина. Порой коки резали нескольких коз или кур и варили похлебку, но чаще всего матросам доставались одни только сухари – сухари, не успевшие просохнуть и зачерстветь в бочках. Последнее обстоятельство без устали проклинали все до единого.

– Морской сухарь – он лучше всего, когда тверд, как дерево, и источен червями, – пояснил Мануэлю Абеддин.

– Как же их тогда едят? – удивился Мануэль.

– Хочешь – стучи куском сухаря по столу, пока черви не выпадут, а хочешь – так, с червями, и ешь.

Все прочие захохотали, и Мануэль рассудил, что Абеддин, по всей вероятности, шутит, но… мало ли – а может, и нет?

– С души воротит от этой липкой дряни, – сказал Пьетро по-португальски, а Мануэль перевел его слова двум молчаливым африканцам, понимавшим только марокканский арабский, и, перейдя на испанский, согласился, что для желудка такая пища тяжеловата.

– Хуже всего, – заметил он, – что сверху все черствое, а изнутри – свежее, мягкое.

– Свежими да мягкими они отроду не бывают.

– Точно: мягкое – это черви.

Чем дольше продолжался поход, тем дружней становились соседи по нижней палубе. Еще дальше к северу марокканцы начали ужасно мерзнуть. К тому времени, как они спускались в низы после вахты, их темная кожа покрывалась мурашками, точно скошенный луг – стерней, губы и ногти синели, а прежде чем уснуть, каждый из них битый час дрожал, трясся, стуча зубами, будто карнавальный плясун – кастаньетами. Вдобавок волны Атлантики становились все выше и выше, и матросов, вынужденных нацепить на себя всю одежду, какая у них имелась, ничем не прикрытых, не защищенных, болтало в койках, от доски до доски, из стороны в сторону. Со временем марокканцы, а за ними и все остальные обитатели нижней палубы полубака приноровились спать по трое в одной койке, по очереди перебираясь в середку и прижимаясь друг к другу, точно ложки. Таким образом, притиснуть спящего к перегородке качка, конечно, могла, но от края до края койки спящих уже не швыряло. Готовность Мануэля присоединиться к этаким троицам, ложась у перегородки, сделала его всеобщим любимцем: все были согласны, что подушка из него – хоть куда.

Захворал он скорее всего из-за рук. Да, дух его смирился с крестовым походом на север в два счета, однако тело за духом не поспевало. Ежедневно нянчась с жесткими пеньковыми тросами, он здорово стер, ободрал ладони. Морская соль, занозы, утки шкотов и башмаки товарищей тоже оставили на руках немало отметин, так что под конец первой недели матросской службы ладони пришлось бинтовать полосами холста, оторванными от подола рубахи. Когда Мануэля охватила горячка, ладони начали отзываться ноющей болью на каждый толчок сердца, и он рассудил, что сквозь них-то, через все эти раны да ссадины, хворь и проникла в нутро.

Вслед за ладонями взбунтовался желудок: в нем стало решительно невозможно хоть что-нибудь удержать. От одного вида сухарей и похлебки Мануэля выворачивало наизнанку. Горячка усилилась тоже. Ослабший, иссохший, мучимый неудержимым поносом, он только и делал, что торчал на носу «Ла Лавии».

– Сухарями отравился, не иначе, – сказал ему Хуан. – Совсем как я в Индиях. Вот что выходит, если сухари на хранение укладывать, не просушив. Они бы еще сырым тестом эти бочонки набили!

Соседи по койкам рассказали о Мануэлевой хвори Лэру, и Лэр велел оттащить его в лазарет, устроенный на нижней палубе со стороны кормы, в просторном помещении, которое занедужившим приходилось делить с рудерпостом – огромным, гладко отполированным бревном, поднимавшимся из-под настила и уходившим вверх сквозь потолок. Здесь содержались серьезно больные. Уложенный на тюфяк, Мануэль тоже почувствовал себя хуже некуда: терзаемый тошнотой, он жутко перепугался царившего в лазарете запаха мертвечины. Лежавший на соседнем тюфяке пребывал в бесчувствии, перекатывался с боку на бок в такт качке. Пламя свечей в трех фонарях не столько освещало невысокое помещение лазарета, сколько наполняло его множеством пляшущих теней. Один из монахов-доминиканцев, брат Люсьен, дал ему горячей воды, утер лицо лоскутом ткани, а после недолгой беседы выслушал исповедь Мануэля. Конечно, исповедоваться надлежало только настоящему священнику, но ни того, ни другого сие нисколько не волновало. Корабельные попы лазарета не жаловали, служить предпочитали лишь перед солдатами да офицерами, а вот брат Люсьен славился тем, что охотно совершал богослужения и для матросов, отчего был среди них весьма популярен.

Горячка сделалась настолько скверной, что Мануэль не мог проглотить ни крошки. Шли дни, и, пробуждаясь, он обнаруживал рядом вовсе не тех, кто окружал его, когда он засыпал. Сомнений не оставалось: смерть его не за горами, и Мануэль вновь горько пожалел о том, что был поверстан на флотскую службу, в матросы Наисчастливейшей Непобедимой Армады.

– Зачем мы здесь? – хрипло спросил он брата Люсьена. – Отчего б не оставить англичан в покое? Пускай отправляются в ад, если им так угодно!

– Задача Армады – не только в сокрушении английских еретиков, – отвечал доминиканец, пристраивая свечу поближе к раскрытой книге, которую обычно прятал под рясой, – не Библии, какой-то другой, совсем небольшой, тоненькой.

Тени вокруг прянули вверх, заплясали на закопченных бимсах и досках над головами, рудерпост, проворачиваясь, заскрипел о кожаную манжету в полу.

– Тем самым, – продолжал брат Люсьен, – Господь посылает нам испытание. Вот, слушай: «Жду я явления огня очищающего, жду пламенного омовения от шлака тщеты, от внешнего, от наносного, ибо в строгости, мне присущей, я – словно тот, кто испытует злато горнилом. Но когда будешь испытан ты, точно огнем, чистое злато души твоей, точно огнь, станет зримым; тогда дано будет тебе узреть Господа твоего, а видя его, узришь ты и светозарный истинный лик свой». Помни об этом и будь крепок духом. Вот, выпей воды – давай-давай, или хочешь Господа своего подвести? Это тоже часть испытания.

Мануэль выпил, и его тут же вырвало. Тело его стало не более чем огоньком, язычком пламени, заключенным в человечью кожу и рвущимся наружу сквозь израненные ладони. Утратив счет дням, он забыл обо всех, кроме брата Люсьена да себя самого. Казалось, они остались вдвоем на всем белом свете.

– Я совсем не хотел покидать монастырь, – сознался он доминиканцу, – но и совсем не думал остаться там надолго. Подолгу я еще нигде не задерживался. Да, монастырь был мне домом, но я понимал, что дом мой не там. Настоящего дома я пока не нашел. Говорят, в Англии кругом лед… а я снег видел только раз в жизни, в Каталонских горах… отче, скажи: мы вернемся домой? Мне одного только хочется – в монастырь воротиться и стать святым отцом, как ты.

– Домой мы вернемся, непременно вернемся, а кем ты станешь – известно одному Господу. Не волнуйся, место для тебя у Него припасено, а пока – спи. Спи, засыпай.

К тому времени, как горячка пошла на убыль, ребра начали выпирать из-под кожи, будто пальцы сжатого кулака. Мануэль едва смог подняться. Из мрака явственно, словно воспоминание, проступило узкое лицо брата Люсьена.

– Попробуй-ка, съешь похлебки. Очевидно, Господь почел нужным оставить тебя здесь.

– Спасибо тебе за заступничество, святая Анна, – с трудом прохрипел Мануэль, жадно хлебая бульон. – Мне бы хотелось на место вернуться. К своим.

– Скоро вернешься. Потерпи еще малость.

Вскоре Мануэля вывели на палубу. Казалось, он не идет, а плывет, парит, держась за леера и леерные стойки. Лэр и товарищи по вахте встретили его с радостью. Всюду вокруг буйствовала синева: за бортом шипели волны, в небе, спеша на восток, теснились, толкались боками низкие облака, а сквозь прорехи меж ними тянулись книзу, вонзаясь пиками в воду, солнечные лучи. От вахты его освободили, однако Мануэль оставался на посту, у миделя с левого борта, покуда хватало сил. Жив… одолел хворь… в такое просто не верилось! Разумеется, поправился он не до конца – к примеру, ничего твердого, особенно сухарей, есть не мог и потому питался только вином да похлебкой. Вдобавок за время болезни он изрядно ослаб, и голова постоянно кружилась, однако на палубе, на ветру, ему, определенно, становилось все лучше и лучше, и Мануэль старался проводить снаружи как можно больше времени. Был он на палубе и в ту минуту, когда впереди впервые показались берега Англии. Солдаты возбужденно, восторженно завопили, указывая вперед, в сторону поднявшегося над горизонтом мыса Лизард, как назвал его Лэр. За время плавания Мануэль так привык к морю, что невысокая коса, торчащая из воды слева по носу, казалась чем-то противоестественным, чужим в морском царстве, как будто великий потоп едва-едва пошел на убыль и эти затопленные холмы, насквозь промокшие, покрытые зеленой, живой морскою травой, поднялись над волнами всего минуту назад.

Вот она, Англия…

Спустя еще пару дней они впервые встретились с английскими кораблями. Куда быстроходнее испанских галеонов, однако гораздо меньшие, помешать движению Армады они могли бы не более, чем мухи – движению стада коров. Волны сделались круче и, следуя одна за другой много ближе, начали раскачивать «Ла Лавию» так, что Мануэлю с трудом удавалось устоять на ногах. Раз он здорово приложился головой о переборку, а еще как-то содрал с ладони коросту, пытаясь удержать равновесие среди этакой качки. Однажды утром, не в силах подняться, он остался лежать в полумраке нижней палубы полубака – счастье, что товарищи начали приносить ему миски с похлебкой. Так продолжалось довольно долго, и Мануэль снова встревожился: вдруг смерть его все же не за горами? И вот наконец вниз спустились Лэр с Люсьеном.

– Пора подниматься, – объявил Лэр. – До боя не больше часа, и ты тоже нужен. Мы подыскали тебе работу по силам.

– Всего-навсего фитили канонирам готовить, – пояснил брат Люсьен, помогая Мануэлю встать на ноги. – А Господь тебе в том поможет.

– Да, тут уж придется Господу расстараться, – заметил Мануэль.

И тут он обнаружил, что явственно видит души обоих, мерцающие над их головами, точно тройные узлы, трилистники из полупрозрачного пламени, вздымающегося кверху от корней волос и озаряющего черты лиц.

– Чистое злато души твоей, точно огнь, станет зримым, – вспомнил Мануэль.

– Тише, – сдвинув брови, велел ему доминиканец, и Мануэль понял: то, что читал брат Люсьен, – секрет.

Поднявшись на палубу, Мануэль заметил, что теперь может видеть и воздух, отчего-то окрасившийся алым. Казалось, все они – на дне океана алого воздуха, но в то же время на поверхности океана голубой воды. Выдыхаемый кем-либо, воздух темнел, клубился, точно пар из конских ноздрей в морозное утро… только не белесый, как положено пару, – малиновый. Мануэль так и замер, глядя вокруг, дивясь новым способностям, дарованным Господом его глазам.

– Сюда, – сказал Лэр, грубовато подталкивая его вперед, через палубу. – Вот эта бадейка с трутом – твоя. А это – фитиль, понятно?

Действительно, у борта стояла бадья, доверху полная свитого в тугие кольца плетеного шнура. Конец шнура, торчавший над краем бадьи, тлел, окрашивая воздух вокруг темным багрянцем.

– Фитиль, – кивнув, повторил Мануэль.

– Вот тебе нож. Режешь фитиль на куски вот такой примерно длины и поджигаешь их от того, который всегда при тебе. Зажженные фитили раздаешь подошедшим канонирам или сам им несешь, если покличут… да гляди, все зажженные фитили не раздай, сам без огня не останься. Понятно?

Снова кивнув в знак того, что все понял, Мануэль уселся на палубу рядом с бадьей. Головокружение не унималось. В считаных футах от него, выставив дуло за борт, в отворенный порт, возвышалась одна из самых больших пушек «Ла Лавии». Пушкари появлению Мануэля заметно обрадовались. По ту сторону палубы, у миделя с левого борта, несли вахту его товарищи, шкотовые. Солдаты, выстроенные на юте и на баке, возбужденно кричали, сверкая на солнце, словно свежие устрицы. Сквозь пушечный порт виднелся кусочек английского берега.

– Гляди, парень, пальцы себе не обрежь, – предостерег Мануэля Лэр, подошедший взглянуть, как у него дела. – Видишь, вон там? Это – остров Уайт. Возьмем его в кольцо и наверняка захватим, и, опираясь на него, разовьем атаку. Такую силищу кораблей да солдат им с острова нипочем не выбить. По-моему, план – хоть куда.

Но планы планами, а на деле все обернулось иначе. Развернувшись в огромный полумесяц из пяти отдельных фаланг, корабли Армады оцепили восточный берег острова Уайт. Однако, огибая остров, передовые галеасы столкнулись с необычайно, невиданно упорным сопротивлением со стороны англичан. Вдоль бортов кораблей расцвели белые облачка дыма, немедля окрасившегося алым, вокруг оглушительно загрохотало…

И тут из-за южной оконечности острова, прямо во фланг Армаде, выдвинулись корабли Эль Драко, и «Ла Лавия» вдруг оказалась в бою. Солдаты, взревев, выстрелили из аркебуз, а огромная пушка поблизости вместе с лафетом отскочила назад, бабахнув так, что Мануэля швырнуло о борт. После этого он почти перестал что-либо слышать. Между тем всем вокруг разом потребовались его фитили. Отсекая от шнура куски нужной длины, Мануэль прижимал их концы к концу горящего и раздувал, раздувал, пробуждал огонь к жизни алыми дуновениями. За ядрами, свистевшими в кровавом воздухе над головой, тянулись багровые шлейфы вроде кильватерных струй. Угрюмые канониры выхватывали фитили из его рук и опрометью мчались назад, к пушкам, уворачиваясь от грохочущих о палубу такельблоков. Огромные, точно грейпфруты, ядра с английских кораблей, со свистом летящие к «Ла Лавии» и проносящиеся мимо, Мануэль видел прекрасно… как и полупрозрачные трилистники пламени, бушующего, вздымающегося над головами людей выше прежнего.

Внезапно ядро, угодившее прямо в пушечный порт, сшибло пушку с лафета, а канониров расшвыряло по палубе. Вскочив на ноги, Мануэль с ужасом отметил, что трилистники пламени вокруг голов упавших угасли – теперь он отчетливо видел темя каждого, и каждый из них был всего лишь человеком, комком истерзанной плоти, распластанной по вспаханным ядром и лафетом доскам палубного настила. Всхлипнув, он бросился поднимать канонира, у которого всего-навсего текла кровь из ушей, но по плечам больно хлестнула трость Лэра.

– Режь фитили! О ребятах без тебя есть, кому позаботиться!

И Мануэль, несмотря на дрожь в пальцах, продолжил резать фитильный шнур на куски, отчаянно раздувая огонь. Вокруг грохотали пушки, пронзительно визжали ничем не защищенные от чугунного града солдаты на юте и баке, и алый воздух при каждом выстреле подергивался кровавой рябью.

Следующие несколько дней были ознаменованы полудюжиной подобных баталий: Армаду теснили мимо острова Уайт, в Ла-Манш. Горячка никак не давала уснуть, и по ночам Мануэль помогал раненым соседям по нижней палубе – придерживал мечущихся в бреду, утирал испарину с их лиц, хотя сам чувствовал себя немногим лучше. С рассветом, съев сухари и выпив положенную чарку вина, он отправлялся к своей бадье, к фитилям, ждать очередной схватки. Самый большой галеон на левом фланге, «Ла Лавия» неизменно принимала на себя львиную долю натиска англичан. На третий день прежние товарищи Мануэля по вахте угодили под удар брам-рея, рухнувшего с грот-мачты и насмерть придавившего Ханана с Пьетро. Вопя от невыносимой душевной муки, Мануэль бросился к ним на помощь, отволок оглушенного Хуана в низы и снова вернулся на палубу. Вокруг то и дело кто-нибудь падал с ног, но он как ни в чем не бывало носился сквозь застилающий взор алый туман, от пушки к пушке: изрядно повыбитые огнем неприятеля, каждый раз отряжать человека за фитилем канониры уже не могли. Когда бой подходил к концу, он ухаживал за ранеными в лазарете, превратившемся в сущее преддверие ада, и помогал сбрасывать за борт умерших, прохрипев над каждым телом короткую молитву за упокой души павшего, и не оставлял без заботы солдат, прятавшихся за фальшбортами, напрасно ожидая, когда же англичане подойдут на расстояние выстрела из аркебузы.

– Мануэль, фитиль! Мануэль, воды! Помоги, Мануэль! – только и слышалось на палубе… и Мануэль, подстегиваемый лихорадочным приливом сил, спешил на подмогу.

Как-то раз, в постоянной спешке, посреди яростной схватки, он едва не налетел на свою покровительницу, святую Анну, откуда ни возьмись появившуюся возле его бадьи.

– Бабушка! – в изумлении вскричал он. – Не место тебе тут! Здесь опасно!

– Ты помогаешь людям, вот я и пришла пособить тебе, – отвечала святая, указывая поверх пурпурной зыби в сторону одного из вражеских кораблей.

Над бортом корабля расцвело облачко дыма, а из облачка появилось, взвилось над водой пушечное ядро. Ядро Мануэль видел явственно, точно оливку, брошенную в него через комнату. Округлый черный шар, лениво вращаясь, приближался, становился все больше и больше, и Мануэлю сделалось ясно: ядро летит к нему, прямо к нему, так, что линия выстрела проходит точно сквозь его сердце.

– Э-э… преподобная Анна, – промямлил он, надеясь привлечь к сему внимание святой покровительницы.

Однако святая Анна и сама прекрасно все видела. Легонько коснувшись Мануэлева лба, она вознеслась вверх, на грот-марс, мимо ничего не замечавших солдат. Косясь на нее, Мануэль не забывал поглядывать и за полетом приближавшегося ядра. Повинуясь прикосновению ее десницы, такелажный блок грота-рея рухнул вниз, столкнулся с летящим ядром. Сбитый с курса, чугунный шар врезался в палубу, где и застрял, до половины уйдя в толстые доски настила. Глядя на черную полусферу, Мануэль невольно разинул рот, но тут же поднял взгляд и помахал рукой святой Анне, а та, помахав в ответ, взвилась ввысь, в небеса, скрылась среди алых туч. Преклонив колени, Мануэль возблагодарил и ее, и пославшего ее на подмогу Иисуса, и вернулся к своим фитилям.

Спустя ночь или две – этого Мануэль точно сказать не мог, так как течение времени сделалось для него чем-то гибким, неуловимым, а главное, утратило всякий смысл – Армада бросила якорь на рейде Кале, близ фламандского берега. Впервые со дня отбытия из Ла-Коруньи на борту воцарился покой, качка утихла, и, вслушиваясь в ночь, Мануэль понял: весь этот несмолкающий хор, все эти скрипы да треск – голос команды, не корабля. Быстро покончив с положенной порцией вина и воды, он двинулся вдоль нижней палубы, беседуя с ранеными и по возможности помогая им избавиться от заноз. Многие просили Мануэля к ним прикоснуться, так как его беготня сквозь самую гущу битвы не прошла незамеченной: еще бы – в этаком-то аду, да не получить ни царапины! В прикосновении он никому не отказывал, а кто пожелает, над теми читал и молитвы, а обойдя всех, отправился наверх. С юго-запада дул нежный бриз, «Ла Лавия» легко, невесомо покачивалась на волнах. Воздух впервые за целую неделю оказался чист и прозрачен, от алой пелены не осталось даже следа. Теперь Мануэль явственно видел и звезды над головой, и огоньки в глубине фламандского берега, мерцавшие наподобие звезд, упавших с неба и догорающих, доживающих жизнь на земле.

По палубе из стороны в сторону, заметно припадая на одну ногу, то и дело отклоняясь от привычного курса, чтоб обогнуть бреши в настиле, расхаживал Лэр.

– Лэр, тебя ранило? – спросил Мануэль.

Лэр только глухо рыкнул в ответ, и Мануэль двинулся рядом. Вскоре Лэр, остановившись, сказал:

– Говорят, ты теперь святой, потому что последние несколько дней носился по палубе так, точно вся стрельба по нам не страшнее обычного града, однако тебя даже ни разу не зацепило. А я так скажу: ты просто дурень, вот смерти и не боишься. Известное дело: дураки пляшут там, откуда ангелы бегут без оглядки… и это тоже часть наложенного на нас проклятия. Кто знает, что да как, и все делает верно, тот в итоге и попадает в беду… порой именно потому, что действует вроде бы наверняка. Ну, а безголовые дурни, прущиеся в самое пекло, выходят оттуда целехоньки…

– Как нога-то? – спросил Мануэль, глядя на его походку.

– Не знаю даже, что с ней станется дальше, – пожав плечами, ответил Лэр.

Под ближайшим фонарем Мануэль остановился и взглянул Лэру в глаза.

– Святая Анна явилась к нам во время боя и сбила с неба ядро, летевшее прямо в меня. Не зря же, не просто так она спасла мне жизнь.

– Еще чего! – рявкнул Лэр, пристукнув о палубу тростью. – Ты, парень, в горячке умом повредился!

– Я и ядро могу показать! – возразил Мануэль. – Вон, в настиле застряло!

Но Лэр, даже не взглянув на ядро, заковылял прочь.

Встревоженный словами и хромотой штурмана, Мануэль устремил взгляд в море, в сторону фламандского берега… и увидел вдали нечто непонятное.

– Лэр!

– Чего тебе? – донесся отклик Лэра от противоположного борта.

– Там светится что-то… да ярко как! Будто бы души всех англичан, вместе взятых…

Голос Мануэля дрогнул.

– Что?!

– К нам приближается что-то странное. Поди сюда, штурман, взгляни!

Топ… топ… топ… а затем Мануэль услышал, как Лэр с шипением втянул воздух сквозь сжатые зубы и вполголоса выругался.

– Брандеры!!! – заорал Лэр во всю силу легких. – Брандеры! Подъем! Все наверх!

Не прошло и минуты, как палуба превратилась в сущий бедлам: всюду солдаты, шум, беготня…

– Идем со мной, – велел Лэр.

Мануэль последовал за штурманом на бак – туда, где уходил в глубину якорный трос. Тут Лэр вручил ему раздобытую где-то по пути алебарду.

– Руби канат.

– Но, господин штурман, мы же якорь потеряем.

– Эти брандеры так велики, что не остановишь, а если там антверпенский огонь[6], они взорвутся и погубят нас всех. Руби!

Мануэль принялся рубить неподатливый трос толщиной в ствол небольшого деревца. Но сколько он ни старался, а перерубить сумел только одну-единственную прядь, и тогда Лэр, выхватив у него алебарду, неуклюже, стараясь не опираться на поврежденную ногу, взялся за дело сам. Тут до обоих донесся крик капитана «Ла Лавии»:

– Руби якорь!

Лэр громогласно захохотал.

Натянутый трос с треском лопнул, корабль снялся с места, но брандеры были уже совсем рядом. В адском зареве Мануэль ясно видел английских матросов, снующих по пылающим палубам прямо сквозь пламя, точно саламандры или демоны. Да, все это – дьяволы, тут никаких сомнений быть не могло. Возвышавшееся над четырьмя парами брандеров пламя имело ту же демоническую природу, что и моряки-англичане: из каждого его ярко-желтого языка таращилось, высматривая Армаду, око английского демона. Порой эти демоны выпрыгивали из бушевавшего над брандерами пекла в тщетных попытках долететь до «Ла Лавии» и сжечь ее дотла. Жаркие угли Мануэль отгонял, отражал деревянным образком святой Анны да усвоенным в мальчишестве, на Сицилии, жестом, оберегающим от дурного глаза. Тем временем корабли Армады, освободившись от якорей, дрейфовали по течению без руля и ветрил и, торопясь уклониться от брандеров, нередко сталкивались друг с дружкой. Как бы яростно ни орали капитаны и прочие офицеры на коллег с других кораблей, все попусту. В кромешной тьме, да без якорей, собрать флот воедино не удалось, и за ночь большую часть кораблей унесло в Северное море. Впервые безупречные фаланги Армады оказались рассеяны, и снова сплотить ряды им было не суждено.

Когда все это кончилось, лишенная якоря «Ла Лавия» легла в дрейф, держа позицию при помощи парусов. Здесь, в Северном море, офицеры принялись выяснять, что рядом за корабли и каковы последние указания адмирала Медина-Сидония. В ожидании новостей Мануэль с Хуаном стояли на палубе, среди соседей по койкам. Хуан уныло покачал головой.

– Я в Португалии все больше пробки делал. Так вот, мы там, в Канале, были, будто пробка, которую вгоняют в бутылочное горлышко. Пока держались в горлышке, все у нас было в порядке: горлышко-то все уже да уже, попробуй нас выковырни! А вот теперь англичане пропихнули нас внутрь, в бутылку, и плаваем мы тут, в опивках пополам с гущей, и из бутылки нам больше не выбраться.

– Сквозь горлышко точно не выбраться, – согласился кто-то из остальных.

– Да и по-другому – никак.

– Господь не оставит нас. Господь доведет нас до дому, – возразил Мануэль.

Хуан вновь угрюмо покачал головой.

Не рискнув пробиваться в Ла-Манш, адмирал Медина-Сидония решил обогнуть Шотландию, а затем направить Армаду домой. Знавший северные воды, как никто из испанских лоцманов, Лэр целый день провел на флагмане, помогая прокладывать курс.

Потрепанный флот двинулся прочь от солнца, к верхним широтам студеного Северного моря. После ночной атаки брандеров Медина-Сидония всерьез принялся восстанавливать строгую дисциплину. Однажды пережившим множество баталий в Ла-Манше довелось стать свидетелями казни одного из капитанов, повешенного на ноке рея за то, что, вопреки запрету, позволил своему кораблю опередить флагман. Долго каракка, превращенная в эшафот, сновала вдоль общего строя, дабы все до единого воочию видели труп капитана-ослушника, куклой болтавшийся над волнами…

Мануэль взирал на все это со страхом и отвращением. Умирая, человек становился попросту мешком с костями: души капитана среди облаков в вышине видно не было. Возможно, сгинула в глубине моря, направившись в ад… Странное то было преображение – смерть. Отчего только Господь не соблаговолил объяснить потолковее, что ждет человека после?

Итак, «Ла Лавия», подобно всем прочим, послушно тащилась за адмиральским флагманом. Армада шла дальше и дальше, к северу, в царство стужи. Порой по утрам, поднимаясь на палубу, вахтенные дивились снастям, обросшим бахромою сосулек, сверкавших в пронзительно-желтом свете зари, словно бриллиантовые ожерелья. Бывало, море за бортом белело, как молоко, а небо над мачтами становилось серебряным. В иные дни волны обретали цвет кровоподтека, небеса же окрашивались свежей, бледной лазурью такой чистоты, что Мануэль, глядя вокруг, задыхался от страстного желания уцелеть в этом плавании и жить долго-долго, до глубокой старости. Все бы ничего… вот только холод здесь царил просто убийственный. Ночи в жару горячки вспоминались теперь с той же нежностью, что и первый дом Мануэля на побережье Северной Африки.

Мороз не щадил никого. Вся живность на борту повымерла, а потому камбуз закрыли и команда осталась без горячей похлебки. Адмирал урезал ежедневные рационы для всех, включая себя самого. Недоедание приковало его к постели до самого завершения плавания, однако матросам, работавшим с вымокшим, а то и обледенелым такелажем, приходилось еще того хуже. Глядя на мрачные лица в очереди за двумя сухарями и большой кружкой вина с водой (вот и весь дневной рацион), Мануэль рассудил: не иначе, плыть им на норд, пока солнце не скроется за горизонтом и не окажутся они в ледяном царстве смерти, на Северном полюсе, где власти Господа, почитай, нет, а уж там все сдадутся, опустят руки и в одночасье помрут. И в самом деле ветры домчали Армаду почти до самой Норвегии, страны фьордов, и только там нашпигованные ядрами корабли с огромным трудом удалось развернуть к западу.

После этого в «Ла Лавии» открылось не меньше двух дюжин новых течей. Хочешь не хочешь, пришлось матросам, и без того выбившимся из сил, обуздывая галеон, круглые сутки трудиться на помпах. Пинта вина и пинта воды в день – откуда тут взяться силам? Стоило ли удивляться, что мрут люди, как мухи? Кровавый понос, простуда, любая царапина – все это означало скорый, неотвратимый конец.

Тут воздух снова сделался зримым, на этот раз – густо-синим. Выдыхаемый, он становился еще темнее, окружал каждого облаком, затмевавшим пылающие над головами венцы человеческих душ. Лазарет опустел: всех раненых постигла смерть. В последние минуты многие звали к себе Мануэля, и он держал умирающих за руку или касался их лбов, а когда очередная душа, расставаясь с телом, угасала, точно последние язычки пламени над углями затухающего костра, молился за упокой уходящего. Теперь его звали на помощь другие, обессилевшие настолько, что не могли подняться с коек, и Мануэль шел к ним, сидел рядом, никого не оставляя в беде. Двоим из таких удалось оправиться от поноса, после чего Мануэля стали звать к себе чаще прежнего. Сам капитан, захворав, попросил его о прикосновении, но все равно умер, как и большинство остальных.

Однажды утром Мануэль встретил на палубе, у борта, Лэра. День выдался студеным и пасмурным, море сделалось серым, точно кремень. Солдаты, выводя наверх лошадей, гнали их за борт, чтобы сберечь пресную воду.

– Этим следовало заняться сразу же, как только нас вытеснили из Рукава, – сказал Лэр. – Сколько воды на них даром потрачено…

– А я и не знал, что у нас лошади есть на борту, – признался Мануэль.

Лэр горько, невесело рассмеялся.

– Ну, парень, по части глупости ты всякому фору дашь! Сюрприз за сюрпризом!

Лошади неуклюже падали в воду, сверкали белками глаз, бешено раздували ноздри, выпуская наружу клубы темно-синего воздуха, барахтались у борта в недолгих попытках спастись…

– С другой стороны, неплохо бы часть на мясо забить, – заметил Лэр.

– Это ж лошади?

– Хоть конина, а тоже мясо.

Лошади исчезли из виду, сменив синь воздуха на серую, точно кремень, воду.

– Жестокость это, – сказал Мануэль.

– В «конских широтах»[7] они по часу бы мучились, – пояснил Лэр. – Лучше уж так. Видишь вон те высокие облака? – спросил он, указывая на запад.

– Вижу.

– Стоят они над Оркнейскими островами. Над Оркнейскими… а может, и над Шетландскими, я уже ни в чем не уверен. Интересно будет взглянуть, сумеет ли это дурачье благополучно провести нашу лохань сквозь архипелаг.

Оглядевшись вокруг, Мануэль обнаружил поблизости всего около дюжины кораблей: очевидно, большая часть Армады ушла вперед, за горизонт. Но, стоило ему задуматься о последних словах Лэра (кому же, как не ему, штурману, вести корабль сквозь лабиринт северной части Британских островов?), Лэр закатил глаза, точно одна из тонущих лошадей, и мешком рухнул на палубу. Мануэль с еще парой матросов поспешили отнести штурмана вниз, в лазарет.

– Это все его нога, – сказал брат Люсьен. – Ступню размозжило, вот нога и загнила. Позволил бы он мне ее отнять…

К полудню Лэр снова пришел в себя. Не отходивший от него ни на шаг, Мануэль взял штурмана за руку, однако Лэр, нахмурившись, отдернул ладонь.

– Слушай, парень, – с трудом заговорил он. Душа его мерцала, точно синяя шапочка-пилеолус, едва прикрывающая спутанные волосы цвета соли с перцем. – Я тебя кой-каким словам научу. На будущее могут сгодиться. Слушай и запоминай: «Тор конлэх нэм ан диа».

Мануэль старательно повторил непонятную фразу.

– Еще раз.

Мануэль принялся повторять слова Лэра снова и снова, будто молитву на латыни.

– Добро, – кивнул Лэр. – Тор конлэх нэм ан диа. Запомни накрепко.

После этого он поднял взгляд к палубным бимсам над головой и на вопросы Мануэля отвечать отказался. Чувства на лице штурмана сменяли друг дружку, точно тени. Казалось, Лэр смотрит вдаль, в бесконечность. Но вот, наконец, он оторвал взгляд от потолка и вновь повернул голову к Мануэлю.

– Прикоснись ко мне, парень.

Мануэль коснулся Лэрова лба. Лэр с горькой улыбкой смежил веки. Голубой венчик пламени, оторвавшись от его темени, взвился вверх, миновал потолок и исчез.

Хоронили Лэра под вечер, в дымчатом, инфернально-буром зареве заходящего солнца. Брат Люсьен прочел над усопшим краткую мессу, бормоча так, что никто ничего не расслышал, Мануэль прижал к остывшему плечу Лэра оборотную сторону своего образка, отпечатав на коже крест, а после Лэра швырнули за борт. Глядя на все это, Мануэль дивился собственной безмятежности. Месяца не прошло с тех пор, как он кричал от гнева и муки при виде гибели товарищей, однако сейчас смотрел, как исчезает в серых, точно железо, волнах тот, кто учил его и защищал, с самому ему непонятным спокойствием.

Спустя еще пару ночей после гибели Лэра Мануэль сидел в стороне от уцелевших соседей по нижней палубе, спавших, сбившись в кучу, точно выводок котят. Сидел и наблюдал за венчиками лазурного пламени, мерцавшими над изнуренными телами матросов – глядел на них безо всякой на то причины, без каких-либо чувств. Устал он смертельно.

– Мануэль! – прошептал брат Люсьен, заглянувший в узкий проем люка. – Мануэль, ты здесь?

– Здесь.

– Идем со мной.

Мануэль поднялся и последовал за доминиканцем.

– Куда это мы?

Брат Люсьен покачал головой.

– Пора, – только и ответил он, сопроводив ответ длинной фразой на греческом.

У брата Люсьена имелся при себе небольшой, с трех сторон закрытый фонарь. Освещая им путь, оба добрались до люка, ведущего вниз.

Да, Мануэлева палуба, хоть и находилась под батарейной, была вовсе не самой нижней палубой корабля: на поверку «Ла Лавия» оказалась гораздо, гораздо больше. Спускаясь вниз, Мануэль с братом Люсьеном миновали еще три палубы, без портов, так как находились они ниже ватерлинии. Здесь, в постоянном мраке, хранились бочонки с сухарями и пресной водой, ядра, канаты и прочие корабельные припасы. Миновали они и крюйт-камеру, куда каптенармус входил только в войлочных шлепанцах, дабы искра от сапожного гвоздя, воспламенив порох, не разнесла весь корабль в щепки. Затем они отыскали люк с трапом, ведущим еще ниже. Чем дальше вниз, тем уже становились проходы, и вскоре идти, выпрямившись во весь рост, сделалось невозможно. К немалому изумлению Мануэля, полагавшего, что они уже над самым килем, а то и в каком-то странном трюме, сооруженном под килем, даже эта палуба оказалась отнюдь не последней: оставив позади затейливый лабиринт черных от сырости дощатых переборок, оба снова спустились вниз. Давным-давно заплутавший, растерянный из страха потеряться и сгинуть в чреве корабля, Мануэль крепко вцепился в руку брата Люсьена. Наконец узкий коридор закончился, приведя путников к небольшой дверце. Постучавшись в нее, брат Люсьен что-то шепнул, и дверца отворилась. Неяркий свет, хлынувший в коридор, заставил Мануэля зажмуриться.

После тесноты коридоров помещение, куда они вошли, казалось невероятно просторным. То был «канатный ящик», расположенный в носу корабля, над самым килем. Столкновение с брандерами стоило «Ла Лавии» большей части якорного каната, и жалкие его остатки занимали всего-то пару углов. Помещение освещали свечи в небольших железных канделябрах, прибитых к боковым балкам. Пол под ногами был примерно на дюйм залит водой, и пламя свечей отражалось в ее зеркале крохотными белыми точками. Крутобокие стены блестели от сырости. Посреди помещения возвышался перевернутый ящик, покрытый куском холста. Вокруг ящика собралось около полудюжины человек: солдат, один из корабельных старшин и несколько матросов из тех, кого Мануэль знал только в лицо. Трилистники кобальтового пламени над их головами придавали всему вокруг явственный синеватый оттенок.

– Мы готовы, отче, – сказал один из собравшихся брату Люсьену.

Доминиканец подвел Мануэля к накрытому холстиной ящику, а остальные обступили его кругом. Тут Мануэль заметил у ближней к корме переборки, малость не достигавшей пола, пару огромных, лоснящихся бурых крыс, моргая, пошевеливая усами, взиравших на необычное оживление. Стоило Мануэлю нахмуриться, одна из них плюхнулась в воду, покрывавшую пол, и уплыла в брешь под переборкой. Извивавшийся хвост беглянки напоминал крохотную змею, что, несомненно, вполне соответствовало истинной ее сущности. Вторая крыса даже не сдвинулась с места – только сверкнула блестящими бусинами глазок, словно расплачиваясь за неприязнь Мануэля той же монетой.

Стоя за ящиком, брат Люсьен обвел взглядом собравшихся и начал читать на латыни. Начало Мануэль сумел понять без труда:

– Верую во единого Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, видимого всего и невидимого…

Голос брата Люсьена звучал властно, но в то же время умиротворяюще, с мольбою, однако ж и с гордостью. Покончив с Символом Веры, он раскрыл новую книжицу – ту самую, что всегда носил при себе, и продолжил читать по-испански:

– Знай, о Израиль: что у людей зовется жизнью и смертью, есть словно белые и черные бусы на нити, а нить та, что служит основой извечной смене белого черным, есть неизменное житие мое, связующее воедино нескончаемую череду малых жизней и малых смертей. Как ветер сбивает корабль с пути над бездной морскою, так и блуждающие ветры чувств влекут человеческий разум к бездонным глубинам. Но слушай же! Грядет день, когда свет сущий уймет все ветры, и обуздает всю нечестивую ползучую тьму, и благословит все обители твои непорочным сиянием, от венца пламенна нисходящим!

Пока брат Люсьен читал все это, солдат не спеша обошел помещение. Вначале он водрузил на ящик тарелку с разрезанным сухарем. За месяцы морского плавания сухарь успел изрядно зачерстветь, однако кто-то не поленился нарезать его на ломтики, а ломтики отшлифовать, превратив их в гостии, тонкие до полупрозрачности облатки медвяно-желтого цвета. Дыры, проточенные в сухаре червями, придавали каждой немалое сходство со старинной монетой, сплющенной и продырявленной, чтобы носить в ухе или на шее.

Затем солдат вынул из-за ящика пустую стеклянную бутылку с отсеченным верхом, превращенную в нечто наподобие чаши, и до половины наполнил ее из фляжки тем самым кошмарным вином, что хранилось в трюмах «Ла Лавии». Доминиканец все читал и читал, и солдат, убрав фляжку, обошел собравшихся одного за другим. У каждого на руках имелись незаживающие кровоточащие порезы, и каждый, растравив ранку, протягивал к поданной бутылке ладонь, роняя в вино по нескольку капелек крови. Вскоре вино потемнело настолько, что Мануэлю, не в пример остальным, видевшему голубое зарево их душ, начало казаться бархатно-фиолетовым.

Покончив с этим, солдат поставил бутылку на ящик, возле тарелки с гостиями, а завершивший чтение брат Люсьен, бросив на него взгляд, произнес нараспев последнюю фразу:

– О светильники огненны! Озарите же глубину пещер разума, осияйте возлюбленных ваших, свет неземной и тепло им даруя, дабы стали мы с вами едины!

Взяв с ящика тарелку, он начал обходить собравшихся и каждому класть в рот гостию.

– Тело Христово приимите. Тело Христово приимите.

Мануэль с хрустом разгрыз и разжевал гостию, выточенную из сухаря. Теперь-то он, наконец, понял, что происходит. Все это – божественная литургия, поминальная служба по Лэру и по всем остальным, по всем до единого, ибо все они обречены на погибель. Там, за выгнутой наружу стеной, за отсыревшим бортом – пучина морская, жмет, давит на доски обшивки, стремится проникнуть внутрь. В конце концов все они, поглощенные морской стихией, отправятся на корм рыбам, после чего их кости украсят дно океана, куда Господь почти не заглядывает. При этой мысли у Мануэля горло перехватило, да так, что он едва сумел проглотить разжеванный сухарь.

– Кровь Христову, пролитую за вас, – начал было брат Люсьен, поднося к губам половинку бутылки, но Мануэль остановил его и вынул «чашу» из рук доминиканца.

Солдат шагнул к Мануэлю, но брат Люсьен отогнал его взмахом руки, преклонил перед Мануэлем колени и перекрестился, только не как положено, а наоборот, по-гречески, слева направо.

– Ты есть кровь Христова, – сказал Мануэль, поднося к губам брата Люсьена половинку бутылки и наклонив ее так, чтоб доминиканец смог сделать глоток.

То же самое он проделал для каждого из остальных, не исключая солдата.

– Вы есть кровь Христова.

В этой части литургии никто из них ни разу в жизни участия не принимал, и некоторые с трудом сумели проглотить вино. Обнеся «чашей» всех, Мануэль поднес ее к губам и допил все до дна.

– В книге брата Люсьена сказано: свет сущий благословит все обители твои непорочным сиянием, от венца пламенна нисходящим, и тогда все мы станем Христом. Да, так и есть. Выпили мы, и теперь мы – Христос. Глядите, – он указал на оставшуюся крысу, поднявшуюся на задние лапки, а передние сложившую перед собой, словно молится, не сводя с Мануэля круглых блестящих глазок, – даже звери все чувствуют!

Отломив кусочек гостии, он наклонился и протянул его крысе. Крыса, приняв угощение, отправила его в пасть и прикосновению Мануэля противиться тоже не стала. Стоило ему выпрямиться – кровь прилила, прихлынула к голове. Огненные венцы полыхали над теменем каждого, тянулись ввысь, лизали потолочные бимсы, озаряя канатный ящик неземным светом…

– Он здесь! – вскричал Мануэль. – Он коснулся нас светом, глядите!

С этим он прикоснулся ко лбу каждого по очереди, и собравшиеся вытаращили глаза, в изумлении дивясь виду пылающих душ, указывая пальцами на головы друг друга. Окутавшиеся непорочным белым сиянием, все они обнялись, обливаясь слезами, в бородах их засверкали улыбки невероятной ширины. Отражения свечного пламени заплясали по залитому водою полу тысячами огоньков. Вспугнутая, крыса с плеском шмыгнула в брешь под переборкой, а люди хохотали, хохотали, хохотали без умолку.

Мануэль обнял брата Люсьена. Глаза доминиканца сияли от счастья.

– Все хорошо, – дождавшись тишины, сказал Мануэль. – Господь приведет нас домой.

На верхние палубы поднялись, словно мальчишки, играющие в пещере, где им знаком каждый уголок.

Оркнейские острова Армада сумела пройти без Лэра, хотя часть кораблей при том едва-едва не погибла. Далее флот вышел в Северную Атлантику, где волны сделались шире, впадины между ними – глубже, а гребни порой превосходили высотою надстройки юта и бака «Ла Лавии».

Тут с северо-востока налетели буйные ветры, никак не желавшие униматься, и спустя три недели после прохода сквозь Оркнейский архипелаг Армада не приблизилась к Испании ни на пядь. Положение на «Ла Лавии», как и на остальных кораблях, сложилось – отчаянней некуда. Без смерти не обходилось ни дня. Умерших бросали за борт без каких-либо церемоний, разве что с крестиком, отпечатанным оборотной стороной Мануэлева образка на плече. После стольких потерь нехватка воды и пищи сделалась не такой острой, как прежде, однако угрозу собою по-прежнему представляла очень и очень серьезную. Теперь «Ла Лавией» управлял призрак, жалкая тень команды, по большей части собранная из солдат. Для постоянной работы на помпах людей уже не хватало, а Атлантика каждый день отворяла в изрядно потрепанном корпусе новые течи. Вода набиралась в трюмы в таких количествах, что исправляющий должность капитана (плавание он начинал третьим помощником) решил идти к Испании напрямик, не плутая зря вдоль незнакомого западного побережья Ирландии. Поддержанное капитанами еще полудюжины поврежденных кораблей его решение было передано основной части флота, ушедшей дальше на запад, прежде чем взять курс на Испанию, и вскоре, с дозволения прикованного хворью к постели адмирала Медина-Сидония, «Ла Лавия» повернула на юг.

К несчастью вскоре после того, как корабли повернули домой, с направления чуть к норду от веста налетел ужасный шторм. Против такого они оказались бессильны. Ныряя во впадины меж волнами, «Ла Лавия» содрогалась под их ударами, пока не очутилась невдалеке от подветренного берега, побережья Ирландии.

То был конец, и все это поняли сразу же – особенно Мануэль, так как воздух вокруг почернел. Тучи, точно тысячи черных английских ядер, в десять ярусов плыли едва не над самыми мачтами, плевались молниями, сталкиваясь друг с дружкой. Воздух под тучами тоже был черен, только не так густ: зримый, словно морские волны, ветер яростными, дымчатыми водоворотами вился вокруг мачт. Товарищи Мануэля хоть мельком, да видели подветренный берег, но сам он не мог разглядеть во всей этой черноте ничего. Между тем все вокруг завопили от страха: очевидно, корабль несло к сплошной отвесной скале. Да, если так, это вправду конец…

Однако бывшим третьим помощником, выбившимся в капитаны, оставалось лишь восхищаться. Встав к штурвалу, он закричал, веля впередсмотрящему в «вороньем гнезде» искать среди скал, на которые гонит их буря, хоть какую-нибудь бухту. Но приказание оставаться на местах Мануэль, подобно многим другим, пропустил мимо ушей – за явной бессмысленностью такового. На баке, на юте, повсюду вокруг одни обнимались на прощание, другие в ужасе прятались за переборками. Многие, подходя к Мануэлю, просили коснуться их, и Мануэль, раздраженно расхаживая по полубаку, касался их лбов. Как только он к кому-либо притрагивался, одни из таких взлетали прямиком в небо, другие же прыгали за борт и, едва достигнув воды, превращались в бурых дельфинов, но Мануэль ничего этого не замечал – он молился, молился, молился во всю силу голоса:

– Зачем этот шторм, Господи, зачем? Те ветры с норда, не пускавшие нас вперед… только из-за них я и здесь. Выходит, здесь я тебе и нужен, но для чего, для чего, для чего? Хуан мертв, и Лэр мертв, и Пьетро, и Абеддин, а скоро и мы все погибнем, а чего ради? Так же нечестно! Ведь ты обещал воротить нас домой!

В ярости он выхватил нож для резки фитилей, сполз вниз, на залитую волнами палубу, подбежал к грот-мачте и с силой, глубоко вогнал клинок в дерево, усеянное намертво въевшимися в него песчинками.

– Вот! Вот твоей буре, вот!

– Экое святотатство, – заметил Лэр, выдернув нож из мачты и швырнув его за борт. – Ты же знаешь, что значит воткнутый в мачту клинок. Проделывая подобное в такой страшный шторм, ты оскорбляешь богов куда старше, древнее… и много могущественнее Иисуса.

– Вот, кстати, о святотатстве, – парировал Мануэль. – Такие вещи говоришь и еще удивляешься, отчего до сих пор блуждаешь призраком в море? Сам бы поостерегся!

Подняв взгляд, он обнаружил на грот-марсе святую Анну, указывающую третьему помощнику путь.

– Слыхала, что сказал Лэр? – крикнул ей Мануэль, но святая его не услышала.

– Слова, которым я учил тебя, помнишь? – спросил Лэр.

– Конечно, помню! Но ты, Лэр, не докучай мне сейчас: подожди, скоро и я тоже призраком стану.

Лэр отступил назад, но Мануэль, передумав с ним расставаться, окликнул его:

– Скажи, Лэр, за что нам такие кары? Ведь мы же шли в поход во славу Господа, разве нет? Не понимаю я…

Лэр, улыбнувшись, развернулся кругом, и Мануэль увидел за спиной штурмана крылья – белоперые крылья, ослепительно яркие на фоне черного, мрачного воздуха.

– Ты сам знаешь все, что я мог бы сказать.

С этими словами Лэр крепко стиснул плечо Мануэля, расправил крылья, чайкой взвился в черную высь и взял курс на восток.

При помощи святой Анны третий помощник вправду сумел отыскать в скалах брешь, изрядных размеров бухту. Прочие корабли Армады тоже нашли ее и один за другим выбросились на сушу. Тем временем «Ла Лавию» несло волнами к берегу, ближе, ближе… а едва киль ее заскрежетал о дно, все вокруг начало с треском рушиться. Мутные волны захлестнули накренившийся борт, залили палубу, и Мануэль стремглав бросился к трапу на полубак, накрытый спутанным такелажем треснувшей пополам фок-мачты. Тем временем грот-мачта рухнула в воду, подветренный борт корабля треснул, словно бадья с фитилями, и волны морские на глазах уцелевших хлынули внутрь, в трюм. Среди подхваченных морем обломков Мануэль приметил и доску с застрявшей в ней черной полусферой пушечного ядра – наверняка того самого, что угодило бы прямо в него, если бы не вмешательство святой Анны. Вспомнив, как та спасла его жизнь, Мануэль несколько успокоился и принялся ждать ее появления. До берега оставалось всего ничего, две-три длины корпуса галеона, только разглядеть его в мутном воздухе оказалось не так-то легко, но плавать Мануэль, подобно большинству товарищей, не умел и встревоженно озирался кругом в поисках святой Анны. Тут рядом с ним возник брат Люсьен в долгополой черной рясе.

– Если ухватиться за доску, волны вынесут нас на сушу! – крикнул доминиканец сквозь свист черного ветра.

– Плыви! – прокричал в ответ Мануэль. – Я святой Анны дождусь!

Брат Люсьен только пожал плечами. Ветер подхватил его рясу, и Мануэль обнаружил, что доминиканец задумал спасти литургические золотые цепи, обвязав их вокруг пояса. Подойдя к лееру, брат Люсьен прыгнул вниз, к уносимому волнами обломку реи… однако дотянуться до спасительного рангоутного дерева не сумел и камнем пошел ко дну.

Тем временем волны добрались до баковой надстройки. Еще немного, и пенные буруны оторвут ее от киля… Большая часть команды, доверившись тому или иному обломку дерева, уже покинула разбитый корабль, но Мануэль не спешил. Мало-помалу он начал тревожиться, и тут среди выбравшихся на едва различимый во мраке берег появилась она, присноблаженная бабушка Господа. Ступив в белую пену морскую, она поманила Мануэля к себе, и тогда он разом все понял.

– Ну конечно, ведь все мы есть Христос, вот я и дойду до берега, подобно Спасителю!

С этой мыслью Мануэль попробовал ногою поверхность воды. Вода показалась ему малость, скажем так, зыбковатой, но удержать его вес вроде бы вполне могла. Наверное, море сейчас – все равно, что пол их ныне погибшей «часовни», добрая твердь Господня, сокрытая под тонким слоем воды. Рассудив так, Мануэль смело шагнул на гребень волны, поднявшийся до высоты полубака… и сразу же ухнул вниз, в соленую морскую бездну.

– Эй! – пробулькал он, рванувшись к поверхности. – Эй!

Нет, на сей раз святая Анна безмолвствовала. Со всех сторон его окружали лишь ледяные соленые воды. Задыхающемуся, барахтающемуся в волнах, Мануэлю вспомнилось, как еще в детстве, в Марокко, отец взял его с собою на берег, поглядеть на отплытие гребных галер, везущих паломников в Мекку. Ничто на свете не могло бы столь же разительно отличаться от побережья Ирландии, как тот безмятежный, насквозь пропеченный солнцем золотисто-коричневый пляж, где они с отцом вышли на мелководье, поплескаться в теплой воде, гоняясь за лимонами. Лимоны отец забрасывал чуть глубже, и они прыгали, приплясывали на волнах у самой поверхности, а Мануэль плыл, греб по-собачьи, со смехом, захлебываясь, догонял их и доставал.

Сейчас, фыркая, кашляя, отчаянно суча ногами в попытках еще хоть разок поднять голову над ледяной соленой похлебкой, он представлял себе те лимоны во всех, в мельчайших подробностях. Пляшущие в зеленоватой воде, бугристые, продолговатые, цвета солнца, поднявшегося над горизонтом поутру во всей красе… легонько покачиваются под самой поверхностью, порой выставляя наружу золотистый бочок. Притворясь одним из этих лимонов, Мануэль лихорадочно вспоминал зачаточные навыки плавания по-собачьи, сослужившие ему добрую службу на мелководье у марокканского берега. Так, руками вниз… нет, не выходит, не выходит…

А между тем волны несли, гнали его к полоске суши кубарем, словно лимон. Наткнувшись на дно, Мануэль поднялся. Глубина оказалась всего-то по пояс, однако новая волна ударила в спину, швырнула вперед, и на сей раз нащупать дна ему не удалось. «Нечестно!» – подумалось Мануэлю, но тут его локоть вонзился в песок, и он, извернувшись, снова встал на ноги. Теперь вода доставала лишь до колен. Присматривая за коварными волнами, набегавшими сзади, из мрака, он двинулся к берегу, к широкой полосе грубого, крупнозернистого песка, устланного ковром вынесенных на сушу водорослей.

На берегу, в отдалении, виднелись матросы, товарищи, пережившие крушение корабля, а еще… а еще – множество английских солдат, конных и пеших, разящих палашами, а то и просто прикладами аркебуз изнуренных людей, распростертых на грудах морской травы.

При виде этой картины Мануэль застонал.

– Нет! Нет! – закричал он.

Однако все это ему не чудилось.

– О Господи, – прошептал Мануэль и, обессилевший, опустился на песок.

Дальше, на берегу, солдаты истребляли его собратьев, раскалывая хрупкие, точно яичная скорлупа, черепа, орошая засохшие водоросли желтком мозга. Не в силах ничем помешать им, Мануэль забарабанил онемевшими до бесчувствия кулаками о прибрежный песок. Переполняемый ужасом, смотрел он во мрак черного воздуха, на поднимающихся на дыбы огромных, призрачных лошадей. Солдаты двигались вдоль берега, приближались к нему.

– Стану-ка я невидимым, – решил Мануэль. – Уж в этом-то святая Анна мне не откажет.

Однако вспомнив, чем завершились попытки пройтись по воде аки посуху, он счел за лучшее пособить чуду – нетвердым шагом выбраться на берег и закопаться в самую высокую кучу морской травы. Разумеется, незримым он стал и без этого, но под «одеялом» из водорослей было гораздо теплее. Размышляя обо всем этом, Мануэль неудержимо дрожал. Ни иззябшее тело, ни онемевшие руки не чувствовали неподвижной земли.

К тому времени, как он очнулся, солдат и след простыл. Товарищи по плаванию лежали вдоль берега, будто белые бревна, колоды, выброшенные на сушу прибоем; вокруг, чуя поживу, собирались волки да вороны. Закоченевшему, утратившему способность двигаться, Мануэлю потребовалось добрых полчаса, чтоб приподнять голову и оглядеться. Еще полчаса он выбирался из-под кучи водорослей, а после ему, хочешь не хочешь, снова пришлось прилечь.

Придя в сознание, он обнаружил рядом изрядных размеров бревно, давным-давно вынесенное морем на сушу, за многие годы отполированное песком до серебристого блеска. Воздух вновь сделался чист: чувствуя, как он с каждым вдохом наполняет грудь, с каждым выдохом струится наружу, Мануэль его больше не видел. В небе сияло солнце: настало утро, шторм унялся. Любое движение тела, доведенное до конца, казалось немалой победой – целой жизнью, целой эпохой. Насквозь просоленная кожа словно бы сделалась полупрозрачной. Всю одежду, кроме обрывков штанов вокруг пояса, он потерял. Невероятным усилием воли Мануэль заставил руку поднять ладонь, коснулся мертвого дерева негнущимся указательным пальцем. Да, бревно палец чувствовал – стало быть, он все еще жив…

Рука бессильно упала на песок. Бревно там, где палец коснулся дерева, преобразилось: на серебристом боку его появилось ярко-зеленое пятнышко, а над пятнышком поднялся, потянулся к солнцу тонкий зеленый побег, растущий, крепнущий на глазах. Вот на нем распустились листочки, а затем, к величайшему изумлению Мануэля, набух, развернул лепестки цветочный бутон. Миг – и над бревном закачалась прекрасная белая роза, влажно поблескивавшая в ясном утреннем свете.

Кое-как ухитрившись подняться, Мануэль закутался в водоросли, прошел в глубину берега целую четверть мили и тут-то набрел на людей. Встречных, точности ради, оказалось трое: двое мужчин и женщина. Более дикого вида Мануэль не мог бы даже вообразить. Мужчины, похоже, в жизни не стригли бород, а мощью рук не уступали Лэру. Женщина выглядела точной копией миниатюрного портрета святой Анны с его образка, но, стоило ей подойти поближе, одежда ее оказалась невероятно грязна, улыбка щербата, а кожа пятниста, будто собачье брюхо. Такого множества веснушек Мануэль никогда еще не видал и уставился на них – на нее – с тем же изумлением, с каким женщина и ее спутники таращились на него.

Мануэля охватил страх.

– Пожалуйста, спрячьте меня от англичан, – сказал он.

При слове «англичане» мужчины сдвинули брови, склонили головы на сторону, затараторили на непонятном, неведомом языке.

– Помогите мне, – попросил Мануэль. – Речи вашей я не понимаю. Помогите.

Но сколько он ни пробовал объясниться – по-испански, по-португальски, по-арабски, по-сицилийски, – мужчины только хмурились, злились сильней и сильней, а когда Мануэль перешел на латынь, вовсе подались назад.

– Верую во единого Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, видимого всего и невидимого… особенно невидимого…

Чуточку истерически рассмеявшись, он схватился за образок и показал им крест. Встречные уставились на медальон в совершеннейшем недоумении.

– Тор конлэх нэм ан диа, – само собой сорвалось с Мануэлева языка.

Все четверо вздрогнули от неожиданности. Подхватив его с двух сторон, мужчины оживленно затараторили, замахали свободными руками, а женщина улыбнулась, и Мануэль понял, что она совсем еще молода. Тогда он повторил то же самое снова, и встречные вновь залопотали по-своему, обращаясь к нему.

– Благодарю тебя, Лэр. Благодарю тебя, Анна. Анна, – сказал он девушке и потянулся к ней.

Девушка, пискнув, отступила назад.

– Тор конлэх нэм ан диа, – повторил Мануэль в третий раз.

Мужчины подняли его, так как сам он идти больше не мог, и понесли через заросшую вереском пустошь. Мануэль, улыбнувшись, расцеловал обоих спасителей в щеки, чем изрядно их насмешил, и опять повторил волшебные слова и почувствовал, что его неудержимо клонит в сон.

– Тор конлэх нэм ан диа, – с улыбкой сказал он напоследок.

Девушка нежно смахнула со лба Мануэля пряди мокрых волос. Прикосновение оказалось до боли знакомым – тем самым, дающим начало цветению в сердце, в душе.

…смилуйтесь Господа ради…

«Лаки Страйк»

Перевод Д. Старкова

Странные развлечения порождает порою война… В июле 1945 года, на острове Тиниан, в северной части Тихого океана, капитан Фрэнк Дженьюэри увлекся возведением на вершине горы Лассо курганчиков из камешков-голышей – по камешку на каждый взлетевший Б-29, по курганчику на каждое боевое задание. В самом большом из курганчиков насчитывалось четыреста голышей. Да, забава бессмысленная, но ведь и покер ничем не лучше. В покер ребята из 509-й, сидя в тени пальмы вокруг перевернутого ящика, потея в трусах да майках, отчаянно ругаясь, ставя на кон все жалованье и курево, сыграли не менее миллиона конов – кон за коном, сдачу за сдачей, пока карты не изотрутся, не измочалятся так, что хоть зад ими подтирай. В конце концов капитану Дженьюэри все это до смерти надоело, и после того, как он пару раз поднялся на вершину горы, кое-кто из товарищей потянулся за ним, а когда к их компании примкнул командир экипажа, Джим Фитч, подобные вылазки обрели статус «официального» времяпрепровождения, наряду с запуском сигнальных ракет за ограду расположения группы, или охоты на джапов[8], исхитрившихся улизнуть от прежних облав. Насчет собственных мыслей об этакой эволюции капитан Дженьюэри не распространялся. Остальные сгрудились вокруг капитана Фитча, пустившего по кругу потертую, видавшую виды фляжку.

– Эй, Дженьюэри! – окликнул его Фитч. – Давай к нам, глотни малость!

Неспешно подойдя к группе, Дженьюэри принял у него фляжку. Фитч засмеялся, кивнув на камешки в его руке.

– Накрытие цели отрабатываешь, Профессор?

– Угу, – мрачно подтвердил Дженьюэри.

«Профессором» у Фитча становился любой, читающий что-либо кроме комиксов на последних страницах газет. Поднеся горлышко фляжки к губам, Дженьюэри от души глотнул рому. Здесь, вдали от зоркого взгляда психиатра авиагруппы, он мог пить как угодно, на любой манер. Еще глоток, и Дженьюэри передал фляжку лейтенанту Мэтьюзу, штурману.

– Потому он и лучший, что на практику времени не жалеет, – сострил Мэтьюз.

Фитч снова захохотал.

– Лучший он потому, что я велю лучшим быть, верно, Профессор?

Дженьюэри сдвинул брови. Фитч был нескладным, грузным юнцом, толстомордым, с поросячьими глазками… и, по мнению Дженьюэри, изрядным подонком. Всем остальным в экипаже, как и Фитчу, исполнилось лет этак по двадцать пять, и грубоватые начальственные манеры капитана им импонировали, а вот тридцатисемилетнего Дженьюэри от них с души воротило. Ничего не ответив, он отошел и вновь занялся курганчиком. Отсюда, с вершины горы Лассо, открывался вид на весь остров, от гавани возле Уолл-Стрит до Северного поля в Гарлеме[9]. С четырех параллельных взлетных полос Северного поля с ревом взлетали, держа курс на Японию, сотни Б-29. Последняя четверка, отправленная на задание, пересекла остров поперек, и Дженьюэри уронил в кучу еще четыре камешка, метя во впадины среди остальных. Один из них, угодив точно в цель, лег так, что лучше не придумаешь.

– Вон они! – сказал Мэтьюз. – Вон, на рулежке!

Дженьюэри отыскал взглядом первый из самолетов 509-й. Сегодня, первого августа, на поле творилось нечто поинтереснее обычного парада «летающих крепостей». Как выяснилось, генерал Лемей был готов отстранить 509-ю от особого задания, а их командующий, полковник Тиббетс, отправился скандалить с Лемеем лично, и генерал согласился оставить задание им, но при одном условии: первым делом один из людей генерала совершит с 509-й пробный вылет и убедится в их пригодности к боям над Японией. Что ж, человек генерала прибыл, и теперь он там, внизу, на борту супербомбера, с Тиббетсом во главе всей «первой сборной»…

Дженьюэри вернулся к товарищам, чтоб поглядеть на взлет с ними вместе.

– Кстати, а почему у их «крепости» своего имени нет? – удивлялся Хэддок.

– Не станет Льюис давать ей имя: машина-то не его, и он это прекрасно знает, – пояснил Фитч.

Все прочие захохотали. Любимчики Тиббетса, Льюис и его экипаж популярностью среди сослуживцев, ясное дело, не пользовались.

– Как он, по-вашему, генеральского уполномоченного прокатит? – спросил Мэтьюз.

Остальные снова захохотали.

– Что угодно ставлю: движки на взлете загасит, – откликнулся Фитч, указав на разбитые Б-29, красовавшиеся в конце каждой из четырех полос. Все это были машины, павшие жертвой отказа двигателей на взлете. – Непременно захочет показать, что в случае отказа не упадет.

– Так он и не упадет! – заметил Мэтьюз.

– Будем надеяться, – вполголоса проворчал Дженьюэри.

– Поторопились они с этими райтовскими движками, – без тени веселья сказал Хэддок. – Сыроваты еще. Раз за разом их режет на отрыве от полосы, нагрузки не держат.

– Ну, это старому быку все равно, – заверил его Мэтьюз.

Тут все разом, даже Фитч, завели разговор о летных талантах Тиббетса. Полковника каждый полагал лучшим из лучших, а вот Дженьюэри, наоборот, не любил Тиббетса даже сильнее, чем Фитча. Началось это сразу же, едва он получил назначение в 509-ю. Ему пообещали «работу» в важнейшей авиагруппе кампании, а после предоставили отпуск. И вот тут-то, в Виксберге, парочка летунов, только что вернувшихся из Англии, принялась накачивать его виски, а поскольку Дженьюэри более полугода прослужил на базе под Лондоном, разговор их затянулся надолго и все трое порядком поднабрались. Оба случайных знакомца назойливо интересовались, что ожидает Дженьюэри впереди, но капитан о том не распространялся, а раз за разом переводил разговор на «Блиц»[10]. К примеру, знавал он одну медсестру-англичанку, чей дом был разрушен бомбой, погубившей всех ее родных и соседей… но эти двое все никак не унимались. В конце концов он, не вдаваясь в подробности, ответил, что отправляется выполнять особое задание, и тут оба сунули ему под нос именные бляхи, представились сотрудниками разведывательного управления СВ и сказали: еще одно подобное нарушение режима секретности, и капитану Дженьюэри Аляска за счастье покажется. Подстава – грязнее некуда. Вернувшись в Вендовер, Дженьюэри Тиббетсу так прямо в лицо и сказал, а Тиббетс, побагровев, тоже начал грозить ему всеми мыслимыми карами. За это Дженьюэри откровенно его презирал… и от боевых операций в итоге оказался практически отстранен, так как Тиббетс действительно во всем и всегда отдавал предпочтение тем, кто ходил у него в любимчиках. Пожалуй, против безделья Дженьюэри не очень-то возражал, вот только за год учений бомбы укладывал в цель лучше, точней, чем когда-либо: пусть старый бык видит, что рано списал Дженьюэри со счета. Стоило им глянуть друг другу в глаза, все сразу же становилось ясно, но Тиббетс уперся и задания, с какой бы точностью Дженьюэри ни отбомбился, не давал. Поразмыслишь о подобных материях, поневоле начнешь муравьев камешками бомбить…

– Дженьюэри, да сколько можно-то? – раздраженно осведомился Фитч. – Уверен: ты и в сортире гадишь не иначе, как с потолка – прицельное бомбометание по очку отрабатываешь!

– А тебе что за дело? Не над тобой вроде сплю, – парировал Дженьюэри. – Глядите, сейчас на взлет пойдут.

Машина Тиббетса вырулила на полосу «Бейкер». Фитч снова пустил фляжку по кругу. Здесь, в тропиках, солнце жарило немилосердно, и океан вокруг острова сверкал белизной, как алмаз. Обливавшийся потом Дженьюэри сдвинул пониже козырек бейсболки.

Две пары пропеллеров вгрызлись в воздух, набрав обороты, и элегантная, обтекаемая сигара «летающей крепости» с ревом помчалась вдоль полосы «Бейкер». Три четверти полосы позади… и тут правый внешний винт стал во флюгер[11].

– Ага! – шумно обрадовался Фитч. – А что я вам говорил?!

Машина дернула носом вверх, вильнула вправо, но тут же выровняла бег. Четверка молодых вокруг Дженьюэри восторженно, торжествующе завопила.

– Сейчас и третий номер обрежет, – заметил Дженьюэри.

И верно: правый внутренний винт тоже стал во флюгер. Теперь машину тянули вперед и вверх, на отрыв, только двигатели левого крыла, а оба правых винта крутились вхолостую, за счет авторотации.

– Аб-балдеть! – воскликнул Хэддок. – Ну? Не молодец ли наш старый бык?

Любуясь мощью машины и бесстрашием Тиббетса, все четверо взвыли во всю силу легких.

– Богом клянусь, Лемеев уполномоченный запомнит этот полет! – загоготал Фитч. – Ух ты, гляди-ка, гляди: вираж закладывает!

Очевидно, отказа двух двигателей из четырех Тиббетсу показалось мало: самолет накренился вправо и, встав на мертвое крыло, развернулся назад, к Тиниану.

И тут стал во флюгер левый внутренний винт.

Война… Чего только не вытворяет она с человеческим воображением! Три года Фрэнк Дженьюэри держал собственное воображение в узде, не давая ему ни малейшей воли. Опасности, грозившие ему самому, разрушения, учиненные бомбами, судьбы всех прочих воюющих – задумываться обо всем этом он себе настрого запрещал, однако война раз за разом находила в его самообладании бреши. Квартира той медсестры-англичанки… удары по Руру… бомбардировщик, разнесенный в куски зенитным огнем прямо под брюхом его машины… а далее – год в штате Юта, и былая прочная власть над собственным воображением изрядно ослабла.

Вот потому-то при виде второго зафлюгированного винта сердце в его груди малость дрогнуло, и он помимо собственной воли словно бы оказался там, на борту, рядом с Фереби, бомбардиром Тиббетса, словно бы вместе с ним взглянул через плечи пилотов…

– Один движок из четырех? – пролепетал Фитч.

– Как видишь, – резко откликнулся Дженьюэри.

Помимо собственной воли он видел и панику в кабине, и лихорадочные попытки запустить хоть один из двух правых двигателей. Машина быстро шла книзу, и Тиббетс поспешил ее выровнять, взяв курс назад, на остров. Вращаемые встречным потоком воздуха, оба правых винта слились в серебристые, мерцающие круги. Вдохнув, Дженьюэри затаил дыхание. Тиббетс явно пытался пересечь остров – возможно, тянул к короткой посадочной полосе в его южной части, однако «летающей крепости» отчаянно не хватало подъемной тяги.

Да, Тиниан был слишком высок, а машина слишком уж тяжела. Еще минута, и Б-29 с ревом врезался в джунгли над самым берегом, там, где 42-я улица упиралась в местный Ист-Ривер. Над зеленью зарослей взвился, расцвел огненный шар. К тому времени, как до вершины горы донесся звук взрыва, все поняли: живых на борту не осталось.

В белое небо поднялся столб черного дыма. Когда грохот утих, над горою Лассо воцарилось безмолвие, нарушаемое только гудением да трескотней насекомых. Дженьюэри со всхлипом, прерывисто перевел дух. В последний миг он был там, вместе с Фереби, своими ушами слышал отчаянные вопли, своими глазами видел несущуюся навстречу зелень, а после взрыв оглушил его, пронзив все тело невыносимой ноющей болью, точно огромное сверло зубного врача.

– О Господи… о Господи, – бормотал Фитч.

Мэтьюз, не устояв на ногах, уселся на землю. Подобрав фляжку, Дженьюэри бросил ее Фитчу.

– И… идемте, – пролепетал он (а ведь не заикался Дженьюэри с шестнадцати лет).

Следом за ним с горы поспешно спустились и остальные. Стоило им оказаться на Бродвее, рядом взвизгнули тормоза резко свернувшего в их сторону джипа. За рулем сидел полковник Скоулз, зам старого быка.

– Что случилось?

Фитч объяснил ему, что.

– Провалиться бы этим «райтам», – буркнул Скоулз, пока экипаж забирался в кабину.

Да, на сей раз один из райтовских двигателей отказал в самый неподходящий момент. Электрод, отнятый от металла неким сварщиком дома, в Штатах, на полсекунды раньше, чем нужно, или еще какая-нибудь мелочь, какой-то пустяк в том же роде… и вот чем обернулся этот пустяк.

Оставив джип на углу 42-й и Бродвея, все двинулись на восток, по узкой дорожке, ведущей к берегу. Огонь выжег в джунглях порядочный круг, однако пожарные машины уже были на месте.

Остановившийся рядом с Дженьюэри Скоулз помрачнел пуще прежнего.

– Весь первый экипаж, – с трудом проговорил он. – Лучшие из лучших…

– Это уж точно, – откликнулся Дженьюэри.

Живо представившему себя погибшим, разбившимся, испепеленным, ему все никак не удавалось оправиться от потрясения. Однажды, еще мальчишкой, он, привязав к рукам и к поясу простыни, спрыгнул с крыши и приземлился прямо на грудь, и сейчас чувствовал себя почти так же. К чему приведет это «падение»? Как знать… однако по всем ощущениям Дженьюэри вправду словно бы с лету шмякнуло о нечто твердое.

Скоулз сокрушенно покачал головой. Четверо товарищей Дженьюэри по экипажу о чем-то трепались с ребятами из десантного инженерно-строительного батальона.

– Он собирался назвать самолет в честь матери, – сообщил Скоулз, не отрывая глаз от земли. – Только сегодня утром мне об этом сказал. «Энола Гэй»… вот как он машину хотел окрестить…

По ночам джунгли дышали, обдавая расположение 509-й волнами жаркого влажного воздуха. В надежде хоть на какой-то сквозняк Дженьюэри торчал в дверях ангара из гофры, служившего авиагруппе казармой. О покере в эту ночь никто даже не вспоминал. Лица серьезны, голоса приглушены… Кое-кто из сослуживцев помог собрать вещи погибших, а к этому времени почти все улеглись по койкам. Отчаявшийся дождаться сквозняка, Дженьюэри тоже вскарабкался к себе, на верхний ярус, лег и устремил взгляд вверх, к ребристой арке потолка.

Стрекот сверчков вонзался в мозг, точно скрежет пилы. Внизу беседовали – негромко, торопливо, чуточку виновато, а заправлял разговором Фитч.

– Дженьюэри – лучший из оставшихся бомбардиров, – толковал он, – а я ничуть не хуже Льюиса.

– Так ведь и Суини тоже, – напомнил ему Мэтьюз, – а он у Скоулза в экипаже.

Гадают, кому выпадет вылет с особым заданием…

Дженьюэри зло стиснул зубы. Полсуток после гибели Тиббетса с экипажем не прошло, а эти уже насчет замены им препираются!

Схватив рубашку, Дженьюэри скатился с койки и продел руки в рукава.

– Эй, Профессор, – окликнул его Фитч, – куда это ты?

– На воздух.

Дело близилось к полуночи, но духота снаружи стояла невыносимая. Сверчки, умолкавшие при звуке шагов, вновь заводили песню у него за спиной. Дженьюэри закурил. Во мраке «эм-пи»[12], патрулировавшие огороженную территорию расположения группы, казались попросту парами ходячих нарукавных нашивок. Ну да, как же, как же… 509-я… пленники собственной армии… Летуны из других групп завели моду швыряться камнями через ограду. Затянувшись, Дженьюэри с силой выпустил изо рта струю табачного дыма, будто это заодно могло избавить его и от отвращения к сослуживцам. «Пацаны ведь еще», – напомнил он себе самому. Да, пацаны… ребятишки. Воспитанные войной, на войне, для войны, они-то знают, чуют, что подолгу скорбеть о погибших нельзя: взвалишь на плечи этакий груз – как бы у тебя самого движки не обрезало. Что ж, против этого Дженьюэри нисколько не возражал. Тиббетс ведь тоже способствовал воспитанию подобных воззрений, а значит, вполне такого заслуживает. Вдобавок, ради особого задания Тиббетс был бы согласен и на забвение: в последнее время он жил только затем, чтоб сбросить на джапов эту хитроумную погремушку, позабыв и о подчиненных, и о супруге, и о родных.

Нет, раздражала Дженьюэри отнюдь не бесчувственность товарищей по поводу гибели Тиббетса. Желание нанести удар, к которому их готовили целый год, – тоже дело вполне естественное. Вполне естественное… для пацанвы, приученной фанатиками вроде Тиббетса выполнять приказ, не задумываясь о последствиях, но он, Дженьюэри, не безмозглый мальчишка и не позволит таким, как Тиббетс, управлять его мыслями! А что до новой погремушки… да, в ней-то уж точно ничего естественного нет и быть не может. Надо думать, какая-то химическая бомба, против всех Женевских конвенций…

Загасив сигарету о подошву, Дженьюэри швырнул окурок за забор. Дыхание тропической ночи отдалось ноющей болью в висках.

Который месяц он был уверен, что боевых вылетов ему не видать! Неприязнь во взгляде Тиббетса (а выражение глаз Дженьюэри чувствовал великолепно), как и в его собственном взгляде при виде полковника, была вполне искренней и неистребимой. Тиббетс понимал, что ювелирная точность бомбометания в учебных вылетах над Солтон-Си – своеобразный способ выразить презрение к нему, своеобразный способ сказать: «Да, да, друг друга мы на дух не переносим, однако тебе от меня не избавиться». При этакой результативности Тиббетс был вынужден держать Дженьюэри в одном из четырех экипажей резерва, но из-за поднятого вокруг хитроумной новинки шума Дженьюэри полагал, что до него очередь попросту не дойдет.

Теперь же дела обстояли совсем по-другому: Тиббетс погиб, и…

Вновь закурив, Дженьюэри обнаружил, что руки его просто-таки ходят ходуном. Дым «Кэмела» показался небывало горьким на вкус. Дженьюэри швырнул сигарету через забор, вслед удалявшейся паре нарукавных нашивок, но тут же пожалел о содеянном: зачем добру зря пропадать? Вернувшись в казарму, он вынул из рундука в изножье кровати книгу в мягкой обложке и снова взобрался на койку.

– Эй, Профессор, чего нынче читаешь? – с ухмылкой спросил Фитч.

Дженьюэри молча показал ему синий переплет: Исак Динесен[13], «Зимние сказки».

– Небось, забористое что-нибудь? – не унимался Фитч, оглядев невзрачное карманное издание военного лихолетья.

– А то, – без тени улыбки заверил его Дженьюэри. – У этого парня без секса ни страницы не обходится.

Взобравшись на койку, он раскрыл книгу. Рассказы внутри оказались какими-то странными – поди разберись, что к чему, а тут еще голоса внизу не дают покоя…

Раздраженно нахмурившись, Дженьюэри целиком сосредоточился на чтении. Мальчишкой, на отцовской ферме в Арканзасе, он читал все, что бы ни подвернулось под руку. Каждую субботу после полудня он наперегонки с отцом (отец читать тоже любил) несся по глинистой тропке к почтовому ящику, выхватывал изнутри очередной номер «Сатердэй Ивнинг Пост» и удирал прочь, чтоб с жадностью, не отрываясь, проглотить его от корки до корки. Конечно, таким образом он оставался без нового чтения на целую неделю, однако поделать с собой ничего не мог. Больше всего ему нравились рассказы о приключениях Горацио Хорнблоуэра[14], но и остальное тоже вполне годилось. Все это открывало путь к бегству – бегству с фермы в другой, большой мир. Так Дженьюэри и вырос человеком, способным спрятаться под книжной обложкой, когда пожелает. Когда пожелает… только не в эту ночь.

Назавтра капеллан отслужил по погибшим поминальную службу, а следующим утром, сразу же после завтрака, в двери ангара заглянул заметно осунувшийся полковник Скоулз. Глаза его покраснели.

– В одиннадцать – инструктаж. Приходите пораньше, – объявил он и, отыскав взглядом Фитча, поманил его к выходу. – Фитч, Дженьюэри, Мэтьюз – за мной.

Дженьюэри принялся обуваться. Остальные, сидя на койках, молча взирали на них. Провожаемый множеством взглядов, Дженьюэри вышел наружу следом за Фитчем и Мэтьюзом.

– Я почти всю ночь убил на радиопереговоры с генералом Лемеем, – заговорил Скоулз, взглянув в глаза каждому, – и мы решили, что первый удар нанесет ваш экипаж.

Фитч кивнул – хладнокровно, будто ничего другого и не ожидал.

– Как думаешь, справитесь? – нахмурился Скоулз.

– Конечно, – отвечал Фитч.

Глядя на все это, Дженьюэри понял, отчего Тиббетса заменили именно им: Фитч был точно таким же, как старый бык, – точно таким же грубым, бездушным быком, только возрастом помоложе.

– Так точно, сэр, – подтвердил и Мэтьюз.

Скоулз перевел взгляд на него.

– Разумеется, – не желая ни о чем размышлять, ответил и Дженьюэри. – Разумеется.

Сердце его молотом стучало о ребра, однако Фитч с Мэтьюзом держались серьезно, что твои филины, а выделяться, выглядеть странно на общем фоне Дженьюэри не хотелось. Да, новость, конечно, нешуточная, тут кто угодно опешит… однако Дженьюэри, взяв себя в руки, кивнул.

– О'кей, – продолжал Скоулз. – Вторым пилотом с вами летит Макдональд.

Фитч сдвинул брови.

– Теперь я еще должен сообщить тем британцам, что их Лемей к вылету допустить не пожелал. До встречи на инструктаже.

– Так точно, сэр.

Как только Скоулз завернул за угол, Фитч торжествующе вскинул к небу кулак.

– Йоу! – вскричал Мэтьюз, пожимая Фитчу руку. – Победа! Победа!

Расплывшись в идиотской улыбке, он что было сил стиснул ладонь Дженьюэри.

– Ну, кто-то да должен же был победить, – заметил Дженьюэри.

– Э-э, Фрэнк, не будь же таким сухарем! – с жаром воскликнул Мэтьюз. – Вечно ты, как… как…

– Старый Профессор Каменная Морда, – закончил за него Фитч, с едва уловимым изумленным презрением глядя на Дженьюэри. – Идемте, на инструктаж пора.

Ангар для предполетных инструктажей, одна из самый длинных сборных времянок, был полностью окружен «эм-пи» с карабинами наперевес.

– Ну и дела, – слегка подавленный размахом событий, прокомментировал Мэтьюз.

Внутри густо клубился табачный дым. На стенах, как всегда, красовались карты Японии, а впереди стояли две классные доски, задернутые простынями. В задних рядах капитан Шепард, флотский офицер, работавший над новинкой вместе с учеными, при помощи ассистента, лейтенанта Стоуна, заряжал пленку в кинопроектор, а на передней скамье, у стены, восседал доктор Нельсон, психиатр авиагруппы. Психиатра на группу не так давно спустил с цепи все тот же Тиббетс – еще одна «роскошная идея» того же сорта, что и провокаторы в баре. Дженьюэри вопросы Нельсона казались на удивление глупыми. Психиатр, а даже не понял, что Истерли – трепло, каких свет не видывал, хотя это сразу же становилось ясно любому, кто с ним летал или хоть раз сыграл в покер…

Пробравшись между скамеек, Дженьюэри сел рядом с товарищами по экипажу. Тут в ангар вошли и оба бритта – судя по каменным на свой, английский, манер физиономиям, донельзя разъяренные. Стоило им усесться на скамью позади Дженьюэри, в дверях появились экипажи Истерли и Суини, и в помещении яблоку стало негде упасть. Фитч и остальные задымили «Лаки Страйк»[15]: с тех пор, как их экипаж окрестил этим именем свой Б-29, только Дженьюэри и остался верен привычному «Кэмелу».

Явившийся в компании полудюжины незнакомцев Скоулз вышел вперед. Болтовня разом стихла, и даже полосы табачного дыма словно бы замерли в воздухе.

Скоулз кивнул, и двое офицеров из разведслужбы сдернули с досок простыни, прикрывавшие снимки, сделанные во время воздушной рекогносцировки.

– Ребята, – заговорил Скоулз, – вот цели. Три города.

Кто-то откашлялся.

– В порядке предпочтения: Хиросима, Кокура и, наконец, Нагасаки. Предварительную метеоразведку обеспечивают: в районе Хиросимы – «Стрит-Флэш», в районе Кокуры – «Стрэйндж Карго», в районе Нагасаки – «Фул-Хаус». «Грейт Артист» и «Намбер 91» пойдут сопровождающими и выполнят фотосъемку… ну, а «Лаки Страйк» доставит на место бомбу.

Вокруг засмеялись, закашляли, заерзали, поворачиваясь к Дженьюэри с товарищами, и все они выпрямились, расправили плечи. Суини, потянувшись назад, пожал Фитчу руку, а Фитч просиял, заулыбался от уха до уха.

– Ну, а теперь самое главное, – продолжал Скоулз. – Оружие, которое нам поручено доставить к цели, было успешно испытано на родине пару недель назад. Теперь нами, – тут он сделал паузу, подчеркивая значимость дальнейшего, – получен приказ сбросить его на врага. В подробности вас посвятит капитан Шепард.

Шепард неспешно, упиваясь всеобщим вниманием, вышел вперед, к доске. Лоб его блестел от капелек пота, и Дженьюэри понял: он либо здорово возбужден, либо порядком нервничает. Интересно, что скажет о нем психиатр?

– Перейду сразу к сути, – заговорил Шепард. – Бомба, которую вам предстоит сбрасывать, – новая веха в истории человечества. Подобных еще не бывало. Мы полагаем, взрыв снесет все в радиусе четырех миль.

В ангаре наступила полная тишина. Дженьюэри с изумлением отметил, что превосходно видит большую часть своего носа, и брови, и скулы – казалось, он пятится назад, отступает, прячется в глубине собственного тела, точно лиса в норе… однако упорно не отводит взгляда от Шепарда.

Тем временем Шепард снова задернул доску простыней, а еще кто-то выключил освещение.

– Сейчас я покажу вам фильм о единственном проведенном нами испытании, – пояснил он.

Проектор застрекотал, захлебнулся, застрекотал вновь. Над головами сидящих вспыхнул дрожащий луч света, выхвативший из темноты зыбкие пелены сигаретного дыма, и на простыне возник мертвенно-серый пейзаж: огромное небо, пустыня, ровная, точно стол, вершины холмов вдалеке. «Клик-клик-клик-клик, клик-клик-клик-клик», – стрекотал, пел проектор.

– Бомба – вон там, на вершине той вышки, – пояснил Шепард, и Дженьюэри сосредоточился на булавкоподобном строении, возвышавшемся над пустыней у самого горизонта, ближе к холмам. От камеры вышку отделяло миль этак восемь-десят: оценивать расстояния на глазок он научился неплохо, вот только собственное лицо несколько отвлекало.

«Клик-клик-клик-клик-клик»… На секунду экран побелел, озарив вспышкой даже ангар. Когда на простыне снова возникло изображение, над пустыней словно бы распустился исполинский белый цветок. Обретя плотность, огненный шар – бог ты мой! – упруго взвился в небеса, в самую стратосферу, будто трассер, покидающий ствол пулемета, волоча за собой белоснежный столб дыма. Поднявшийся кверху, словно колонна, дым этот вспух, раздался во все стороны, обращаясь в венчающий колонну шар. Как Дженьюэри ни прикидывал величину растущего облака, а оценить ее верно наверняка не сумел. Шар был огромен – просто огромен, и все тут. Изображение заморгало, экран вновь побелел, как будто камера расплавилась от страшной жары или часть мира в том месте вдруг разом исчезла, но затихающее хлопанье свободного конца кинопленки в заднем ряду подсказывало: фильму конец.

Дженьюэри замер, едва дыша сквозь разинутый рот. Под потолком, в клубах табачного дыма, вспыхнули лампы. Охваченный паникой, Дженьюэри поспешил изобразить на лице обычное, ни к чему не обязывающее выражение – ведь психиатр наверняка наблюдает за каждым… но, оглядевшись вокруг, понял, что опасаться нечего, что он вовсе не одинок. Бледные лица, прижмуренные либо выпученные глаза, отвисшие либо накрепко стиснутые челюсти, во взглядах – ужас пополам с изумлением… похоже, все до единого хоть ненадолго, на миг, осознали, во что ввязались.

«Повторите, пожалуйста», – едва не ляпнул Дженьюэри, чем не на шутку перепугал себя самого.

Фитч нервно теребил темный завиток хулиганского чубчика надо лбом. Один из лайми[16] за его спиной явно передумал злиться да горевать о том, что не допущен к заданию. Напротив, теперь ему было изрядно не по себе. Кто-то шумно, протяжно перевел дух, еще кто-то присвистнул. Вновь устремив взгляд вперед, Дженьюэри обнаружил, что психиатр наблюдает за ними, словно бы нимало не обеспокоенный.

– Да, штука мощная, это уж точно, – подытожил Шепард. – И никому пока не известно, что произойдет, если ее сбросить с воздуха. Но грибовидное облако, которое вы сейчас видели, достигнет тридцати, а может, даже шестидесяти тысяч футов в диаметре. А вспышка, показанная в самом начале, была жарче самого солнца.

Жарче самого солнца… И снова – кто нервно облизывает губы, кто судорожно сглатывает, кто поправляет бейсболку. Один из разведчиков пустил по рядам затемненные очки-консервы, вроде тех, какими пользуются сварщики. Приняв свою пару, Дженьюэри повертел регулятор прозрачности.

– Теперь убойнее, так сказать, вас нет никого во всех вооруженных силах, а потому о задании – не болтать, даже между собой, – сказал Шепард, сделав глубокий вдох. – Давайте сработаем так, чтобы полковнику Тиббетсу не в чем было нас упрекнуть. В группу полковник подбирал только лучших из лучших, так пусть все увидят, что он ни в одном из вас не ошибся. Сработаем так, чтоб старик… чтоб старик был вами горд.

На том инструктаж и закончился. Покинув ангар, все вдруг оказались на жарком, слепящем солнце. Капитан Шепард подошел к Фитчу.

– Я и Стоун полетим с вами и позаботимся о бомбе, – сказал он.

– Вы не знаете, сколько нам таких вылетов предстоит? – кивнув, спросил Фитч.

Шепард сурово, оценивающе оглядел экипаж.

– Сколько потребуется, чтобы угомонить их. Но одного им хватит вполне.

Странные сновидения порождает порою война… Той ночью Дженьюэри беспокойно ворочался поверх простыней, в жаркой и влажной мгле без просвета, в той самой пугающей полудреме, когда сам понимаешь, что все это сон, но ничего не можешь с собою поделать, а снилось ему, как идет он…

…идет по улицам города, и вдруг солнце, спикировав вниз, мячиком приземляется где-то поблизости. Миг – и вокруг ничего, ничего, только тьма, дым, безмолвие… оглушительный грохот… стены огня… Голова взрывается болью, перед глазами маячит мутное голубовато-белое пятно, точно сработавшая под самым носом вспышка камеры самого Господа. «А, да… солнце же рухнуло», – думается ему. Руку жжет, словно огнем. Моргать – и то невыносимо больно. Вокруг, спотыкаясь, разинув рты, бредут куда-то люди с ужасающими ожогами по всему телу…

Сам он – священник, судя по туго сдавившему шею «пасторскому» воротничку, и раненые просят его о помощи. В ответ он указывает на собственные уши, пытается нащупать их, но из этого ничего не выходит. Все застилает завеса черного дыма, весь город падает, рушится, заваливая улицы. О, да, вот и настал конец света! В парке он обнаруживает тень и толику расчищенного места. Люди прячутся под кустами, сжавшись в комок, точно испуганные звери. Там, где парк примыкает к реке, в курящейся паром воде собрались целые толпы горожан: одни черны, другие красны, как раки. Из бамбуковой рощи кто-то машет рукой, манит его к себе. Войдя в заросли, он находит среди стеблей бамбука около полудюжины сбившихся в кучу безликих солдат. Глаза их выжжены, рты – словно бездонные черные дыры. Глухота бережет его от их слов. Единственный зрячий солдат подносит к губам сложенную горстью ладонь, точно пьет. Солдаты изнемогают от жажды. Согласно кивнув, он отправляется к реке, на поиски какой-нибудь посудины. Вниз по течению плывут тела погибших.

Который час ищет он ведро, но все напрасно. Скольких он за это время вытащил из-под завалов… Слыша пронзительный птичий крик, он понимает, что его глухота – это рев горящего города, рев, очень похожий на шум крови в ушах, но на самом-то деле он не оглох, а только подумал, будто оглох, потому что человеческих криков нигде не слышно. Люди страдают в безмолвии. В сумраке ночи он, спотыкаясь, бредет назад, к реке. Голова словно вот-вот лопнет от боли. Посреди поля люди выкапывают из земли картофелины, прекрасно пропекшиеся – бери да ешь. Разделив с едоками одну, он идет дальше. У реки все мертвы…

…и Дженьюэри, обливаясь едким вонючим потом, с трудом очнулся от кошмарного сна. Во рту чувствовался явственный привкус земли, желудок свело от ужаса, грубая мокрая простыня намертво прилипла к телу, жаждущие воздуха легкие грозили раздавить, смять меж собою сердце. В ноздри ударили запахи джунглей – ароматы цветов пополам с вонью гнили, и образы из сновидения замелькали перед глазами так ярко, отчетливо, что в полутемном ангаре ничего больше не разглядишь. Схватив сигареты, Дженьюэри спрыгнул с койки и поспешил наружу. За дверью он, кое-как совладав с дрожью рук, закурил и двинулся вдоль забора. На миг его охватило нешуточное беспокойство: вдруг этот идиот-психиатр увидит… однако от этой идеи Дженьюэри тут же и отмахнулся. В эту минуту Нельсон наверняка спал без задних ног. Дрых вместе со всеми прочими.

Покачав головой, Дженьюэри бросил взгляд на правую руку и едва не выронил сигарету… но нет, то был всего-навсего старый шрам, шрам от ожога, сопутствовавший ему большую часть жизни, с тех самых пор, как он, неудачно сдернув с кухонной плиты сковородку, обжег руку кипящим маслом. Округлившийся от испуга, словно заглавное О, рот матери, примчавшейся поглядеть, что стряслось, он живо помнил по сей день. «Старый шрам от ожога, и больше ничего, и нечего тут огород городить», – подумал Дженьюэри, одернув книзу засученный рукав.

Остаток ночи он провел на ногах, смоля сигарету за сигаретой в попытках избавиться от впечатлений, навеянных кошмарным сном. Купол неба мало-помалу светлел, а когда вся территория и джунгли за забором сделались видны, как на ладони, загнанный светом дня в казарму Дженьюэри улегся на койку, будто ничего особенного с ним не произошло.

Спустя двое суток Скоулз приказал им взять с собой одного из людей Лемея в пробный полет над островом Рота. Этот, новый подполковник велел Фитчу не баловаться с двигателями на отрыве от полосы, и полет прошел как по маслу. Макет новинки Дженьюэри уложил прямо в точку прицеливания, как множество раз делал на учениях над Солтон-Си, а Фитч заложил крутой вираж и начал стапятидесятиградусный разворот, уводя машину прочь от опасности. На Тиниане, по приземлении, подполковник поздравил их и пожал каждому руку. Дженьюэри улыбался вместе со всеми, ладони его были прохладны и сухи, а сердце билось – ровней не бывает. Казалось, тело его – скорлупа, оболочка, которой можно управлять извне, будто прицелом для бомбометания. Ел он прекрасно, болтал с товарищами не меньше, чем прежде, а изловленный психиатром группы ради кое-каких вопросов держался открыто и дружелюбно.

– Хелло, док.

– Ну, Фрэнк, как настрой? Как теперь себя чувствуешь?

– Как обычно, сэр. Как всегда. Полный порядок.

– Что с аппетитом?

– Лучше не бывает.

– Спишь хорошо?

– Насколько возможно в такой духоте. Боюсь, привычка к климату Юты – это надолго.

Нельсон захохотал.

На самом деле после того кошмара Дженьюэри почти не спал. Просто боялся уснуть. Неужто этот тип вправду ничего не замечает?

– Ну, а каково чувствовать себя одним из экипажа, которому доверен первый удар?

– Думаю, начальство в выборе не ошиблось. Мы же л… лучший экипаж из оставшихся.

– Жалеешь о гибели экипажа Тиббетса?

– Да, сэр, еще как.

И только попробуй мне не поверить…

После нескольких дежурных шуток и твердого рукопожатия, завершившего «собеседование», Дженьюэри вышел наружу, навстречу слепящему полуденному солнцу тропиков, и закурил. И лишь после этого, махнув психиатру рукой на прощание, дал волю чувствам. Как же он презирал этого безмозглого остолопа! Психиатр… под самым носом ничего не замечает! А ведь случись что, кто, как не он, окажется виноват?

Выпустив вверх тугую струю табачного дыма, Дженьюэри задумался о том, как мучительно просто одурачить кого-либо – стоит лишь захотеть. Сейчас за него все проделала марионетка, маска, управляемая извне, пока сам Дженьюэри по-прежнему жил там, в стрекоте кинопроектора, в безмолвном грохоте кошмарного сна, в борьбе с видениями, от которых никак не может избавиться.

От жара тропического солнца – сколько там до него, девяносто три миллиона миль? – болезненно ныло в затылке. Глядя, как психиатр тащит к себе Коченски, их хвостового стрелка, Дженьюэри призадумался, не подойти ли к этому типу да не сказать ли: «К чертям все это. Не желаю я этого делать»? Однако перед глазами сразу же замелькали выражения, порожденные этакой новостью, на лицах Нельсона, Фитча, Тиббетса, и разум его воспротивился, исполнился отвращения к подобной мысли: слишком уж глубоко Дженьюэри их презирал. Нет, повода для презрения, повода счесть его трусом он им не даст ни за что. Согласиться, смириться – намного, намного проще.

Рассудив так, Дженьюэри настрого запретил себе строить подобные планы и потому, спустя еще пару беспорядочных, словно в бреду прожитых дней, вскоре после полуночи 9 августа неожиданно для себя самого обнаружил, что как ни в чем не бывало готовится к вылету. Тем же самым занимались все прочие – и Фитч, и Мэтьюз, и Хэддок. Какой же странной может казаться обычная процедура одевания, когда тебе предстоит стереть с лица земли целый город, погубить разом сотни тысяч людей! Собственные ладони, ботинки, потрескавшийся линолеум – все это Дженьюэри разглядывал, словно видел впервые. Надев спасжилет, он рассеянно проверил карманы: рыболовные крючки, запас питьевой воды, аптечка первой помощи, аварийный паек – все на месте. За спасжилетом последовала подвесная система парашюта и, напоследок, летный комбинезон. Возня с ботинками заняла не одну минуту: попробуй-ка совладай со шнуровкой, так пристально наблюдая за собственными пальцами…

– Идем, Профессор! Наш большой день настал!

Голос Фитча звучал как-то сдавленно. Затянув шнурки, Дженьюэри двинулся следом за остальными, в ночь. Снаружи веяло прохладным ветром. Капеллан помолился о них, а после все погрузились в джипы и, миновав Бродвей, оказались на полосе «Эйбл». «Лаки Страйк» кольцом окружали прожектора и люди – половина с камерами, остальные с репортерскими блокнотами в руках. Все они вмиг столпились вокруг экипажа, точно на голливудской премьере. С грехом пополам отделавшись от газетчиков, Дженьюэри добрался до люка и скрылся в машине, а остальные последовали за ним. Спустя битых полчаса к ним присоединился и Фитч, сиявший улыбкой, будто кинозвезда. Рев и вибрация запущенных двигателей заглушили мысли, навевая покой, чему Дженьюэри был искренне рад. «Летающая крепость» двинулась прочь от голливудской сцены, и Дженьюэри с облегчением перевел дух… но тут же вспомнил, куда они отправляются. На взлетной полосе «Эйбл» движки набрали положенные двадцать три сотни оборотов в минуту, и маркеры взлетно-посадочной полосы за прозрачным стеклом фонаря гермокабины замелькали много быстрее. Фитч продолжал разбег, пока не оставил позади Тиниан, а там быстро поднял машину в воздух. Вот и все. Вот они и в пути.

Когда «Лаки Страйк» набрал высоту, Дженьюэри протиснулся мимо Фитча с Макдональдом к бомбардирскому креслу, пристроил парашют на сиденье и откинулся назад. Рокот двух пар двигателей обволакивал, будто толстый слой ваты. Полет начался, и теперь ничего уже не изменишь. В носу самолета, в уюте мощной вибрации, Дженьюэри овладела покойная, дремотная грусть, а с нею пришло и смирение.

Но вдруг перед глазами, на фоне сомкнутых век, мелькнуло черное, безглазое лицо, и Дженьюэри, вздрогнув, очнулся от дремы. Сердце в груди забилось как бешеное. Полет начался, и назад не свернуть. А ведь как просто, как просто он мог бы выпутаться! Всего и дела, взять да сказать: не желаю… просто до отвращения! И плевать, что подумает о нем психиатр, или Тиббетс, или кто угодно другой. Их мнения в сравнении с этаким ужасом – пшик.

Однако теперь выхода не было… и от этого на сердце сделалось несколько легче. Теперь Дженьюэри мог ни о чем не тревожиться, не тешить себя иллюзиями, будто у него имеется выбор.

Обхватив коленями бомбоприцел, Дженьюэри вновь задремал, и во сне ему привиделся новый выход из положения. Что, если подняться к Фитчу с Макдональдом и сказать, будто он втайне получил повышение до майора и приказ изменить цель задания? Сказать, будто им надлежит лететь на Токио и сбросить бомбу в залив. Будто военный кабинет джапов предупрежден о демонстрации нового вооружения, а увидев, как огненный шар вскипятит воду в заливе и взовьется к небу, их министры – камикадзе они или нет – помчатся подписывать бумаги о капитуляции впереди собственного визга. Не сумасшедшие же они, в конце концов, а значит, и целый город губить совсем ни к чему.

План был настолько хорош, что генералы на родине, вне всяких сомнений, как раз минуту назад изменили задание, экстренно передали новые указания на Тиниан… но опоздали, а стало быть, по возвращении Дженьюэри, догадавшийся, чего командующим на самом деле угодно, рискнувший всем ради претворения их замысла в жизнь, станет героем, совсем как в одном из рассказов о Хорнблоуэре из «Сатердэй Ивнинг Пост»…

И снова Дженьюэри, вздрогнув, очнулся от дремы. Наяву радость, навеянная сновидением, сменилась отчаянием, безысходностью, глумливым презрением к себе самому. Как он из кожи ни лезь, Фитч с остальными попросту не поверят в приоритет его приказаний над прежними. Подняться в кабину пилотов и, пригрозив пистолетом, приказать им сбросить бомбу в Токийский залив Дженьюэри тоже не сможет: ведь бомбу-то сбрасывать ему, а находиться одновременно и там, и здесь, за бомбоприцелом, он не сумеет. Все это – пустые мечты.

Время тянулось медленно, секундная стрелка еле ползла, однако мысли Дженьюэри не уступали в скорости воздушным винтам самолета, метались из стороны в сторону, то туда, то сюда, точно зверь, угодивший лапой в капкан. Экипаж безмолвствовал. Облака под брюхом машины, над черной равниной океана, белели россыпями валунов. Приземистая стойка бомбоприцела мерно вибрировала, касаясь колена. Сбрасывать бомбу, хочешь не хочешь, придется ему, Дженьюэри. Куда б ни рвались, куда бы ни мчались мысли, этот факт преграждал им путь со всех сторон. Сбрасывать бомбу ему – не Фитчу, не экипажу, не Лемею, не генералам с учеными, что остались на родине, не Трумэну с советниками – ему. Трумэн… В эту минуту Дженьюэри возненавидел его всей душой. Рузвельт сработал бы по-другому… если бы только остался жив! Скорбь, охватившая Дженьюэри, когда он узнал о смерти Рузвельта, возобновилась, сделалась горькой, как никогда. Несправедливо это – отдать войне столько сил и не увидеть ее завершения, тем более что ФДР закончил бы войну иначе. Он еще в самом начале всей этой заварухи во всеуслышанье заявил, что гражданские цели бомбежкам не подлежат, и если бы остался жив… если бы… если бы… если бы… Однако Рузвельта больше нет, а этот улыбчивый ублюдок, Гарри Трумэн, приказывает ему, Фрэнку Дженьюэри, сбросить солнце на головы двухсот тысяч женщин и детей. Однажды отец взял его с собой поглядеть игру «Браунз» перед двадцатью тысячами зрителей, перед огромной толпой…

– Я за тебя не голосовал, – с яростью прошипел Дженьюэри и вздрогнул, осознав, что говорит вслух.

К счастью, его микрофон оказался отключенным… но ведь Рузвельт наверняка, наверняка поступил бы иначе!

Бомбоприцел перед носом вонзался в темное небо, закрывая собой малую часть многих сотен крохотных крестиков-звезд. «Лаки Страйк» неумолимо несся в направлении Иводзимы, с каждой минутой приближаясь к цели еще на четыре мили. Склонившись вперед, Дженьюэри прильнул к прохладным окулярам бомбоприцела в надежде, что их оправа удержит и лоб, и мысли… странно, но это на удивление хорошо помогло.

В наушниках затрещало, и он поспешил выпрямиться.

– Капитан Дженьюэри, – окликнул его Шепард. – Мы начинаем ставить бомбу на взвод, желаете поглядеть?

– Еще бы!

Удивляясь собственному двуличию, Дженьюэри покачал головой, поднялся наверх, протиснулся между пилотских кресел и неуклюже пробрался в просторный отсек за кабиной пилотов. Ноги не гнулись, точно деревянные. Мэтьюз за штурманским столиком вносил поправки в курс, определяясь по пеленгу радиомаяков с Иводзимы и Окинавы, а Хэддок стоял с ним рядом. В задней части отсека, под лазом, ведущим в кормовую часть самолета, находился небольшой круглый люк. Отворив его, Дженьюэри присел, качнулся и ногами вперед проскользнул в проем люка.

Бомбовый отсек не отапливался. С наслаждением вдыхая прохладный воздух, Дженьюэри остановился перед бомбой. Стоун сидел на полу, а Шепард, лежа под корпусом бомбы, копался в ее потрохах. На резиновом коврике рядом со Стоуном были разложены инструменты, какие-то кругляши вроде блюдец и несколько металлических цилиндров. Выскользнув из-под бомбы, Шепард сел, пососал ободранные костяшки пальцев и уныло покачал головой.

– Слишком уж боязно в перчатках туда, внутрь, лезть, – сознался он.

– Да я тоже буду только рад, если вы там не нажмете куда не надо, – нервно сострил Дженьюэри.

Стоун с Шепардом засмеялись.

– Пока я вот эти зеленые провода на красные не заменю, ничего не взорвется, – пояснил Стоун.

– Ключ подай, – попросил Шепард.

Приняв от Стоуна разводной ключ, он вновь растянулся под бомбой и с явным трудом вывинтил из ее чрева цилиндрическую заглушку.

– Заглушка казенника, – прокомментировал он, уложив деталь на резиновый коврик.

В прохладе бомбового отсека спина Дженьюэри покрылась гусиной кожей. Стоун подал Шепарду один из цилиндриков, и тот снова потянулся внутрь корпуса бомбы.

– Красным – в гнездо казенника.

– Знаю.

Оба напоминали автомехаников на залитом маслом полу гаража, под пригнанной в починку машиной. Подобной работой Дженьюэри сам занимался несколько лет, после того, как с семьей переехал в Виксберг, такой же речной город, как и Хиросима. Однажды безбортовой грузовик, везший по 4-й улице мешки с цементом, из-за внезапного отказа тормозов вынесло на перекресток с Ривер-род, и там он, как ни старался шофер отвернуть, с разгону врезался в проезжающий автомобиль. Игравший во дворе Фрэнк услышал грохот удара, увидел облако цементной пыли над перекрестком и подоспел к месту аварии одним из первых. Женщина и ребенок на пассажирских местах «Форда Т» погибли. С женщиной, управлявшей машиной, все оказалось о'кей. Ехали они из Чикаго. Подбежавшие соседи скрутили водителя грузовика, все рвавшегося помочь владелице «Форда Т», хотя он сам здорово рассек лоб и с ног до головы перемазался в белой цементной пыли…

– О'кей, теперь затянем заглушку, – сказал Стоун, передавая Шепарду ключ.

– Ровно шестнадцать оборотов, – откликнулся Шепард, обливавшийся потом даже в холоде бомбового отсека и прервавший работу, чтоб утереть лоб. – Теперь остается только надеяться, что молнией нас не зацепит.

Отложив ключ, он поднялся на колени и взял с коврика один из кругляшей.

«Будто колпак на колесо», – подумалось Дженьюэри.

Стоун, подсоединив провода, помог Шепарду установить на место еще два «колпака».

«Конвейер. Старое доброе американское ноу-хау», – думал Дженьюэри. Мурашки бежали по спине легкой рябью, волнами мягче кошачьих лап. Ученый не из последних, Шепард собирал бомбу, будто механик, меняющий масло и свечи в обычном автомобиле… При этой мысли Дженьюэри накрыла тугая волна ярости, злобы на умников, сконструировавших эту бомбу. Они же трудились над ней там, в Нью-Мехико, больше года – неужели ж за все это время ни один не задумался, не осознал, что творит?

А впрочем, бросать-то бомбу не им…

Отвернувшись от Шепарда, чтоб тот не увидел его лица, Дженьюэри двинулся к люку. С виду бомба очень напоминала огромный, длинный мусорный бак с хвостовым оперением сзади и небольшой антенной спереди.

«Просто бомба, – подумал он, – просто еще одна бомба, провались оно все».

Шепард поднялся с пола и нежно потрепал крутой бок бомбы.

– Ну, вот она и жива.

Ни слова, ни единой мысли о том, чем кончится ее пробуждение к жизни…

Дженьюэри поспешил пройти мимо, опасаясь, как бы ненависть к этому человеку, прорвав оболочку маски, не выдала его с потрохами. Пистолет на поясе зацепился за край люка, и он вообразил себе, будто стреляет в Шепарда, стреляет в Фитча с Макдональдом, а после до отказа толкает штурвал вперед, и «Лаки Страйк», клюнув носом, круто пикирует в море, точно трассер на излете, точно машина, подбитая зенитным огнем, следом за всеми человеческими амбициями. Что с ними произошло, никто никогда не узнает, а этот мусорный бак отправится на дно Тихого океана, где ему самое место. Можно даже вовсе пристрелить всех до одного, а самому выброситься с парашютом, и тогда его, возможно, спасет, подберет один из «Супердумбо»[17], идущих следом…

Мысль эта, промелькнув в голове, канула в небытие, и, вспоминая о ней, Дженьюэри сморщился от отвращения, хотя в глубине души был согласен: да, вариант стоящий. Выполнимый. Проблему решит.

Пальцы сами собой легли на застежку кобуры.

– Кофе будешь? – спросил Мэтьюз.

– Конечно, – ответил Дженьюэри.

Убрав руку от пистолета, он принял чашку, отхлебнул. Горячо.

Мэтьюз и Бентон настраивали оборудование «ЛОРАН»[18]. Услышав попискивание сигнала, Мэтьюз взялся за угольник, провел на карте линии от Окинавы с Иводзимой и постучал кончиком пальца по точке пересечения.

– Вот так искусство навигации и превращается в ремесло. Похоже, скоро даже в кабинах штурманских нужда отпадет, – сказал он, ткнув большим пальцем вверх, в сторону небольшого плексигласового фонаря над головой.

– Конвейер. Старое доброе американское ноу-хау, – вздохнул Дженьюэри.

Мэтьюз согласно кивнул, меряя двумя пальцами расстояние от их места до Иводзимы. Бентон предпочел воспользоваться линейкой.

– Рандеву в пять тридцать пять, а? – сказал Мэтьюз.

Над Иво им предстояло соединиться с двумя машинами сопровождения.

– Я бы сказал, в пять пятьдесят, – поправил его Бентон.

– Что? Пересчитай заново, неуч: мы тут не на плоту!

– Ветер…

– Ветер? Да ну? Фрэнк, а ты на что ставишь?

– Пять тридцать шесть, – не задумываясь, отвечал Дженьюэри.

Штурманы рассмеялись.

– Вот видишь, в меня у него веры больше, – с дурацкой ухмылкой отметил Мэтьюз.

Вспомнив, как замышлял перестрелять экипаж и направить машину в море, Дженьюэри плотно сжал губы, съежился от отвращения к самому себе. Нет, застрелить их он не сумел бы ни за что в мире: ведь это же если и не друзья, то по крайней мере товарищи. Почти что друзья. Ничего дурного ему никогда не желали…

В отсек поднялись Шепард со Стоуном. Мэтьюз предложил кофе и им.

– Ну, как там? Готова погремушка для джапов?

Шепард, кивнув, припал к кружке.

Дженьюэри двинулся дальше, мимо пульта Хэддока. Еще один план из разряда неосуществимых… Что же делать? Судя по всем индикаторам, по всем приборам бортмехаников, машина в полном порядке. Может, испортить что-нибудь? Провод, к примеру, где-нибудь оборвать?

– Когда будем над Иво? – обернувшись к нему, спросил Фитч.

– Мэтьюз говорит, в пять сорок.

– Ну, если врет, пусть лучше сам вешается.

Бык хамоватый… В мирное время, небось, ошивался бы по бильярдным да добавлял бы копам хлопот, а вот для войны – просто само совершенство. Да, замечательно Тиббетс людей себе подобрал… почти ни в ком не ошибся.

Протиснувшись назад, мимо Хэддока, Дженьюэри остановился, обвел взглядом собравшихся в кабине штурманов. Шутят, смеются, пьют кофе… и все таковы же, как Фитч, – молоды, задиристы, умелы и легкомысленны. Вот и сейчас попросту развлекаются, ждут приключений – да, именно такое впечатление сослуживцы по 509-й производили на Дженьюэри чаще всего. Бывает, ворчат, бывает, с трудом превозмогают страх, но службой наслаждаются от всей души. Мысли сами собой устремились в будущее, и Дженьюэри увидел, в кого превратятся со временем все эти юнцы, так ясно, словно все они выстроились перед ним шеренгой, в деловых костюмах, лысеющие, преуспевшие. Сейчас они задиристы, умелы, ни о чем не задумываются, но с течением лет, когда великая война отступит в прошлое, будут вспоминать ее, озираться назад с неизменно крепнущей, усиливающейся ностальгией – ведь они уцелели, они не погибли. Каждый военный год их память превратит в десять, дабы война навсегда осталась главным событием их жизни, временами, когда они собственными руками, каждый день, каждым поступком своим вершили историю, когда вопросы морали были просты и ясны, когда решения за них принимало начальство, – и посему с каждым минувшим годом старея, дряхлея духом и телом, живя в той ли, иной колее, уцелевшие будут, сами того не сознавая, все усерднее и усерднее толкать мир к следующей войне, в глубине души полагая, будто стоит им вернуться на мировую войну, война, точно по волшебству, вновь сделает их теми же, прежними – вернет им былую молодость, и свободу, и радость. Власть к тому времени будет за ними, так что сложностей с началом новой войны у них не возникнет.

Да, новых войн миру не миновать. Дженьюэри явственно слышал их в хохоте Мэтьюза, видел их в блестящих от возбуждения глазах остальных.

– Ну, вот и Иво, а времени – пять тридцать одна. Я выиграл, так что давай раскошеливайся!

А в будущих войнах у них появятся новые бомбы вроде нынешней «погремушки», да не одна, не две – сотни, это уж наверняка…

Перед глазами Дженьюэри возникли новые бомбардировщики, новые юные летчики наподобие их экипажа, вне всяких сомнений, летящие на Москву или еще куда – огненный шар каждой столице, почему нет? И ради чего? Чего ради? Ради стариковских надежд, точно по волшебству, снова стать молодыми. Что может быть разумнее?

«Лаки Страйк» несся над Иводзимой. До Японии – еще три часа.

В наушниках затрещали голоса с бортов «Грейт Артиста» и «Намбер 91». Достигнув точки рандеву, все три машины взяли курс на северо-запад, к Сикоку, первому японскому острову на пути. Дженьюэри отправился в хвостовую часть, к туалету.

– Ты о'кей, Фрэнк? – спросил Мэтьюз.

– Ну да. Вот только кофе – гадость ужасная.

– А когда он был лучше?

Сдернув на лоб козырек бейсболки, Дженьюэри поспешил прочь. Коченски и прочие бортстрелки резались в покер. Облегчившись, Дженьюэри вернулся вперед. Мэтьюз, подсев к столику и обложившись картами, готовил оборудование к постоянному слежению за отсутствием бокового сноса: теперь без этого – никуда. Хэддок с Бентоном тоже разошлись по боевым постам и занялись делом. Обогнув пилотов, Дженьюэри спустился в нижний из носовых отсеков.

– Удачной стрельбы! – крикнул ему вслед Мэтьюз.

Впереди вроде бы было потише. Усевшись на место, Дженьюэри надел наушники, подался вперед и устремил взгляд наружу, сквозь переплет остекления кабины.

Рассвет окрасил небесный свод в розовое от края до края. Розовый плавно, мало-помалу, сменялся лавандовым, а из лавандового, оттенок за оттенком, переходил в синеву. Океан внизу казался сверкающей лазурной равниной, испещренной мраморными прожилками пушистых, нежно-розовых облаков, а небо над головой – огромным куполом, светлым у горизонта и понемногу темнеющим ближе к вершине. Дженьюэри всю жизнь полагал, что на рассвете лучше всего видно, как велика земля и как высоко поднялся над ней самолет. Сейчас машина словно бы шла по верхней кромке поверхности атмосферы, и Дженьюэри ясно видел, насколько она тонка, эта кожица воздуха: взвейся хоть к самой ее границе, земля все равно простирается вдаль, во все стороны, без конца. Согревшийся кофе, он порядком вспотел. Солнце сверкало, отражаясь от плексигласа. Часы показывали шесть. Самолет и лазурную полусферу впереди самолета рассекал надвое бомбоприцел. В наушниках затрещало, и Дженьюэри выслушал доклады передовых машин, достигших городов-целей. Кокура, Нагасаки, Хиросима… всюду облачность – шесть десятых. Может, из-за погодных условий атаку придется отменить?

– Посмотрим сначала на Хиросиму, – объявил Фитч.

Дженьюэри с возобновившимся интересом уставился вниз, на россыпи миниатюрных облаков, поправил соскользнувший с кресла парашют, представил, как надевает его, прокрадывается к центральному аварийному люку под штурманской кабиной, отворяет люк и… и покидает самолет, никем не замеченный. А они пускай что хотят, то и делают. Пусть бомбят, пусть не бомбят – с Дженьюэри взятки гладки. Он будет парить над землей, точно пух одуванчика, чувствовать свежие токи прохладного воздуха на щеках, укрытый тугим шелковым куполом, словно своим, личным маленьким небом.

Безглазое, дочерна обожженное лицо…

Дженьюэри вздрогнул. Казалось, кошмар может вернуться, возобновиться в любую минуту. Спрыгнув, он ничего не изменит, и бомба упадет в цель… и станет ли ему легче там, в волнах собственного Внутреннего моря? «Наверняка!» – вопил один из голосов в голове. «Вполне возможно», – соглашался второй… однако это лицо неотвязно маячило перед глазами.

В наушниках зашуршало.

– Лейтенант Стоун закончил ставить бомбу на взвод, и я могу сообщить всем вам, что у нас на борту. У нас на борту – первая атомная бомба в мире.

«Не совсем», – подумалось Дженьюэри под дружный свист в наушниках. Самую первую взорвали в Нью-Мексико. Расщепление атомов – этот термин он уже слышал. Эйнштейн говорил, что в каждом атоме заключена невероятная мощь. Расщепи один, и… ну да, фильм о результатах видели все.

Далее Шепард завел речь о радиации, напомнив Дженьюэри кое о чем еще. Энергия атома высвобождается в форме рентгеновского излучения. Убивать людей рентгеновскими лучами! Пожалуй, это действительно против Женевской конвенции.

– Когда бомба будет сброшена, – вклинился Фитч, – лейтенант Бентон зафиксирует нашу реакцию на увиденное. Зафиксирует для истории, так что глядите мне: не выражаться!

«Не выражаться»… Дженьюэри чудом не захохотал в голос. Пусть у тебя на глазах первая атомная бомба в истории испепелит рентгеновским излучением огромный город со всеми жителями, но сквернословить или же богохульствовать – чтобы ни-ни!

Шесть двадцать. Пальцы Дженьюэри стиснули окуляры бомбоприцела, что было сил. Голова отяжелела, будто у него жар. В беспощадном утреннем свете кожа на тыльной стороне ладоней казалась слегка прозрачной, а крохотные складки морщинок на ней напоминали затейливую вязь волн на поверхности моря. Ладони его, подобно всему остальному, состояли из атомов. Атом – мельчайший кирпичик материи, на эти побелевшие от напряжения, дрожащие руки таких кирпичиков требуются миллиарды. Расщепи один атом – получишь огненный шар, а значит, энергия, заключенная в каждой ладони… Повернув руку раскрытой ладонью кверху, Дженьюэри вгляделся в папиллярные узоры и крапчатую плоть под полупрозрачной кожей. Выходит, каждый человек – бомба, способная разнести в прах весь мир…

Дженьюэри замер. Казалось, таящаяся в нем энергия пробуждается, упруго пульсирует с каждым ударом сердца. Что же за дивные создания – люди, обитатели необъятного лазурного мира! Но вот они мчатся вперед, чтоб сбросить бомбу на город и погубить сотню тысяч этих чудесных созданий… Угодив лапой в капкан, лиса или енот начинает рваться из его челюстей, пока не изранит, не вывихнет, а то и не переломит лапу, и только тогда усталость и боль заставят зверька угомониться, утихнуть. В эту минуту Дженьюэри точно так же хотелось утихнуть, забыть обо всем. Даже думать, и то было больно. Все его планы избавления – полная чушь, глупость, бессмыслица. Уж лучше успокоиться и смириться. Пытался он ни о чем не думать, но все без толку. Как так – не думать? Пока он в сознании, от мыслей никуда не денешься. Разум, попавший в ловушку, противится неизбежному упорнее, дольше любой лисицы.

Приподняв нос, «Лаки Страйк» начал долгий, пологий подъем на высоту бомбометания. Под облаками на горизонте зеленел остров. Япония.

«Нет, точно жарче становится. Должно быть, система отопления барахлит», – подумалось Дженьюэри.

Не думать… не думать ни о чем…

Каждые пару минут Мэтьюз давал Фитчу небольшие поправки к курсу.

– Два семь пять… Да, вот так.

В попытках забыться Дженьюэри принялся вспоминать детство. Запряженный в плуг мул впереди. Переезд в Виксберг (к рекам). Там, в Виксберге, поскольку заике друзьями обзавестись нелегко, он играл сам с собой, и игру для себя изобрел тоже сам. Развлекался, воображая, будто всякий его поступок невероятно важен, так как определяет дальнейшую судьбу всего мира. К примеру, если он перейдет дорогу перед вон той машиной, машина не успеет вовремя миновать следующий перекресток, и в нее врежется грузовик, и водитель машины, погибнув, не сможет изобрести летучую лодку, которая спасет президента Вильсона от похитителей… а значит, машину нужно пропустить – ведь от нее зависит все, что ни случится после. «Проклятье, – подумал Дженьюэри, – проклятье, вспомни о чем-нибудь другом!» К примеру, последний прочитанный рассказ о Хорнблоуэре – как он выпутался бы из этого положения? Округлившийся, точно заглавное О, рот матери, вбежавшей на кухню и увидевшей его руку… Илисто-бурая Миссисипи за гребнями дамб…

Страдальчески сморщившись от безысходности, от горькой обиды, Дженьюэри замотал головой. Теперь-то он, наконец, понимал: ни одна из улочек памяти не спасет, не уведет его от жестокой действительности, так как во всей его жизни нет ничего, не связанного с нынешним положением, и куда ни направь ход мыслей, разум всюду будет искать спасения, защиты от того, что ждет впереди.

Меньше часа до цели. «Лаки Страйк» шел на тридцати тысячах футов, на высоте бомбометания. Фитч передал Дженьюэри показания альтиметра для ввода в бомбоприцел, а Мэтьюз сообщил скорость ветра. В глазу защипало от пота, и Дженьюэри яростно заморгал. Восходящее солнце позади, за кормой, сверкало не хуже атомной бомбы, отражаясь от каждого уголка, каждого краешка плексигласа, озаряя гермокабину слепящим светом. Рухнувшие планы смешались, спутались в голове, дыхание участилось, в горле пересохло. Сам понимая, насколько все это бессмысленно, Дженьюэри снова и снова честил на все корки ученых, и Трумэна, и затеявших всю эту заваруху японцев, растреклятых желтомордых убийц: сами накликали беду на свою голову, так пусть теперь вспомнят Перл! Сколько американцев погибло тогда под японскими бомбами, хотя войны никто никому не объявлял? Развязанная японцами, война возвращается к ним, несет им возмездие – заслуженное возмездие. Однако захват Японии займет не один год, обойдется в миллионы жизней, так не лучше ли покончить с нею сейчас, сегодня, раз навсегда, они заслужили, заслужили ее, кипящую реку, полную дочерна обожженных, умирающих молча людей, треклятая раса твердолобых маньяков!

– Вот и Хонсю, – сказал Фитч, возвращая Дженьюэри в мир на борту «Лаки Страйк».

Машина шла над Внутренним морем. Вскоре они достигнут второй по очередности цели, Кокуры, что находится малость южнее. Семь тридцать. Остров был укрыт облаками куда гуще, чем море, и Дженьюэри снова воспрянул духом в надежде, что выполнению задания помешает погода. Да, но ведь они заслужили возмездие! И вылет этот ничем не хуже и не лучше всех прежних. Сколько бомб сбросил он на Африку, на Сицилию, на Италию, на Германию…

Склонившись вперед, Дженьюэри снова прильнул к окулярам. В перекрестье прицела синело море, но впереди, у верхней кромки, виднелась земля. Хонсю. При двухстах тридцати милях в час до Хиросимы – от силы полчаса ходу, а может, и того меньше. Интересно, выдержит его сердце подобный темп в течение целого получаса?

– Мэтьюз, – заговорил Фитч, – принимай руководство. Командуй, мы выполняем.

– Два градуса к югу, – только и сказал в ответ Мэтьюз.

Наконец-то в их голосах появился хотя бы намек на понимание и даже страх.

– Дженьюэри, ты готов? – спросил Фитч.

– Да. Жду, – отозвался Дженьюэри и сел прямо, чтоб Фитч смог увидеть его затылок.

Бомбоприцел возвышался между коленей. Переключатель сбоку запускал процедуру сброса: ведь бомба не покинет борт самолета немедля, по щелчку тумблера, а окажется в воздухе только после пятнадцатисекундного радиосигнала, предупреждения машинам эскорта, и прицел был настроен соответственно, с учетом задержки.

– Курс два шесть пять, – велел Мэтьюз. – Зайдем на цель прямо против ветра.

И таким образом отпадет надобность в учете бокового сноса бомбы.

– Дженьюэри, настройку прицела прикрути до двухсот тридцати одной мили в час.

– Два три один, – отрапортовал Дженьюэри.

– Всем, кроме Дженьюэри и Мэтьюза, надеть защитные очки, – приказал Фитч.

Дженьюэри поднял с пола темные очки-консервы. Глаза… глаза нужно поберечь, не то вытечь могут. Надев очки, он опустил голову, уперся лбом в окуляры. «Лаки Страйк» по-прежнему несся к цели. Дженьюэри снял очки, а когда снова взглянул в прицел, в перекрестье показалась суша. Что на часах? Ровно восемь. Подъем, газеты, утренний чай…

– Десять минут до цели, – сообщил Мэтьюз.

Точкой прицеливания был мост Айои, Т-образный мост в самом центре огромного города, охватившего дельту реки. Опознать – проще простого.

– Облаков-то там, внизу, сколько, – заметил Фитч, указав подбородком вперед. – Цель разглядишь?

– Откуда же знать? Пробовать нужно, – ответил Дженьюэри.

– Можно сделать второй заход и навестись по радару, если потребуется, – сказал Мэтьюз.

– Дженьюэри, до полной уверенности не бросать, – распорядился Фитч.

– Есть, сэр.

В прорехах меж облаками мелькали скопища крыш, опутанных паутиной серых дорог. Вокруг зеленел лес.

– Отлично, – воскликнул Мэтьюз, – мы на месте! Так держать, капитан! Дженьюэри, скорость та же, два три один.

– И курс тот же, – подтвердил Фитч. – Дженьюэри, дело за тобой. Всем еще раз проверить защиту глаз и приготовиться к повороту.

Мир Дженьюэри сузился до ширины окуляра бомбоприцела. Лес, испещренный штрихами облаков, невысокие гребни холмов… и вот они, окраины Хиросимы. Воды широкой реки илисто-буры, бледно-зеленая суша подернута дымкой, на фоне зелени тускло сереет растущая паутина дорог. Еще миг, и вся земля впереди покрылась крохотными прямоугольниками домов, а затем в поле зрения появился центр города – длинные, узкие острова, словно бы воткнутые в темную синеву залива. Город мелькал в перекрестье прицела, остров за островом, облако за облаком… Дженьюэри затаил дух. Пальцы на тумблере отвердели, как камень. Вот впереди, прямо под пересечением прицельных линий, среди облаков замаячило крохотное Т. Казалось, пальцы вот-вот раздавят рычажок тумблера. Неторопливо вдохнув, Дженьюэри вновь задержал дыхание. Обзор заслонила пелена облаков, за ней показался следующий остров.

– Почти на месте, – спокойно сказал Дженьюэри в микрофон. – Так держать.

Теперь, когда дело дошло до него, сердце гудело не хуже райтовских двигателей. Дженьюэри сосчитал до десяти. Теперь в перекрестье одно за другим уплывали назад облака вперемешку с зеленью леса, расчерченного свинцово-серыми линиями дорог.

– Я включил тумблер сброса, но сигнала не получаю! – прохрипел он в микрофон, изо всех сил прижимая к панели рычажок выключателя.

Фитч заорал нечто неразборчивое, но его крики перекрыл треск помех и голос Мэтьюза…

– Пробую еще раз! – прокричал Дженьюэри, всем телом прикрывая от пилотов бомбоприцел. – Ага… ага… секунду…

С этими словами он перебросил рычажок тумблера сброса вниз. В наушниках негромко, басовито загудело.

– Есть! Пошла бомба! Пошла!

– Но куда она упадет?! – проорал в ответ Мэтьюз.

– Ровнее курс! – крикнул Дженьюэри.

«Лаки Страйк», вздрогнув, поднялся выше – футов на десять, а то и на двадцать. Дженьюэри извернулся и бросил взгляд вниз. Бомба на миг зависла в воздухе прямо под брюхом «летающей крепости», но тут же, слегка качнувшись из стороны в сторону, устремилась к земле.

Машина накренилась вправо и ушла в такое крутое пике, что центробежная сила швырнула Дженьюэри об остекление кабины. Несколькими тысячами футов ниже Фитч выровнял самолет и полным ходом повел его на север.

– Что видишь? – крикнул он.

– Ничего, – выдохнул в микрофон Коченски со своего места у хвостовой пушки.

Не без труда поднявшись, Дженьюэри потянулся к темным очкам, однако на голове их не оказалось. Где-либо рядом – тоже.

– Сколько от сброса прошло? – спросил он.

– Тридцать секунд, – отвечал Мэтьюз.

Дженьюэри крепко-крепко зажмурил глаза.

Кровь в веках вспыхнула алым, а затем – белизной.

В наушниках зазвучал разноголосый гомон:

– О господи… Бог ты мой…

Машину подбросило, резко швырнуло в сторону, в уши ударил пронзительный скрип металла. Вдавленный в остекление кабины чудовищной перегрузкой, Дженьюэри с трудом оттолкнулся от плексигласового фонаря.

– Еще волна! – завопил Коченски.

«Лаки Страйк» снова бросило вбок, бомбардировщик затрясся, не слушаясь управления. «Ну, вот и он, конец света, – подумалось Дженьюэри. – Теперь-то уж моя проблема наверняка решена».

Однако, открыв глаза, он обнаружил, что зрения не потерял. Двигатели ревели, воздушные винты вращались, как ни в чем не бывало.

– Взрывные волны! – крикнул в микрофон Фитч. – Теперь все о'кей. Гляньте-ка! Гляньте… ох, ни хрена ж себе!

Дженьюэри оглянулся назад. Пелена туч лопнула, расступаясь под натиском столба черного дыма, поднявшегося кверху от огненно-алого основания далеко внизу. Вершина столба уже достигала их высоты. Изумленные возгласы пополам с треском статики отдались болью в ушах, но Дженьюэри не сводил глаз с множества огней, пожаров, впадающих в озеро пламени у основания облака. Сквозь брешь в тучах он явственно видел их, шесть рукавов речной дельты, а там, чуть левее огня и дыма – город, Хиросиму, целую и невредимую.

– Мимо! – заорал во весь голос Коченски. – Промах!

Дженьюэри отвернулся, пряча от глаз пилотов улыбку, застывшую на лице, опустился в кресло и облегченно перевел дух.

Но облегчение его оказалось недолгим.

– Да чтоб тебе провалиться! – заорал сдерживаемый Макдональдом Фитч из пилотской кабины. – Дженьюэри, живо сюда!

– Есть, сэр.

Ну, вот и новая куча проблем…

Превозмогая дрожь в ослабших коленях, Дженьюэри поднялся и развернулся к пилотам. Кончики пальцев правой ладони болезненно ныли. Весь экипаж сгрудился впереди, у остекления гермокабины, и Дженьюэри тоже устремил взгляд наружу.

Вскармливаемое адским пеклом и дымом, черной «ножкой» струящимся в небеса, грибовидное облако разрасталось, клубилось, словно росту его не будет конца. На глаз около двух миль в поперечнике, добрых полмили в высоту, оно поднялось куда выше «летающей крепости», казавшейся рядом с ним жалкой мухой.

– Как думаете, мы все теперь бесплодными станем? – спросил Мэтьюз.

– Я на вкус радиацию чувствую, – объявил Макдональд. – А вы? Будто свинец во рту.

Вспышки пламени, рвущегося в облако снизу, придавали «ножке» зловещий пурпурный оттенок. Огромный, точно живой, гриб взрыва поднялся над землей на шестьдесят тысяч футов, и все это учинено одной-единственной бомбой… Ошеломленный, Дженьюэри протиснулся мимо пилотов в штурманскую кабину.

– Капитан, фиксацию реакции каждого начинать не пора? – спохватился Бентон.

– К дьяволу все это, – прорычал Фитч, направляясь следом за Дженьюэри.

Однако Шепард, спустившийся вниз из кабины штурманов, опередил его. Промчавшись через отсек, он сгреб Дженьюэри за плечо, и Дженьюэри, едва не споткнувшись, шарахнулся прочь.

– Ублюдок! – заорал Шепард. – Нервы сдали?! Трус!

Обрадованный появлением противника, цели, Дженьюэри бросился к Шепарду, но подоспевший Фитч ухватил его за ворот и рывком развернул к себе, так что оба оказались нос к носу.

– Это правда?! – разозленный не меньше Шепарда, прокричал он. – Ты вправду нарочно сброс запорол?!

– Нет, – буркнул Дженьюэри.

Стряхнув с ворота руки Фитча, он с разворота врезал ему в зубы. Удар вышел что надо. Фитч пошатнулся, едва не упал, но тут же опомнился и наверняка сделал бы из Дженьюэри отбивную, если бы Мэтьюз, Бентон и Стоун не удержали его, во весь голос требуя прекратить свару.

– Да заткнитесь же там! Заткнитесь! – заорал из пилотской кабины Макдональд.

Вокруг воцарился сущий бедлам, однако Фитч противиться миротворцам не стал, и вскоре на борту сделалось тихо. Последним умолк Макдональд, громогласно требовавший тишины. Дженьюэри, не отнимая руку от кобуры, отступил в проход между кресел пилотов.

– Когда я щелкнул тумблером, в перекрестье был город, – сказал он. – Но выключатель ни с первого, ни со второго раза не сработал, и…

– Вранье! – крикнул Шепард. – С выключателем все было в полном порядке, я сам проверял! Вдобавок бомба взорвалась в милях от Хиросимы, глядите сами! Значит, задержка не меньше минуты! – Утерев слюну с подбородка, он ткнул пальцем в сторону Дженьюэри. – Это все ты!

– Ошибаешься, – возразил Дженьюэри, однако видя, что остальных Шепарду удалось убедить, сделал еще шаг назад. – Одним словом, передавайте меня комиссии по расследованию, да поскорее, а до тех пор оставьте в покое. Кто попробует снова тронуть меня, пристрелю.

Полоснув угрожающим взглядом Фитча и Шепарда, он отвернулся, спрыгнул вниз и опустился в бомбардирское кресло. Казалось, он беззащитен, точно загнанный на дерево енот.

– Тебя самого за такое к стенке поставят! – завизжал ему вслед Шепард. – Неподчинение приказу… государственная измена…

Однако Мэтьюз со Стоуном дружно велели ему заткнуться.

– Давайте-ка убираться скорее, – донесся сверху голос Макдональда. – Не чувствуете, что ли? У меня будто свинца полон рот.

Дженьюэри устремил взгляд наружу, за плексиглас фонаря. Исполинское облако все еще пухло, клубилось, дышало огнем. Один-единственный атом… Ну что ж, лесу, определенно, конец. При этой мысли Дженьюэри чуть не расхохотался, но вовремя опомнился и взял себя в руки, опасаясь скатиться в истерику. Сквозь брешь в облаках ему впервые удалось как следует разглядеть Хиросиму. Целый и невредимый, город лежал поверх островов, словно огромная карта. Ну, вот и все. Адское пекло у основания облака-гриба растянулось на восемь, а то и десять миль вдоль края залива и на милю-другую – в глубину суши. Весь лес в этом месте выгорит дотла, полностью, без следа будет стерт с лица земли. Затем джапы сумеют оценить нанесенный взрывом урон на месте, и если сказать им, будто это была демонстрация, предупреждение… и если они поторопятся… да, тогда у них будет шанс. Возможно, все выйдет, как надо.

На смену сброшенному напряжению явилась невероятная слабость, однако тут Дженьюэри вспомнил слова Шепарда и понял: чем бы ни обернулись все эти планы, дела его плохи. Плохи… Ха! Какое там «плохи», дела – хуже некуда. «Будь прокляты эти японцы», – с ожесточением подумал он, пожалев, что вправду не сбросил бомбу им на головы.

Опустошенный отчаянием, Дженьюэри обмяк, задремал и очнулся от дремы лишь долгое-долгое время спустя. Разум его вновь сделался угодившим в капкан зверьком, заметался из стороны в сторону, строя один план за другим. Весь долгий, унылый полет домой прошел в размышлениях. Мысли кружились в голове с быстротою воздушных винтов, а то и быстрее, и к тому времени, как «Лаки Страйк» приземлился на Тиниан, план у него появился. Пожалуй, не очень-то стоящий, не слишком надежный, но ничего лучшего ему в голову не пришло.

Ангар для инструктажей снова со всех сторон окружали «эм-пи». Вывалившись из грузовика следом за остальными, Дженьюэри вошел внутрь. Устремленные на него взгляды он чувствовал остро, как никогда – жесткие, осуждающие, беспощадные… однако устал настолько, что ему было не до этого. Не спал он уже более тридцати шести часов, да и прежде, с тех пор, как в последний раз, неделю назад, побывал в этом самом ангаре, глаз почти не смыкал. За отсутствием стабилизирующей вибрации двигателей все вокруг дрожало, как в лихорадке, рев тишины оглушал. Все, на что он был способен, – это как можно тверже держаться самой основы, самой сути задуманного. Злобные взгляды Фитча и Шепарда, обиду и недоумение в глазах Мэтьюза следовало выкинуть из головы, и как можно скорее. По счастью, зажженная сигарета в этом ему помогла.

Под градом вопросов, под множество споров, остальные описали выход на цель, а затем потемневший с лица, изрядно осунувшийся Скоулз и офицер из разведслужбы принялись расспрашивать о сбросе бомбы. Тут Дженьюэри, согласно плану, требовалось настаивать на изначальной версии.

– …И когда цель удара оказалась в перекрестье, я опустил рычажок тумблера сброса, но ответного сигнала не получил. И начал щелкать тумблером, пока сигнал не включился. Далее – пятнадцатисекундная задержка и сброс.

– Что могло быть причиной внезапного появления сигнала?

– В тот момент я ничего необычного не заметил, но…

– Да не могло этого произойти! – вмешался Шепард, покрасневший как рак. – Я проверял выключатель перед вылетом, и с ним все было в полном порядке. Кроме того, сброс был выполнен более чем через минуту после…

– Капитан Шепард, – оборвал его Скоулз, – вас мы тоже вскоре выслушаем.

– Но ведь он очевидно лжет…

– Капитан Шепард! Для меня лично это совершенно не очевидно. Помолчите, пока до вас очередь не дойдет.

– Как бы там ни было, – продолжал Дженьюэри в надежде увести допрос в сторону от долгого промедления, – наблюдая падение бомбы, я заметил кое-что странное. Возможно, из-за этого ее и заклинило. Мне нужно обсудить наблюдения с одним из ученых, разбирающимся в устройстве бомбы.

– Что именно вы наблюдали? – с нескрываемым подозрением спросил Скоулз.

Дженьюэри призадумался.

– По этому поводу будет расследование, верно я понимаю?

– Расследование уже ведется, капитан Дженьюэри, – нахмурившись, ответил Скоулз. – Здесь и сейчас. Доложите нам, что вы видели.

– Но ведь этим допросом разбирательство не ограничится?

– Да, капитан. Похоже, дело будет разбираться в военном суде.

– Так я и думал. Я не желаю говорить ни с кем, кроме своего адвоката и ученого, знакомого с бомбой.

– Я, я – ученый, знакомый с устройством бомбы! – взорвался Шепард. – Заметил бы что-нибудь, мог бы сразу мне и сообщить, преда…

– Я сказал, мне нужен ученый! – вскричал Дженьюэри, поднявшись и встав лицом к лицу со свекольно-багровым от ярости Шепардом по ту сторону стола. – Ученый, а не какой-то проклятый Богом гайковерт!

Поднятый Шепардом крик подхватили другие, и ангар зазвенел от ожесточенных споров. Пока Скоулз восстанавливал порядок, Дженьюэри уселся на место, всем видом давая понять, что больше из него ни слова не вытянуть.

– Я позабочусь о назначении вам адвоката и о начале судебного разбирательства, – решил, очевидно растерянный, Скоулз. – С этой минуты вы объявляетесь арестованным по подозрению в сознательном невыполнении боевого задания.

Дженьюэри согласно кивнул, и Скоулз передал его «эм-пи».

– И последнее, – сказал Дженьюэри, с трудом превозмогая усталость. – Передайте генералу Лемею: если известить японцев, будто удар этот был предупреждением, он может возыметь тот же эффект, как и…

– А что я вам говорил! – заорал Шепард. – Я же говорил: он это сделал нарочно!

Соседи по столу усадили Шепарда на место, но большинство собравшихся он сумел убедить. Теперь даже Мэтьюз взирал на Дженьюэри изумленно и зло. Охваченный смутным ощущением, будто план его, хоть пока что и развивается глаже некуда, в перспективе не так уж хорош, Дженьюэри устало покачал головой.

– Я просто стараюсь извлечь из положения максимум возможного.

Только невероятным усилием воли заставил он собственные ноги вынести хозяина из ангара с достоинством.

Камеру ему устроили в одном из свободных учебных кабинетов для младшего офицерского состава. Еду приносили «эм-пи». Первые пару дней Дженьюэри только и делал, что спал. На третий день, выглянув в зарешеченное окно кабинета, он увидел тягач, выволакивающий за ограду расположения группы укрытую брезентом платформу в сопровождении джипов, битком набитых военной полицией. Все это здорово походило на военные похороны. Бросившись к выходу, Дженьюэри принялся барабанить в дверь, пока на стук не явился один из юных «эм-пи».

– Что там происходит? – спросил Дженьюэри.

«Эм-пи» смерил его ледяным взглядом.

– Готовят новый удар, – скривив губы, ответил он. – И на этот раз все сделают, как надо.

– Нет! Нет! – вскричал Дженьюэри, рванувшись к «эм-пи», но тот отшвырнул его назад и запер дверь на замок. – Нет!!!

Дико ругаясь, он колотил в дверь, пока кулаки не заныли.

– Это же ни к чему, ни к чему! Ведь можно же и без этого!

В конце концов маска его дала трещину. Рухнув на койку, Дженьюэри безудержно зарыдал. Все, чего ему удалось добиться, утратило смысл. Выходит, он пожертвовал собой ни за понюх табаку.

Спустя день или два после этого «эм-пи» впустил к нему какого-то полковника, седоволосого, чопорного, едва не раздавившего Дженьюэри пальцы в железном рукопожатии. Глаза его отливали бледной, ледяной синевой. Всем существом своим гость излучал неприязнь.

– Полковник Дрэй, – представился он. – Мне приказано защищать вас перед военным судом. Для этого мне потребуются все имеющиеся у вас факты, до мелочей, так что давайте начнем.

– Я не стану ни с кем разговаривать, пока не увижу ученого-атомщика.

– Но я – ваш защитник. Ваш адвокат…

– Плевать мне, кто вы такой, – оборвал его Дженьюэри. – Моя защита зависит от того, сможете ли вы привести одного из этих ученых сюда. Чем выше рангом, тем лучше. И мне нужно поговорить с ним наедине.

– Я обязан буду при этом присутствовать.

Значит, он согласен… однако теперь даже защитника следовало считать врагом.

– Естественно, – отвечал Дженьюэри, – вы же – мой адвокат. Но больше чтоб никого. Возможно, от этого зависит секретность нашей ядерной программы.

– Вы обнаружили свидетельства саботажа?

– Ни слова больше, пока этот ученый не окажется здесь.

Раздраженно кивнув, полковник вышел за дверь.

К вечеру следующего дня полковник вернулся, сопровождаемый еще одним человеком.

– Вот это – доктор Форест.

– Участвовавший в разработке бомбы, – добавил Форест.

Стриженный «ежиком», в армейской рабочей робе, он походил на военного куда сильнее полковника. Подозревая подвох, Дженьюэри смерил обоих настороженным взглядом.

– Вы поручитесь за подлинность личности этого человека словом офицера? – спросил он Дрэя.

– Разумеется, – сухо ответил полковник, приняв оскорбленный вид.

– Итак, – заговорил доктор Форест, – у вас возникли проблемы со сбросом изделия в нужный момент. Расскажите, что вы наблюдали.

Дженьюэри перевел дух, набрал полную грудь воздуха. Настало время подписать себе приговор.

– Ничего я такого не наблюдал, – прямо ответил он. – Я хочу, чтобы вы передали от меня ученым следующее. Ребята, вы работали над этой штукой не один год, и у вас наверняка было время подумать, как вашу бомбу используют. Вы знали, что джапов можно принудить к сдаче, устроив им демонстрацию…

– Минутку, – перебил его Форест. – Я не ослышался? Вы ничего необычного не наблюдали? Выходит, дело не в сбое?

– Верно, – откашлявшись, подтвердил Дженьюэри. – В этом просто не было надобности, понимаете?

Форест перевел взгляд на полковника Дрэя. В ответ Дрэй возмущенно пожал плечами.

– Он сказал мне, что видел свидетельства саботажа.

– Я хотел, чтоб вы попросили ученых за меня заступиться, – вмешался Дженьюэри, повысив голос, дабы привлечь к себе внимание. – Под трибуналом мое дело – швах. Но если б в мою защиту выступили ученые, возможно, меня оставили бы в живых. Не хочется мне под расстрел за то, что наверняка сделал бы на моем месте любой из них.

Доктор Форест, багровея лицом, подался назад.

– Отчего это вы полагаете, будто мы на вашем месте поступили бы именно так? По-вашему, мы не задумывались о последствиях? Вам даже в голову не пришло, что решение принято специалистами, разбирающимися в предмете куда лучше вас? – спросил он, возмущенно взмахнув рукой. – Ах, дьявол… с чего, с чего вы сочли себя вправе решать настолько важные вещи?!

Столкнувшись с такой реакцией, Дженьюэри похолодел: на это он совсем не рассчитывал.

– С того, доктор Форест, – зло зарычал он, ткнув в Фореста пальцем, – что бомбу сбрасывал я! Вы на шажок отступите – раз, и будто бы здесь ни при чем, и все у вас просто чудесно, но я был там!

С каждым его словом Форест багровел сильней и сильней. Казалось, у него вот-вот жила на шее лопнет, и Дженьюэри предпринял еще попытку достучаться до него:

– Вы хоть раз пробовали представить себе, что натворит ваша бомба в большом городе, полном людей?

– Ну, хватит! – взорвался ученый и повернулся к Дрэю. – Хранить услышанное в секрете я по закону не обязан. Можете быть уверены: все это будет использовано против капитана Дженьюэри во время судебного разбирательства.

С этим он вновь повернулся к Дженьюэри и взглянул на него с такой испепеляющей ненавистью, что Дженьюэри мигом понял, в чем дело. Признав его правоту, эти люди признают, что сами не правы, что каждый, участвовавший в разработке оружия, которое Дженьюэри отказался использовать против людей, – каждый из них виновен. Сомнений не оставалось: Дженьюэри обречен.

Уходя, доктор Форест хлопнул дверьми так, что крохотный кабинет содрогнулся от пола до потолка. Усевшись на койку, Дженьюэри под ледяным взглядом полковника Дрэя дотянулся до сигарет, дрожащими пальцами вскрыл пачку, закурил, выпустил дым и, подняв взгляд на своего адвоката, пожал плечами.

– Больше надеяться мне было не на что, – пояснил он.

Кое-какой эффект его слова возымели: холод презрения во взгляде полковника впервые за все это время сменился едва уловимой стальной искоркой своеобразного, профессионального уважения.

Заседание военного трибунала продолжалось два дня. Вердикт оказался таков: виновен в неподчинении приказу в боевой обстановке и в пособничестве врагу. Приговор: смертная казнь через расстрел. Большую часть оставшихся дней Дженьюэри, глубже прежнего скрывшись под маской, так долго верой и правдой служившей ему, молчал. Явился к нему священник, но то был все тот же капеллан 509-й, именем Господа благословлявший «Лаки Страйк» перед вылетом на задание, и Дженьюэри, не на шутку разозленный, выгнал его взашей.

Однако позже к нему заглянул молодой католический пастор, представившийся Патриком Гетти. Пухлый очкарик невысокого роста, Дженьюэри он, похоже, немного побаивался. Этого Дженьюэри послушать не отказался. На следующий день он пришел снова, и Дженьюэри даже ответил ему парой фраз, а на третий день побеседовал с ним опять. Так разговоры с молодым католиком и сделались для него привычными.

Говорил Дженьюэри, как правило, о собственном детстве. Рассказывал, как пахал унавоженный чернозем, топая следом за мулом, тянущим плуг. Как наперегонки с отцом бегал к почтовому ящику. Как читал книжки при свете луны, хотя мать велела ложиться спать, и как бывал бит за это туфлей на высоком каблуке. Рассказал он священнику и о том, как обжег руку, и об истории с автомобильной аварией на углу 4-й и Ривер-род.

– Крепче всего засело в памяти лицо водителя грузовика, понимаете, отче?

– Да, – подтвердил юный священник. – Да.

И Дженьюэри рассказал ему о придуманной в детстве игре, о фантазиях, будто каждый его поступок меняет судьбу всего мира.

– Вспоминал я после эту игру и думал: вот глупость-то! Вызвать землетрясение, наступив на трещину в тротуаре… ну, глупо же, понимаете? Дети – они такие.

Священник кивнул.

– А теперь, – продолжал Дженьюэри, вялым взмахом ладони разгоняя клубы сигаретного дыма, – думаю: если бы каждый всю жизнь именно так и жил, считая все, что ни сделает, действительно важным, то… возможно, весь мир стал бы совсем другим. Мы ведь в ответе за каждый поступок, так?

– Да, – согласился священник. – Конечно, в ответе.

– И если тебе отдают приказ сделать что-то не то, в ответе все равно ты, верно? Приказы – приказами, а поступок-то твой.

– Верно. Так и выходит.

– Хм-м-м…

Дженьюэри ненадолго умолк, задумался, дымя сигаретой.

– Да, так все и говорят. Но поглядите, что получается, – продолжал он, отрывисто, невесело рассмеявшись и махнув рукой в сторону зарешеченного окна. – Я – как тот парень из одной книжки… он думал, будто все, что в книгах написано, правда, и после того, как прочел кучу вестернов, решил ограбить поезд. И, ясное дело, в тюрьму угодил. В книгах полно вранья.

– Ну, не во всех, – возразил священник. – Кроме того, вы ведь не поезд грабили.

Это его замечание развеселило обоих.

– Вы эту книжку читали?

– Нет.

– Очень странная книжка… там две истории чередуются, сменяют одна другую, глава за главой, глава за главой, но между собой при том вовсе никак не связаны! В чем соль, до меня так и не дошло.

– Может, писатель пытался сказать, что все в мире взаимосвязано…

– Может, и так. Но способ он выбрал уж больно чудной.

– А мне нравится.

Так они и коротали время за разговорами.

Так этот священник и оказался тем, кто сообщил Дженьюэри, что в просьбе о президентском помиловании ему отказано.

– Похоже, президент одобряет приговор трибунала, – смущенно добавил Гетти.

– Ублюдок, – устало сказал Дженьюэри, опустившись на койку.

Время шло. Очередной жаркий, знойный день неумолимо клонился к вечеру.

– Ну что ж, – заговорил священник, – позвольте теперь сообщить кое-какие хорошие новости. Правда, мне велено было молчать, но, с учетом вашего положения, это, по-моему, ничего не испортит. Второй вылет… о втором ударе вам ведь известно?

– Известно.

– Так вот, они промахнулись тоже.

– Что?! – вскричал Дженьюэри, вскочив на ноги. – Серьезно?!

– Вполне. Они шли на Кокуру, но обнаружили над нею плотный облачный слой. Над Нагасаки и Хиросимой творилось в точности то же самое, поэтому они вернулись к Кокуре и сбросили бомбу, наводясь по радару, но, очевидно… очевидно, на этот раз оборудование действительно засбоило и бомба попала в какой-то безлюдный островок.

От радости Дженьюэри запрыгал на месте, невольно разинув рот.

– Значит, м-мы так и н-не…

– Именно. Мы так и не сбросили атомной бомбы ни на один из японских городов, – с улыбкой подтвердил Гетти. – И вот еще… от начальства я слышал, что японскому правительству отправлено сообщение, будто эти два взрыва – предупреждение, демонстрация, и если японцы не капитулируют до первого сентября, мы нанесем бомбовые удары по Киото и Токио, а далее – куда потребуется по обстановке. По слухам, сам император посетил Хиросиму и, оценив нанесенный взрывом урон, приказал военному кабинету министров сдаваться. Так что…

– Так что все получилось, – не прекращая скакать как безумный, закончил за него Дженьюэри. – Получилось! Получилось!

– Да.

– Как я и говорил!

Скача перед священником, Дженьюэри захохотал. Заразившийся его радостью, Гетти тоже запрыгал, хоть и не так буйно, и вида скачущего, будто мячик, пастора Дженьюэри вынести не сумел. Рухнув на койку, он хохотал, хохотал, пока слезы из глаз не потекли.

– Однако, – отрезвев, посерьезнев, заговорил он, – однако Трумэн все равно намерен меня расстрелять?

– Да, – уныло подтвердил священник. – По-моему, тут вы правы.

На этот раз в смехе Дженьюэри явственно слышалась горечь.

– Верно, ублюдок он еще тот, и горд этим фактом, отчего положение становится еще хуже, – сказал он, покачав головой. – Был бы жив Рузвельт…

– Все обернулось бы по-иному, – закончил за него Гетти, присаживаясь рядом. – Да. Может, и так. Но Рузвельта больше нет. Сигарету?

Дженьюэри хмуро взглянул на невзрачную белую пачку времен военного лихолетья, протянутую ему гостем.

– Ох, извините, – спохватился Гетти.

– А, ничего. Какая, в конце концов, разница.

Вынув из пачки «Лаки Страйк» сигарету, Дженьюэри закурил.

– Новости замечательные, – подытожил он, затянувшись и выпустив дым. – На помилование от Трумэна я все равно не рассчитывал, а в остальном ваши новости просто прекрасны. Ха! Промахнулись… Вы себе не представляете, насколько мне теперь легче.

– По-моему, вполне представляю.

Дженьюэри вновь затянулся табачным дымом.

– Выходит, я-таки добрый американец. Вправду добрый, порядочный американец, что бы там Трумэн ни говорил!

– Да, – закашлявшись, откликнулся Гетти. – Куда порядочнее того же Трумэна.

– Вы бы поосторожнее в выражениях, отче.

Однако взгляд, брошенный на него из-за стекол очков, заставил Дженьюэри призадуматься. С той самой минуты, как он сбросил бомбу на лес, все устремленные в его сторону взгляды были полны презрения. Во время судебных слушаний Дженьюэри сталкивался с презрением так часто, что выучился не замечать чужих взглядов. Придется теперь снова учиться их чувствовать. Священник смотрел на него, будто он… будто он невесть какой герой! Конечно, героем Дженьюэри себя не считал, но видеть подобный взгляд…

Обреченный на казнь, он не узнает, чем обернется его поступок в будущем. Заглядывать вперед, прикидывать, что будет дальше, Дженьюэри даже не пробовал. Какой теперь в этом смысл? Всем его планам конец. Да и представить себе ход событий в послевоенные годы он бы в любом случае не сумел. То, что мир, разбившийся на враждебные лагеря, вскоре окажется на грани ядерной войны, он, может, и предсказал бы, но нипочем не смог бы догадаться, как много людей пополнит собою ряды Общества имени Дженьюэри. Никогда не узнает он ни о влиянии Общества на Дьюи во время Корейского кризиса, ни об успешной кампании Общества за соглашение о запрете ядерных испытаний, ни о том, что, отчасти благодаря Обществу и его союзникам, мировые державы согласятся между собой постепенно, год за годом, сокращать количество ядерных бомб в арсеналах, пока на весь мир таковых не останется вовсе.

Разумеется, ни о чем подобном Фрэнку Дженьюэри узнать было не суждено, однако в эту минуту, сидя на койке, глядя в глаза юного Патрика Гетти, он кое о чем догадался – пускай всего на миг, но почувствовал, как история меняет курс. Почувствовал… а почувствовав, успокоился. На каждого, кому довелось видеться с ним в последнюю неделю жизни, он произвел одно и то же впечатление – впечатление человека спокойного, тихого, возмущавшегося Трумэном и остальными, но в отрешенной, сухой, бесстрастной манере. Пользовавшийся немалым влиянием в Обществе Дженьюэри до конца своих дней, Патрик Гетти вспоминал, что, узнав о промахе по Кокуре, Дженьюэри сделался необычайно разговорчив, но с течением времени становился все молчаливее и молчаливее, а к последнему дню совершенно замкнулся в себе. Поутру, разбудив его на рассвете, чтобы препроводить в наспех сооруженный сарайчик для казни, караульный «эм-пи» пожал ему руку. Юный священник оставался при нем до последней минуты. Пока приговоренный докуривал последнюю сигарету, исполнители готовились накрыть его лицо капюшоном, однако взгляд Дженьюэри оставался спокоен.

– Один из карабинов холостыми заряжен, ведь так? – спросил он.

– Да, – подтвердил Гетти.

– Чтобы каждый в расстрельной команде мог вообразить, будто не стрелял в меня?

– Да, верно.

По губам Дженьюэри скользнула слегка напряженная, невеселая улыбка (таким Гетти и запомнил его на пороге смерти). Бросив окурок под ноги, он затоптал сигарету и ткнул священника пальцем в плечо.

– Но я-то точно знаю: мой выстрел был холостым.

Улыбка на лице его снова, теперь уже навсегда, сменилась прежней непроницаемой маской, да такой, что и капюшон ни к чему, и Дженьюэри твердым шагом прошел к стенке. Можно сказать, упокоился он с миром.

Чувствительность к начальным условиям

Перевод Д. Старкова

«Модель охватывающих законов», дедуктивно-номологическая модель объяснения исторических событий гласит: событие объяснимо, если может быть логически выведено из совокупности начальных условий и общих, основных законов истории. Совокупности эти являются «экспланансами», а событие – «экспланандумом». Примененные к начальным условиям, законы общего характера демонстрируют неизбежность экспланандума; таким образом, в данной модели объяснение имеет ту же структуру, что и предсказание.

Утром 6 августа 1945 г. полковник Пол Тиббетс и его экипаж подняли «Энолу Гэй» с острова Тиниан, направились к Хиросиме и сбросили на город атомную бомбу. В результате погибло примерно сто тысяч человек. Трое суток спустя другой экипаж нанес бомбовый удар по окраинам Нагасаки. Число погибших – примерно семьдесят тысяч человек. Японцы капитулировали.

Итак, президент Гарри Трумэн, проконсультировавшись с советниками, принял решение нанести бомбовые удары. Что послужило причинами такого решения? Японцы упорно, самоотверженно обороняли множество островов в южном районе Тихого океана, и захват их обещал обойтись очень и очень дорого. В ходе войны японские камикадзе потопили множество американских кораблей, а острова Японского архипелага якобы защищали колоссальные силы тех же камикадзе. Ожидаемые потери США при вторжении на Японские острова оценивались не менее чем в миллион человек.

Таковы были начальные условия. Ну, а основные законы? Правители склонны заканчивать войны как можно скорее и при минимальном кровопролитии. При этом для правителя крайне желательно напугать потенциальных послевоенных противников. По завершении военных действий в Европе Советская армия была готова отправиться, куда бы ни приказал Сталин. Куда Сталин может нанести удар, с уверенностью не мог судить никто. Таким образом, устрашившее Сталина окончание войны с Японией представлялось ходом весьма и весьма неплохим.

Однако начальные условия вышеперечисленными вовсе не ограничивались. К тому моменту японцы остались беззащитны в воздухе и на море. Американская авиация могла бомбить острова Японского архипелага, как заблагорассудится, а тотальная морская блокада Японии отнюдь не представлялась чем-либо невозможным. Гражданское население Японии уже голодало, и морская блокада в совокупности с бомбовыми ударами по военным объектам вполне могли принудить японское правительство к капитуляции без вторжения.

Тем не менее Трумэн с советниками решили сбросить бомбы. Подробное описание причин такого решения, опущенное здесь из соображений объема, должно включать в себя исследование биографии Трумэна, его советников, создателей бомбы, а также правителей Японии и Советского Союза, не говоря уж о детальном анализе положения, сложившегося в Японии на 1945 г., и оценки оного американскими разведслужбами.

В результате выборов 1948 г. Трумэн сохранил за собой пост президента, одержав сокрушительную победу над Томасом Дьюи. Спустя два года Соединенные Штаты включились в войну в Корее, дабы Корея не перешла под власть коммунистов, поддерживаемых Советским Союзом и Китаем. То была лишь одна из множества крупномасштабных войн, состоявшихся во второй половине двадцатого столетия; всего же таких войн насчитывается более шестидесяти, и, хотя ядерное оружие ни в одной из них не применялось, человеческие потери всех участвовавших сторон оцениваются приблизительно в пятьдесят миллионов человек.

Принцип неопределенности Гейзенберга гласит: определить координату частицы одновременно с импульсом невозможно. Дело тут не в особенностях человеческого восприятия: таково имманентное свойство вселенной. Таким образом, детерминированное предсказание движения всех частиц в пространственно-временном континууме неосуществимо. Квантовая механика, заменившая механику классическую, поскольку описывает явления подобного рода много лучше, способна только предсказывать самые вероятные из множества возможных результатов.

Модель охватывающих законов объяснения хода истории декларирует, что никакой логической разницы между историческим объяснением и объяснением научным нет. Однако ее понимание научного объяснения основано на классической механике. На квантовом уровне модель охватывающих законов утрачивает состоятельность.

«Модель достаточных условий исторического объяснения», модификация модели охватывающих законов, постулирует следующее: если некто способен описать совокупность начальных условий, достаточных (но не обязательно необходимых) для воплощения явления в жизнь, явление может быть сочтено объясненным. Логическим выводам, основанным на общих законах, в данной модели не место: задача ее – скорее описание, чем предсказание, а цель ограничена «всего лишь достижением приемлемой степени связности повествования».

В июле 1945 г. полковник Тиббетс получил приказ продемонстрировать способность своего экипажа доставить к цели атомное оружие, совершив пробный полет над западным регионом Тихого океана. На взлете Тиббетс зафлюгировал оба воздушных винта правого крыла, стремясь показать, что в случае чего-либо подобного во время боевого вылета контроля над машиной он не утратит. Однако нагрузка, возникшая при данном маневре, послужила причиной отказа двигателя корневой части левого крыла, и в ходе аварийного возвращения на Тиниан бомбардировщик «Энола Гэй» разбился, а весь экипаж самолета погиб.

9 августа 1945 г. бомбить Хиросиму был послан дублирующий экипаж, выбранный из авиагруппы Тиббетса. Проходя над Хиросимой, бомбардир, капитан Фрэнк Дженьюэри, намеренно задержал сброс, вследствие чего бомба сработала в добрых десяти милях от цели. Еще один экипаж, вылетевший на задание ближе к концу той же недели, обнаружил над целью, Кокурой, плотный облачный слой и промахнулся по городу непредумышленно. Дженьюэри был отдан под трибунал и казнен за неподчинение приказу в боевой обстановке. Японцы, наблюдавшие взрывы и оценившие нанесенный ими урон, капитулировали. Дженьюэри принял решение сбросить бомбу мимо цели в силу следующих причин. Он видел результат взрыва бомбы в пророческом сне; он провел в небоевой обстановке более года; он пребывал в убеждении, что войне – конец; он находился в Лондоне во время Большого Блица; он испытывал личную неприязнь к пилоту своей машины; он ненавидел Пола Тиббетса; человеком он был нелюдимым и, к тому же, значительно старше товарищей по экипажу; он читал рассказы о приключениях Горацио Хорнблоуэра в «Сатердэй Ивнинг Пост»; однажды он стал свидетелем столкновения грузовика с легковым автомобилем, а впоследствии наблюдал поведение водителя грузовика; в детстве он обжег руку маслом со сковороды… и, наконец, обладал развитым воображением.

Причиной отказа двигателя корневой части левого крыла бомбардировщика «Энола Гэй» послужило то, что сварщик, рабочий завода компании «Райт», отнял электрод сварочного аппарата от шва до истечения положенных двадцати секунд, прекратив операцию тремя секундами ранее. Тремя секундами ранее операцию он прервал оттого, что порядком устал. Устал же он оттого, что накануне вечером допоздна засиделся с друзьями за выпивкой.

В 1948 г. президент Трумэн в почти равной борьбе проиграл выборы Томасу Дьюи, причем кое-какое, едва уловимое влияние на их исход оказала политическая группировка под названием «Общество имени Дженьюэри». Корейский конфликт разрешился путем мирных переговоров, а в феврале 1956 г., в Женеве, было подписано соглашение о запрете на изготовление и применение ядерного оружия.

В зависимости от способа наблюдения свет ведет себя либо как волна, либо как частица. Наглядным примером подобного является известный «двухщелевой опыт»: в силу интерференции световых волн свет, проходящий сквозь две параллельные щели в перегородке, попадает на экран за перегородкой в виде чередования ярких и темных полос. Чередование этих полос наблюдается, даже если фотоны отправлять в щели по одному, а это значит, что единичный квант света проходит одновременно сквозь обе щели, создавая полноценную интерференционную картину.

Модель охватывающих законов гласит: история – та же интерференционная картина. Начальные условия есть частицы, законы же – волны.

Модель достаточных условий утверждает, что для исторического объяснения требуется попросту определить тип объясняемого исторического события, а затем отыскать среди его начальных условий те, которые представляются необходимыми для того, чтобы событие произошло. Никакие общеисторические законы здесь не помогут: кроме новых необходимых условий, исследователь ничего отыскать не в силах. Как пишет Уильям Дрей в работе «Законы и объяснения в истории», экспланандум объяснен, когда мы «можем проследить ход событий, благодаря которым он воплотился в жизнь».

Тиббетс со всем экипажем погиб, совершая учебный полет, и вместо «Энолы Гэй» на задание был отправлен «Лаки Страйк». После множества лихорадочных размышлений во время полета к цели его бомбардир, капитан Фрэнк Дженьюэри, поступил точно так же, как поступил бы бомбардир Тиббетса, и сбросил бомбу точно на Т-образный мост Айои в центре Хиросимы. При взрыве погибло приблизительно сто тысяч человек. Спустя три дня бомбовому удару подвергся Нагасаки. Японцы капитулировали. Трумэн был переизбран на второй срок. Корейская война привела к Холодной войне, к убийству Кеннеди 22 ноября 1963 г., к войне во Вьетнаме и распаду Социалистического содружества осенью 1989 г. Как видим, замена одного экипажа другим особой разницы не породила.

Идея Ричарда Фейнмана о «множественности историй» (или «суммирования по историям») предполагает, что частица движется из точки A в точку B не по единственной траектории, как в классической механике, но по всем траекториям, возможным в пределах волны. Эти возможные траектории описываются двумя числами, одно из коих – величина (амплитуда) волны, а другое – положение траектории в цикле от гребня до впадины. Будучи применен к суммированию по историям, принцип исключения Паули, утверждающий, что две частицы не могут занимать одно и то же положение при одинаковой скорости в математических пределах принципа неопределенности, показывает: некоторые возможные траектории, создавая интерференционную картину, взаимоисключаются, другие же синхронизированы между собой взаимодополняющим образом, что повышает вероятность их воплощения в жизнь.

Возможно, вследствие суммирования по историям все возможные варианты, пути развития истории подобны нашему. Возможно, любой из имеющихся бомбардиров выберет уничтожение Хиросимы.

«Нестрогая модель охватывающих законов» пытается спасти теорию существования общеисторических законов, ослабляя их строгость до такой степени, что экспланандум более не следует из одних экспланансов, а законы из собственно законов превращаются в тенденции, обеспечивающие историкам «путеводные нити» от событий к начальным условиям. Итак, принцип неопределенности становится общепризнанным, и модель охватывающих законов применяется к событиям двадцатого столетия.

Но в силах ли хоть одна из исторических моделей объяснить историю двадцатого века? Допустим, Тиббетс разбился, к Хиросиме отправился «Лаки Страйк», и капитан Дженьюэри решил пощадить город. Дженьюэри расстреляли, война завершилась, на президентских выборах 1948 г. победил Дьюи, вследствие чего Корейский конфликт разрешился путем мирных переговоров, а ядерное оружие было запрещено соглашением, подписанным в феврале 1956 г.

Но идем далее. В ноябре 1956 г. на Ближнем Востоке возникает конфликт между Израилем и Египтом, и к столкновению, дабы защитить свои имущественные права на Суэцкий канал, немедля подключились Британия с Францией. Президент Дьюи, коего вскоре сменит избранный президентом Дуайт Эйзенхауэр, попросил Британию и Францию прекратить столкновение, однако Британия с Францией его просьбы проигнорировали. Война охватила весь Ближний Восток. В декабре Советская армия вторглась в Западную Германию. Соединенные Штаты объявили войну Советскому Союзу. Китайское правительство начало наступление на Индокитай, и Третья мировая полным ходом двинулась далее. В Соединенных Штатах и в Советском Союзе быстро собрали множество атомных бомб, и в первую же неделю 1957 г. Иерусалим, Берлин, Бонн, Париж, Лондон, Варшава, Ленинград, Прага, Будапешт, Бейрут, Амман, Каир, Москва, Владивосток, Токио, Пекин, Лос-Анджелес, Вашингтон (округ Колумбия) и Принстон, штат Нью-Джерси, накрытый бомбой, предназначенной для Нью-Йорка, были стерты с лица земли. Потери, понесенные участниками конфликта в течение этой недели и следующего года, по разным оценкам, составили около ста миллионов человек.

При нормальных энергиях сильные ядерные взаимодействия обладают свойством под названием «конфайнмент», накрепко связующим кварки друг с другом. Однако при высоких энергиях, достигаемых в ускорителях элементарных частиц, сильные ядерные взаимодействия становятся много слабее, что позволяет глюонам и кваркам разлетаться прочь немногим хуже свободных частиц. Данное свойство, способность к дисперсии при высоких энергиях, называется «асимптотической свободой».

История также есть ускоритель частиц. Энергии ее отнюдь не всегда нормальны, а следовательно, живем мы в условиях асимптотической свободы и любой поворот событий, любая история – возможны. У каждого бомбардира имеется выбор.

Карл Поппер в «Открытом Обществе и его врагах» пишет: «Если одна из двух армий, примерно одинаково вооруженных и возглавляемых приблизительно одинаковыми полководцами, имеет подавляющее превосходство в живой силе, то другой никогда ее не победить». Сим положением Поппер демонстрирует, что всякий исторический закон, обладающий обширными возможностями для объяснения хода событий, становится общим до тривиальности. С точки зрения научных школ, разделяющих его мнение, охватывающих законов в истории быть не может.

В июне 1945 г. семеро ученых, работавших над Манхэттенским проектом, подписали петицию под названием «Доклад Франка», адресованную научной экспертной группе Временного комитета, курировавшей разработку бомбы. «Доклад Франка» призывал к демонстрации нового оружия перед наблюдателями из многих стран, включая Японию. Научная группа сочла это вполне возможным и передала петицию Комитету, а Комитет передал ее в Белый дом. Все. Как говорится, «дальше фишка не идет»[19]. Ознакомившись с докладом, Трумэн пригласил в Белый дом для обсуждения данного вопроса Джеймса Франка, Лео Силарда, Нильса Бора и Альберта Эйнштейна. Позднее к разговору, для итоговых консультаций, подключились Оппенгеймер, военный министр Стимсон и военный руководитель Манхэттенского проекта, генерал Лесли Гровс. После недели интенсивных дебатов Трумэн поручил Стимсону связаться с японским правительством и организовать демонстрационный сброс бомбы на один из необитаемых островов в архипелаге Идзу, к югу от Токийского залива. 24 августа 1945 г. атомная бомба взорвалась над островом Удонэсима, а грибовидное облако наблюдали из самого Токио. Ознакомленный с фильмами о демонстрации бомбы, император Хирохито отдал японскому правительству приказ капитулировать, что и было исполнено 31 августа, за сутки до назначенной Трумэном даты начала бомбардировки японских городов.

Выборы 1948 г. выиграл Трумэн. В 1950 г. войска Северной Кореи начали вторжение в южную часть страны и продолжали наступление до тех пор, пока серия из шести демонстрационных взрывов (с легкой руки журналистов получивших прозвище «Сима», что по-японски означает «остров») не вынудила их остановиться на 38-й параллели. Избранный президентом в 1952 г. Эдлай Стивенсон назначил Лео Силарда первым советником президента США по науке. В 1953 г. умер Сталин, и три года спустя Силард был отправлен в Москву, для консультации с Хрущевым. Следствием этой встречи стала организация Международных Бригад Мира, отправлявших команды добровольцев, молодых людей из разных стран, на помощь слаборазвитым государствам и государствам, не успевшим оправиться от Второй мировой войны. В 1960 г. пост президента занял Джон Кеннеди, а в 1968 г. его сменил брат, Роберт. В 1976 г., на гребне скандалов в президентской администрации, выборы выиграл Ричард Никсон. Как правило, этот год и считается последним годом так называемого «послевоенного периода». Само же столетие подошло к завершению без новых крупномасштабных войн. Разумеется, локальных конфликтов мир повидал немало, однако с военной практикой первой половины века существование ядерного оружия покончило навсегда. Таким образом, во второй половине XX века в войнах погибло всего лишь около пяти миллионов человек.

«Теория великого человека» ставит во главу угла элементарные частицы, а исторический материализм – волны. Многократно подтвержденный экспериментальным путем, квантово-волновой дуализм убедительно демонстрирует: ни та, ни другая теория не может быть полностью истинна. Ни ту, ни другую нельзя принимать за охватывающий закон.

Отвечая на критику с разных сторон, защитники модели охватывающих законов заявляют: пользуются ли историки этой моделью, или же нет – совершенно неважно. Факт остается фактом: должны пользоваться, и все тут. В противном случае причиной события наподобие «бутылка упала со стола» можно счесть хоть «кошку, смахнувшую бутылку хвостом», хоть «кошку, косо на нее посмотревшую» – оснований для выбора одного из этих двух объяснений исследователь лишен. Между тем историческое объяснение – вопрос не только обыкновений историков, но и природы реального мира. В реальном же мире физические явления подчинены всеобщим законам, а если это и не законы, то по крайней мере экстраординарно детальные описания взаимосвязей между явлением и его следствиями, позволяющие строить прогнозы, если не однозначно точные, то хотя бы достаточно надежные, чтоб обеспечить нам колоссальную власть над материальным миром. Подобные описания послужат не хуже закона любому, кроме сторонников Дэвида Юма. Люди как часть материальной вселенной подчинены тем же законам физики, что управляют всем остальным. Поэтому самым разумным представляется отнестись к истории как к науке и попытаться сформулировать ряд общих, основных исторических законов.

Как эти законы могут выглядеть? Вот некоторые примеры.

• Если одна из двух армий, примерно одинаково вооруженных и возглавляемых приблизительно одинаковыми полководцами, имеет подавляющее превосходство в живой силе, то другой никогда ее не победить.

• Привилегированный слой никогда не поступится привилегиями добровольно.

• Империи возникают, процветают, приходят в упадок и сменяются новыми в цикле.

• Судьбы нации зависят от ее успеха в войне.

• Культура общества определяется его экономической системой.

• Системы взглядов, убеждений и верований существуют затем, чтобы маскировать неравенство.

• И, наконец, непревзойденное как по элегантности, так и по незыблемости, включающее в себя большую часть приведенных выше примеров: власть развращает.

Итак, кое-какие весьма убедительные законы исторического объяснения в нашем распоряжении, действительно, есть. Но… вспомните также о битве, проигранной «оттого, что в кузнице не было гвоздя».

Пример: 29 июля 1945 г. некий киргизский кочевник, выходя из юрты, наступил на бабочку. В отсутствие бабочки, машущей крыльями, скорость ветра в данном регионе слегка, незначительно снизилась. Таким образом, фронт низкого давления двигался через восточный Китай медленнее, чем мог бы. Вследствие этого 6 августа, пролетая над Хиросимой, экипаж «Энолы Гэй» обнаружил, что город укрыт облаками не на пятьдесят, а на девяносто процентов. Тогда полковник Тиббетс направил машину ко второй цели, к Нагасаки, но и там обнаружил десятибалльную облачность. Топлива в баках «Энолы Гэй» оставалось немного, однако по возвращении на Тиниан экипаж ее смог пролететь над Кокурой и, воспользовавшись брешью в облачном слое, сбросить бомбу туда. В Кокуре погибло девяносто тысяч человек. На Тиниан «Энола Гэй» приземлилась с таким количеством оставшегося горючего, что «и зажигалку заправить бы не хватило». 9 августа была предпринята вторая попытка удара по Хиросиме, но облака расходиться никак не желали, и в итоге экипаж сбросил бомбу на вторую, не столь плотно затянутую облаками цель, Нагасаки, промахнувшись мимо центра города и погубив всего двадцать тысяч человек. Неделей позже японцы капитулировали.

11 августа 1945 г. в Хиросиме родилась девочка по имени Аи Мацуи. В 1960-м она начала выступать на местных политических собраниях с речами о множестве самых разных материй, включая сюда особое положение Хиросимы в мире. Ее жители, утверждала девочка, избежали уничтожения, словно их уберег от беды некий ангел (или закон), и теперь хиросимцы в долгу перед погибшими в Кокуре и Нагасаки, а значит, обязаны, представляя их в мире живых, изменить сей мир к лучшему. Вскоре новоиспеченная Хиросимская Партия Мира стала самой влиятельной политической силой в городе, а затем, на волне всеобщего возмущения вьетнамскими событиями 1960-х и прочими кровопролитными столкновениями, распространила влияние на всю Японию. К началу 1970-х партия, заручившись горячей поддержкой экс-президента Кеннеди и президента Бэббита, превратилась в политическое движение мирового масштаба. Молодежь всей планеты вступала в ее ряды, словно обращаясь в новую веру. В 1983 г. Япония положила начало Азиатской Лиге Взаимной Поддержки. Одна из ее программ медицинской помощи спасла жизнь юной индианки, страдавшей от малярии. На будущий год у девушки родилась дочь, призванная стать величайшей правительницей Индии. В 1987 г. народ Палестины поднял национальный флаг над западным берегом реки Иордан и частью Ливана, и целое поколение рожденных в лагерях беженцев перебрались в дома. Дитя родилось в Галилее. В 1990 г. Япония основала Африканскую Лигу Взаимной Поддержки. Численность Хиросимской Партии Мира достигла миллиарда человек.

И так далее, и так далее… и к 29 июля 2045 г. ни один человек на Земле ничем не напоминал тех, кто появился б на свет, если бы киргизский кочевник ровно сто лет назад не наступил на бабочку, выйдя из юрты.

Этот феномен, известный как «эффект бабочки», является серьезной проблемой для всех прочих моделей объяснения хода истории, сулящей немало хлопот и вам, и мне. В естественно-научной терминологии он называется «чувствительностью к начальным условиям». Данный аспект теории хаоса был впервые изучен метеорологом Эдвардом Лоренцем, в ходе компьютерного моделирования погодных условий обнаружившим, что малейшее изменение начальных условий быстро приводит к совершенно иной метеорологической ситуации.

Поэтому «строгая модель охватывающих законов» утверждает, что историческому объяснению надлежит быть столь же строгим, как и научному. Однако далее, применяя данную модель на квантовом уровне, ее защитники нехотя соглашаются, что вся историческая прогностика может быть в лучшем случае вероятностной. Экспланандум более не вывести из экспланансов путем логических умозаключений, а значит, исследователю остается одно – предлагать наиболее вероятные варианты.

Да, теория хаоса добавляет нам новый набор проблем. И все же учтите: капитан Фрэнк Дженьюэри решил промахнуться по Хиросиме. Спустя десять лет ядерное оружие запретили по всему миру. Спустя одиннадцать лет локальные столкновения на Ближнем Востоке переросли в мировую войну, и ядерное оружие было немедля воссоздано и пущено в ход. Нет, однажды достигнутое знание так просто не забывается: ведь Т-симметрии, утверждающей, будто законы физики одинаковы, куда ни указывает стрелка времени, на деле в природе не существует. Дороги назад нет.

И вот, к началу 1990-х, в данном конкретном мире разбомбленные города отстроены заново, западные промышленно развитые страны богаты, южные, «развивающиеся», бедны. Мировой экономикой заправляют транснациональные корпорации. Социалистическое содружество распадается на составляющие. Колоссальные суммы денег тратятся на вооружения. К 2056 г. этот мир мало в чем отличается и от того, где бомбу сбрасывал Дженьюэри, и от того, где Тиббетс разбомбил Хиросиму, и от того, где Тиббетс демонстрировал бомбовый удар, так сказать, широкой публике, и от того, где Тиббетс бомбил вместо Хиросимы Кокуру.

Быть может, «суммирование по историям» связало вероятные варианты воедино? Возможно ли такое? Это нам неизвестно. Мы есть частицы, движущиеся в волне. Волна разбивается. Никакой математике не предсказать, где и какие появятся пузыри. Но существует «суммирование по историям». Под влиянием странных аттракторов хаотические системы обрастают закономерностями. Линейные хаотические фигуры кажутся совершенно не повторяющимися, но, расчлененные на сечения Пуанкаре, обнаруживают закономерности простейших типов. Все мы во власти приливной волны – быть может, течения самого космоса: плыви хоть туда, хоть сюда, волна все равно принесет нас к тому же самому берегу. Быть может. Вполне вероятно.

Итак, модель охватывающих законов снова, в который раз, реабилитирована. Для объяснений, как ни крути, необходимы законы, однако для каждого явления законов не отыскать. Задача исторического объяснения сводится к вычленению из составляющих события тех, которые могут быть объяснены законами. Проанализировав события-компоненты, порождающие экспланандум, по отдельности, историк сосредоточивается на компонентах, поддающихся объяснению.

Пол Тиббетс летит к Хиросиме. Кочевник выходит за порог юрты.

Экспоненты Ляпунова есть величины, характеризующие противоречивые эффекты сужения, расхождения и свертывания траекторий в фазовом пространстве аттрактора. Они-то и задают топологические параметры непредсказуемости. Экспонента больше нуля означает расхождение: с течением времени альтернативные варианты истории расходятся дальше и дальше один от другого. Экспонента меньше нуля означает сужение: альтернативы склонны сближаться. Экспонента, равная нулю, дает в результате периодическую орбиту.

Что служит экспонентой Ляпунова в случае истории? Этого закона никому из нас не постичь.

К Хиросиме летит Фрэнк Дженьюэри. Кочевник остается под пологом юрты.

Задачей историка считается творческая реконструкция прошлого, а именно – мышления действующих лиц и обстоятельств их действия. «Объяснение может считаться успешным, когда историк, согласно всем ощущениям, переживает объясняемое прошлое заново».

Ты летишь к Хиросиме. Сбрасывать бомбу тебе. Задание тобою получено за двое суток до вылета. Как действует бомба, ты знаешь. Неизвестно лишь, как будешь действовать ты. Решение – за тобой.

В мозгу человека около ста миллиардов нейронов. Количество синаптических окончаний у некоторых из них достигает восьмидесяти тысяч. В процессе мышления химические вещества-нейромедиаторы текут через синаптические щели от химического синапса одного нейрона к дендритным шипикам другого, порождая легкий разряд электричества, передающий сигнал.

Передача сигнала нередко влечет за собой изменения в синапсах и дендритах на пути его прохождения, навсегда изменяя строение мозга. Благодаря подобной пластичности мозга мы обладаем способностью к запоминанию и обучению. Мозг человека постоянно, стабильно растет. Наиболее интенсивен его рост в первые пять лет жизни.

Таким образом, сигналы, мчащиеся по нервной сети в момент принятия решений, с течением жизни придают ей особую, неповторимую структуру. Одни из этих сигналов осознанны, другие – нет. Согласно Роджеру Пенроузу, во время принятия решения власть над мозгом берут квантовые эффекты, что позволяет мозгу параллельно, одновременно выполнять множество вычислительных операций. Количество таковых может достигать экстраординарных величин – 10^21 и даже более, и только при «вмешательстве наблюдателя» (то есть принятии решения) все эти параллельные вычисления превращаются в единую, осознанную мысль.

Ну, а в ходе принятия решений человеческий разум берет на себя работу историка: расчленяет потенциальные события на составные части, оценивает условия, ищет охватывающие законы, позволяющие предсказать, к чему приведет каждый из возможных вариантов решения. Альтернативные траектории хода грядущих событий ветвятся от настоящего времени, словно дендриты, хаотически извиваются, увлекаемые то туда, то сюда смутно, едва-едва воспринимаемыми аттракторами, из массы менее вероятных исходов выделяются более вероятные…

И вот где-то там, в мириадах расселин квантового сознания – о чудо, загадка! – выбор сделан. Без выбора – никуда, уж такова жизнь во времени. Некий неодолимый процесс отбора, подчиненный неким критериям – возможно, эстетическим, возможно, моральным, возможно, практическим (например, выживанию мыслящего), – подсовывает сознанию планы, выглядящие наиболее безопасными, или же справедливыми, или же привлекательными, это нам неизвестно… и решение принято. В этот момент наблюдения подавляющее большинство альтернатив исчезает, как не бывало, предоставляя нам асимптотическую свободу действий, оставляя нас в неуверенности среди асимметричного тока времени.

Охватывающих законов исчезающе мало. Начальные условия в полном объеме никогда не известны. Возможно, бабочка в воздухе, а может, растоптана сапогом… но ты летишь к Хиросиме.

Артур Стернбах открывает крученую подачу

Перевод А. Агеева

Это был высокий и худенький марсианский ребенок, к тому же стеснительный и сутулый. И неуклюжий, как щенок. Зачем его ставили на третью базу – понятия не имею. Сам я играл шорт-стопа[20], несмотря на то, что был левшой и не мог принимать граундеры[21]. Но я американец, поэтому играл, где играл. Вот что значит учиться бейсболу по видео. Некоторые вещи настолько очевидны, что о них никто даже не упоминает. Например, что шорт-стопом никогда нельзя ставить левшу. Но на Марсе все будто начиналось заново. Некоторые здесь обожали бейсбол, заказывали снаряжение и устраивали поля – и это было все, что им нужно.

Так что мы, я и этот Грегор, топтали левую сторону этого внутреннего поля. Он казался таким юным на вид, что я даже спросил, сколько ему лет. Он ответил, что восемь, и я подумал: «Боже, ну не настолько же!», но понял, что он, конечно, имел в виду марсианские годы, то есть ему было лет шестнадцать-семнадцать, хотя он выглядел младше. Недавно он переехал откуда-то на Аргир и жил в одном из местных домов своего кооператива с родственниками или друзьями – точно я никогда этого не знал, – но мне казался довольно одиноким. Он никогда не упускал возможности поиграть, даже если был худшим в своей команде, пусть даже его явно раздражали собственные ошибки и ауты. Я не понимал, зачем он вообще играл. И еще эта его застенчивость, и сутулость, и угри, и спотыкания о собственные ноги, румянец, бормотание – он являл собой классический случай.

Вдобавок ко всему его родным языком был не английский, а то ли армянский, то ли моравский[22] или что-то в этом роде. На этом языке больше не говорил никто, за исключением одной пожилой супружеской пары в его кооперативе. Поэтому он мямлил на чем-то, что на Марсе сходило за английский, и иногда даже использовал переводной автомат, но чаще старался просто избегать ситуаций, в которых нужно было говорить. И делал ошибку за ошибкой. Мы, наверное, представляли собой то еще зрелище: я доставал ему примерно до пояса, и мы оба пропускали граундеры, будто показывая какое-то магическое шоу. Либо же сшибали их и бежали вслед, а потом отправляли мячи за пределы первой базы. Ауты получались у нас очень редко. Это могло быть заметно, но у других выходило точно так же. На Марсе в бейсболе зарабатывалось много очков.

Но все равно это была чудесная игра. Она будто происходила во сне. Во-первых, когда играешь на равнине вроде Аргира, до горизонта всего три мили, а не шесть. Тому, кто привык к Земле, это здорово бросалось в глаза. Во-вторых, внутреннее поле было совсем чуть-чуть больше обычного, зато дальнее – просто огромным. На стадионе моей команды было девятьсот футов до середины ограждения, а вдоль линий фола – по семьсот. Если стоять на планке, забор казался зеленоватой линией вдалеке под сиреневым небом, почти у самого горизонта. Да, бейсбольное поле занимало почти все видимое пространство, и это было просто здорово.

Здесь играли в четыре аутфилдера[23], как в софтболе[24], но все равно промежутки между игроками оставались широкими. Воздух был почти таким же разреженным, как в базовом лагере Эвереста, а гравитация кое-как дотягивала только до 0,38. Поэтому, если четко ударить по мячу, он улетает, как в гольфе. И даже при таких размерах поля в каждой игре бывало по много хоум-ранов[25]. А вот сухой счет в матче получался редко. По крайней мере на моей памяти такого не случалось.

Я поехал туда после того, как взошел на гору Олимп, – чтобы помочь наладить работу нового института почвоведения, так как местные чувствовали, что самим им лучше не пытаться. Ведь у них не было ничего, кроме видеороликов. Поначалу я в свободное время лазил по горам Харит, но когда заинтересовался бейсболом, он стал занимать весь мой досуг. «Хорошо, я поиграю, – сказал я, когда у меня спросили. – Но тренировать не буду. Не люблю говорить людям, что им надо делать».

И я выходил и начинал делать футбольные упражнения со всеми остальными, разогревая мышцы, которые никогда не использовали. Затем Вернер принимался отрабатывать подачу на ближнем поле, а мы с Грегором – отбивать мячи. Мы были как матадоры. Случалось, мы поддевали их и посылали на первую базу, и случалось, первый бейсмен, ростом далеко за два метра и сложением напоминающий танк, ловил наши броски, и тогда мы хлопали друг другу в перчатки. Повторяя это изо дня в день, Грегор стал держаться со мной менее застенчиво, хотя и ненамного. И я заметил, что он бросал мяч чертовски сильно. Рука у него была длинной, как все мое тело, и казалась бескостной, как у кальмара, благодаря чему так гнулась в районе запястья, что он словно выстреливал мячом. Конечно, иногда тот поднимался и пролетал в десятке метров над головой первого бейсмена, но в том, что он двигался, сомнений не было. Я стал думать, что причина, почему он играл, возможно, заключалась – помимо того, что здесь можно было находиться рядом с людьми и не разговаривать с ними, – в том, что это позволяло ему бросать что-либо со всей силы. Я также видел, что он был даже не застенчивым, а угрюмым. Или и то, и другое.

Как бы то ни было, в защите мы выглядели смешно. С битой же управлялись чуть получше. Грегор научился подрезать мячи и отбивать граундеры аж до середины – и это было довольно эффективно. А я начал лучше чувствовать время. После многих лет игры в софтбол, с его медленными подачами, я замахивал биту с таким опозданием, что мои товарищи по команде, не сомневаюсь, думали, что их американец оказался умственно отсталым. А поскольку по правилам в каждой команде могло состоять не более двух землян, они наверняка были этим разочарованы. Но я стал постепенно приспосабливаться и спустя некоторое время отбивал мячи уже очень неплохо. Что характерно, здешние питчеры[26] ничего себе не ломали. Эти здоровяки просто замахивались и бросали мяч со всей силы, как Грегор, но, чтобы сделать страйк, им и нужно было бросать со всей силы. Это было страшновато, потому что они довольно часто, по случайности, направляли мячи прямо в тебя. Но если они чувствовали направление, то тебе оставалось только рассчитать время. А если тебе удавалось отбить, то как же летел мяч! Каждый раз, когда я с ним соприкасался, это было чудо! Казалось, если как следует его ударить, он улетел бы на орбиту – кстати, так здесь иногда и говорили, имея в виду хоум-раны. «Ого, какой орбитальный!» – говорили, глядя, как мяч вылетает за пределы парка и направляется к горизонту. У них был звоночек, вроде судового колокола, прикрепленный к сетке у поля, и каждый раз, когда отбивали мяч, кто-то звонил в него, пока бьющий[27] бежал к первой базе. Такой красивый местный обычай.

В общем, мне нравилось. Это красивая игра, даже если ее исковеркать. Сильнее всего после тренировок у меня болел живот – от смеха. Я даже начал делать кое-какие успехи. Когда я ловил мячи, летящие справа от меня, я разворачивался и отбивал их на первую или вторую базу. Это всех впечатляло, хотя, конечно, было нелепо. Я был словно одноглазым в стране слепых. Не то чтобы они были такими слабыми, просто не играли в детстве и поэтому не имели бейсбольных инстинктов. Им просто нравилось играть. И я понимал, почему – зеленое поле размером с целый мир, сиреневое небо над головой, летающие красно-желтые мячи… Это было прекрасно. Мы здорово проводили время.

Я тоже начал давать Грегору подсказки, хоть и поклялся себе не заниматься тренерством. Я не любил говорить людям, что им надо делать. Сама игра слишком сложна для этого. Но когда я отправлял мяч высоко над аутфилдерами, трудно было удержаться от совета следить за мячом, подбегать под него и только потом надевать перчатку и ловить, а не бежать все это время, вытянув руку, как статуя Свободы. Или – когда они сами принимались отбивать подачи (это сложнее, чем кажется) – приходилось давать им советы, как обращаться с битой. И мы с Грегором во время разогрева постоянно перебрасывались мячом, и он, просто наблюдая за мной – и стараясь попасть в такую мелкую цель, – стал делать это лучше. Бросал он в самом деле сильно. И, делая броски, совершал очень много движений. Мячи прилетали ко мне самыми разными траекториями, что было неудивительно при том, как у него гнулись запястья. Мне приходилось смотреть в оба, иначе я бы все пропускал. Грегор не умел себя контролировать, но потенциал у него был.

Что нельзя было не заметить, это то, что питчеры у нас были никудышные. Мне нравились эти ребята, но они не смогли бы сделать страйк, даже если бы им за это заплатили. За игру в пробежке обычно бывало по десять-двадцать бьющих, а всего в игре было пять иннингов[28]. Вернер смотрел, как Томас отправляет на пробежку десятерых, затем с облегчением вздыхал и отправлял еще десятерых сам. Иногда они проделывали это еще раз. Мы с Грегором просто стояли, пока бегущие из другой команды проходят мимо, как на параде или в очереди в продуктовом магазине. Когда Вернер удалялся к горке, я подходил к Грегору и говорил ему: «Знаешь, Грегор, ты мог бы быть намного лучшим питчером, чем эти парни. У тебя сильная рука». А он смотрел на меня ошарашенно и бормотал: «Нет-нет-нет-нет, невозможно».

Но во время одного из разогревов он бросил мне мяч с очень хитрой подкруткой, и тот попал мне в запястье. Потирая руку, я подошел к нему.

– Видел, как он подкрутился? – спросил я.

– Да, – ответил он, пряча глаза. – Простите.

– Не надо извиняться. Это называется крученый мяч, Грегор. От него бывает и польза. Ты сейчас выгнул кисть в последний момент, и мяч сорвался сверху нее, вот так, видишь? Давай попробуй еще раз.

И мы постепенно выучили этот прием. Я играл за штат, когда был в выпускном классе в Коннектикуте, и как только не бросал – крученые, глайдеры, сплит-фингеры, ченджи. Я видел, что у Грегора случайно выходили почти все они, но чтобы его не запутать, я учил его только обычной крученой подаче.

– Просто бросай мне, как в тот раз, – сказал я ему.

– Я думал, вы не будете нас тренировать, – ответил он.

– Я и не тренирую! Просто бросай вот так. А в игре потом будешь бросать прямо. Так прямо, как сможешь.

Он бормотал мне что-то по-моравски и не смотрел в глаза. Но бросал. Вскоре у него уже выходили довольно сносные крученые. Конечно, в таком разреженном воздухе, как на Марсе, подкручивать мячи было довольно легко. Но я заметил, что мячи в синюю крапинку имели более высокий шов, чем мячи в красную. А они играли ими, словно и не замечая никакой разницы, хотя разница была. Но я это подметил и продолжил работать с Грегором.

Мы много тренировались. Я показал ему, как бросать с оттяжкой, посчитав, что простая подкрутка у Грегора так хорошо не получится. К середине сезона он уже подавал хитрые крученые с оттяжкой, но мы держали это в секрете. Он здорово закручивал мячи, и иногда их было в самом деле непросто ловить. Я тоже подтянулся на своем шорт-стопе. А потом в одной игре при счете 20:0 бьющий, как обычно, отбил легкий высокий мяч, и я побежал догонять, но ветер стал его уносить, а я все равно бежал, пока не поймал, растянувшись между нашими изумленными центральными.

– Может быть, тебе стоит играть аутфилдером, – заметил Вернер.

– Слава богу, – ответил я.

После этого я стал играть левоцентрального или правоцентрального и занимался тем, что гонялся за лайн-драйвами и перебрасывал их инфилдерам. Или, что случалось чаще, стоял на месте и наблюдал, как это проделывают игроки другой команды. Иногда я что-то по привычке выкрикивал и лишь позже заметил, что больше здесь никто не открывает рта во время игры. Как в лиге глухонемых. Мне приходилось кричать за всю команду через двести ярдов, в том числе, конечно, высказывая недовольство действиями судьи. Со своего места я плохо видел пластину[29], но даже так у меня выходило лучше, чем у них, и они это знали. Это было забавно. Если бы кто-то просто проходил мимо, то наверняка замечал: «О, это, видимо, американец».

Как-то раз после одного из наших домашних поражений – 28:12, кажется, – все отправились есть, а Грегор остался просто стоять поодаль.

– Ты не идешь? – спросил его я, показывая на остальных.

Он отрицательно покачал головой. Ему нужно было возвращаться домой и приниматься за работу. Я тоже собирался поработать, поэтому отправился с ним в город – местечко вроде тех, что есть в Техасском выступе[30]. Я остановился у его кооператива, который представлял собой то ли большой дом, то ли маленький жилой комплекс – на Марсе мне никогда не удавалось их различать. Грегор встал там, будто фонарный столб, и я уже собирался уходить, как вышла пожилая женщина и пригласила меня внутрь. На ломаном английском она сообщила мне, что Грегор никогда не рассказывал ей обо мне. Меня представили людям, сидевшим на кухне, – большинство из них были невероятно высоки. Грегор, казалось, был очень смущен и не желал, чтобы я там находился, поэтому я вскоре ушел. У пожилой женщины был муж, и они могли приходиться Грегору бабкой и дедом. Еще там была молодая девушка, примерно его возраста, – она хищно смотрела на нас обоих. Грегор ни разу не поднял на нее глаз.

На следующий день на тренировке я спросил:

– Грегор, это были твои дед с бабкой?

– Вроде того.

– А девушка, кто она?

Нет ответа.

– Двоюродная сестра или вроде того?

– Да.

– Грегор, а что с твоими родителями? Где они?

Он лишь пожал плечами и принялся бросать мне мяч.

У меня сложилось впечатление, что они жили в какой-то другой части кооператива, где-то в другом месте, но я так и не узнал, насколько это правда. Многое из того, что я видел на Марсе, мне нравилось – то, как они ведут свои общие дела в этих кооперативах, как живут в таком покое по сравнению с нами, землянами. Но кое-что в их системе воспитания детей – то, что они росли в группах, или у одного родителя, или как-то еще, – вызывало у меня сомнения. Как по мне, это порождало проблемы. Возникали эти кучки подростков, готовых кого-нибудь пристукнуть. Хотя, может, такое происходит независимо от того, как ими заниматься.

Как бы то ни было, мы доплелись до завершения сезона, и после финальной игры я собирался вернуться на Землю. У нашей команды было три победы и пятнадцать поражений, так что мы замыкали турнирную таблицу. Но все матчи последнего тура проходили в бассейне Аргир, и их было много, поэтому каждый состоял из трех иннингов. Мы мгновенно проиграли первый и попали в группу проигравших. Потом стали проигрывать второй – в первую очередь из-за пробежек. Вернер на какое-то время сменил Томаса, но когда это не помогло, вновь вернул его на горку вместо себя. В этот момент я подбежал к ним из своего центра и сказал:

– Слушайте, ребята, поставьте Грегора на подачу.

– Грегора?! – воскликнули оба. – Ни в коем случае!

– Он даже хуже нас, – добавил Вернер.

– Куда уж хуже? – возразил я. – Вы, ребята, только что проиграли одиннадцать подач подряд. Грегор бы до ночи столько не проиграл.

И они согласились. Они ведь оба, как вы сами можете себе представить, были несколько обескуражены в тот момент. Я подошел к Грегору и сказал:

– Давай, Грегор, попробуй себя.

– О нет! Нет-нет-нет-нет-нет-нет!

Он явно не был настроен выходить на поле. Он оглядел трибуны: там сидели порядка двухсот зрителей, в основном друзья и родственники игроков, были и любопытствующие. Тогда и я заметил, что там же находились его дед с бабкой и девушка – они смотрели на него. И с каждой секундой Грегор все сильнее пугался и замыкался в себе.

– Давай, Грегор, – сказал я, вкладывая ему мяч в перчатку. – Слушай, я поймаю. Прямо как на тренировках. Просто бросай крученым, и все. – И я потащил его на горку.

И Вернер принялся его разогревать, а я стал надевать кэтчерскую экипировку. Пробегая мимо судьи, я подвинул к нему поближе коробку с мячами в синюю крапинку. Я видел, что Грегор нервничал, самому мне тоже было не по себе. Я еще никогда не ловил, он никогда не подавал, а все базы были заняты и за их пределами никого не было. Это был нетипичный момент для бейсбола.

Наконец я застегнулся и, лязгая экипировкой, подбежал к нему.

– Не бойся бросать слишком сильно, – сказал я. – Просто подкручивай мне в перчатку. На бьющего не смотри. Перед каждой подачей я буду давать тебе знак: два пальца – крученый, один палец – быстрый.

– Быстрый? – переспросил он.

– Это когда ты сильно бросаешь. Не бойся на этот счет. Крученые мы тоже побросаем.

– А вы говорили, что не будете тренером, – с горечью заметил он.

– Я и не тренирую, – ответил я. – Просто ловлю.

Я вернулся и присел за пластиной.

– Смотри за кручеными, – предупредил я судью.

– Кручеными? – спросил он.

И мы начали. Грегор встал на горку, согнувшись в позе богомола, весь раскрасневшийся, напряженный. Первый мяч он бросил над нашими головами, угодив в защитную сетку. Пока я его доставал, двое парней заработали очки, зато я обогнал бегущего с третьей базы на первую. Я подошел к Грегору.

– Хорошо, – сказал я, – базы свободны. Теперь просто бросай. Прямо в перчатку. Как сейчас, только ниже.

Он так и сделал. Бросил мяч в сторону бьющего, тот его упустил, и мяч прилетел мне в перчатку. Судья замер как вкопанный. Я повернулся к нему и показал мяч у себя в перчатке.

– Это был страйк, – подсказал я ему.

– Страйк! – выкрикнул он, а затем усмехнулся мне: – Это и был крученый, верно?

О да, черт возьми!

– Эй, – бросил мне бьющий. – Это что было?

– Сейчас еще раз покажем, – ответил я.

После этого Грегор начал просто выкашивать их. Я все время показывал два пальца, и он подавал крученые. Все, конечно, заканчивались страйками, но этого хватало, чтобы не давать бьющим делать слишком много перебежек. Все мячи были в синюю крапинку. Судья начал понимать, что происходит.

Находясь между двумя бьющими, я обернулся и увидел, что все зрители и игроки, которые не были на поле, собрались за сеткой, чтобы посмотреть, как подает Грегор. Никто на Марсе раньше не видел крученых мячей, и сейчас все столпились там, чтобы следить за ним с лучшего ракурса, ахая и переговариваясь. Бьющий либо промахивался, либо задевал мячи, а потом оглядывался на толпу с большой ухмылкой, словно бы говоря: «Ну, вы видели? Это же крученый!»

Так что мы отыгрались и выиграли тот матч. Далее Грегора оставили на подаче и выиграли еще три следующих. В третьем он сделал ровно двадцать семь подач, выбив всех девятерых бьющих тремя подачами. Уолтер Джонсон[31] однажды сделал двадцать семь страйкаутов в старшей школе, и сейчас повторилось нечто похожее.

Зрителям это нравилось. Лицо Грегора стало уже не таким красным. Он стоял на своей горке ровнее. Все еще отказывался отрывать взгляд от моей перчатки, но взгляд напряжения и страха сменился грозной сосредоточенностью. Он, может, был и худеньким, зато роста в нем хватало. И, стоя на горке, он выглядел чертовски внушительно.

И мы поднялись в группу выигравших, а потом пробрались в полуфинал. Между играми возле Грегора собирались толпы желающих, чтобы он подписал им мячи. Он бо́льшую часть времени выглядел в замешательстве, но один раз я заметил, что он поднял взгляд на свою семью и помахал им, коротко улыбнувшись.

– И как у тебя рука все это выдерживает? – спросил я у него.

– Что вы имеете в виду? – не понял он.

– Ладно, – сказал я. – Слушай, в этой игре я хочу снова поиграть в аутфилде. Сможешь подавать Вернеру?

В команде, с которой нам предстояло играть следующими, было двое американцев, Эрни и Сезар, которые, подозревал я, могли отбить крученый. У меня просто было такое предчувствие.

Грегор кивнул, и я почувствовал его настрой: пока была перчатка, в которую нужно бросать мяч, ничего больше не имело значения. Так что я согласовал это с Вернером, и в полуфинале я снова оказался на месте левоцентрального. В этот раз мы играли при осветителях, и в сиреневых сумерках поле светилось зеленым бархатом. Я смотрел на это из внешнего поля, и все казалось таким маленьким, будто происходило во сне.

Предчувствие меня не подвело: я поймал один лайнер[32] от Эрни, поскользнувшись, прежде чем его схватить, а потом ринулся поперек поля и пробежал, наверное, секунд тридцать, прежде чем оказался под высоченным мячом, поданным техасцем Сезаром. Грегор даже подошел и поздравил меня между иннингами.

Вы же знаете старую истину, что если хорошо играешь в поле, то и на бите все будет получаться. В предыдущих играх я неплохо отбивал мячи, но в этом полуфинале я вышел и отбил высокую быструю подачу так уверенно, что, казалось, вообще не коснулся мяча, и он улетел вдаль. Хоум-ран над центральной частью ограждения, и я потерял его из виду, прежде чем он упал.

В финале я повторил это в первом иннинге, спиной к спине с Томасом – его мяч улетел влево, мой – снова в центр. У меня это был уже второй подряд, и мы побеждали, а Грегор продолжал всех выкашивать. Так что, когда я вышел на второй иннинг, у меня было радостно на душе: зрители просили еще один хоум-ран, а у питчера команды противника был по-настоящему обреченный вид. Он был здоровяком – высоким, как Грегор, но массивный, как и многие марсиане. Он отклонился, а затем пульнул первый мяч прямо мне в голову. Не специально, конечно, просто получилось не очень точно. После этого я еле отбил следующие несколько подач, запаздывая со взмахом, пока не получился полный счет[33], и я уже стал думать: «Что ж, неважно, будет ли у меня страйкаут, – по крайней мере я взял две подачи подряд».

Затем я услышал крик Грегора:

– Давайте, тренер, у вас получится! Держитесь! Соберитесь!

У него получилось достаточно похоже спародировать меня, и вся остальная команда стала умирать со смеху. Наверное, я действительно говорил все это им раньше, хотя, конечно, такие выкрики вылетают во время матча непроизвольно, и я, выкрикивая подобные призывы, никогда ничего не имел в виду и даже не знал, что меня кто-то слышал. Но я сейчас определенно слышал Грегора, который подшутил надо мной, и я ступил на горку, думая: «Слушайте, мне не нравится быть тренером, я сыграл десять матчей на шорт-стопе, стараясь не тренировать вас!»

Я был так раздражен, что едва следил за подачей, но все равно отбил ее над правой сеткой, даже выше и дальше, чем первые две. Быструю подачу, на уровне колена! Как заметил мне потом Эрни: «Ты ее сделал!» Мои товарищи по команде звонили в колокольчик все время, что я несся вокруг баз, и, пробегая от третьей к дому, я хлопнул каждого по ладони, ощущая ухмылку на своем лице. После этого я сел на скамью, и мои руки еще чувствовали, как отбивают подачу. Я и сейчас вижу тот улетающий мяч.

Мы повели 4:0 в последнем иннинге, но команда противника была решительно настроена отыграться. Грегор, наконец, начал уставать, сделал пару пробежек, а потом подал крученый, но их здоровый питчер не растерялся и двинул мяч высоко над моей головой. Вообще-то я нормально справляюсь с лайнерами, но в ту минуту, когда мяч полетел выше меня, я совершенно растерялся. Так что я повернулся спиной и побежал к забору, пытаясь понять, вылетит ли он за пределы или я сумею поймать его до забора, но я больше не видел мяча. К тому же бегать на Марсе было так необычно. Ты слишком разгоняешься, а потом пытаешься развернуться, чтобы не пропахать лицом землю. Именно это я и проделывал, когда увидел границу поля, и тогда я оглянулся и увидел падающий мяч. Я прыгнул к нему, стараясь вытянуться ровно вверх, но сила инерции была слишком велика, и я совершенно забыл о гравитации, так что я поймал мяч, но, изумленный, обнаружил, что перелетаю через забор!

Приземлившись, я покатился по пыли и песку, но при этом так и сжимал мяч в перчатке. Перемахнув обратно через забор, я поднял мяч вверх, чтобы показать всем: он у меня. Но все равно другому питчеру засчитали хоум-ран, потому что, если ловишь, нужно оставаться в пределах поля – здесь действовало такое местное правило. Но мне было плевать. Весь смысл игр как раз состоит в том, чтобы вытворять штуки вроде этой. Это даже было хорошо, что тот питчер заработал очко.

Мы разыграли новую подачу, Грегор сделал страйкаут, и мы выиграли чемпионат. Нас окружила толпа, и Грегора – плотнее всех. Это была его минута славы. Каждый хотел, чтобы он ему что-нибудь подписал. Он говорил все так же мало, но теперь хотя бы не сутулил спину. Вид у него был удивленный. Потом Вернер взял два мяча, и все на них расписались, чтобы сделать нам с Грегором что-то вроде трофеев. И лишь много позже я обнаружил, что половина имен там оказались шуточными: Микки Мэнтл[34] и другие в этом духе. А Грегор написал: «Тренеру Артуру, с уважением, Грег». Этот мяч до сих пор стоит у меня на столе.

Слепой геометр

Перевод Д. Старкова

Ребенок, рожденный слепым, развивается не так, как зрячие дети. (Я сам от рождения слеп. Я знаю.) Причины различий вполне очевидны. Нормальное раннее развитие ребенка, как умственное, так и физическое, во многом связано со зрением, координирующим действия и восприятие. При отсутствии зрения окружающий мир… (ох, нелегко это описать)… есть нечто вроде бескрайней пустоты, а преходящие вещи появляются лишь будучи схвачены, сунуты в рот, услышаны, однако умолкнув или выпав из рук, они исчезают, рассеиваются, прекращают существовать. (Интересно, уж не сохранил ли я частицу этого ощущения на всю жизнь?) Можно продемонстрировать, что ощущению постоянства предмета приходится учиться и зрячим детям: уберите игрушку за ширму, и младенец первых месяцев жизни придет к заключению, будто игрушки более не существует, однако зрение (способность увидеть за ширмой часть игрушки [либо человека]) помогает ребенку выработать ощущение постоянства предмета весьма быстро и просто. В случае ребенка незрячего задача сия становится много труднее, занимает месяцы, а порой даже годы. Между тем без ощущения объектного мира человеку не овладеть и взаимосвязанной с ним концепцией себя, а без этой концепции любое явление может восприниматься как часть, продолжение собственного «тела». (То есть гаптическое пространство [иначе говоря, тактильное пространство, пространство тела] расширяется, заполняя собою пространство зримое.) Таким образом, любому слепому младенцу грозит аутизм.

Но мы в состоянии, и вполне осознанно, в совершеннейшей свободе переосмыслить, перефантазировать наше человеческое историческое существование[35]…

Эдмунд Гуссерль, «Начало геометрии»

Самые ранние мои воспоминания – память о том самом рождественском утре: мне тогда было около трех с половиной лет, и среди подарков оказался мешочек стеклянных шариков. Ощущение этих шариков в горсти меня просто заворожило: увесистые, гладкие сферы, такие ровные, звонкие, настолько все одинаковые… Не меньшее впечатление произвел на меня и кожаный мешочек, в котором они хранились. Он был так мягок, податлив, так мешковат и пухл, а еще затягивался таким кожаным шнурком! (Должен вам сообщить, с точки зрения тактильной эстетики на свете нет ничего прекраснее как следует промасленной кожи. Моей любимой игрушкой был отцовский башмак.) Так вот, катался я на животе поверх рассыпанных по полу шариков (еще контакт, еще ощущения) и подкатился к рождественской елке – сплошь колкой, кусачей, хвойной. А потянувшись, чтоб отломить шепотку иголок и растереть между пальцами, нащупал елочную игрушку, каковую, увлекшийся, принял за потерявшийся шарик. Дернул я за нее (и, несомненно, за ветку), и… и елка рухнула на пол.

Поднявшаяся суматоха сохранилась в памяти смутно, как будто все это – запись на магнитной пленке, и многие части ее навсегда ускорены до визга и щебета. Немногие разборчивые фрагменты – мои воспоминания. (Моя история.)

Сколь часто за долгие годы с тех пор, как осознал себя, искал я отрывки, предшествующие этому! Как я впервые открыл для себя мир за пределами собственного тела, вне досягаемости ищущих рук? Ведь это одно из моих величайших интеллектуальных свершений – возможно, самое выдающееся… а я его совершенно не помню.

Тогда я взялся за чтение и так узнал, каким образом справились с этой задачей другие слепые дети. Собственная жизнь, познаваемая через слова; мир, становящийся текстом, – такое со мною случается постоянно. Именно это Т. Д. Катсфорт назвал погружением в мир «вербальной ирреальности», и такова неизбежная участь любого слепца, не чуждого любопытству.

Джереми Блэзингейм не нравился мне никогда. Несколько лет он был мне коллегой, занимавшим кабинет в шести дверях от моего. Казалось, он – один из тех, кому в присутствии слепых становится крайне не по себе, а успокаивать их неизменно приходится нам, слепым, и со временем это начинает досаждать хуже всякого геморроя. (Правду сказать, я обычно проблемы подобного рода попросту игнорирую.) Джереми неизменно наблюдал за мной, глаз не сводя (это по голосу чувствуется), и явно с трудом мог поверить, что я – один из соредакторов «Топологической геометрии», журнала, для которого он и сам пописывал кое-что от случая к случаю. Однако математиком он был превосходным, да и топологом весьма, весьма неплохим, и почти все, что он предлагал, в журнале нашем публиковалось, а потому в общении мы с ним сохраняли видимость дружелюбия.

Однако он постоянно прощупывал меня, постоянно выуживал у меня идеи. На сей раз я всерьез занялся геометрией n-мерных топологических многообразий, и кое-что из последних результатов, полученных от ЦЕРН, СЛАК и с нового большого циклотрона на Оаху, весьма интересным образом вписывалось в мою работу. Как оказалось, некоторые субатомные частицы движутся, словно бы в многомерном многообразии, а потому у Салливана, Ву и еще ряда физиков из этих лабораторий возникло немало вопросов ко мне. Вот с ними поговорить я был только рад, а в беседах с Джереми просто не находил смысла. Кое-какие предположения, однажды высказанные мной в разговоре с ним, чуть позже появились в одной из его статей, и мне казалось, что он просто нуждается в помощи, только прямо об этом не говорит.

Вдобавок, его образ… При солнечном свете я воспринимал Джереми в виде этакого дрожащего, крапчатого яркого пятна. Способность видеть людей для меня вообще необычна, и из-за того, что данного явления я объяснить не мог (что это, зрение, мысленный образ, нечто иное?), в его обществе мне становилось крайне не по себе.

Но, несомненно, если как следует вдуматься, беспокойство свое я в то время несколько преувеличивал. Первое памятное мне событие, сопровождаемое какими-либо сопутствующими эмоциями (более ранние – просто обрывки ленты, каковые, учитывая, сколько чувств с ними ассоциируется, вполне могут быть взяты из совершенно чужой, незнакомой жизни), относится к восьмому году жизни, а связано, что довольно-таки символично, с математикой. Увлеченно орудуя грифелем, осваивал я сложение в столбик и наконец, восхищенный новообретенным могуществом, помчался показывать результаты отцу. Вглядевшись в пупырчатый лист бумаги с вычислениями, отец призадумался.

– Хм-м-м, – промычал он. – Вот что тут надо помнить. Все колонки должны располагаться строго по вертикали. А у тебя…

Потянув мою руку к листу, его длинные пальцы указали моим путь вдоль вертикального ряда цифр.

– Двадцать два съехало влево, чувствуешь? Аккуратнее нужно, ровнее.

Обиженный, отдернул я руку прочь и, чувствуя новый прилив горького разочарования (самое привычное из ощущений, переживаемое десятки раз на дню), капризно, тоненько заскулил:

– Но зачем? Разницы же нет никакой…

– Есть, и еще какая.

Пристрастием к излишней аккуратности отец отнюдь не страдал: постоянно спотыкавшийся о его брошенный где попало портфель, коньки, ботинки, об этом я знал с ранних лет.

– Давай разберемся, – продолжал он, вновь завладев моей рукой. – Как устроены числа, ты знаешь. Вот двадцать два. То есть две единицы и два десятка. Вот эта двойка означает двадцать, а эта двойка – два, хотя обе они – всего лишь две цифры, верно? Так вот, при сложении столбиком колонка с правого края – колонка единиц. Следующая, левее – колонка десятков, а следующая за ней – колонка сотен. Вот, здесь у тебя триста, верно? И если ты сдвинешь двадцать два слишком далеко влево, то двадцать попадает в колонку сотен, как будто к тремстам прибавляется двести двадцать, а не двадцать два. Выйдет ошибка. Так что колонки действительно должны быть ровными, без этого никуда…

Понимание зазвенело, отдалось в голове, будто голова моя – огромный, древний церковный колокол, а оно – колокольный язык. Таким и запомнилось мне это чувство, испытанная впервые и с тех пор остающаяся одной из самых долговечных отрад в моей жизни радость познания.

Ну, а постижение математических понятий в скором времени открыло передо мной путь к могуществу, к власти (и как же я к ней тянулся!), к власти не только над абстрактным миром чисел и формул, но и над миром реальным – над школой и над отцом. Помню, как я в восторге запрыгал и под радостный смех отца помчался к себе, выдавливать на бумаге колонки цифр, ровные, как по линейке, одну за другой, одну за другой.

О да: Карлос Олег Невский, к вашим услугам. Мать – мексиканка, отец – русский (военный советник). Родился в Мехико, в 2018-м, тремя месяцами ранее срока, после того, как мать во время беременности заразилась краснухой. Результат – почти полная слепота (темноту от света [яркого] я отличить в состоянии). Жил в Мехико, пока отца не перевели в русское посольство в Вашингтоне, округ Колумбия (тогда мне исполнилось пять). С тех самых пор проживаю в Вашингтоне практически постоянно; родители развелись, когда мне было пятнадцать; с 2043-го – профессор математики в Университете Джорджа Вашингтона.

Однажды холодным весенним утром я столкнулся с Джереми Блэзингеймом в факультетской комнате отдыха, отправившись налить себе кофе – в комнате отдыха, где никто никогда подолгу без дела не ошивается.

– Привет, Карлос! Как оно?

– Прекрасно, – ответил я, шаря по столу в поисках сахара. – А ты каково поживаешь?

– Вполне, вполне! Вот только по консультационной работе… столкнулся я, понимаешь ли, с одной интересной проблемкой и, сколько ни бьюсь над ней, не дается – хоть тресни!

Работал Джереми на Пентагон – в военной разведке или еще где-либо вроде, но чем там занят, почти не рассказывал, а я, разумеется, вопросов об этом не задавал.

– Вот как? – откликнулся я, отыскав сахар и положив в кружку несколько ложек.

– Ага. С дешифровкой у них там кое-какая загвоздка, и, по-моему, тебя она заинтересует наверняка.

– Я криптографией не слишком-то интересуюсь.

Все эти шпионские игры… применяемая в них математика действительно весьма специфична.

Сладко запахло сахаром, растворяющимся в скверном кофе (другого в комнате отдыха не бывает).

– Да, знаю, – продолжал Джереми. – Но…

Тут в его голосе зазвучала легкая досада. Знаю, знаю: слушаю я или нет, понять нелегко (прекрасная, кстати, форма контроля над разговором).

– Но это может оказаться геометрическим шифром. Есть у нас, понимаешь ли, один объект, рисующий чертежи.

Объект, стало быть…

– Хм-м, – промычал я.

Какой-то несчастный шпион, что-то царапающий на бумаге где-то там, в камере-одиночке…

– Вот я и… вот я и прихватил один из чертежей с собой. Очень уж он напоминает теорему из последней твоей статьи. Возможно, проекция какая-то.

– Да?

Ну и ну. Зачем бы это шпиону чертить нечто подобное?

– Ага, и с ее речью это, кажется, каким-то образом связано. Вербальные секвенции навыворот… порядок слов во фразе порой очень странен.

– Вот как? Что же с ней произошло?

– Э-э… вот, ознакомься с чертежиком.

– Хорошо, погляжу на досуге, – согласился я, протянув за бумагой руку.

– А когда в следующий раз кофе захочешь, заходи лучше ко мне. Я у себя в кабинете его как надо варю.

– Договорились.

Каково это – видеть? Наверное, я размышлял об этом всю жизнь. И вся работа моя – не что иное, как попытки изобразить мир в уме, будто на сцене этакого личного, внутреннего театра. «Но ты же видишь, что творится в мире? – Скорее, чувствую»[36]. Да, в языке и в музыке, а особенно в геометрических законах, я нахожу лучшие способы видеть – по аналогии с прикосновениями, со звуком, с абстракциями. Поймите: целиком изучить геометрию означает в точности постичь физический, материальный мир, открываемый взору светом, и тогда человек, можно сказать, воспринимает нечто вроде платоновских «чистых форм», лежащих в основе зримых феноменов мира. Порой это великое чувство понимания, постижения переполняет меня настолько, что я будто бы вправду вижу – чем еще это может быть? В такие минуты я твердо уверен: да, вижу, вижу!..

Но вот возникает проблема перехода улицы или, скажем, поиска засунутых куда-то ключей. Геометрия тут не помощница, тут все снова сводится к пальцам, ушам и глазам, и я понимаю, что ничего, ничего видеть не в силах.

Позвольте, я объясню по-иному. Начавшаяся в эпоху Возрождения, дабы помочь живописцам, заинтересовавшимся законами перспективы, с проблемами изображения трехмерного мира на плоском холсте, проективная геометрия быстро превратилась в раздел математики невероятной красоты, открыла перед учеными бессчетное множество новых возможностей. Методическую основу объяснить легче легкого: когда геометрическая фигура проецируется с одной плоскости на другую (как свет, мне рассказывали, проецирует изображение со слайда на стену), некоторые свойства фигуры (длины сторон, величины углов) изменяются, тогда как другие остаются неизменными: точки – по-прежнему точки, прямые – прямые, и некоторые пропорции, помимо всего прочего, тоже сохраняют прежний свой вид.

Теперь представьте, что зримый мир – геометрическая фигура, каковой он, в определенном смысле, и является. Но далее вообразите его спроецированным внутрь, на нечто иное, не на плоскость, а на ленту Мебиуса, или, скажем, бутылку Клейна, или на топологическое многообразие еще сложнее, еще непривычнее оных (да, удивительного в геометрии немало). Некоторые свойства фигуры (например, цвет) исчезнут вовсе, но прочие, ключевые, останутся неизменны. Проективная геометрия и есть искусство отыскивать свойства и качества, способные пережить преображения проекции…

Понимаете, о чем я?

О геометрии для себя – разумеется, неевклидовой, а исключительно геометрии Невского, так как она призвана помогать мне в проецировании визуального пространства на пространства аудитивное и гаптическое.

При следующей нашей встрече я сразу же понял: Блэзингейму не терпится послушать, что я скажу о его чертеже. (Да-да, на свете существует акустика эмоций, а следовательно, и математика эмоций, и уши слепого упражняются в ней каждый день.)

– Нет, Джереми, на одном чертеже тут далеко не уедешь. То есть ты прав: очень похоже на простое проективное начертание, однако его пересекают какие-то странные линии. Как знать, что они могут значить? Нечто подобное мог бы намалевать ребенок исключительно ради баловства.

– Из детского возраста она уже вышла. На другие хочешь взглянуть?

– Н-ну…

Некая то и дело упоминаемая им женщина наподобие Маты Хари в плену у Пентагона, чертящая геометрические фигуры, изъясняющаяся исключительно загадками… естественно, я был заинтригован.

– Короче, возьми вот эти. Тут, кажется, своего рода последовательность. Взаимосвязь.

– Возможность побеседовать с вашим «объектом», все это начертившим, мне очень бы помогла.

– Ну, это вряд ли возможно… но…

Тут он запнулся, видя мое раздражение.

– А впрочем, если эти чертежи тебя заинтересуют, сюда привезти ее я, пожалуй, смогу.

– Я с ними ознакомлюсь.

– Вот и прекрасно.

Странные нотки возбуждения… казалось, голос Джереми едва не звенит от предвкушения чего-то… Чего?

Сдвинув брови, я принял у него бумаги и в тот же день, ближе к вечеру, скормил их своему специальному ксероксу. Едва аппарат выплюнул в лоток стопку жестких, ребристых репродукций, я не спеша провел пальцами по хитросплетению рельефных линий и букв.

Здесь я должен признаться: большая часть геометрических чертежей мало о чем мне говорит. Поразмыслив над сим вопросом, вы быстро поймете, в чем тут причина: большая часть чертежей – это двумерные представления внешнего вида трехмерных объектов. Мне они нисколько не помогают – напротив, говоря откровенно, изрядно сбивают с толку. Вот, скажем, нащупал я на странице трапецию. Что это? Что здесь имелось в виду? Действительно трапеция или прямоугольник в перспективе? Или условное, общепринятое изображение плоскости? Об этом мне скажет только описание чертежа. Без описания я могу лишь догадываться, что эта фигура может собой представлять. Исследовать на ощупь трехмерные модели гораздо проще.

Проще… но в данном случае невозможно. Пришлось ощупать мешанину выпуклых линий обеими руками, с полдюжины раз вычертить ее заново грифелем по пленке, и только после этого я сумел отыскать в чертеже два треугольника, линии, соединяющие их вершины, и прямые, продолжающие стороны треугольников. Пытался я также собрать из модулей Тейлора трехмерную модель, соответствующую чертежу… попробуйте как-нибудь сами, и сразу поймете, каких усилий стоят порой интеллектуальные достижения подобного рода! Проективное воображение, знаете ли…

Определенно, все это весьма напоминало грубый набросок теоремы Дезарга.

Теорема Дезарга была одной из первых в истории теорем, явно касающихся проективной геометрии. Сформулировал ее Жерар Дезарг в середине семнадцатого века, между делом, ненадолго отвлекшись от инженерных и архитектурных трудов, от сочинения трактатов о музыке и так далее, и тому подобное. Относительно простая, теорема его гласит: если два треугольника расположены на плоскости таким образом, что прямые, соединяющие соответственные вершины треугольников, проходят через одну точку, то три точки, в которых пересекаются продолжения трех пар соответственных сторон треугольников, лежат на одной прямой. Главный ее интерес заключен в демонстрации элегантных взаимосвязей, столь часто порождаемых проекцией.

(Вдобавок, его теорема двойственна, то есть: если два треугольника расположены на плоскости таким образом, что три точки, в которых пересекаются продолжения трех пар соответственных сторон треугольников, лежат на одной прямой, то прямые, соединяющие соответственные вершины треугольников, проходят через одну точку. Доказательство, как говорится во многих учебниках, оставляю читателям в качестве упражнения.)

Но… и что из этого? Спору нет, теорема прекрасна; можно сказать, великолепный образчик чистоты мысли, свойственной математике эпохи Возрождения, однако что она делает на чертеже, выполненном какой-то злосчастной пленницей Пентагона?

Вот об этом я и размышлял по пути в оздоровительный клуб, в «Уоррен Спа» (размышлял, разумеется, во вторую, не в первую очередь, подсознательно, так как первоочередную заботу являли собою улицы и уличное движение. Вашингтонские улицы обладают немалым сходством с одним из невразумительных геометрических построений, описанных мною выше [обычную буквенно-номерную сеть пересекают по диагонали авеню, носящие названия штатов и создающие множество нестандартных перекрестков]; счастье, что для передвижения по городу не нужно все время держать его план в голове целиком… однако заблудиться тут и без того легче легкого. Поэтому, идя куда-нибудь, я сосредоточиваюсь на расстояниях, на склонных к постоянству звуках улиц, а также на запахах [к примеру, из парка на углу M и Нью-Гэмпшир пахнет землей, а на углу 21-й и K – хот-догами с тележки уличного торговца]; тем временем моя трость исследует мир прямо у моих ног, а эхолокатор в темных очках посвистывает то выше, то ниже, предупреждая о приближении либо удалении движущихся объектов… Одним словом, просто добраться из точки A в точку B, не заплутав [а тут уж приходится, стиснув зубы, обращаться за помощью к окружающим], стоит немалых трудов, однако ничего невозможного в этом нет, все это – одна из множества мелких задач либо свершений [тут раз на раз не приходится], от коих незрячему не уклониться) … и все-таки над чертежами я по пути размышлял.

И вот на углу 21-й и H ноздри защекотал восхитительный аромат брецелей с тележки моего друга, Рамона, также незрячего. Только его электрожаровня и не жарит по полудюжине брецелей за раз до того металлического запаха гари, что испускают все прочие тележки в городе: Рамон предпочитает ничем не замутненный запах свежей выпечки и утверждает, будто сие обстоятельство обеспечивает ему куда больше покупателей, чем у всех остальных, во что я, разумеется, охотно верю.

– Без сдачи, пожалуйста, – живо, напористо просит он кого-то, – только монеты, вот, с того боку тележки, и автомат разменный ради удобства вашего приспособлен, благодарю вас. Горячие брецели! С пылу, с жару, и всего-то по доллару!

– Привет, Зоркий Глаз! – окликнул я его, подойдя ближе.

– И тебе привет, профессор Зоркий Глаз! – отвечал он.

(«Зоркий Глаз» – этой малость уничижительной кличкой раздраженные зрячие из соцслужб награждают слепых коллег, агрессивно, напоказ демонстрирующих способность во всем обходиться без посторонней помощи, просто-таки представление из любого дела устраивающих ради этого. Естественно, мы данный термин тоже прибрали к рукам: обычно, употребляемый в третьем лице, у нас он означает в точности то же самое, однако употребленный во втором лице, в качестве обращения, служит знаком дружеской симпатии.)

– Брецель хочешь?

– Еще бы!

– В зал топаешь?

– Ага, побросать собираюсь. В следующей игре жди разгрома.

– Памятный же будет день, когда моя главная жертва меня разгромит!

Я вложил четыре четвертака в его мозолистую ладонь, а Рамон вручил мне горячий брецель.

– Вот тебе загадка, – сказал я. – Отчего человеку может прийти на ум изъясняться геометрическими начертаниями?

– Я-то при чем тут? – расхохотался Рамон. – Геометрия – это по твоей части, не по моей!

– Да, но сообщение предназначено не для меня.

– Точно? Уверен?

Я сдвинул брови.

На входе в клуб меня приветствовали администраторы, Уоррен с Амандой. Оба от души хохотали над заголовком из бульварной газеты, номером коей потрясала Аманда: подобные газетенки они поглощали от корки до корки, а лучшие заголовки развешивали по всему залу.

– Каков же нынче перл дня? – полюбопытствовал я.

– Как насчет «Йети-гей грязно пристает к молодым парням»? – предложил Уоррен.

– Или «Из зала суда: превратившая мужа в президента банка признана виновной», – неудержимо хихикая, перебила его Аманда. – Представляешь, накачивала супруга наркотиками и «модернизировала», пока от кассира до президента не дорос.

– А что, Аманда, может, и мне над тобой то же проделать? – с усмешкой спросил Уоррен.

– Только сделай меня кем-нибудь получше банковского президента.

Уоррен прищелкнул языком.

– Да, многовато «дизайнерской» наркоты в наши дни развелось… Давай, Карлос. Я пока тир тебе приготовлю.

Пройдя в раздевалку, я переоделся и добрался до тира, как раз когда Уоррен закончил с его подготовкой.

– Готово! – весело сообщил он, проносясь мимо.

Войдя в зал, я затворил за собою двери, проследовал на середину, к проволочной корзине высотою по пояс, доверху полной бейсбольных мячей, вынул мяч из корзины, взвесил в ладони, ощупал швы. Бейсбольный мяч – предмет невероятно прекрасный: аккуратные, плавные кривые швов на идеальной сферической поверхности, тяжесть, как раз подходящая для броска…

Щелкнув выключателем, я включил автоматику тира, прихватил еще один мяч и отступил от корзины. В зале было довольно тихо, если не принимать в счет негромкого, на грани слышимости, жужжания, доносящегося из-за звуконепроницаемых стен. Стараясь дышать по возможности тише, я услышал биение собственного пульса в ушах.

– Би-ип! – раздалось за спиной, слева, у самого пола.

Я, развернувшись, швырнул мяч на звук.

Глухой удар.

– Правее… ниже, – негромко сообщил механический голос сверху.

– Би-ип!

Новый бросок.

– Правее… выше.

На сей раз голос звучал громче, а это значило, что мяч прошел еще дальше от цели.

– А, чтоб тебя, – проворчал я, вынув из корзины еще пару мячей. – Скверное начало…

– Би-ип!

Мощный бросок влево, и… «дзинь»!

– Ага!

Мало что в жизни доставляет такое же удовольствие, как колокольный звон круга мишени, когда мяч угодит точно в центр. Звенит она где-то около «до» третьей октавы с несколькими обертонами, словно небольшой, однако увесистый церковный колокол под ударом молотка. Вот он, звон победы…

Еще семь бросков, еще четыре попадания.

– Пять из десяти, – подытожил механический голос. – Среднее время от сигнала до броска – одна целая, тридцать пять сотых секунды. Наименьшее время броска – ноль целых, восемьдесят четыре сотых секунды.

Рамон порой поражает мишень в полсекунды, а то и быстрее, но мне нужно дослушать «би-ип» до конца, отсюда и большее среднее время. Приготовившись к следующей серии, я нажал кнопку, замер, затих.

– Би-ип!

Бросок.

– Би-ип!

Бросок.

Проворней, проворней, не расслабляться, использовать добытую ценой промахов информацию, делать поправки, когда цель снова появится у самого пола, или под потолком, или сзади (нижний уровень – мое слабое место: точные броски понизу отчего-то удаются мне хуже всего)… Разогревшись как следует, я бросал сильней и сильней. Просто швырнуть бейсбольным мячом что есть силы – само по себе радость, а уж если броску сопутствует колокольный звон – дзин-нь! – тут уж каждая клеточка тела поет, звенит ему в тон.

Однако когда я закончил, и принял душ, и подошел к шкафчику, и полез внутрь, чтобы вызволить из неволи рубашку, зацепившуюся за крючок в верхней части дверцы, пальцы мои нащупали внутри, в уголке, как правило, скрытом дверцей и от меня, и от моих зрячих спутников, кусочек металлической проволоки. Потянул… проволока подалась. Понять, что это такое, на ощупь не удавалось, но определенные подозрения у меня возникли, а потому я, прихватив находку с собой, отправился к другу, Джеймсу Голду, работающему в акустической лаборатории инженерного факультета, и попросил его в конфиденциальном, так сказать, порядке взглянуть на нее.

– Миниатюрный дистанционный микрофон, тут и смотреть нечего. Кто это тебе, Карлос, жучков подсовывает? – с усмешкой спросил он.

Но когда я спросил, где бы мне разжиться подобной системой для личного пользования, ему сделалось не до шуток.

Джон Меткалф, «Слепой Джек из Нерсборо», (1717–1810 гг.). В шесть лет лишился зрения, захворав черной оспой, в девять выучился вполне обходиться без посторонней помощи, в четырнадцать объявил о намерении впредь, пренебрегая недугом, во всех отношениях вести себя как обыкновенный здоровый человек. Правда, немедленно после сей выдающейся демонстрации мужества он, захваченный за ограблением чужого сада, серьезно пострадал, свалившись в гравийный карьер во время бегства от погони… но, к счастью, его уверенности в себе это нисколько не поколебало. В двадцать лет Меткалф составил себе репутацию на поприще кулачных боев (!).

Эрнест Брама, из предисловия к сборнику рассказов «Глаза Макса Каррадоса»

Рассказы Брамы о Максе Каррадосе, слепом детективе, я в юности очень любил. Наделенный необычайной чуткостью, остротой слуха, обоняния и осязания, Каррадос обладал гениальным, не меньше, умом, блестящими дедуктивными способностями, а еще был богат – имел особняк, держал секретаря, лакея и шофера, служившего ему глазами. Что еще нужно для счастья читателю, одаренному воображением, вроде меня? Я читал все, попадавшееся под руку; голос аппарата для чтения стал для меня привычнее любого из знакомых человеческих голосов. Между всем этим чтением и занятиями математикой я мог без труда ускользать от собственных ощущений в «вербальную ирреальность» Катсфорта и болтать об очертаниях облаков да красках цветочных лепестков не хуже самой Хелен Келлер[37]. Мир, становящийся лишь чередой текстов… здорово смахивает на деконструкцию[38], не так ли? И, разумеется, сделавшись старше, я был очарован деконструктивистами прошлого века. Мир как текст: «Начало геометрии» Гуссерля изложено всего на двадцати двух страницах, а «Введение к “Началу геометрии”», написанное Жаком Деррида, – на ста пятидесяти трех, так что вы наверняка понимаете, чем все это меня привлекло. Если, как, очевидно, полагают деконструктивисты, мир есть не более, чем собрание текстов, то, обладая способностью к чтению, я, будучи слеп, абсолютно ничего не теряю, ведь так?

Молодость… Юные могут быть крайне упрямы. И крайне глупы.

– Ладно, Джереми, – сказал я. – Организуй мне встречу с таинственным объектом, все это начертившим.

– Ты вправду этого хочешь? – откликнулся Блэзингейм, старательно пряча охватившее его возбуждение.

– Разумеется, – подтвердил я. – И заниматься этими почеркушками далее до тех пор не собираюсь.

Да, тоже не без задней мысли… но я-то умею скрывать подобные вещи куда лучше Джереми.

– А что тебе удалось в них разобрать? Для тебя эти построения что-нибудь значат?

– Не так уж много. Ты меня знаешь, Джереми, чертежи – мое слабое место. Вот если б она на моделях все это показала, или письменно изложила, или хотя бы устно… одним словом, хочешь, чтоб я продолжал, – организуй личную встречу.

– Э-э… о'кей, погляжу, что из этого выйдет. Но толку от разговоров с ней не слишком-то много. Встретишься – сам поймешь.

Однако ходом событий он явно остался доволен.

Однажды, в старших классах, я, выходя из спортзала после урока физкультуры, услышал, как один из наших тренеров (один из лучших учителей, каких я когда-либо знал), беседуя с кем-то у себя в кабинете (и, видимо, стоя спиною к дверям), сказал:

– Понимаете, проблема большинства этих ребятишек не в физических недостатках. Проблемы эмоционального свойства, порождаемые недостатками, – вот вправду тяжелое бремя.

Сидя у себя в кабинете, я слушал читающий аппарат. С годами его монотонный механический (для многих коллег – практически нечленораздельный) голос сделался для меня чем-то сродни неловкому, беспомощному, бестолковому другу. Я окрестил его Джорджем и, дабы хоть как-то обогатить убогую машинную речь аппарата, постоянно вносил в его программу новые правила произношения, но все напрасно: Джордж всякий раз находил новые способы исковеркать язык. Раскрыв книгу, я уложил ее на стекло, страницами вниз.

– Поиск первой строки, – проскрежетал Джордж, загудев сканером, и начал читать Роберто Торетти, цитирующего Эрнста Маха и рассуждающего о его мыслях.

(Теперь представьте себе нижеследующее, произнесенное практически по слогам, самым высокопарным, неуклюжим, неправильным образом, какой вы только способны вообразить.)

– «Наши представления о пространстве берут начало в нашей физиологической конституции (обозначая курсив, Джордж сильно повысил тон голоса, что также значительно замедлило его речь). Геометрические концепции есть продукт идеализации физического пространственного опыта». Но ведь физиологическое пространство совсем не таково, как бесконечное, изотропное, метрическое пространство классической геометрии и физики, и в лучшем случае может быть структурировано, как пространство топологическое. Рассматриваемое как таковое, оно естественным образом распадается на ряд компонентов: зрительное (или оптическое) пространство, пространство тактильное (или гаптическое), пространство аудитивное и т. д. Оптическое пространство анизотропно, конечно, ограничено. Гаптическое пространство – по Маху, «пространство нашей кожи, соответствующее двумерному, конечному, неограниченному (замкнутому) риманову пространству». Это, безусловно, нонсенс, поскольку римановы пространства метричны, тогда как пространство гаптическое – нет. На мой взгляд, здесь Мах имеет в виду, что последнее естественным образом можно рассматривать как двумерное компактное связное топологическое пространство. Оторванности гаптического пространства от оптического Мах достаточного внимания не уделяет…

Услышав четыре быстрых удара в дверь кабинета, я нажал кнопку, ставящую Джорджа на паузу.

– Войдите!

Звук отворяющейся двери.

– Карлос!

– А-а, Джереми, – откликнулся я. – Как поживаешь?

– Прекрасно. Я привел Мэри Унзер – ну, помнишь, ту самую, начертившую…

Почувствовав, услышав появление в кабинете нового, еще одного лица, я поднялся на ноги. Бывают, знаете ли, в жизни случаи (вот и этот – из числа таковых), когда сразу же понимаешь: перед тобой – некто, странным, необычным образом отличающийся от… (М-да, скверно, скверно язык наш приспособлен для передачи ощущений незрячего.)

– Рад познакомиться.

Выше я говорил, что могу отличать темноту от света, – и в самом деле могу, хотя особой пользы сия информация не приносит. Однако в данном конкретном случае я был поражен привлекшим внимание «зрением»: гостья, гораздо темнее других людей, оказалась чем-то наподобие темного сгустка посреди кабинета, причем лицо ее было значительно светлей всего прочего (если, конечно, это и вправду лицо).

Долгая пауза, а затем:

– Границе n-мерного пространства стоим мы на, – сказала она.

Сразу же после чтения Джорджа явное сходство ее интонаций с интонациями аппарата поражало до глубины души. Те же механические, размеренные переходы от слова к слову, та же бесчувственность робота… Предплечья мои покрылись гусиной кожей.

С другой стороны, ее голосу голос Джорджа проигрывал вчистую.

Фундаментально глубокий, трепещущий там, за ширмой странной интонации, голос гостьи обладал весьма низким тембром, тембром фагота, а может, шарманки, с этаким шкворчащим призвуком, свойственным людям, привыкшим говорить отчасти «в нос», что сочетается с чрезмерной расслабленностью голосовых связок. У врачей-логопедов это зовется «штробас» (в буквальном переводе с немецкого, «соломенный бас»). Обычно в гнусавости голоса приятного мало, но при достаточно низком тембре…

Тут она заговорила снова, на этот раз медленнее (да, определенно, штробас):

– Мы стоим на границе n-мерного пространства.

– Эге, превосходно! – воскликнул Джереми. – Обычно порядок слов в ее фразах, – пояснил он, – не настолько… так сказать, обыкновенен.

– Догадываюсь, – откликнулся я. – Мэри, что вы хотели этим сказать?

– Я… о-о…

А вот в этом стоне сродни писку казу[39] явственно слышалась мука, боль. Шагнув навстречу, я протянул ей руку, и гостья приняла ее, будто бы для ответа на рукопожатие. Ладонь размером примерно с мою, узка, мощный, объемистый мускул у основания большого пальца; ощутимо дрожит…

– Я занимаюсь геометрией топологически сложных пространств, – объяснил я. – И потому вероятнее многих других пойму, что вы хотите сказать.

– Есть точки нас внутри которых увидеть нам никогда не.

– Чистая правда.

Однако что-то тут было не так, что-то тут мне не нравилось… вот только я никак не мог понять, что. С кем она говорила, с Джереми? Или со мной, глядя на него? Сгусток тьмы в темноте…

– Отчего вы так путано выражаетесь, Мэри? Отчего строите фразы не в том порядке, совсем не так, как думаете? Ведь нас-то вы понимаете, а значит, вполне это сознаете.

– Свернутые… о-о!

Вновь тот же гортанный, «духовой» стон сродни ноте фагота… и вдруг она разрыдалась, неудержимо дрожа всем телом. Тогда мы усадили ее на диванчик для посетителей, и Джереми выбежал в коридор принести ей воды, а я, успокаивающе гладя гостью по голове (волосы коротки, слегка вьются, растрепаны), не упустил возможности провести кое-какое френологическое исследование: череп правилен и, насколько можно судить, не поврежден; виски широки, отчетливо выделены, как и глазницы; нос вполне ординарен, пирамидальной формы, переносица – говорить не о чем; узкие скулы мокры от слез… Дотянувшись до моей правой ладони, она с силой сжала ее – три раза быстро, три раза медленно, не прекращая рыдать и меж рыданиями прерывисто бормотать нечто вроде:

– Больно… станция… я… о-о… свернутый край… свет, яркий… свернутое пространство… о-о… ох-х-х…

Да, прямые вопросы – не всегда лучший метод. Но тут вернулся Джереми со стаканом воды, и пара глотков, по-видимому, помогла гостье успокоиться.

– Возможно, стоит попробовать позже, в другой раз, – сказал Джереми. – Хотя…

Похоже, происшедшим он был не слишком-то удивлен.

– Да, разумеется, – согласился я. – Послушайте, Мэри, вернемся к этому разговору, когда вам станет получше.

Выведя гостью из кабинета и сбыв с рук (каким образом? кому передал?), Джереми вернулся на седьмой этаж и заглянул ко мне снова.

– Итак, что с ней, черт побери, произошло? – не скрывая злости, спросил я. – С чего это все?

– Сами толком не знаем, – неторопливо проговорил Джереми. – Ну, а насчет «с чего»… она – одна из ученых, из персонала базы «Циолковский-пять», в горах на обратной стороне Луны. Специалист по астрономии и космологии. Так вот… только прошу об этом нигде не распространяться… в один прекрасный день «пятерка» прекратила выходить на связь, а прибывшие поглядеть, что стряслось, нашли на станции только ее, одну, в состоянии вроде кататонического ступора. Ни остальных ученых, ни персонала станции – больше на базе не оказалось никого. Восемнадцать человек исчезли бесследно. В буквальном смысле бесследно: что там могло произойти, остается только гадать.

– Хм-м-м… И даже предположений никаких?

– Нет. Там, на месте, до сих пор ни в чем не уверены. По всему судя, в районе базы никого не было и быть не могло, и так далее. Русские, державшие там десять человек, выдвинули версию, будто это был первый контакт – ну, понимаешь, будто пропавших забрали пришельцы, а Мэри, каким-то неведомым образом дезорганизовав ее мыслительные процессы, оставили в качестве вестницы… только из этого ничего не вышло. Все сканы ее головного мозга показывают полную дичь. То есть версия – так себе…

– Это уж точно.

– Но только она одна и объясняет все, ими там обнаруженное… о коем мне, кстати заметить, всей информации не сообщили. Мы просто всеми возможными способами пытаемся получить от Мэри внятные показания, но задача, как видишь, не из простых. Похоже, ей удобнее всего изъясняться вот этими чертежами.

– В следующий раз с них и начнем.

– О'кей. Других мыслей у тебя нет?

– Нет, – не моргнув глазом, соврал я. – Когда ты сможешь снова ее привезти?

По-вашему, я, будучи слеп, не замечу, что меня дурят?

Я зло ударил кулаком о ладонь.

О нет, ребята, тут вы жестоко ошиблись. Вам ведь и невдомек, как много могут сказать интонации. А между тем неявная выразительность голоса раскрывает столько, что… на самом деле речь человека попросту не позволяет рассказать обо всем этом в полной мере; тут требуется что-то вроде эмоциональной математики. В средней школе для незрячих и слабовидящих, где я недолгое время изучал некоторые предметы, нередко случалось так, что новый учитель немедля навлекал на себя всеобщую неприязнь. Причиной тому была фальшь в голосе, оттенки снисходительности, или жалости, или самолюбования, которые сам учитель (а также его начальство) считали надежно сокрытыми, а может, и вовсе не замечали. А вот для учеников все было вполне очевидно, так как интонации голоса (если то, что я слышал, правда) намного, намного информативнее выражений лица и уж точно куда хуже поддаются сознательному контролю. Именно поэтому я, как правило, остаюсь весьма не доволен игрою актеров: их интонации так стилизованы, так далеки от реальной жизни… и сейчас передо мной, несомненно, тоже разыгрывали представление.

В «Visions de l’Amen»[40] Оливье Мессиана есть такой момент: одно из фортепиано исполняет череду мажорных трезвучий, весьма традиционный обертоновый ряд, второе же перекрывает аккорды первого этаким бряканьем, парами высоких нот, разрушая всю их гармонию, словно крича: «Что-то нечисто! Что-то не так!»

Вот и я, покачиваясь в кресле у стола, испытывал точно такое же ощущение. Нет, как хотите, а что-то тут было нечисто.

Собравшись с мыслями, я позвонил факультетской секретарше: с ее места был виден коридор, ведущий к лифтам.

– Дельфина, Джереми только что ушел?

– Да, Карлос. Хочешь, попробую его догнать?

– Не стоит, мне нужна только книга, оставленная им в кабинете. Одолжи мне мастер-ключ, и я сам ее отыщу.

– О'кей.

Заполучив ключ, я вошел в кабинет Джереми и затворил за собою дверь. Один из крохотных радиомикрофонов, раздобытых для меня Джеймсом Голдом, прекрасно встал под штепсель в телефонной розетке, другой я разместил под столешницей, на задней стенке выдвижного ящика, и был таков. (Понимаете, отвага, наглость и предприимчивость требуются от меня каждый день, иначе просто не выживешь, но они-то об этом не знали.)

Вернувшись к себе, я запер дверь на замок и взялся за поиски. Кабинет у меня изрядный: два дивана, полдюжины высоких книжных стеллажей, письменный стол, архивный шкаф, кофейный столик… Когда на седьмом этаже Библиотеки Гельманов затеяли перепланировку, чтобы освободить побольше места, ко мне явились Дельфина с Джорджем Хэмптоном (в том году нашей кафедрой заведовал он). Оба ощутимо нервничали.

– Карлос, ты ведь не будешь возражать против кабинета без окон?

Я рассмеялся. Все обладатели профессорского звания занимали кабинеты, расположенные по внешнему периметру здания, с окнами.

– Видишь ли, – заговорил Джордж, – поскольку ни одно из окон в здании не открывается, в свежем воздухе ты не теряешь ничуть. А если ты согласишься занять кабинет во внутренней части здания, нам хватит места для хорошей факультетской комнаты отдыха.

– Прекрасно, – ответил я, ни словом не заикнувшись о том, что могу видеть солнечный свет и отличать его от темноты.

Здорово разозленный тем, что они об этом не вспомнили и даже не догадались спросить, я окрестил свой кабинет «Казематом». Места там уйма… только вот окон – ни одного. В коридорах окон нет тоже, так что я вправду остался совсем без солнца, но жаловаться даже не думал.

Вскоре поиски пришлось продолжить на четвереньках. Казалось, затея моя безнадежна, однако со временем я отыскал под сиденьем дивана первый радиомикрофон. Второй обнаружился в телефоне. «Жучки»…

Оставив все на местах, я двинулся домой. Домом мне служила небольшая квартирка на верхнем этаже жилого дома невдалеке от перекрестка 21-й и N. Следовало полагать, здесь без «жучков» тоже не обошлось. Поразмыслив, я включил на всю громкость, какую только мог выдержать, «Telemusik»[41] Штокхаузена (надеюсь, сия электронная музыка столетней давности обеспечила непрошеным слушателям состояние суицидальной диссоциативной фуги или хотя бы по крайней мере порядочную мигрень), а сам соорудил себе сэндвич и с жадностью, зло впился в него зубами.

За едой я воображал себя капитаном военного парусника (вроде Горацио Хорнблоуэра), благодаря необычайно острому чутью на ветер, лучшим капитаном на флоте. Властям потребовалось эвакуировать целый город, и все, кого я знаю, – со мной, на борту, их судьбы в моих руках. Но корабль наш оказался прижат к подветренному берегу двумя огромными линейными кораблями, и в последовавшем обмене бортовыми залпами (грохот орудий, резкие запахи крови пополам с пороховой гарью, пронзительные, словно чаячьи крики, вопли раненых) все знакомые пали – разрубленные пополам, пронзенные огромными щепками, обезглавленные пушечным ядром, всего не перечесть. И вот, когда все они замертво распростерлись вокруг, на разбитой ядрами, усеянной морским песком палубе, я почувствовал последний залп: все ядра летели в меня, словно я – точка 0, вершина конуса… а далее, разумеется, мгновенное уничтожение. Смерть.

Очнулся я от этих фантазий с легким отвращением к себе самому. Но, поскольку подобные грезы активно обороняют эго незрячего пациента, расправляясь с теми, кто угрожает его самооценке, Катсфорт считает фантазии данного типа явлением вполне здоровым. (По крайней мере, в четырнадцать лет.) Ну и ладно. Ваше здоровьице. В жопу вас всех.

Геометрия есть язык, лексика и синтаксис коего предельно недвусмысленны и точны – пожалуй, большего в этом смысле человеческому разуму не достичь. Во многих случаях добиться полной ясности помогает строгость в определениях терминов и операций. К примеру, можно сказать:

• Обозначим (круглыми скобками) следствия.

• Обозначим [квадратными скобками] причины.

• Обозначим {фигурными скобками}…

Но будет ли то же истинным и для другого языка, для языка сердца?

Назавтра, ближе к вечеру, я играл в бипбол со своей командой. Жаркое солнце на щеках и предплечьях, весенние ароматы цветочной пыльцы и влажной травы… Вышедший к бите передо мной, Рамон заработал шесть ранов (бипбол – это смешение крикета и софтбола, играют в софтбольной экипировке [ «Вот доказательство тому, что в крикет может играть и слепой», – сказала мне как-то раз одна англофобка {сама она была ирландкой}]), а я, сменив его в роли бэтсмена, кое-как выцарапал два, после чего выбил мяч в аут. Слишком сильно ударил. Решил, что аутфилд, внешняя часть поля, мне нравится больше. Мяч вдалеке, взлетает по короткой дуге, взмах битой, следующей вверх, вверх, навстречу мячу, летящему прямо ко мне… но вот мяч слегка меняет курс… прилив страха, рука в перчатке поднята к лицу, тянется за летящим мимо мячом, хватает его (отчетливый оклик Рамона: «Здесь! Здесь!»), запускает вдаль, изо всех сил, а затем мяч (порой я слышу его полет) стрелой уносится прочь и – шлеп! – с лету ложится в перчатку Рамона. Просто восторг! Что в жизни может быть лучше внешней зоны?

А в следующем иннинге я еще разок ударил изо всех сил. Тоже здорово. Ощущение увесистой биты, струящееся от ладоней к плечам и далее, к самому сердцу…

По пути домой я все размышлял о слепом детективе Максе Каррадосе и о зрячем морском капитане Горацио Хорнблоуэре. И о Томасе Горе, слепом сенаторе из Оклахомы. Сенатором он мечтал стать с детства. Читал «Отчеты Конгресса», вступил в дискуссионный клуб, посвятил мечте всю свою жизнь – и стал сенатором. Подобного рода мечты мне знакомы не хуже, чем подростковые грезы о мщении: я ведь все детство и юность мечтал стать математиком. Мечтал… и вот, пожалуйста. Значит, человеку такое по силам. Вообразить, будто занимаешься чем-либо, и вправду этим заняться.

Но это означает, что мечтать, по определению, следует о чем-либо возможном. Между тем человек далеко не всегда может точно сказать, о возможном мечтает или о невозможном, пока не попробует. И даже если он вообразил себе нечто возможное, непременного успеха в воплощении замыслов это вовсе не гарантирует.

Команда, с которой мы играли, называлась «Шутки с Хелен Келлер»[42] (да, среди анекдотов о ней есть и вполне достойные [родом они {разумеется} из Австралии], но в эти материи я вдаваться не стану). Прискорбно, что такая умная женщина получила столь скверное образование, но виновата в этом не столько Салливан[43], сколько сама эпоха, галлонами лившая ей в уши всю эту сентиментальную викторианскую патоку: «Рыбацкие деревушки Корнуолла, окруженные множеством лодок, идущих к причалам или плывущих по гавани, весьма живописны, если смотреть на них с берега или с гребней холмов. Когда в небеса воспаряет луна, огромная, безмятежная, оставляющая на водной глади длинный сияющий след, словно плуг пахаря, бороздящий поле из серебра, я в силах лишь вздыхать от восторга»… да ну, Хелен, брось. Вот это и есть жизнь в мире текста.

Но разве сам я не провожу большую часть жизни (а то и всю жизнь) в текстах, настолько же нереальных для меня, как лунный свет на воде – для Хелен Келлер? Все эти n-мерные многообразия… полагаю, основой для их постижения мне послужила живая реальность гаптического пространства, однако от моего реального жизненного опыта все это весьма, весьма далеко. То же самое и с положением, в коем я оказался неожиданно для себя самого, с Мэри и Джереми, разыгрывающими передо мной некую непонятную мне драму… и с моими планами в ней разобраться. Вербализм… словеса против реальности…

Поглаживая перчатку, я снова и снова переживал ощущение удара битой по мячу и размышлял, размышлял над своим замыслом.

Когда Джереми снова привел Мэри Унзер ко мне в кабинет, я обменялся с ними всего парой слов, усадил гостью за кофейный столик с бумагой и карандашами, припасенными для посетителей, а на рабочем столе разложил собственные принадлежности: субатомные частицы на целых каскадах проволочных «траекторий», расходящихся в стороны, точно струйки воды из душа, соломку палочек Тейлора для моделирования, многогранные блоки всевозможного вида. Приготовил я также рельефные распечатки ее чертежей и модели, при помощи коих пытался в них разобраться, и начал задавать крайне простые вопросы.

– Что означает эта линия? А вот эта проходит впереди или позади? Здесь – R или R-штрих? А это я правильно понял?

И она отвечала гулким смешком или тараторила:

– Нет, нет, нет, нет (здесь путаницы в порядке слов не возникало), – и принималась лихорадочно чертить.

По завершении чертежей я скармливал их ксероксу, вынимал из лотка ребристые, пупырчатые рельефные копии и под ее руководством исследовал их на ощупь. Но даже такой подход дела не облегчил, и наконец гостья, раздраженно взвизгнув, защелкала соломкой для моделирования, соединяя палочки в треугольники, параллели и т. д. Так пошло легче, но вскоре Мэри и здесь достигла предела.

– Нужно продолжить дальше, – пояснила она. – За пределы… э-э…

– Прекрасно. Пишите, что вам угодно.

Гостья начала писать и читать мне записи вслух, а кое-что я скармливал ксероксу с пометкой «Перевод в систему Брайля». Так мы и продвигались вперед, и все это время Джереми глядел нам через плечо.

В конце концов мы, проследив путь субатомных частиц до уровня микроизмерений, где они, по всей видимости, и совершают «скачки», вплотную приблизились к моей работе. Тут я предлагал n-мерное топологическое многообразие, где 1<n<∞ – то есть число измерений в описываемом континууме варьируется от одного до произвольного конечного числа, от кривой до чего-то, если угодно, наподобие n-мерного швейцарского сыра, в зависимости от объемов энергии, обнаруживающейся в данной области в любой из четырех ее «форм» – электромагнитного, гравитационного, или же сильных и слабых ядерных взаимодействий. Геометрия данного паттерна многообразия (столь близкая к опыту, полученному в гаптическом пространстве), как я уже говорил, весьма заинтересовала физиков из ЦЕРН и СЛАК… однако, на мой взгляд, необъясненных данных оставляла еще немало, а главное, этой работы я не публиковал.

И вот сейчас я «беседовал» с девушкой, в обычном разговоре не способной правильно выстроить фразу, но в данной реальности изъясняющейся предельно ясно… и, мало этого, ведущей речь (или расспрашивающей?) о тонкостях моей приватной работы.

Той самой, о которой меня не раз с таким любопытством расспрашивал Джереми.

Подумав об этом, я перевел дух и устало откинулся на спинку дивана. За разговором прошло два, а то и три часа. Пальцы Мэри ободряюще сжали мою ладонь, но что это могло значить, для меня осталось загадкой.

– Признаться, я порядком устал.

– А мне гораздо легче, – сказала она. – Говорить проще… таким образом говорить куда проще.

– А-а, – протянул я и потянулся к модели, изображающей попадание позитрона в «стабильный» мюон, проволочному дереву, ствол коего внезапно взрывается, превращаясь во множество скручивающихся ветвей. То же самое наблюдалось сейчас и в моей жизни: один набор событий и целая россыпь возможных объяснений… однако основная масса частиц летела примерно в одном, общем для всех направлении (таковы уж законы гаптического пространства).

Выпустив мою руку, Мэри набросала на листе бумаги еще один, последний чертеж, отксерила его и помогла мне ощупать рельефную копию.

Опять теорема Дезарга…

И тут Мэри сказала:

– Мистер Блэзингейм, будьте добры, принесите воды.

Джереми направился в коридор, к автомату с питьевой водой, а Мэри поспешно стиснула двумя пальцами мой указательный (подушечки сплющились от несоразмерного нажима так, что палец ощутимо заныл), дважды нажала сильнее и ткнула моим пальцем в собственное бедро, а затем – в чертеж, обводя им один из треугольников. Еще пара нажатий, тычок в мое бедро, направляемый гостьей кончик пальца обводит второй треугольник, скользит в сторону, вдоль линии, образуемой проекцией треугольников, – раз, и другой, и третий… Что она этим хочет сказать?

Тут в кабинет вернулся Джереми, и Мэри выпустила мой палец. В скором времени, после обычных любезностей (рукопожатие крепко, однако пальцы дрожат) Джереми уволок гостью прочь.

– Джереми, – сказал я, дождавшись его возвращения, – мне бы наедине с ней поговорить. Как думаешь, это возможно? По-моему, твое присутствие ее нервирует… ассоциации, понимаешь ли. Действительно, ее точка зрения на n-мерные многообразия весьма интересна, но стоит ей отвлечься на тебя, она тут же сбивается с толку. Я бы повел ее погулять – скажем, вдоль Канала или к Приливному бассейну, и обо всем с ней поговорил. Возможно, это принесет необходимые тебе результаты.

– Посмотрим, что наши скажут, – ничего не выражающим тоном ответил Джереми.

Вечером я, нацепив наушники, прослушал запись его разговоров по телефону. Во время одного, когда на том конце сняли трубку, Джереми без предисловий сказал:

– Теперь он хочет поговорить с ней наедине.

– Прекрасно, – откликнулся незнакомый мне тенор. – Она к этому готова.

– Ближайшие выходные?

– Если он согласится.

Щелк.

Я часто слушаю музыку. Чаще всего – композиторов двадцатого века, так как в прошлом столетии многие слагали музыку из голосов нашего, современного мира, мира реактивных аэропланов, сирен, промышленного оборудования, не пренебрегая при том ни пением птиц, ни скрипом дерева, ни голосами людей. Мессиан, Парч, Райх, Гласс, Шапиро, Суботник, Лигети, Пендерецкий – всех этих первооткрывателей, новаторов, рискнувших отойти от оркестра и классической традиции, я полагаю голосами нашей эпохи. Они говорят со мной. Мало этого, они говорят за меня: в их диссонансах, замешательстве, гневе я слышу себя самого. Я слушаю их непростую, нетривиальную музыку, потому что понимаю ее, а это радует, а еще потому, что в такие минуты всецело участвую в происходящем, я превосходен, никто не в силах вложить в действо больше меня. Я у штурвала. Я слушаю музыку.

Видите ли, эти n-мерные многообразия… если постичь их настолько, чтобы манипулировать ими, чтобы заполучить их энергию… а объемы энергии, содержащейся в этих частицах, колоссальны… Подобного рода энергия означает власть, а власть… власть тянет, влечет к себе власть имущих. Или же тех, кто жаждет власти, рвется к ней с боем. Тут-то я и почувствовал, и оценил масштаб угрожающей мне опасности.

На Национальной аллее, по пути к Мемориалу Линкольна, Мэри хранила молчание. И меня, думаю, остановила бы, заговори я о чем-либо важном. Однако мне хватило ума помалкивать, а она, вполне может быть, догадывалась, что я знаю о спрятанных в ее одежде «жучках». Так, молча, шли мы вперед: я, предоставив Мэри вести меня, легонько держался левой рукой за ее руку чуть выше локтя. День выдался ясным, ветреным; порой солнце на минуту-другую скрывалось за редкими облаками. От озера, со стороны Садов Конституции, веяло легкой затхлостью, сыростью, водорослями с примесью ноток травы, и пыли, и дымка тлеющих углей, и жарящегося на углях мяса… Вокруг Мемориала ветеранов Вьетнама водоворотом клубилась тьма. Голуби, причудливо, необычайно низко воркующие под ногами, потревоженные нашим явлением, шумно, хлопая крыльями, разлетались прочь. Наконец мы уселись на свежеостриженный газон, и я провел ладонью по неподатливым, упругим верхушкам травяных стебельков.

Странной же процедурой оказалась наша беседа: я лишен зрения, за нами скорее всего наблюдают… (да, опасения слежки для слепого – дело вполне обычное, а в данном случае они были вполне обоснованы). Вдобавок говорить свободно мы не могли, но и молчать вовсе не следовало, не то Блэзингейм с дружками поймут, что я подозреваю неладное.

– Прекрасный выдался день.

– О да. По-моему, в такую бы погоду – да на воду…

– Полагаете?

– О да…

И все это время два пальца удерживают, сжимают мой. Руки мне служат глазами всю жизнь, каждый день, каждую минуту. Сейчас они куда выразительнее голоса, чутки и восприимчивы к любому прикосновению, и, спроецированный в гаптическое пространство, наш разговор невероятно тревожен и экстренен. Вы о'кей? О'кей. Что происходит, знаете? Не вполне… не могу объяснить.

– А давайте пройдемся до водных велосипедов и прогуляемся по Бассейну?

– Ваша речь ощутимо улучшилась, – отметил я.

Мэри три раза с силой стиснула мою ладонь. Что это значит? Ложную информацию?

– Мне… назначают… электрошок.

Голос ее задрожал, язык начал слегка заплетаться, не повинуясь хозяйке.

– Что ж, по-моему, помогает.

– Да. Иногда.

– А как у вас сегодня с математическим мышлением?

Гулкий, чуть хрипловатый смех, все те же ноты шарманки:

– Не знаю… возможно, слегка в беспорядке… не требуется ли дополнительных процедур? Хотя об этом вам лучше судить.

– Вы, как космолог, работали в данной области?

– По-видимому, топология микроизмерений определяет и гравитационные, и слабые ядерные взаимодействия. Вы с этим согласны?

– Трудно судить. Физика – не мой конек.

Снова тройное пожатие.

– Но ведь идея-другая на этот счет вам в голову наверняка приходила?

– Правду сказать, нет. А вам?

– Возможно… однажды. Однако мне кажется, что ваша работа прямо связана с этой темой.

– Если и да, мне о том неизвестно.

Тупик. Правда ли это? Девушка, адресующая мне столь неоднозначные сигналы, внушала все большее и большее любопытство… и снова казалась сгустком тьмы среди светлого дня, водоворотом, в котором исчезает весь свет, кроме того, что окружает ее голову. (Наверное, я просто воображаю себе то, что «вижу». Наверное, все это – просто гаптические впечатления.)

– Одежду вы носите темную?

– Вовсе нет. Красное, беж…

Следуя за нею, я крепче сжал ее руку. Ростом Мэри была немногим ниже меня. Мускулы руки оказались необычайно рельефны, широчайшие мышцы спины отчетливо выступали за пределы грудной клетки.

– Должно быть, вы плаваете.

– Нет, извините. Это все тяжелая атлетика. На Луне нас обязывали.

– На Луне, – эхом повторил за ней я.

– Да, – подтвердила она и снова умолкла.

Нет, это просто невыносимо! Разумеется, однозначной союзницей я ее не считал – напротив, полагал, что она лжет, – но все же чувствовал подспудную симпатию, сочувствие с ее стороны, а еще, чем дольше мы оставались вместе, тем сильнее казалось, будто я с нею в сговоре. Одно неясно: что означают сии ощущения? Невозможность говорить свободно препятствовала всем стараниям доискаться до истины: увлекаемый то туда, то сюда противоречивыми токами ее поступков, я мог только гадать, что у нее на уме… и что думают о наших практически безмолвных прогулках под солнцем слушатели.

Итак, крутя педали водного велосипеда, мы вышли на простор Приливного бассейна. Немногословная беседа по-прежнему вращалась вокруг окрестных пейзажей. Прогулки по воде я, надо заметить, люблю: и легкую качку на волнах, поднятых другими суденышками, и затхлые запахи сырости…

– Вишни еще в цвету?

– О да. Не в самом цвету – пик только-только миновал. Прекрасное зрелище. Вот, – ответила Мэри, наклонившись к воде, – вот один, как раз вознамерившийся утонуть.

С этим она вложила цветок мне в ладонь, а я поднес его к носу.

– Пахнет?

– Нет, не особенно, – сказал я. – Говорят, чем красивее цветок, тем слабее его аромат. Вы подобного не замечали?

– Возможно. Мне нравится запах роз.

– Однако он тоже довольно слаб. А эти цветы, должно быть, очень красивы: они почти вовсе не пахнут.

– Во множестве они просто чудесны. Жаль, вы их не можете видеть.

Я только пожал плечами.

– А мне жаль, что вы не можете чувствовать прикосновение к их лепесткам или качку на волнах, как я. Нет, чувственными данными я вовсе не обделен.

– Да… наверное, ощущений вам в жизни хватает.

Ее ладонь накрыла мою.

– По-моему, от берега мы довольно-таки далеко, – заметил я, имея в виду, что с берега нас не слишком-то хорошо видно.

– От пристани – да. Сейчас мы почти у противоположного края бассейна.

Высвободив руку из-под ладони Мэри, я ощупал ее плечо и глубокую впадину за ключицей. Этот контакт, этот разговор прикосновениями… выразительнее всего в таких разговорах руки, а посему я снова взял ее за руку, и наши пальцы, переплетаясь то так, то эдак, приступили к исследованиям и открытиям. Над водой разносились детские крики, с лодок по левому борту слышался смех, в голосах звенели упругие нотки восторга. Как же вести беседы на языке прикосновений? Что ж, это известно нам всем. Кончики пальцев, скользящие вдоль линий ладони, ерошащие тонкие волоски на тыльной стороне запястья, сжимающие кисть руки – все это, несомненно, фразы. На языке этом невероятно трудно солгать. Чего стоит одно только чувственное, кошачье потягивание в ответ на скольжение пальцев…

– Впереди свободно, – какое-то время спустя сообщила Мэри. Голос ее снова исполнился гулких грудных обертонов.

– Угля в топки! К черту торпеды! – заорал я, и мы – шлеп-шлеп-шлеп, чавк-чавк-чавк, – крутя педали, пеня воду лопастями колес, понеслись через бассейн навстречу свежему, влажному ветру, подставив лица солнцу, облегченно смеясь (дуэт фагота и баритон-саксофона).

– Метка два! – наперебой кричали мы сквозь смех, что было сил работая ногами, все крепче и крепче сжимая сплетенные пальцы. – Топляк прямо по носу! Вниз по Потомаку! За океаны! За Геркулесовы столбы! За Золотым Руном!

Ветер, холодные брызги в лицо…

Вдруг Мэри бросила крутить педали, отчего наше суденышко круто свернуло влево.

– Почти вернулись, – негромко сказала она.

Не обменявшись ни словом, мы по инерции причалили к пристани.

«Жучки» поведали о проникновении в мой кабинет двух, а может, и трех человек, но говорил из них только один, да и то полушепотом:

– В архивном шкафу посмотри.

Стук выдвигаемых ящиков, знакомое пощелкивание роликовых направляющих… а вот и скрип ящиков письменного стола, и шелест бумаги, и шорох чего-то, отодвигаемого в сторону…

«Жучок», оставленный в телефоне Джереми, тоже порадовал кое-чем интересным. На сей раз звонили ему.

– Да? – подняв трубку, заговорил Джереми.

– Она говорит, в детали вдаваться он не желает, – сообщил мужской голос (знакомый: его обладателю Джереми на моей памяти уже звонил).

– И я этим вовсе не удивлен, – откликнулся Джереми. – Но я уверен: у него есть…

– Да, знаю. Валяй, пробуй – это мы уже обсуждали.

Пробуй? Очевидно, вломиться в мой кабинет?

– О'кей.

Щелк.

Несомненно, им даже в головы не приходило, что я способен применить против них их же методы, или хоть как-нибудь им воспротивиться, или хотя бы заметить нечто неладное. Почувствовав это, я пришел в ярость… но и испуган был не на шутку. Живя в Вашингтоне, округ Колумбия, читая о нераскрытых убийствах, о мутных субъектах без определенных занятий, всем нутром чувствуешь векторы силы, борьбу окружающих правительство теневых группировок… Конечно, слепому кажется, будто он-то, по причине ущербности, от призрачного мира интриг и закулисной грызни в стороне: слепого, дескать, кто же станет трогать… И вот теперь я понял, что втянут во все это – взаправду, без дураков, и помощи ждать неоткуда. Попробуй тут не испугайся.

Однажды вечером я, с головой погруженный в «Облачно-камерную музыку»[44] Гарри Парча, парил среди огромных, округло-стеклянных нот, и тут в дверь позвонили.

Я снял телефонную трубку.

– Алло?

– Это Мэри Унзер. Могу я подняться?

– Разумеется.

Нажав нужную кнопку, я вышел на лестницу.

Наверх Мэри поднялась без сопровождающих.

– Простите, что беспокою вас дома, – прогудела она, слегка запыхавшаяся (какой голос!). – Ваш адрес нашелся в телефонной книге. Вообще-то мне не следовало…

Остановившись передо мной, она коснулась моего правого плеча. Я, подняв руку, придержал ее локоть.

– Да?

Нервозный, гортанный смешок.

– Вообще-то меня здесь быть не должно.

«Значит, вскоре вас ждет куча неприятностей», – едва не сорвалось с моего языка… но ведь она, разумеется, знала, что моя квартира нашпигована «жучками»? И наверняка явилась ко мне не по собственному почину?

Однако трясло ее здорово – настолько, что я, подняв и свободную руку, слегка сжал ее плечи в ладонях.

– Что с вами? Все в порядке?

– Да. Нет.

Нисходящие ноты гобоя, смех, что на деле не смех… Казалось, она напугана, очень напугана. «Если все это игра, то игра просто мастерская», – подумалось мне.

– Входите, – пригласил я и повел ее внутрь.

В квартире я подошел к стереосистеме и выключил Парча, но затем, передумав, включил его снова. Я и сам здорово нервничал.

– Присаживайтесь… диван замечателен. Хотите чего-нибудь выпить?

Внезапно происходящее показалось мне чем-то ирреальным – мечтой, одной из моих фантазий. Подобному впечатлению весьма способствовала облачно-камерная фантасмагория… и вообще, откуда мне знать, что в этом мире реально?

– Нет. Или да.

Снова все тот же смех, что на самом-то деле не смех…

– У меня пиво есть.

Отправившись к холодильнику, я вынул пару бутылок, откупорил их.

– Итак, что происходит? – спросил я, устроившись рядом с Мэри.

Слушая ее, я неспешно потягивал пиво, а она время от времени прерывалась, делая долгий глоток.

– Одним словом, по-моему, чем лучше я понимаю, что вы говорите о передаче энергий между n-мерными многообразиями, тем лучше понимаю, что… что случилось со мной.

Однако голос ее изменился – сделался куда менее звучным, куда менее носовым, часть обертонов исчезла.

– Даже не знаю, что могу вам сказать, – ответил я. – Это… не то, о чем я могу рассказывать или даже писать. Видите ли, все, что мог, я уже высказал. В статьях.

Последнее прозвучало чуть громче всего остального, для публики (если таковая имеется).

– Э-э…

Ее рука, накрытая моей, вновь задрожала.

Так мы сидели довольно долго и все это время при помощи рук беседовали о вещах, которых мне сейчас почти не упомнить, так как нашим языком подобного не описать. Однако все эти вещи были очень и очень важны, и наконец я сказал:

– Знаете, идемте-ка со мной. Этаж у меня верхний, и на крыше имеется нечто вроде веранды. Допивайте пиво и идем. Вечер сегодня на славу. На свежем воздухе вам станет легче.

С этим я проводил ее через кухню в кладовку, к дверям на черную лестницу.

– Поднимайтесь наверх.

Сам я вернулся к стерео, поставил «Кельнский концерт» Джарретта, прибавил громкости так, чтобы нам было слышно, и тоже поднялся на крышу. Подошвы привычно зашуршали о залитый гудроном гравий.

Крыша… То было одно из моих любимых мест. Стена дома поднималась над ее краем до уровня груди, а по бокам «веранду» укрывали ветви двух больших ив, превращая ее в нечто вроде беседки. Я вытащил наверх остов огромного старого дивана и порой, прохладными, ветреными вечерами, лежал на нем с пупырчатой Брайлевской планисферой в руках, слушал «Звездные карты» Шольца и полагал, будто, благодаря сим проекциям, понимаю, каково это – видеть звездное небо.

– Замечательно, – сказала Мэри.

– Еще бы.

Я сдернул с дивана пластиковое покрывало, и мы сели.

– Карлос…

– Да?

– Я… я…

Снова все тот же грудной, «духовой» стон сродни ноте фагота.

Внезапно расстроившийся не меньше нее, я обнял Мэри.

– Ну, что вы… Не надо, не надо. Успокойтесь, прошу вас.

Дрожа всем телом, она прильнула ко мне, уткнулась носом в плечо, а я запустил пальцы в пряди ее волос (коротких, не длиннее, чем по плечо), прикрыл ладонями ее уши, провел рукой по затылку. Мало-помалу дрожь унялась.

Шло время, а я только гладил и гладил ее по голове. Никаких иных мыслей, никаких иных ощущений… Долго ли так продолжалось? Трудно судить – быть может, полчаса, а то и более. Но вот она негромко замурлыкала (снова нотки казу), и я, склонившись к ней, поцеловал ее. Голос Джарретта плакал, стонал, вплетаясь в поток нот рояля, а Мэри, прерывисто переведя дух, потянула меня к себе. Поцелуй сделался крепче, языки заплясали, начиная свое, собственное соитие, отозвавшееся во всем моем теле: в затылке, в позвоночнике, в животе, в паху – ни в единой из чакр не осталось ничего, кроме поцелуя, и я, без малейшего умысла, без малейшего сопротивления, отдался ему без остатка.

Помнится, один из друзей, соученик по колледжу, однажды с опаской спросил, нет ли у меня трудностей в любовных делах.

– Ведь так, наверное, сложно понять, когда им… ну, хочется?

Я только расхохотался. Надо сказать, весь этот процесс оказался на удивление прост. Зависимость от осязания ставит слепого, как говорится, в преимущественное положение: видящий лица при помощи рук, то и дело ведомый за руку (то есть зависимый, несамостоятельный), незрячий уже пересек то, что Русс называет границей, отделяющей мир не-секса от мира секса, а как только переступишь этот рубеж (да с кем-либо внимательным, заботливым) …

Руки исследовали ее тело, впервые открывая его для меня… пожалуй, это и есть самое возбуждающее во всем процессе. К примеру, я полагал, что узкие лица означают и узкие бедра (обычно так оно и есть, сами увидите), но данный случай оказался исключением: кривые ее бедер расходились от талии книзу столь женственно… нет, осязать подобное никогда не привыкнешь (и всякий раз [вот она, инакость иного] просто не веришь собственным ощущениям). Пальцы мои сами собой, точно мышки, юркие, сообразительные похотливые твари, скользнули меж пуговиц под ткань одежды, расстегнули блузку, потянулись за спину, рванули застежку лифчика, а Мэри стряхнула то и другое с плеч, прижалась ко мне мягкой грудью, дернула пряжку ремня. Повернув голову вбок, чувствуя ухом твердую грудную кость, я припал к ее коже губами и, целуя одну из грудей, услышал частый стук, торопливую речь ее сердца… Уложив меня на спину, Мэри расстегнула «молнию» брюк, и мы ненадолго прервали ласки, сделали паузу, чтобы, путаясь в рукавах и штанинах, помогая, мешая друг другу, избавиться от всей прочей одежды. Плоть с плотью, кожа с кожей сомкнулись в едином гаптическом пространстве, переполненном энергией страсти, настойчивых «да» взаимных ласк – губы к губам, ладони полны, тело льнет к телу так, что груди и налитый кровью член вот-вот расплющатся, стиснутые меж двух стен упругих, налитых кровью мускулов…

Кожа – вот он, всеобщий, высший язык.

Так мы и занялись любовной игрой. Выгнув спину (пятки уперлись в подлокотник дивана, довольно широкого, но малость коротковатого), я отворил между нами путь вечернему бризу, овеявшему прохладой взмокшие от пота тела, склонился книзу, нащупал губами один из сосков, а за ним и второй…

(таким образом, сделавшись, в своем роде, беспомощным, совершенно беспомощным [для того, кто слеп от рождения, любовь матери много важнее, чем для всех остальных, ведь незрячие зависят от матерей почти во всем – без матери слепому ребенку не постичь ни постоянства предметов, ни разницы между собою и окружающим миром, ни начал языка, не говоря уж о выработке собственного, личного языка, компенсирующего отсутствие зрения {на случай, если мать знать не знает, что взмахи рукой означают «хочу»} и о мостике, о пути к языку общепринятому, а без всего этого, что может дать только мать, рожденному незрячим никак: без материнской любви за гранью материнской любви слепой ребенок практически обречен на безумие] младенцем, так как сосок партнерши во рту возвращает нас в тот первозданный мир, мир доверия и нужды, в этом я всю жизнь был абсолютно уверен)

… и не сомневался даже сейчас, за любовной игрой с этой странной, иной Мэри Унзер, столь же мне незнакомой, как и любая другая из тех, с кем я когда-либо разговаривал. По крайней мере до этой минуты. Теперь же, с каждым вторжением в ее лоно (цилиндр, увенчанный конусом, скользит сквозь цилиндр к неправильной сфере, и мириады нейронов сливаются, смешиваются меж собой, так что уже не понять, где же граница между нею и мной), я узнавал о ней больше и больше – и о ее очертаниях, и о ритмах, и обо всей ее нервной организации, выраженной в движениях, и в прикосновениях (прикосновениях рук, сжимающих спину, бока, ягодицы), и в этих отрывистых, глуховатых нотах фагота, невольно рвущихся из ее груди.

– А-ах-х, – простонал и я, наслаждаясь всеми этими ощущениями, всем этим новым знанием, чувствуя, как вся кожа, все нервы порывом буйного ветра устремляются сквозь позвоночник вниз, к основанию яиц, как я вонзаюсь в нее всем своим существом…

Когда оба мы кончили (писк гобоя), я соскользнул вниз, согнул колени, поднял кверху ступни, подставляя пальцы ног вечернему бризу. Негромкому шуму уличного движения, этой своеобразной музыке большого города, вторил рояль. Из вентиляционной шахты доносилось хоровое воркование голубей, больше всего похожее на болтовню обезьян с накрепко стянутыми проволокой челюстями. Взмокшая от пота, кожа Мэри оказалась приятно солоноватой на вкус. Темное пятно перед моим затуманенным взором, тьма кружит, клубится внутри… Мэри повернулась на бок, и мои ладони заскользили по ее коже – по гладким, твердым бугоркам бицепсов, по родинкам, схоронившимся на спине, словно изюмины, наполовину вросшие в кожу. «Причесав» их ладонью, я ощупал выступы позвонков, прячущихся в глубоком ущелье меж спинных мышц.

Тут мне вспомнилось, как учитель естествознания повел наш класс незрячих в музей, где нам позволили ощупать скелет, все эти твердые кости, каждая на своем месте… Устройство скелета казалось вполне разумным, по ощущениям – точно таким же, как под собственной кожей, с этой стороны особых сюрпризов экскурсия мне не преподнесла. Однако впечатления от ощупывания скелета расстроили меня настолько, что пришлось выйти наружу и присесть на ступени у входа в музей. По сей день толком не знаю, чем именно был так потрясен, но думаю, что (если не вдаваться в психологические тонкости) попросту испугался, осознав, насколько все мы реальны.

– Так кто же ты такая? – спросил я, мягко потянув Мэри за руку.

– Не сейчас.

Стоило мне раскрыть рот, она приложила к моим губам палец (палец, пахнущий нами обоими).

– Друг.

Гулкий, как камертон, носовой шепот, голос, который я (что не на шутку пугало: ведь я ее знать не знаю), кажется, полюбил.

– Друг…

С определенного момента способность видеть становится серьезной помехой на пути геометрической мысли. Приступая к работе с n-мерными многообразиями или еще с чем-либо подобным, привыкший визуализировать теоремы (как в евклидовой геометрии) достигает той точки, когда концепции просто не поддаются визуализации, а все старания представить их зрительно приводят лишь к замешательству да недопониманию. За этой стадией внутренняя геометрия, гаптическая геометрия, руководимая чувством кинетической эстетики, пожалуй, лучшая из доступных нам чувственных аналогий, и, таким образом, преимущество здесь за мной.

Но есть ли у меня сравнимое с ним преимущество в реальном мире, в геометрии сердца? Есть ли на свете вещи, которые мы чувствуем, но глазом увидеть не можем?

Главной проблемой для всякого, задавшегося вопросом о взаимосвязи геометрии с реальным миром, становится вот что: как перейти от непередаваемых впечатлений чувственного мира (смутных ощущений силы, угрозы) к общепринятым математическим абстракциям (объяснениям)? Или же, как выражается Эдмунд Гуссерль в «Начале геометрии» (именно в то утро Джордж произнес сей пассаж с предельной, особенной неуклюжестью): «Как геометрическая (равно как и всех прочих наук) идеальность из своего изначального внутриличного истока, в котором она представляет собой образования в пространстве сознания души первого изобретателя, достигает своей идеальной объективности?»[45]

Тут в дверь кабинета постучался Джереми – четыре частых, негромких удара.

Сердце забилось быстрее.

– Входи, Джереми, – откликнулся я.

Джереми отворил дверь и заглянул внутрь.

– У меня кофе полный кофейник как раз готов, – сообщил он. – Заходи, выпей чашечку.

В его кабинете царил восхитительный аромат крепкого кофе французской обжарки. Усевшись в одно из бархатных кресел, окружавших стол Джереми, я принял у него небольшую фарфоровую чашку, сделал глоток. Тем временем Джереми, безостановочно расхаживавший по кабинету, принялся болтать о всевозможных пустяках, явно избегая затрагивать тему Мэри и всего, с нею связанного. Новый глоток кофе разлился по всему телу жаркой волной – казалось, даже пятки загудели от жара, однако, благодаря струе охлажденного кондиционером воздуха с потолка, я ничуть не вспотел. Навевавший покой, жар этот поначалу был даже приятен. Горький, дымчатый вкус кофе, омыв небо, достиг носовых пазух, коснулся обратной стороны глаз и мозга и в то же время, защекотав гортань, наполнил легкие. Я дышал кофе, разгоряченная кровь пела, звенела в жилах…

…а я увлеченно о чем-то рассказывал. В голосе Джереми, доносившемся откуда-то сверху и спереди, слышались шорох, треск и этакий жестяной, металлический призвук, словно говорит он в старинный угольный микрофон:

– А что произойдет, если энергию Q из данного многообразия направить через вот эти векторные измерения в то макромерное многообразие?

– Гляди, – с радостью затараторил я, – снабдим каждую точку P n-мерного дифференцируемого многообразия M аналогом касательной плоскости, n-мерным векторным пространством TP (M), так называемым касательным пространством в точке P. Теперь мы можем определить путь в многообразии M как дифференцируемое отображение открытого интервала ℝ в M. Вдоль данного пути можно разместить все силы, определяющие K как подмногообразие M, а это куча энергии, уж будь уверен!

Все сказанное я аккуратно записывал, но тут к воздействию наркотика на психику прибавилось воздействие и на соматику, и мне сделалось ясно, что происходит. («Да, многовато «дизайнерской» наркоты в наши дни развелось…»)

У Джереми, поднявшего взгляд, чтоб поглядеть, отчего я умолк, перехватило дух. Тем временем мне пришлось противостоять легкому приступу тошноты, вызванному не столько на удивление мало «шумевшей» химией, сколько самим фактом того, что меня опоили дурью. Что я ему рассказал? И почему, объясните мне господа ради, для него все это столь важно?

– Прости, – пробормотал я сквозь рев вентилятора. – Голова что-то разболелась.

– Жаль, жаль. – Голос Джереми звучал так, что от Джорджа не отличишь. – С виду ты чуточку бледен.

– Пожалуй, – согласился я, старательно пряча злость. (Позже, слушая запись разговора, я не услышал в собственном голосе ничего, кроме недоумения.) (И о работе, как выяснилось, почти ничего не сказал – говорил, в основном, об определениях.) – Прости, но должен тебя покинуть: как-то мне вправду не по себе.

Однако, поднявшись, я несколько запаниковал: расположение выхода – основной, главный ориентир, запоминаемый без труда в любых обстоятельствах – на сей раз совершенно вылетело из головы. Но будь я проклят, если прибегну к помощи Джереми Блэзингейма или начну слепо тыкаться из угла в угол у него на глазах! Приостановившись, я сосредоточился, напряг память. Так, стол – лицом к двери, кресла – лицом к столу, следовательно, дверь у меня за спиной…

– Позволь, провожу тебя до кабинета, – предложил Джереми, подхватив меня под локоть. – Послушай, а может, домой тебя подвезти?

– Не стоит. Все в порядке, – ответил я, высвобождая руку.

Похоже, дверь я отыскал случайно, но, так или иначе, а в коридор вышел и двинулся к своему кабинету, гадая, не промахнусь ли. Кровь превратилась в кипящий кофе по-турецки. Отчаянно кружилась голова. Так, ключ подошел, значит, с дверью я не ошибся…

Запершись изнутри, я добрел до дивана и лег. Однако головокружения это нисколько не облегчило, да еще обнаружилось, что ноги мне больше не повинуются. Теперь я мог разве что беспомощно ворочаться с боку на бок. Вообще-то мне доводилось читать, будто на соматику дизайнерские наркотики, применяемые в схожих целях, воздействия практически не оказывают, но, вероятно, это распространяется только на тех, кто менее чувствителен к кинетической реальности – иначе откуда такая реакция у меня? Страх? Или Джереми подмешал мне в кофе нечто помимо «сыворотки правды»? А смысл? Предупреждение? О чем?

Тут-то я и осознал всю тесноту рамок собственного разумения. Далее начиналось необъятное топологическое многообразие действий мне непонятных, всерьез угрожавшее хлынуть внутрь и затопить все без остатка, не оставив в этом деле никакой ясности. Подобные перспективы привели меня в ужас.

Какое-то время (возможно, не менее часа) спустя мне сделалось ясно: нужно идти домой. Физически я чувствовал себя много лучше, и только оказавшись снаружи, на свежем воздухе, обнаружил, что воздействие наркотика на психику все еще дает о себе знать. Нечастые, тяжеловесные волны дизельных выхлопов, прохожий в одежде, насквозь пропахшей застарелым потом, – все эти запахи не оставляли ни шанса учуять тележку Рамона. Трость в руке казалась необычайно длинной, свистящий то тоньше, то басовитее эхолокатор в очках выводил мелодию, достойную Мессианова «Catalogue d’Oiseaux»[46]. Завороженный эффектом, я замер на месте как вкопанный. По мостовой с электрическим жужжанием проносились машины, ветер создавал столько шума, что мозгу не обработать. Отыскать Рамона я не сумел и решил бросить эту затею. Втягивать его в подобные дела уж точно не стоило. Рамон был моим лучшим другом. Сколько времени мы провели вместе в «Уоррен Спа», бросая мячи по мишеням, сколько раз резались в звуковой пинг-понг у него дома, хохоча порой до упаду… что это, если не дружба, в конце-то концов?

С головой погруженный в подобные мысли, завороженный причудливой музыкой ветра и уличного движения, я сбился, потерял счет перейденным улицам. Стоило сойти с тротуара на проезжую часть, мимо – вжик! – едва не задев меня, пронесся автомобиль. Заблудился!

– Простите, это K или Пенсильвания-авеню?

Спасибо. Спасибо. Фак ю вери мач.

С опаской лавировал я между битых бутылок, гвоздей, вьетконговскими бамбуковыми кольями торчащих из досок на тротуаре, низко натянутой проволоки, поддерживающей ветки деревьев или дорожные знаки, куч собачьего дерьма, только и ждущих шанса, подобно пресловутой банановой кожуре подвернуться под ноги и, точно лыжника, отправить меня на проезжую часть, под автобус, машин с совершенно бесшумными электромоторами, полным ходом выворачивающих из-за угла, обдолбанных наркоманов, которым плевать, зрячий ты или слепой, или вообще паралитик, открытых канализационных люков посреди «зебры», бешеных псов, что, высунув морду меж прутьев ограды, смотрят, в кого бы вонзить клыки… О да, все эти и многие другие опасности я одолел, от всех врагов отбился – вот только, крадущийся на цыпочках по тротуару и машущий тростью, будто чертей отгоняя, со стороны наверняка выглядел полным психом.

К тому времени, как я добрался до дому, меня просто трясло от ярости. Врубив на всю громкость, какую могли стерпеть уши, «Выходи» Стива Райха (где фраза «Выходи, покажи им» повторяется в цикле бессчетное количество раз), я заметался по квартире, из угла в угол, то ругаясь ругательски, то плача (ох, и щипало же глаза), и все это – под музыку. В голове сложилось не меньше сотни совершенно несбыточных планов расплаты с Джереми Блэзингеймом и его мутными нанимателями, а чтобы избавиться от кофейного вкуса во рту, я чистил зубы добрых пятнадцать минут.

Наутро осуществимый замысел родился сам собой. Настало время дать врагу кое-какой отпор. Была суббота, и я мог поработать у себя в кабинете без помех. Войдя, я щелкнул замком портфеля, открыл архивный шкаф и принялся шумно перекладывать внутрь принесенные в портфеле бумаги, а после, гораздо тише, достал и солидную мышеловку, купленную с утра. На тыльной ее стороне я загодя написал: «Попался! Следующий сюрприз смертелен». Взведя мышеловку, я осторожно установил ее позади новой папки, добавленной к содержимому шкафа. Разумеется, все это уходило корнями прямиком в одну из тех самых фантазий подростка, обиженного на весь мир, но сей факт меня не волновал: лучшего способа наказать их и заочно предостеречь в голову не приходило. Когда папку будут вытаскивать из шкафа, мышеловка прищемит похитителю пальцы, а еще определенным образом, так, что никому, кроме меня, не почувствовать, прервет запись. Таким образом, если ловушка сработает, я об этом узнаю.

Итак, вот первый шаг и готов.

У Пендерецкого, в «Плаче по жертвам Хиросимы», есть момент гробовой тишины, нарушаемой только гулкими, нестройными звуками струн, в то время как целый мир словно застыл в ожидании.

Бреясь, порезался: кровью пахнет.

Плотник на крыше по ту сторону улицы орудовал молотком, забивая гвозди. Каждая серия из семи ударов завершалась крещендо: «Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук! Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук!»

В математике эмоций имеется готовый – бери да пользуйся – способ, формула определения уровня стресса. Возможно, и прочие состояния разума, моменты человеческого бытия, в математике уже описаны?

Поздним вечером она пришла ко мне снова, за компанию с ветром, взвихрившимся вокруг нее в проеме распахнутой двери. Время близилось к полуночи, ветер был холоден, буен, барометр падал. Надвигалась гроза.

– Захотелось с тобой увидеться, – объяснила она.

Меня охватило сильнейшее возбуждение – от страха и от удовольствия, и я ни за что не сумел бы сказать, какое из чувств сильнее, а вскоре не смог бы и провести между ними границу.

– Прекрасно.

Мы вошли в кухню, я налил ей воды, нетвердым шагом обошел ее кругом, однако когда мы худо-бедно принялись обсуждать всякие пустяки, голос мой зазвучал совершенно спокойно. После многих минут пустой болтовни я крепко, весьма крепко взял ее за руку.

– Идем.

Снова повел я ее за собою в кладовку, по узкой, пахнущей плесенью лестнице на крышу, навстречу ветру, швырнувшему в нас горстью увесистых, крупных дождевых капель.

– Карлос…

– Ничего-ничего! Не страшно!

Свисту ветра сопутствовал запах ненастья – влажной пыли, разогретого солнцем асфальта и электричества в воздухе. Издали, с юга, донесся негромкий рокот громового раската.

– Ливень вот-вот начнется, – снова решилась заметить она, повысив голос, чтобы перекричать ветер.

– Спокойно, – велел я, крепче прежнего стиснув ее ладонь.

Порывы ветра пронизывали одежду насквозь. В груди, мешаясь со страхом и гневом, креп, набирал силу тот самый электризующий душевный подъем, что пробуждает во мне гроза. Стоя лицом к ветру, поднимавшему дыбом волосы, я держал ее за руку и ждал.

– Слушай, – сказал я, – смотри. Почувствуй грозу.

И вот, со временем, сам я почувствовал – нет, не почувствовал, увидел, увидел! – внезапную судорожную вспышку света, молнию.

– Ага, – вслух протянул я, считая в уме.

Гром докатился до нас спустя секунд этак десять. Гроза всего в паре миль…

– Рассказывай, что видишь, – скомандовал я и услышал в собственном голосе нескрываемое оживление.

– Э-э… грозу… грозу с ливнем, – отвечала она, не понимая моего нового расположения духа. – Тучи очень темны, висят низко, но местами среди них видны довольно большие прорехи. Как будто огромные каменные валуны катятся по небу. И молния… вот! Заметил?

Я вздрогнул.

– Молнии я вижу, – с широкой улыбкой пояснил я. – Пусть на зачаточном уровне, но свет от темноты отличу. А еще вижу любые кратковременные вспышки. Как будто солнце включилось и тут же выключилось.

– Да, в своем роде похоже, только свет имеет форму ломаных белых линий, ветвящихся, тянущихся от туч к земле. Наподобие той твоей модели разлета субатомных частиц, смятой проволочной скульптуры, белой, как солнце, на миг вонзающейся в землю, яркой настолько же, насколько гром громок.

Голос ее чуть подрагивал, чуть сбивался на хрипотцу, и в хрипотце этой явственно чувствовалось возбуждение, токами электричества струившееся меж наших рук, из ладони в ладонь, а еще предвкушение, и любопытство, и… даже не знаю, что. Свет… БЛАМ—М! Раскат грома, точно огромный кулак, обрушился прямо на нас, и она вздрогнула, но я только захохотал.

– А это уже совсем рядом! – в испуге воскликнула она. – Мы в самом центре грозы!

Совладать с хохотом я не смог бы, даже если бы захотел.

– Еще! – крикнул я. – Шевелись, шевелись!

И молния, будто по повелению какого-то мистика, заклинателя гроз, рассеяла окружавшую нас темноту.

Пых-БЛАМ—М… пых-БЛАМ—М… пых-БЛАМ—М!!!

– Вниз пора! – завопила Мэри, перекрывая порывы ветра и эхо раскатов грома.

Но я замотал головой вправо-влево, вправо-влево, стиснул ее плечо так, что ей наверняка сделалось больно.

– Нет!!! Все это – мой визуальный мир, понимаешь? Неизменно прекрасный…

Пых-крак-БЛАМ—М.

– Карлос!..

– Нет! Заткнись!

Пых-пых-пых-БУМ—М-М!!!

Гром грохотал, словно пустые бочонки с гору величиной, катящиеся по бетонному полу.

– Мне страшно, – заскулила Мэри, рванувшись прочь.

– Чувствуешь беззащитность, да? – прокричал я под вспышки молний, под натиском ветра, валящего с ног, под струями ливня, хлещущими по крыше, взметая кверху, в озоновую свежесть грозы, запах гудрона. – Чувствуешь, каково беспомощному перед лицом силы, способной стереть его в порошок?

– Да! – в отчаянии откликнулась Мэри меж двумя ударами грома.

– Значит, теперь ты знаешь, каково приходится мне рядом с вами! – во весь голос пояснил я.

БЛАМ! БЛАМ—М!!!

– Будь оно все проклято, – сказал я. Горечь обиды жгла горло не хуже, чем молнии – воздух. – Сидя в парке вон там, на углу, среди пушеров, забулдыг и чокнутых, я знаю: мне ничего не грозит, потому что даже им тронуть слепого совесть не позволяет. А вы!..

Не в силах продолжать, я оттолкнул ее и попятился к двери, запоминая все, что происходит вокруг.

Пых-БЛАМ—М! Пых-БЛАМ—М!

– Карлос…

Руки. Разворачивают кругом.

– Что еще?

– Я вовсе не…

– Хрен там «вовсе не»! Являешься, рассказываешь сказки о Луне, фразы коверкаешь, чертишь всякую чушь, и все только затем, чтоб работу мою украсть… как ты могла?! Как со стыда не сгорела?!

– Я ни при чем, Карлос, я тут ни при чем!

Я стряхнул с плеч ее руки, однако она продолжала – словно плотину прорвало, словно только сейчас, заряженная мощью грозы, она обрела способность говорить:

– Послушай же! – Пых-БЛАМ—М. – Я в том же положении, что и ты. Меня ко всему этому принудили. Выбрали, видимо, из-за кое-каких познаний в математике и напичкали таким количеством имплантатов памяти, что я со счета сбилась!

Казалось, наэлектризованный, хрипловатый тембр ее голоса скребет прямо по нервам.

– Сам знаешь, что можно творить с человеком при помощи имплантатов и наркоты! К примеру, программировать, будто робота. Выполняешь программу, шаг за шагом, все сознаешь, только поделать ничего не можешь.

БЛАМ—М.

– Вот и меня запрограммировали так, что я по команде явилась к тебе и все, что велено, на тебя вывалила. Однако ты знаешь…

БЛАМ—М.

– …старалась изо всех сил. Известные части сознания влиянию не поддаются, и я противилась их махинациям, как могла, неужели ты сам не видишь?

Пых-БЛАМ—М. Шипение горящего воздуха, озон, звон в ушах… А вот эта ударила совсем близко.

– Я приняла ТНПП-50, – продолжала она, слегка успокоившись. – И еще МДМА. Заставила себя нырнуть в аптеку по пути на ту встречу наедине, а чистые рецептурные бланки у меня имелись, с получением проблем не возникло. И когда мы направлялись к Приливному бассейну, была так накачана этим коктейлем, что едва на ногах держалась, но он помог говорить, помог сопротивляться программе.

– Наркотики? – переспросил я, здорово удивленный. (Знаю: Макс Каррадос непременно догадался бы обо всем, но я…)

– Да! – БУМ—М. – Как и при всех следующих встречах. И с каждым разом они действовали все лучше. Но мне следовало делать вид, будто я по-прежнему тебя обрабатываю, чтоб уберечь нас обоих. В последний раз, здесь, наверху…

БУМ—М.

– … ты понимал, что я с тобой, Карлос. Неужели такое, по-твоему, возможно подделать?

Страдальчески хриплые нотки фагота. Басовитые раскаты грома вдали. Вспышки во тьме уже не настолько отчетливы: минуты прозрения подходят к концу.

– Но что им от меня нужно?! – закричал я.

– Блэзингейм полагает, что твоя работа поможет решить проблему источника энергии для компактного корпускулярно-лучевого оружия. Они думают, будто смогут получать энергию из микроизмерений, которые ты изучаешь. Если исходить из того, что мне удалось подслушать.

БЛАМ—М.

– Вот дурачье!

Хотя… пожалуй, определенный смысл в этой идее есть. Правду сказать, до этого я сам почти додумался. Столько энергии…

– Нет, какой же дурак этот Блэзингейм! И его боссы, недоумки из Пентагона…

– Из Пентагона?! – воскликнула Мэри. – Карлос, эти люди вовсе не из Пентагона! Не знаю, кто это… какая-то группа частных лиц, думаю, немцев. Однако они выкрали меня прямо из квартиры, а я, как-никак, служу экономистом-статистиком в Министерстве обороны! Пентагон здесь совсем ни при чем!

Блам-м.

Казалось, желудок ухнул куда-то вниз.

– Но Джереми…

– Как он в это ввязался, мне неизвестно. Но, кто бы они ни были, они крайне опасны. Я боялась, что нас обоих убьют. Покушение на твою жизнь обсуждали, я слышала. Они думают, ты все о них знаешь. С того дня, у Приливного бассейна, начав колоться «пятидесяткой» и МДМА, я твержу им, будто тебе ничего не известно, будто ты просто еще не вывел окончательной формулы. Но если они пронюхают, что ты их раскусил…

– Господи, как мне обрыдло все это шпионское дерьмо! – с горечью воскликнул я, вспомнив о столь хитроумной ловушке, оставленной в кабинете, дабы отбить у Джереми охоту к…

Тут дождь хлынул как из ведра, и я позволил Мэри увести себя вниз, в квартиру. «Мешкать нельзя, – думал я. – Надо, не тратя зря времени, добраться до кабинета и убрать мышеловку». Вот только подвергать риску Мэри мне не хотелось: страх за новообретенную союзницу вдруг пересилил страх за себя самого.

– Послушай Мэри, – заговорил я, как только мы оказались в квартире, но тут же, опомнившись, склонился к ее уху и перешел на шепот: – «Жучки» в этой комнате есть?

– Нет.

– Я тебя умоляю.

Все эти умолчания… она – что же, за чокнутого меня держит?

– Ладно. Мне нужно сделать пару звонков, а мои телефоны наверняка слушают. Я ненадолго уйду, но хотел бы, чтобы ты оставалась здесь. Хорошо?

Мэри запротестовала, но я оборвал ее:

– Прошу тебя! Отсюда – ни шагу. Я скоро вернусь. А ты побудь здесь и подожди меня. Прошу тебя.

– О'кей, о'кей. Подожду здесь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Спустившись вниз, я свернул влево и направился к университетскому комплексу. Дождь хлестнул по щекам, и мне само собою, автоматически пришло на ум вернуться за зонтиком, однако я в раздражении выкинул эту идею из головы. В небе время от времени рокотал гром, но яркие («яркие»… то есть, на мой взгляд, нечто определенно светлое посреди очевидной тьмы) вспышки, на время даровавшие мне подобие зрения, исчезли, как не бывало.

В пути я без остановки ругал себя за глупость и самонадеянность. Я принял теоремы за аксиомы (не в этом ли состоит самый распространенный изъян логического синтаксиса человека?), даже не задумавшись о том, что на них опираются все дальнейшие логические построения. И вот, пожалуйста: дерзнув бросить вызов неизвестной мне силе, вне всяких сомнений, оказался в нешуточной опасности, и Мэри, как следствие – тоже. Чем больше я думал об этом, тем страшнее мне становилось, пока я, наконец, не перепугался всерьез, как и следовало еще в самом начале.

Ливень сменился прерывистой, беспорядочной моросью. Воздух заметно остыл, ветер стих, если не брать в расчет случайных порывов. По мокрой мостовой 21-й улицы, шипя, проносились машины. Моторы гудели, словно голос Мэри, повсюду вокруг хлюпало, булькало, капало. Проходя перекресток 21-й и K, где временами располагался с тележкой Рамон, я от души порадовался тому, что его на углу наверняка нет, что мне не придется молча проследовать мимо – возможно, проигнорировав жизнерадостное приглашение купить брецель, или даже его особое, специфическое «хелло». Дурачить друга этаким образом очень бы не хотелось, однако при желании получиться могло бы запросто! Всего-навсего пройти мимо, а он бы и не узнал…

При этой мысли гнетущее чувство собственной неполноценности, память обо всех мелких разочарованиях, обо всех жестоких уроках, пережитых с рождения, накрыла меня огромной, неодолимой волной, принесшей с собою такой же страх, такое же чувство тревоги, как и «пых-бум-м» грозы, и тугие потоки ливня: где я, куда меня понесло, как мне хватает сил сделать еще хоть шаг?

Страх парализовал. Казалось, я никогда не избавлюсь от действия наркотиков, подсунутых Джереми, я все еще противлюсь навеянным ими галлюцинациям. Пришлось в буквальном смысле слова остановиться, как вкопанный, замереть столбом, опереться на трость.

Тут-то я и услышал их шаги. «Банши» Генри Кауэлла начинается со скрежета ногтей о «верхние» струны открытого рояля – так вот, той же музыкой откликнулись на звук шагов мои нервы. Однако шаги (трех, а может, четырех пар ног) стихли спустя секунду после того, как я остановился.

Сердце в груди забилось с такой силой, что какое-то время я совершенно ничего больше не слышал. Глубокий вдох помог слегка успокоить его. Ну, разумеется, за мною следят, что может быть логичнее? А впереди, в моем кабинете…

Я двинулся дальше. Подхлестнутый порывом ветра, дождь зарядил сильнее. Проклятье… попробуй расслышать хоть что-нибудь, когда повсюду вокруг стучат капли, и ты – словно бы посреди вселенского «плюк-плюк-плюк», однако теперь, зная о слежке, я слышал за спиною шаги трех или четырех (скорее все-таки трех) человек, идущих сзади в ногу со мной.

Пора двигать в обход: вместо того, чтоб следовать дальше по 21-й, свернуть к западу, на Пенсильвания-авеню, и поглядеть, что станут делать преследователи. Приостановившись и не услышав шума приближающихся машин, я быстро миновал «зебру» (вот только упершейся в поребрик трости чуть не потерял), а на той стороне развернулся к проезжей части лицом. Эхолокатор очков засвистел на высокой ноте, дав знать, что преследователи приближаются, хотя шагов их я в шуме дождя не слышал. Истовее, чем когда-либо прежде, помянув очки добрым словом, я повернулся вперед и как можно скорее, однако без неестественной спешки отправился дальше.

Ветер, дождь, электрический гул и шипенье колес проезжающей мимо машины… Этой ненастной весенней ночью Вашингтон был необычайно пустынен и тих. Хлюпанье шагов за спиной вновь зазвучало отчетливее. Пришлось собраться с духом и шагать как можно ровнее, словно ни о какой слежке мне неизвестно. Словно я просто решил поздней ночью прогуляться до собственного кабинета…

Дойдя до 22-й, я снова свернул на юг. Обычно на Пенсильвания-авеню таким образом никто не возвращается, но эти люди последовали за мной. Возле университетской клиники оказалось слегка оживленнее: прохожие слева и справа, по ту сторону улицы несколько человек обсуждают какой-то фильм, еще кто-то встряхивает и складывает зонтик, машин значительно больше… однако шаги за спиной не умолкли, лишь поотстали, сделались еле слышны.

Стоило мне подойти к Библиотеке Гельманов, пульс вновь участился, в голове замелькали всевозможные планы – один за другим, один за другим… и каждый по-своему неудовлетворителен. Снаружи преследования не избежать. По определению. А вот в здании…

Эхолокатор засвистел, предупреждая, что Библиотека Гельманов прямо передо мной, и я поспешил в фойе, к лифту на шестой и седьмой этажи. Промах мимо дверей… прилив адреналина… да вот же, вот двери, левее! Под топот преследователей, поднимающихся по ступеням за мной, я проскользнул внутрь, свернул налево, в единственную кабину, и нажал кнопку седьмого этажа. Створки дверей замерли в ожидании… но, к счастью, вовремя сдвинулись, и лифт повез меня наверх. Одного.

Есть в Библиотеке Гельманов одна странность: на шестой и седьмой этажи (в помещения, не принадлежащие библиотеке) по лестницам не попасть – разве что по пожарным, но эти расположены снаружи и накрепко заперты. Дабы добраться до моего кабинета, хочешь не хочешь, придется воспользоваться единственным лифтом, на что я не раз раньше жаловался, так как люблю пройтись. Теперь же сие обстоятельство оборачивалось мне на пользу, позволяя выиграть немного времени. Едва лифт остановился на седьмом этаже, я вышел в коридор, нажал на все семь кнопок и побежал к своему кабинету, перебирая связку ключей в поисках нужного.

Ключ от кабинета не находился.

Замедлив шаг, я снова перебрал ключи в связке по одному, нашел ключ, отпер дверь кабинета, распахнул створку пошире и подпер стопором у основания. Теперь архив. Выдвинув средний ящик, я с осторожностью сунул руку под ту самую папку.

Мышеловка исчезла. Они уже знают, что мне обо всем известно.

Не могу сказать, долго ли размышлял – вряд ли очень уж долго, хотя в голове бешено промелькнули многие дюжины новых планов. В конце концов я подошел к столу, достал из верхнего ящика ножницы, по шнуру компьютера на столе ощупью добрался до электророзетки возле архивного шкафа, выдернул штепсель, раскрыл ножницы как можно шире, сунул кончик лезвия в гнездо розетки, вогнал поглубже, что было сил провернул…

Кр-р-рак!

Недолгая судорога сменилась невыносимой болью, пронзившей все тело. Отброшенный разрядом тока к архивному шкафу, я без сил осел на колени.

(Какое-то время, в молодости, я воображал, будто у меня аллергия на новокаин, и зубной врач сверлил мне зубы без анестезии. Ощущения ужасающие – можно сказать, боль за гранью обычной боли. Точно так же вышло и с этим ударом тока. Позже я расспросил о поражениях током брата, электрика, и он сказал, что нервная система действительно способна выдержать удар переменного тока частотой до шестидесяти циклов в секунду[47].

– Попадешь под удар – всегда получаешь подобную встряску, недолгую, но ощутимую.

Еще он сказал, что промокшие ботинки могли меня погубить.

– При поражении электричеством мускулы сводит так, что контакта с источником не разорвать. Это и может привести к смерти. Тебе здорово повезло. Волдырей на пятках после не обнаружил?

(Да, обнаружил, и еще какие.)

С трудом поднявшись, превозмогая страшную боль в левой руке и гул в ухе, я вернулся к столу. Очки (уж очень громко пищат) снял и пристроил на книжной полке, обращенной к двери. Проверил радио – электричества нет. Но удалось ли мне вырубить весь этаж? Выглянув в коридор, я поднял взгляд к потолку. Да, света нет. Отыскав на столе увесистый степлер и стакан для воды, я положил их рядом с архивным шкафом, снял с книжных полок все пластиковые многогранники (сфера – совсем как большой шар для бильярда), сложил возле шкафа и их, а напоследок подобрал с пола оброненные ножницы.

Из коридора донесся звук отворяющихся дверей лифта.

– Темень тут…

– Чш-ш-ш.

Неуверенные шаги. Приближаются.

Я осторожно подкрался к двери. Теперь мне явственно было слышно: их только трое. Вспомнив о свете из кабины лифта, я отодвинулся в глубину кабинета: на свет соваться не стоило.

(Однажды Макс Каррадос, попавший в схожее положение, просто заявил обидчикам, что вооружен пистолетом и пристрелит первого же, кто сдвинется с места. В его случае трюк сработал, но теперь-то я понимал: план этот жутко ненадежен.)

– Туда, – прошептал один из троих. – Рассредоточиваемся, и не шуметь.

Негромкий шорох шагов, три едва слышных щелчка (предохранители пистолетов?) …

Крадучись, отступил я к архивному шкафу, замер у его боковой стенки, затаил дух. Такой тишины им не достичь, как бы они ни старались. Если преследователи что-либо и услышат, то только мои очки…

– Здесь, – прошептал первый. – Дверь нараспашку… глядите в оба.

Учащенно дыша, все трое сгрудились возле двери.

– Эй, у меня же с собой зажигалка, – сказал один, и я сверху вниз, со всего маху, метнул на голос раскрытые ножницы.

– А-а! А…

Топот, сумятица, тяжелый удар о стену коридора, хор голосов.

– Что там…

– Нож метнул…

– А-а…

Следом за ножницами в отскочивших от двери полетел степлер – бам-м (похоже, стенка над головами), а за степлером – пластиковый додекаэдр (куда попал он, не знаю). Подскочив почти к самому дверному проему, я снова услышал шепот:

– Эй, – и швырнул в шепчущего сферой величиною с бильярдный шар.

Понк.

Звук этот был похож… нет, пожалуй, ничего похожего я в жизни не слышал. (Правда, на бипбольных матчах кто-нибудь из аутфилдеров иногда получает мячом по голове, и звук выходит примерно таким же – гулким, деревянным.) Жертва рухнула на пол посреди коридора с увесистым, смачным шлепком вроде того, что издает захлопывающаяся дверца машины, а глухой звон металла, очевидно, означал откатившийся в сторону пистолет.

БАХ! БАХ! БАХ!

Еще один начал стрелять по дверному проему. Вжавшись в пол, я поспешил отползти назад, к архивному шкафу. Болезненный звон в ушах заглушил все прочие звуки, и страх переполнил все мое существо, будто вонь бездымного пороха, наполняющая кабинет. Как мне теперь судить, что они предпринимают? На полу поверх бетона ковер, о вибрациях даже речи нет…

Раскрыв рот, я сосредоточился на попискивании очков. Если преследователи быстро войдут в кабинет, очки засвистят – и, может быть, даже громче их шагов. Очки по-прежнему испускали негромкий писк, вполне различимый сквозь пульсирующую завесу звона в ушах, порожденного грохотом выстрелов.

Я взвесил в ладони стакан для воды, толстостенный стеклянный цилиндр с увесистым донцем. Высокий свист… и из коридора донесся скрежет колесика зажигалки о кремень.

Я бросил стаканом в сторону двери. Бах!.. звон брызнувших в стороны осколков… шаги входящего в кабинет. Подхваченный с пола и брошенный во врага пентаэдр грохнул о дальнюю стену. Других многогранников рядом со шкафом нащупать не удалось: все они каким-то непостижимым образом куда-то исчезли. Присев на корточки, я сдернул с ноги ботинок.

Вошедший отшвырнул в сторону мои очки, и я швырнул ботинком в него. Думаю, не промахнулся, однако ничего этим не достиг. Вот и все. Безоружному, беззащитному, озаряемому огоньком этой чертовой зажигалки, деваться мне было некуда…

Услышав стрельбу, я решил, будто по мне промахнулись, или попали, да только я этого не чувствую, но тут же понял: стреляют двое, один от дверного проема, другой от книжного стеллажа. Чавканье пуль, попадающих в цель, нетвердые шаги, шум падения, возня на полу… а я все это время, дрожа, жался в угол.

И тут из коридора донесся носовой стон, хрипловатый, словно стон альта под рашпилем вместо смычка.

– Мэри! – вскричал я, бросившись к ней, в коридор, и споткнувшись о ее ногу.

Мэри сидела на полу, привалившись спиною к стене.

– Мэри!

Кровь на ее теле…

– Карлос, – страдальчески и вместе с тем удивленно простонала она.

К счастью, на поверку ее только ранило: пуля вошла чуть ниже плеча, серьезно, но вовсе не смертельно повредив руку.

Все это я узнал после, в клинике. Через час с чем-то после нашего появления доктор вышел ко мне, рассказал, что да как, и мучительное, гнетущее напряжение где-то в области диафрагмы разом ослабло, сменившись болезненной слабостью иного рода – облегчением, облегчением небывалой, невероятной силы, кружащим голову до тошноты.

Затем я имел продолжительную беседу с полицией, а Мэри долго объяснялась с работодателями, а еще нам пришлось отвечать на кучу вопросов следователям из ФБР. (Процедуры эти, надо заметить, отняли не один день.) Двое из нападавших погибли (один от пули, другой от удара в висок пластмассовой сферой), а третий получил серьезную колотую рану. И чем же все кончилось? В ту первую ночь я ни на минуту глаз не сомкнул, давал показания, проигрывал следователям свои записи, и т. д., и т. п., однако ж за Джереми они отправились только с рассветом, а его к тому времени и след простыл.

В конце концов около десяти утра у меня появилась возможность поговорить с Мэри без посторонних ушей.

– Значит, дома у меня ты не усидела, – сказал я.

– Не усидела. Решила, что ты отправился к Блэзингейму, поехала туда, но там никого не оказалось. Тогда я поехала к тебе, в университет, и поднялась наверх. Двери лифта открылись, как раз когда стрельба началась, пришлось падать на пол, ползти, и тут пистолет сам под руку подвернулся. Но вот потом началось самое скверное: поди разбери, где кто… Не понимаю, как тебе это удается.

– А-а.

– Словом, обещания я не сдержала.

– Чему я искренне рад.

– Я тоже.

Наши ладони, нащупав друг дружку, сомкнули объятия, а я, склонившись вперед, уткнулся лбом в плечо Мэри (в здоровое, разумеется) и прикрыл глаза.

– А что должны были значить все эти чертежи с теоремой Дезарга? – спросил я ее спустя пару дней.

Низкий, грудной смех Мэри отдался во всем теле, словно тот электрический ток из розетки в миниатюре.

– Понимаешь, геометрические вопросы к тебе вложили мне в голову, будто программу, и я бездумно, как робот, ее выполняла, а сама между тем изо всех сил старалась понять, что происходит, чего они добиваются… а после думала, как бы тебя предупредить. Говоря откровенно, теорема Дезарга – это все, что мне самой удалось вспомнить из школьного курса геометрии. Я ведь статистик, и учили меня, в основном, сбору и анализу данных… Чертя ее раз за разом, я пыталась привлечь внимание не к геометрии, а ко мне. И вкладывала в нее вот какой смысл. Ты – треугольник на первом плане, я – треугольник на втором плане, и обоих нас контролирует точка проекции…

– Но я это уже знал! – воскликнул я.

– Вот как? Но возле точки проекции я, вдобавок, выдавливала ногтем небольшую «Джей», сообщая, что за всем этим стоит Джереми. Ее ты заметил?

– Нет. Я копировал твои чертежи на ксероксе, а подобных отметин аппарат не воспринимает.

И, следовательно, в моих рельефных копиях, как это ни смешно, не хватало единственной ключевой вмятинки…

– Понимаю, но я надеялась, что ты сумеешь, к примеру, нащупать ее… Да, глупость. Но, как бы там ни было, все мы образуем три коллинеарные точки здесь, сбоку, к чему они и стремились, причем определяющей в данном случае служит точка «Джей» и ее проекция на…

Я расхохотался.

– Вот это мне даже в голову не приходило, – со смехом сознался я, – но твой образ мысли мне нравится, определенно!

Однако, на мой взгляд, в символике ее чертежа имелся другой, куда более очевидный смысл.

Услышав эту историю, Рамон тоже посмеялся от всей души.

– А ты, математик, так ничего и не понял! Слишком простой задача для тебя оказалась!

– Не знаю, стоит ли называть ее слишком простой…

– И погоди… погоди… выходит, подружке ты велел сидеть у тебя дома, хотя знал, что в кабинете наткнешься на этих громил?

– Ну, о том, что они явятся следом за мной, я не знал, но…

– Да-а, вот уж точно профессор Зоркий Глаз!

– Угу, – вынужден был признать я.

Действительно, тут моя глупость зашла чересчур далеко. Вообще, в области мышления, анализа и планирования я то и дело оказывался редкостным идиотом, тогда как в континууме реальных действий (до определенного момента, о коем весьма не люблю вспоминать [ «понк» пластиковой сферы, раскроившей вражеский череп, собственная беззащитность в неумолимом свете огонька зажигалки]) показал себя на удивление хорошо. Подобные мысли, пусть не на шутку пугающие, в итоге меня обрадовали. Как ни крути, а от мира текстов я на какое-то время, можно сказать, освободиться сумел.

Естественно, времени на поправку Мэри потребовалось немало: похищение, программирование поведения, огнестрельная рана, а более всего – наркотики, которыми пичкали ее организм похитители, а затем и она сама, подорвали здоровье настолько, что ей пришлось провести в клинике около месяца. Я навещал ее каждый день, и говорили мы с нею часами. Разумеется, выяснение отношений (не только с властями, но и между собой) тоже затянулось надолго. Кто мог бы сказать наверняка, что здесь реально и неизменно, а что попросту порождено необычностью обстоятельств знакомства?

Может статься, в этих хитросплетениях нам не разобраться вовек. Начало отношений остается частью их навсегда, а в нашем конкретном случае оно показало нам друг друга с таких сторон, о которых мы, обернись все иначе, не узнали бы никогда, что я лично полагаю сказочным, невероятным везением. Спустя многие годы, когда ее рука касалась моей, я по-прежнему чувствовал тот же самый, изначальный страх и восторг, что пробуждали во мне ее первые прикосновения, и вновь трепетал, сталкиваясь с загадкой, с тайной неведомого, иного… А иногда, плечом к плечу с ней, я всей душой, всем сердцем чувствую: мы вместе, вдвоем, посреди необъятной грозы неприятностей и угроз, вспыхивающих, грохочущих повсюду вокруг. Итак, теперь мне представляется вполне очевидным: любовь, выкованная в горниле чрезвычайных, крайне рискованных обстоятельств, есть самая крепкая любовь изо всех существующих.

Доказательство оставляю читателям в качестве упражнения.

Наш городок

Перевод Д. Старкова

Своего друга, Десмонда Кина, я отыскал в северо-восточном углу обзорной террасы пентхауса, за сборкой телескопа для наблюдения за миром, лежащим внизу. Ввернув в телескоп сбоку металлический цилиндр с линзами, Десмонд приник к нему глазом и, видимо, мигом забыл обо всем остальном. Просто-таки воплощение живейшего интереса! Сколько раз за последние месяцы я заставал его в этаком виде… как подумаешь – дрожь пробирает. Со стороны его новая мания куда сильней самодельных часов, чучел птиц и доказательства всевозможных геометрических теорем казалась болезнью, недугом, причем из серьезных.

Откашлявшись, его внимания привлечь не удалось, и тогда я отважился заговорить:

– Десмонд, тебя внутрь требуют.

– Ты погляди, – откликнулся он. – Ты только глянь!

С этими словами он отодвинулся в сторону, и я склонился к его устройству.

Сроду не понимал, каким образом пара выпуклых стекляшек позволяет видеть далекое, будто вблизи: ведь на первую линзу свет попадает ровно в том же объеме, что и на плоский стеклянный кругляш, верно? А если так, какие же чудеса должны происходить со светом внутри пары линз, чтоб сквозь них становилось видно настолько лучше? Озадаченный, я устремил взгляд на пышную зелень Туниса.

В мерцающем стеклянном круге показались нагромождения соломы и досок на рисовом поле, бледно-бурые на светло-зеленом.

– Потрясающе, – согласился я, разворачивая телескоп к северу.

В определенные дни, как однажды объяснял Десмонд, когда температурные градиенты расслаивают атмосферу определенным образом, свет в воздухе искривляется (и вот объясните мне, как? как?!), и тогда за горизонт можно заглянуть дальше обычного. Сегодня день выдался как раз таким, необычным: в стеклышках линз подрагивала черная точка, насаженная на серебристую булавку, торчавшую над горизонтом. Точка та была Римом, а серебристая булавка – вершиной изящного шпиля, поднимавшего Вечный Город ввысь, к небесам. Глядеть из Карфагена на Рим… да, есть от чего сердцу екнуть!

– Да, красотища, – сказал я.

– Нет, нет, не туда! – раздраженно воскликнул Десмонд. – Вниз! Вниз гляди!

Я так и сделал, и даже чуточку, самую малость, перегнулся ради этого через перила. У нас, в новом Карфагене, тоже имеется шпиль, ничуть не уступающий ни римскому, ни шпилям других величайших городов мира. Невооруженному глазу шпиль кажется серебристым канатом, нитью, волоконцем паутины, но в телескоп я отчетливо видел его массивное основание, бетонный блок вроде глухой, без окон, без дверей, исполинской крепости.

– Сногсшибательно, – выдохнул я.

– Да нет же! – Десмонд выхватил из моих рук телескоп. – Гляди на людей, расположившихся там, на основании! Глянь, чем они заняты!

Я посмотрел сквозь стекло туда, куда он направил прибор. Дымящиеся костры, картонные лачуги, ребра, явственно выпирающие из-под туго натянутой смуглой кожи…

– Видишь? – прошипел Десмонд. – Вон там, где горят большие костры. Они жгут эти костры по нескольку дней, а потом водой бетон поливают. Чтобы трещину дал, понимаешь?

Действительно, за выпуклой поверхностью стекла все обстояло в точности так, как он говорил.

– При таких темпах десять тысяч лет провозятся, – с горечью сказал Десмонд.

Я отступил от перил.

– Брось, Десмонд. Да, мир наш дошел до ручки, все это крайне прискорбно, но что тут в одиночку поделаешь?

Забрав у меня телескоп, Десмонд снова приник к окуляру. Какое-то время казалось, что он не ответит, но вскоре он снова заговорил:

– А вот я… а вот я, друг мой Рорик, в этом совсем не уверен. Да, вопрос справедлив. Но, по-моему, человек знающий, опытный мог бы хоть чем-то помочь. Больных лечить или… насчет сельского хозяйства кое-что посоветовать. Я в это вник неплохо: с почвой они жуть, что творят. Ну, или… или хотя бы еще одно плечо к колесу! Хотя бы одна рука к тем, что поддерживают огонь! Не знаю! Не знаю! Да и как знать наверняка, пока не попробуем? Пока действовать не начнем?

– Но, Десмонд, – удивился я, – ты что же имеешь в виду? Туда, вниз спуститься?

Друг, оторвавшись от телескопа, поднял взгляд на меня.

– Ну конечно.

Меня снова пробрала дрожь: у нас, на такой высоте, довольно холодно даже под солнцем. Все эти маниакальные увлечения…

– Идем внутрь, Десмонд, – позвал я его, проникшись к нему искренней жалостью. – Выставка вот-вот откроется, и если тебя там не будет, Клео потребует санкций. В полном объеме.

– Да уж, есть чего испугаться, – едко откликнулся он.

– Идем, идем. Не давай Клео подобного шанса. Сюда ты можешь вернуться в любое другое время.

Десмонд, скривившись, убрал телескоп в объемистую спортивную сумку, вскинул ее на плечо и двинулся за мной следом.

Огромная круговая оранжерея внутри, за стеклянной стеной, утопала в пурпурных цветах жакаранд. Выставочные экспонаты по-прежнему были скрыты под шафрановыми драпировками, но вскоре после нашего появления драпировки разом взвились к потолку, и человеческий облик предстал перед нами во всем своем многообразии, во всей своей красоте, замерший без движения, однако исполненный жизни. Взгляд мой немедля отметил размашисто шагающего куда-то человека, пару дерущихся женщин, и взвившегося в воздух ныряльщика, и четверых выпивох за игрой в карты, и пару, навеки застывшую в миг оргазма. Охваченный знакомым по множеству вернисажей трепетом, порожденным отчасти силовыми полями подиумов, державшими в неподвижности живых эктогенов, но в основном – восхищением, реакцией тела на произведения искусства и естественную красоту, я на миг замер и сам.

– На первый взгляд, год завершился неплохо, – заметил я. – Три-четыре достойных образчика я уже вижу.

– Омерзительные карикатуры, – откликнулся Десмонд.

– Брось, брось, не так уж все скверно. Согласен, без подражания прошлогоднему не обошлось, но подражаний не больше обычного.

С этим мы двинулись дальше, посмотреть, как разместили мою работу. Подобно Десмонду до того, как он забросил скульптуру, я, главным образом, интересовался поисками и вычленением из танца моментов и поз, в которых ярче, полнее всего проявляется изящество танцевального действа. В этом году я остановил пару балетных танцоров в самом конце па-де-де: балерина слегка взлетает над подиумом, а партнер твердо, уверенно, но деликатно опускает ее на подмостки. Как долго возился я с селекцией, добиваясь от тел эктогенов этой балетной стройности! Сколько потратил времени на их подсознательное обучение, на тренировки, на хореографию в недолгие часы их бодрствования! Ну, а затем, под конец, сколь часто заставлял я их танцевать на выставочном подиуме и останавливал танец включением силового поля, пока не поймал тот самый момент, который нарисовал в воображении! Да, в этом году я провел в мастерской уйму времени, и теперь моя скульптура воплощала собою все изящество, всю грацию, свойственную человеку. Мало этого, я с радостью мог отметить, что стоит она под верным углом и освещена вполне сносно. Выражения лиц танцоров свидетельствовали, что в эту минуту для них не существует ничего, кроме танца (в данном случае – отнюдь не фигура речи). Да, вполне, вполне…

Однако Десмонд лишь покачал головой.

– Нет, Рорик. Ты не понимаешь. Нельзя, нельзя такого творить…

– Десмонд! – воскликнула Клео, величаво направившись к нам сквозь толпу скульпторов и приглашенных ими гостей. На губах ее сияла улыбка, глаза лучились злорадством. – Взгляни же на мое новое творение, милый ты наш нелюдим!

Десмонд, не говоря ни слова, последовал за ней. Лицо его сделалось настолько непроницаемым, что все мысли оказались как на ладони. Собравшиеся втихомолку устремились за нами: взаимная неприязнь Клео и Десмонда давным-давно превратилась в легенду. С чего она началась, никто припомнить не мог, хотя некоторые поговаривали, будто прежде они были любовниками (что ж, если и были, я с ними в те времена познакомиться еще не успел). Другие утверждали, будто Десмонд не переносит Клео из-за ее успехов в состязаниях скульпторов, а самые остроязыкие любители сплетен говорили, что в этой-то зависти и заключена причина нового нездорового увлечения Десмонда нижним миром – зелен-де виноград и так далее. Однако Десмонд постоянно увлекался тем, чем, кроме него, не интересовался никто, к примеру, открывал заново невеликие научные истины, и мне было вполне очевидно: его новая мания – попросту результат склада характера в сочетании с новыми впечатлениями от увиденного через телескоп. Нет, корни их с Клео взаимной ненависти уходили гораздо глубже: тут дело заключалось в столкновении двух противоположных натур.

И вот Десмонд остановился перед произведением Клео. Художница Клео, бесспорно, великолепная, особенно когда дело доходит до выражений лиц, сложнейших проекций неповторимых эмоциональных состояний вовне, и новая ее работа демонстрировала свойственную ей гениальность именно с этой, самой трудной для большинства скульпторов стороны. Всего одна фигура: рыжеволосая девушка, оглядывающаяся через плечо, а во взгляде – невероятная беззащитность, оторопь, пронзительная тоска… Да, это был просто шедевр.

При виде этой скульптуры Десмонд Кин окончательно утратил самообладание, уж я-то видел. На лице его отразилась жалость пополам с отвращением, и он, поджав губы, сказал:

– Как ты добилась этого, Клео? Что творила с ней в своем тайном мирке? Чем довела до такого?

М-да… вопрос из тех, которых просто не задают. Аркология художника – пространство неприкосновенное, физическая проекция его творческого бессознательного, можно сказать, собственный, личный космос. Как художник работает с материалом, не касается никого, кроме него самого.

Но, говоря откровенно, злополучного Артура Магистра, год за годом выставлявшего на конкурс все более и более эксцентричные, патологически жуткие статуи, завершив карьеру изваянием юной девицы с лицом, искаженным в буквальном смысле слова невыносимой гримасой, никто еще не забыл. Вопросов его творение, конечно же, породило великое множество, однако благодаря закону приватности эти вопросы так и остались бы без ответов, не взорвись Артур вместе со своей аркологией, после чего под развалинами, среди прочего, обнаружилось немало жестоко изуродованных эктогенов.

Одним словом, тема была непростой, щекотливой, и, осознав весь мрачный подтекст беспардонного вопроса, Клео сделалась бледной, как полотно, а после побагровела от возмущения. И с негодованием (хотя я чувствовал, что она также порядком напугана) оставила вопрос без ответа. Тогда Десмонд обвел всех нас взглядом, исполненным такой ярости, что, будь он эктогеном, я «заморозил» бы его именно в этот момент.

– Божки, – прорычал он и двинулся к выходу.

Да, это будет стоить ему если не санкций, то репутации наверняка… Однако остальные предпочли тут же забыть о его выходке, радуясь возможности наконец-то начать празднование открытия выставки на всю катушку. Вдали, возле фуршетных столов, захлопали пробки шампанского, и в воздухе вновь закружилась метель из лепестков жакаранд.

Всего через пару часов, когда чинный фуршет превратился в буйную гулянку, среди собравшихся, от группы к группе, разнеслись новости: кто-то, взломав запоры подиумов (нечто, считавшееся невозможным), отключил генераторы силовых полей и выпустил большую часть статуй на волю. И тут, пока все мы спешили в дальний конец занятой под выставку оранжереи, огибавшей пентхаус огромным кольцом, я услышал о том, что Десмонда Кина видели покидающим оранжерею с рыжеволосой эктогенкой Клео.

Да, подобный скандал обойдется Десмонду не просто в крупную сумму. Теперь-то его наверняка сошлют в какой-нибудь из самых скучных городских секторов, отскребать стены заодно с роботами, или учить детишек, или еще что-нибудь в том же роде – одним словом, в свое время поплатится он за это всерьез. А Клео!.. Я застонал. Клео будет яриться на него до конца дней.

Что ж, возможности мои были невелики, но друг есть друг, и потому, пока остальные окружали и усмиряли растерянных эктогенов (включая, увы, и моих танцовщиков, в страхе прижавшихся друг к дружке), я отправился на поиски Десмонда: хотя бы затем, чтобы предупредить его о грозящей опасности. Прекрасно зная его любимые убежища, сам их с ним порой разделявший, я поспешил в путь. Смутно напоминавшие парижские, бульвары северной части пентхауса были почти безлюдны.

Первым следовало проверить заброшенный планетарий поблизости от бань: дверь отпиралась ключом, втайне от всех воспроизведенным нами несколько лет назад. Ах, как неловко вышло! Десмонд и юная эктогенка занимались любовью на возвышении посреди зала. Десмонд лежал на спине, а оседлавшая его девушка изгибалась так, словно сквозь ее тело течет вся энергия исполинского шпиля… да, этой ночью друг мой нарушил все возможные табу! Я тут же захлопнул дверь, однако, учитывая создавшееся положение, счел уместным громко постучать в нее.

– Десмонд! Это я, Рорик! Тебя видели с этой девушкой, уходить надо!

Молчание. И как же, скажите на милость, быть дальше? Ничего подобного со мной прежде не происходило.

Выждав добрых тридцать секунд, я снова отворил дверь. Пусто. Ни Десмонда, ни девицы.

Однако я был одним из тех, кто вместе с Десмондом некогда отыскал второй выход из планетария, а потому, не задерживаясь, поспешил к его центру, к огромному шару из оптоволокна, которого даже Десмонду не удалось починить, и распахнул люк рядом с шаром. Теперь бегом – вниз и вдоль коридора, ведущего к одному из технических помещений пентхауса.

Вдаваться в подробности долгих поисков, а уж тем более отчаянных, несуразных стараний избежать встреч с отрядами соперников, вышедших на охоту за беглецами, здесь ни к чему. Несмотря на то, что Десмонда я знал как облупленного и в тревоге за друга искал его всюду, где только мог, друга я не нашел, пока не вспомнил о том самом месте, о котором должен был вспомнить в первую очередь. Да, беглецы отыскались именно там, в северо-восточном углу обзорной террасы, прямиком за стеклянной стеной занятой под выставку оранжереи, где скульпторы, обладая способностью видеть хоть что-либо сквозь собственные отражения (снаружи к тому часу стемнело), могли бы заметить их без труда.

Оба – и он, и рыжеволосая девушка – стояли у Десмондова телескопа, бок о бок, опершись локтями об ограждение и глядя вниз. У ног Десмонда лежала все та же объемистая спортивная сумка. Что-то в их позах удержало меня от немедленного появления из мрака. Казалось, оба едва-едва завершили самый обыденный, самый интимный из разговоров – беседу о пустяках, о незначительном, какие ведут меж собою любовники, состоящие в теплых, близких отношениях многие годы. Какое спокойствие, какое смирение… Я замер, не в силах глаз от них оторвать. В тот миг я знал твердо: этой картины ничто не разрушит вовек.

Десмонд со вздохом повернулся к девушке и намотал на палец прядь ее волос, любуясь игрой золотистых отблесков на рыжем локоне.

– На свете есть три вида рыжих волос, – уныло сказал он. – Темно-рыжий, медно-рыжий и золотистый. И прекраснее всех…

– Темный? – откликнулась девушка.

– Нет, золотистый, – возразил Десмонд, коснувшись локона пальцем.

– А это все что такое? – спросила девушка, указав вниз.

Внизу простирался сумрачный, давным-давно окутанный ночным мраком мир, необъятная темная Африка: заросли, словно черный мех, искрящиеся дымными отблесками многих тысяч костров, крохотными, будто желтые звездочки.

– Мир, – хрипло, с усилием выдохнул Десмонд. – Ты, полагаю, не знаешь о нем ничего. Там, вокруг этих огней, люди. Рабы, живущие даже хуже тебя, хоть и ненамного.

Однако его слова девушку нисколько не тронули. Отвернувшись, она подняла опорожненный бокал, оставленный на перилах. Внезапная растерянность на ее лице так живо напомнила мне выражение ее лица там, на подиуме, что я задрожал на холодном, пронизывающем ветру. Она даже не представляла себе, что происходит…

– Тьфу ты, – сказала она. – Жаль, не додумалась побольше с собой захватить.

Продолжение разговора, начатого где-то в совсем ином мире… Увидев выражение лица Десмонда Кина, я понял: настало время вмешаться.

– Десмонд!

Рванувшись вперед, я сгреб его за плечо.

– Десмонд, времени нет! Бежать нужно! Укройся в одном из наших потайных мест, да понадежнее! Не проверять же на собственной шкуре, какой приговор могут вынести за подобные вещи!

Долгая пауза. Представив себе, как мы трое выглядим со стороны, я снова невольно вздрогнул.

Мир – скульптор безжалостный…

– Ладно, – в конце концов откликнулся Десмонд, присев над сумкой и запустив руку внутрь. – Ты, Рорик, бери ее и уводи. Если ее изловят… после всего этого наверняка усыпят.

– Но… но куда я с ней денусь? – промямлил я.

– Ты знаешь город не хуже меня! Доберись до служебного лифта оранжереи, спустись на технические этажи, и… словом, там разберешься! – отрезал он.

Казалось, он хочет дать еще какой-то совет, но тут дальние двери оранжереи распахнулись настежь, выпуская наружу целую толпу. Пришлось бежать, не мешкая. Схватив девушку за руку, я рванулся к ближним дверям, ведущим внутрь, а оглянувшись напоследок, увидел Десмонда Кина карабкающимся на перила. «Господи, да он с собой покончить решил!» – подумал я… но тут же заметил характерно прямоугольный рюкзак у него за спиной.

Побег из Катманду

Перевод А. Корженевского

I

Обычно меня мало интересует чужая почта. Строго говоря, меня и моя собственная почта не особенно интересует. По большей части я получаю или рекламу, или счета, но даже когда приходят письма, это или семейные новости от моей невестки, размноженные на ксероксе для всего клана, или, в лучшем случае, редкое письмо от какого-нибудь приятеля-горнолаза, которое выглядит как статья, адресованная в «Альпинистский журнал для полуграмотных». Читать что-то в таком же духе, только написанное кому-нибудь другому?.. Нет уж, увольте.

Однако невостребованная почта отеля «Стар» в Катманду всегда чем-то меня притягивала. Скрываясь от пыли и уличного шума, я по нескольку раз в день проходил через залитый солнцем мощеный двор отеля, входил в холл, брал ключ у одного из сонных дежурных-индусов – все они, кстати, неплохие парни – и поднимался по неровным ступеням к своей комнате. Как раз там, у подножия лестницы, висел на стене большой деревянный ящик с ячейками, буквально забитый корреспонденцией. Писем и открыток там было штук двести, не меньше: толстые пакеты, голубые авиапочтовые конверты, затрепанные открытки откуда-нибудь из Таиланда или Перу, обычные конверты, исписанные сложными адресами и заляпанные фиолетовыми штемпелями – все перегнувшиеся через рейки, что удерживали их в ячейках, и серые от пыли. С висящей над ящиком тканевой репродукции печально взирал на это запустение Ганеша, и взгляд его слоновьих глаз был столь печален, словно он действительно переживал за всех тех отправителей, чьи письма так и не найдут своих адресатов. «Невостребованная почта» – это слишком нейтральная формулировка.

Спустя какое-то время меня все-таки допекло. Как говорится, разобрало любопытство. Мимо этого ящика я проходил раз по десять в день, и там никогда ничего не менялось – никто письма не брал, и новых не добавляли. Сколько сил потрачено впустую! Давным-давно эти люди, чьи имена значатся в адресах, собрались и поехали в Непал, а дома кто-то из их родных, друзей или любимых не поленился и написал письмо – по мне так это совершенно героический труд. Такое же веселое занятие, как долбить кирпичом себя по ноге. «Дорогой Джордж Фредерикс! – восклицали авторы письма. – Где ты? Как ты? У твоей невестки родился ребенок, а у меня скоро снова начнутся занятия. Когда ты вернешься домой?» И подпись – «Верный друг, всегда о тебе помнящий». Но Джордж уже отправился в Гималаи, или поселился в другом отеле, так и не заглянув в «Стар», или отбыл в Таиланд, Перу или еще куда. Честное стремление связаться с ним ни к чему не привело.

Как-то раз я вернулся в отель слегка под газом и заметил это письмо Джорджу Фредериксу. Просто перебирал их, разумеется. Из любопытства. Меня тоже зовут Джордж – правда, Джордж Фергюссон. Так вот это письмо Джорджу было самым толстым из всех, что там лежали, – пыльное и навеки перегнувшееся через рейку. «Джордж Фредерикс. Отель «Стар». Район Тамель. Катманду. НЕПАЛ». И три непальские марки на конверте – король, пик Чо-Ойю и опять король. Дата на штемпеле, как всегда, неразличима.

Медленно, нехотя я запихал конверт обратно в ячейку. Попытался удовлетворить свое любопытство, прочитав открытку с Ко Самуи: «Привет! Надеюсь, ты меня помнишь. В декабре, когда кончились деньги, мне пришлось уехать. Вернусь на следующий год. Передавай от меня привет Францу и Бадиму Бадуру. Мишель».

Нет, не то. Я сунул открытку на место и ступил на лестницу. Открытки все одинаковы. «Надеюсь, ты меня помнишь». Вот-вот. Зато письмо Джорджу… Наверное, с полдюйма толщиной! Может быть, шесть или восемь унций – целая эпопея, ей-богу! И очевидно, письмо было написано в Непале, что меня, естественно, еще больше заинтересовало. Дело в том, что я провел здесь почти весь прошлый год – лазал по горам, водил туристские группы, просто «торчал» – и весь остальной мир уже начал терять для меня реальные очертания. В эти дни к «Интернэшнл Геральд Трибюн» я относился примерно так же, как в свое время к «Нэшнл Инквайрер». «Хм, и как они все это придумывают?» – думал порой я, проглядывая «Трибюн» у книжного магазина в Тамеле и читая о каких-то войнах, невероятных встречах на высшем уровне и диких выходках террористов.

Но эпопея, написанная в Непале, это совсем другое дело. Это что-то настоящее. Да еще и адресовано письмо Джорджу Ф… Вдруг кто-то просто неправильно написал фамилию? Опять же, по всему было видно, что письмо пролежало в ящике не один год: оно совсем уже свесилось через рейку, и конверт держался на честном слове. Если кто-нибудь не спасет его от забвения и не прочтет, какая это будет потеря для мира! Все эти взлеты чувств, потраченные мозговые клетки, усилия пальцев – все впустую! Безобразие!

Короче, я его взял.

II

Моя комната – одна из самых лучших во всем Тамеле – располагалась на четвертом этаже отеля. Восточная сторона с видом на засиженные летучими мышами деревья Королевского дворца, а внизу лабиринт магазинов и лавочек Тамеля. Среди зданий росло множество вечнозеленых деревьев, и с высоты четвертого этажа мне порой казалось, что весь город принадлежит деревьям. Вдали можно было разглядеть зеленые холмы, скрывающие долину Катманду, а по утрам, пока еще нет облаков, я мог увидеть даже белые пики гималайских вершин на севере.

Обстановка в комнате – самая что ни на есть простая: кровать, стул, голая лампочка под потолком. Хотя что еще человеку на самом деле нужно? Кровать, правда, вся состояла из сплошных бугров, но я клал сверху поролоновую подстилку из альпинистской скатки, и получалось вполне сносно. Кроме того, у меня была своя уборная и душевая. Верно – унитаз там был без стульчака, да еще и подтекал, но, поскольку вода в душе лилась прямо на пол, получалось дашь на дашь. Душ состоял из двух частей – кран на уровне пояса и собственно душ под самым потолком – причем последний не работал, и, чтобы вымыться, мне приходилось садиться на пол под краном. Но это все нормально – даже отлично, – потому что душ был горячий. Нагреватель находился там же, над унитазом, и вода получалась такой горячей, что, принимая душ, я всегда включал и холодную воду тоже. А такая возможность превращала мою душевую в одну из самых лучших душевых во всем Тамеле.

Короче, эта комната с душевой служила мне личной крепостью почти целый месяц, пока я ждал, когда закончится сезон дождей и «Маунтин Адвенчер Инкорпорейтед» пришлет мне новую группу туристов. Я вошел с украденным письмом в комнату, отпихнул в сторону спальный мешок, пробрался через завал из одежды, горного снаряжения, консервов, книг и газет, затем смахнул кучу барахла со стула и, расчистив место, перетащил стул поближе к окну. Наконец уселся и попытался вскрыть конверт, не разрывая его.

Ничего не вышло. Конверт был явно не непальского производства, и на клапане оказался настоящий клей. Я старался как мог, но в ЦРУ за такую работу точно не похвалили бы.

Вот оно – письмо. Восемь листов линованной бумаги, сложенных втрое, как большинство писем, и перегнутых еще раз из-за рейки. Исписаны с обеих сторон. Почерк мелкий и невротически ровный – читалось письмо так же легко, как книга в мягкой обложке. На первой странице стояла дата – 2 июня 1985 г. Выходит, мои догадки ничего не стоили, однако я готов был поклясться, что конверту уже лет пять. Такая вот в Катманду пыль! Одно предложение почти в самом начале письма было жирно подчеркнуто: «Только ни в коем случае НИКОМУ об этом не рассказывай!!!» Ого! Хорошенькое начало! Я даже выглянул зачем-то в окно. Письмо, скрывающее тайну! Отлично! Я накренил стул назад, разгладил страницы и начал читать.

2 июня 1985 г.

Дорогой Фредс,

Я знаю, что получить от меня хотя бы открытку – само по себе чудо, не говоря уже о таком письме, каким, похоже, будет это. Однако со мной случилось нечто совершенно удивительное, и ты единственный мой друг, которому я могу довериться, не сомневаясь, что все останется в тайне. Только ни в коем случае НИКОМУ об этом не рассказывай!!! Ладно? Я уверен, что ты ничего не разболтаешь. Еще в те годы, когда мы жили в студенческом общежитии, я мог смело рассказать тебе все, что угодно, и ни о чем не беспокоиться. Я рад, что у меня есть такой друг: мне действительно необходимо рассказать кому-нибудь о том, что со мной произошло, иначе я просто рехнусь.

Не знаю, помнишь ты или нет, но я получил степень магистра зоологии в Калифорнийском университете, в Девисе, а после потратил бог знает сколько лет, добиваясь степени доктора физиологии, хотя потом мне все это осточертело, и я ушел. Ушел, не собираясь иметь с этой наукой ничего общего, однако прошлой осенью я получил письмо от друга, Сары Хорнсби. Мы в свое время делили с ней один кабинет на двоих. Она готовилась к зооботанической экспедиции в Гималаи – по типу Кронинской, когда сразу большое число специалистов ставит лагерь у верхней границы произрастания лесов и как можно дальше от исхоженных мест. Они хотели пригласить меня с тем, чтобы использовать мой «богатый непальский опыт» – имеется в виду, что я был нужен им как сирдар, и моя ученая степень никакой роли тут не играла. Меня это вполне устраивало. Я согласился и набросился на бюрократические дебри Катманду: Иммиграционное бюро, Министерство туризма, лесов и парков, Королевская непальская авиационная компания – короче, весь этот кошмар, явно созданный кем-то, кто начитался Кафки сверх всякой меры. Но в конце концов формальности были улажены, и в начале весны я, четверо зоологов-бихевиористов и трое ботаников вылетели на север, прихватив с собой тонну припасов. На аэродроме нас встретили двадцать два местных носильщика и настоящий сирдар, после чего мы отправились в горы.

Я не хочу сообщать в письме, куда именно мы пошли. В тебе я не сомневаюсь, но слишком опасно доверять это бумаге. Мы были почти у вершины одного из водоразделов, недалеко от Гималайского хребта и границы с Тибетом. Ты сам знаешь, как эти долины выглядят: притоки поднимаются все выше и выше, а в конце – последняя серия узких, скорее похожих на каньоны, долин, уходящих к самым высоким пикам, словно растопыренные пальцы. Там, где мы разбили лагерь, как раз сходились три такие тупиковые долины, и участники экспедиции могли двигаться вверх и вниз по течению в зависимости от своих задач. К лагерю вела тропа, и через ближайшую реку был перекинут мост, зато в верховьях трех других долин нога человека, похоже, еще не ступала, и добираться туда через глухие заросли было непросто. Однако нашим ученым нужны были именно такие заповедные места.

Когда мы разбили лагерь, носильщики ушли, и нас осталось всего восемь. Сара Хорнсби занимается орнитологией – она, кстати, неплохо разбирается в своем деле, и какое-то время я ей помогал. Однако с ней вместе поехал ее приятель, специалист по маммологии (нет-нет, это не то, что ты думаешь) по имени Фил Адракян, и он мне с самого начала не особенно понравился. Руководитель экспедиции, этакий МИСТЕР БИХЕВИОРИСТ. Млекопитающих, надо заметить, в тех местах отыскать не так-то легко. Еще с нами была Валери Бадж, энтомолог, и уж она-то, как ты понимаешь, никаких проблем с объектами изучения не испытывала. (Кстати, она – эксперт и еще в одном занятном деле.) Четвертый – Армаат Рэй, герпетолог, но ближе к концу он в основном помогал Филу с подготовкой наблюдательных пунктов. Ботаников звали Китти, Доминик и Джон – эти трое работали, как правило, сами по себе, в большой палатке, заполненной образцами растений.

Итак, лагерная жизнь в зоологической экспедиции. Я полагаю, ты такого еще не испытывал. Могу сказать, что по сравнению с альпинистской экспедицией это гораздо скучнее.

Первые недели две я пробивал маршруты к трем верхним долинам, потом помогал Саре. И все это время развлекался тем, что наблюдал за участниками – так сказать, бихевиорист над бихевиористами.

Поскольку я в свое время тоже изучал биологию и решил, что она того не стоит, меня очень занимал вопрос: почему же другие так увлечены до сих пор этой наукой. Гоняться за животными, выслеживать, затем объяснять каждую замеченную мелочь, а затем спорить с кем-нибудь до хрипоты об этих объяснениях – и все ради научной карьеры? Уму непостижимо.

Как-то раз, когда мы искали в средней долине пчелиные гнезда, я заговорил на эту тему с Сарой. Сказал, что у меня разработана целая классификационная схема. Она рассмеялась: «Таксономия! Это въелось у тебя в плоть и кровь», – однако попросила рассказать.

Прежде всего, сказал я, есть люди, искренне увлеченные и буквально очарованные животным миром. Она сама из таких. Когда она следит за полетом птицы, у нее на лице бывает какое-то особое выражение… словно она стала свидетелем чуда.

Сару мое наблюдение не особенно обрадовало: ученый, мол, должен быть беспристрастен. Но она согласилась, что такая категория людей действительно существует.

Затем, сказал я, есть еще «следопыты». Эти люди обожают ползать по кустам, выслеживая животных, как малые дети, увлеченные игрой. Дальше я объяснил, почему, на мой взгляд, у людей возникает это непреодолимое стремление: такая жизнь очень похожа на жизнь наших примитивных предков в течение, может быть, миллиона долгих лет. Жить в походных условиях, выслеживать зверей в лесах… Возможность вернуться к этому образу жизни, очевидно, доставляет им огромное наслаждение.

Сара согласилась, добавив, что сейчас, если надоест лагерная жизнь, всегда можно вернуться и, как она выразилась, посидеть в горячей ванне, включив при этом Бетховена и налив себе коньяка.

– Что верно, то верно, – сказал я. – И даже в лагере есть свои развлечения. Все читали Достоевского и готовы поспорить об Эдмунде Уилсоне… Можно сказать, взяли все лучшее из обоих миров. Да, видимо, большинство из вас в какой-то степени «следопыты».

– Ты все время говоришь «вы», «вас», – заметила Сара. – А почему ты не с нами, Натан? Почему ты оставил науку?

Серьезный вопрос. Несколько лет мы шагали одной дорогой, а теперь наши пути разошлись, потому что я свернул в сторону. Я долго думал, как это объяснить, и наконец сказал:

– Может быть, потому что есть еще третий тип – теоретики. Потому что, не забывай, наука о поведении животных – это Очень Респектабельная Академическая Дисциплина. Она должна иметь какое-то оправдание своего существования на интеллектуальном уровне. Не можем же мы просто прийти в ученый совет и заявить: «Многоуважаемые коллеги, мы этим занимаемся, потому что нам нравится смотреть, как летают птицы, и мы очень любим ползать по кустам».

– Да уж, – рассмеялась Сара.

Я упомянул экологию и заботу о природном балансе, изучение популяций и сохранение видов, эволюционную теорию и прочие разъяснения по поводу того, почему жизнь на Земле именно такова, какова она есть, социобиологию и глубинные, унаследованные от животных, мотивы общественного поведения… Однако она возразила, что это, мол, все вполне жизненные заботы.

– Социобиология? – резко спросил я.

Сара вздрогнула.

Я признал, конечно, что да, действительно, есть немало интересных точек зрения, оправдывающих необходимость изучения животного мира, но для некоторых людей, утверждал я, они стали самой важной частью науки. Так прямо и сказал:

– Для большинства людей в нашем отделении теории стали важнее животных. Те наблюдения, что они накапливают в экспедициях, это всего лишь данные для их теорий. Их интересуют только доклады и конференции, а экспедиционной работой многие из них занимались просто в доказательство, что они на это еще способны.

– Как-то у тебя все цинично выходит, Натан, – сказала Сара. – А ведь циники – это всего лишь разочаровавшиеся идеалисты. Я очень хорошо помню, каким идеалистом ты был в прежние годы.

Я знаю, Фредс, что ты с ней согласишься: Натан Хау – идеалист. Может быть, так оно и есть. И то же самое я сказал ей:

– Может быть. Но отношения, царившие в биологическом отделении… Боже, меня от всего этого просто тошнило. Наши теоретики готовы были перерезать друг друга, защищая свои излюбленные теории, и при этом изо всех сил старались, чтобы это выглядело научно, хотя науки тут и в помине нет! Эти теории нельзя проверить, скажем, подготовив эксперимент и добившись повторяемости; нельзя выделить какие-то одни факторы, или изменить их, или управлять экспериментом – это просто наблюдения и хрупкие гипотезы, снова и снова. Но они все там вели себя так, словно они настоящие ученые – математическое моделирование, мол, и все такое – как химики или еще кто. Но ведь это лишь наукообразие.

Сара покачала головой.

– Ты все-таки слишком большой идеалист, Натан. Тебе нужно, чтобы кругом было совершенство. Но в жизни далеко не все так просто. Если ты хочешь изучать животный мир, надо уметь идти на компромиссы. А что касается твоей классификации, то лучше напиши о ней в «Социологическое обозрение». Только помни, что это всего лишь теория. Если ты забудешь об этом, то сам окажешься в плену своих рассуждений.

Определенный резон в ее словах был, но тут мы заметили пчел и, проследив, куда они полетели, последовали за ними по берегу реки. На этом разговор и закончился. Однако позже, когда мы, случалось, сидели по вечерам в палатке и Валери объясняла нам, насколько человеческое общество напоминает поведением муравьев – или когда приятель Сары, Адракян, пребывая в расстроенных чувствах от того, что ему не удавалось найти объект для наблюдений, пускался в долгие сложные рассуждения, словно он второй по значимости теоретик после Роберта Триверса, – я нередко ловил на себе взгляд Сары: она улыбалась, и я знал, что тоже заставил ее кое о чем задуматься. Говорил Адракян много и умно, хотя на самом деле он, на мой взгляд, ничего особенного из себя не представлял. Сложить все его публикации вместе – так, я думаю, никто бы не надорвался. Я никак не мог понять, что в нем нашла Сара.

Как-то раз, вскоре после того случая, мы с Сарой вернулись в среднюю долину, чтобы снова выслеживать пчел. Утро было совсем безоблачное – короче, классический гималайский поход в горы: сначала переходишь мост, затем пробираешься по валунам вдоль русла реки от одной заводи к другой, потом наверх через влажный лес и кустарник, по лужайкам, заросшим кочковатым мхом. Затем еще выше, через край нижней долины, и оказываешься в следующей, а там чистый, пронизанный солнцем рододендроновый лес.

На ветвях пылали цветы рододендрона, и от всего этого – от буйства розовых цветов, от длинных полос света, проникающих сквозь листву и падающих на грубую черную кору, оранжевые лишайники, ярко-зеленые папоротники – казалось, что движешься сквозь волшебный сон. А в трех тысячах футов над нами – белоснежное полукольцо вознесшихся в небо пиков. Впрочем, что я тебе рассказываю о Гималаях?..

Мы пробирались вверх по долине вдоль реки, и настроение у нас было отличное. Да и повезло нам почти сразу. За одним из поворотов реки с бурлящим порогом поток расширялся, образуя длинную заводь, и там, прямо над водой, с южной стороны высилась скала из желтоватого полосчатого гранита с большими горизонтальными трещинами. Огромные пчелиные гнезда не помещались в них и провисали вниз. Кое-где черные пятна на скале шевелились и сонно дышали, тучи пчел сновали у отвесной стены, занимаясь своими делами, и сквозь шелест воды до нас доносилось их томное жужжание. Все шло отлично. Мы уселись на освещенный солнцем камень, достали бинокли и принялись наблюдать за птицами. Еще выше, в следующей долине, прыгали на снегу граки, над пиками кружили бородачи, вокруг мельтешили вьюрки… И тут я заметил желтый всполох чуть больше калибри размером. На качающейся ветке перед скалой с гнездами сидела птичка-славка. Вот она метнулась вниз, к упавшему кусочку воска, тюк-тюк-тюк, и нет воска. Медовая славка. Я подтолкнул Сару локтем и указал в ту сторону, но она и так ее уже заметила. Долгое время мы сидели неподвижно и наблюдали.

Эдвин Кронин, руководитель последней экспедиции такого рода в Гималаях, одним из первых занялся подробным изучением этой птички, и я знал, что Сара хочет проверить его наблюдения и продолжить работу. Медовые славки – птицы очень необычные: они ухитряются жить за счет излишков воска в пчелиных гнездах, и помогает им в этом какая-то бактерия, обитающая у них в желудочно-кишечной системе. На такой пищеварительный подвиг вряд ли способно какое другое существо на земле, и для птицы это очень мудрый ход: огромный запас пищи, которая не интересует никого другого. Весьма достойный объект для изучения, хотя до недавнего времени на них почти не обращали внимания – как раз это Сара и намеревалась изменить.

Когда шустрая желтая славка скрылась из вида, Сара наконец шевельнулась, потом сделала глубокий вздох, наклонилась и, обняв одной рукой, чмокнула меня в щеку.

– Спасибо, что ты меня сюда привел, Натан.

Я себя почувствовал немного неловко. Приятель ее, сам понимаешь… Хоть он ее не стоил, но… Кроме того, я по-прежнему помнил то время, когда мы работали в одном кабинете. Как-то вечером она пришла очень расстроенная: ее тогдашний приятель заявил, что уходит к другой, ну и слово за слово… Короче, я не хочу об этом рассказывать, но мы были очень хорошими друзьями. И какие-то чувства во мне еще остались. Для меня это был не просто короткий дружеский поцелуй, если ты понимаешь, о чем я. Ну и конечно, я сразу засмущался и все такое, как это обычно со мной случается.

Место было найдено очень удачное, и мы возвращались к медовой скале еще целую неделю. Это время я до сих пор вспоминаю с удовольствием. Затем Сара решила продолжить начатое было изучение граков, и я неоднократно ходил к медовой скале один.

Как раз в такой день все и произошло. Славки не появлялись, и я двинулся еще выше по течению, надеясь найти исток. Со стороны нижней долины наползали облака, и, похоже, собирался дождь, но наверху пока было солнечно. Исток я все-таки нашел – питаемое ключами озерцо у подножия делювиального склона – и долго стоял, глядя, как вода начинает свой путь в большой мир. Одно из тех тихих гималайских мгновений, когда кажется, что весь мир превратился в огромную часовню.

Затем мое внимание привлекло какое-то движение в тени под двумя кривыми дубами на другой стороне озерца. Я замер, хотя все равно оставался на виду. А оттуда, из-под ствола дуба, из тени, казавшейся еще более глубокой от яркого солнечного света, за мной следили глаза. Примерно на моем уровне от земли. Сначала я подумал, что там медведь, и принялся мысленно оценивать деревья, росшие у меня за спиной, на предмет, куда бы лучше взобраться, но тут существо шевельнулось – вернее, оно моргнуло. Я сразу заметил белки вокруг зрачков. Житель какой-нибудь из окрестных деревень, вышедший на охоту? Едва ли. Сердце у меня начало колотиться, и от волнения я невольно сглотнул. Неужели там, в тени, действительно какое-то лицо?.. Бородатое лицо?..

Разумеется, я догадался, кто это может быть. Йети, неуловимый житель снегов… Снежный человек, черт побери! Наверное, никогда в жизни у меня так сильно не билось сердце. Что делать? Белки глаз… У шимпанзе веки тоже белые; когда они видны, это угрожающий сигнал, и если смотреть шимпанзе прямо в глаза, то можно спровоцировать нападение. Испугавшись, что существо придерживается таких же правил поведения, я наклонил голову и продолжал наблюдать за ним исподлобья. И клянусь, оно тоже мне кивнуло!

Потом снова моргнуло, но глаза больше не появились. Бородатое лицо и силуэт внизу исчезли. Я наконец вздохнул полной грудью, прислушиваясь к малейшим звукам, но, кроме журчания воды, так ничего и не услышал.

Спустя минуты две я перебрался через ручей и осмотрел землю под дубом. Там все заросло мхом, и кое-где было видно, что стоял кто-то по крайней мере такого же веса, как я, но никаких ясных следов, разумеется, не осталось. Вокруг тоже – лишь едва заметные вмятины.

В лагерь я вернулся совершенно ошалевший. Дорогу едва замечал и вздрагивал при каждом шорохе. Можешь себе представить, как я себя чувствовал. Увидеть такое!..

В тот же самый вечер, пока я тихо ел ужин и старался ничем не выдать, что со мной произошло нечто необычайное, разговор неожиданно свернул на йети. Я чуть вилку не выронил. Разговор завел Адракян – он был здорово расстроен, потому что, несмотря на множество следов в окрестностях, ему удалось увидеть лишь несколько белок и раза два обезьян, да и то издали. Разумеется, если бы он почаще проводил ночи на наблюдательных пунктах, ему везло бы гораздо больше. Но так или иначе, ему очень хотелось чем-нибудь выделиться, оказаться в центре внимания, занять сцену и сыграть роль Эксперта.

– А между прочим, йети обитают как раз в таких вот высокогорных долинах, – заявил он обыденным тоном.

Именно в этот момент я чуть не уронил вилку.

– И их существование почти доказано, – добавил Адракян, неприятно улыбаясь.

– Ну что ты такое говоришь, Фил, – упрекнула его Сара. Она нередко делала это в последнее время, что меня совсем не огорчало.

– Нет, в самом деле… – и он пустился в длинную речь, предмет которой и так всем был известен: следы на снегу, что сфотографировал Эрик Шиптон, свидетельство Джорджа Скаллера, отпечатки ног, найденные экспедицией Кронина, и другие показания очевидцев. – Здесь вокруг тысячи квадратных миль непроходимых горных лесов, о чем мы узнали теперь из собственного опыта.

Меня, разумеется, убеждать было не нужно. Да и все остальные с готовностью поддерживали эту гипотезу.

– Вот было бы здорово, если бы мы обнаружили йети, – сказала Валери. – И сфотографировали бы…

– Или нашли тело, – добавил Джон. Видимо, ботаникам гораздо привычнее, когда объект изучения не передвигается.

Фил медленно кивнул.

– Или поймали бы его живьем…

– Мы стали бы знамениты! – закончила Валери.

Теоретики, что с них возьмешь. Может быть, их имена когда-нибудь латинизируют и включат в название вида: Gorilla montani adrakianias-budgeon.

Я просто не мог смолчать.

– Если мы когда-нибудь найдем доказательства существования йети, нашим долгом будет уничтожить их как можно скорее и забыть об этом, – сказал я. Может быть, немного возбужденно.

Все уставились на меня.

– Ради чего это? – спросила Валери.

– Ради йети, разумеется, – холодно ответил я. – Как биологи-бихевиористы, вы, я так полагаю, прежде всего должны заботиться о благополучии изучаемых животных, верно? И о благополучии экосферы, где они обитают. Однако если существование йети подтвердится, и для йети, и для экосферы это обернется катастрофой. Начнется настоящее паломничество в эти места: экспедиции, туристы, браконьеры. Йети в зоопарках, в клетках для приматов. Йети в лабораториях под скальпелями исследователей. Йети – вернее, их чучела – в музеях. – Разговор здорово меня задел. – Я хочу задать вопрос: в чем для нас заключается ценность снежного человека? – Они уставились, не понимая. – Ценность заключается в самом факте, что йети – это загадка, что они за гранью науки. Они – часть дикой природы, к которой мы не можем прикоснуться.

– Я могу понять, что имеет в виду Натан, – заметила Сара в наступившем молчании и так посмотрела на меня, что я тут же потерял мысль. Ее поддержка, оказалось, значила для меня гораздо больше, чем я думал…

Остальные только качали головами.

– Красивый сентимент, – сказала Валери, – но на самом деле изучение вряд ли повлияет на кого-нибудь из них. Зато представь себе, как продвинутся наши познания эволюции приматов!

– Если бы мы нашли йети, это стало бы огромным вкладом в науку, – добавил Фил, бросив на Сару обиженный взгляд. Он действительно верил в то, что говорил, искренне верил.

– Надо думать, находка не повредила бы и нашим перспективам на финансовую поддержку исследований, – вставил Армаат.

– И это тоже, – признал Фил. – Но самое главное, мы должны служить истине! Если мы найдем йети, мы просто обязаны будем объявить о своем успехе, потому что это правда – независимо от наших мыслей и чувств. В любом другом случае начинается сокрытие фактов, фальсификация данных и тому подобное.

Я покачал головой.

– Есть вещи более важные, чем научная добросовестность.

Разгорелся спор, но по большей части все только повторяли уже сказанное.

– Ты – идеалист, – заявил мне Фил спустя какое-то время. – Нельзя заниматься зоологией по-настоящему, не потревожив в какой-то степени объект изучения.

– Может быть, именно поэтому я и оставил науку, – сказал я, но дальше решил не продолжать. Как я мог ему объяснить, что он просто коррумпирован жесткими условиями занятости в этой области до такой степени, что готов на все, только бы создать себе репутацию? Разговор наверняка закончился бы некрасиво. Ему это невозможно было объяснить. Сара, похоже, тоже на меня обиделась. Так что я лишь вздохнул и спросил: – А каково при этом «объекту изучения»?

– Его просто усыпят, исследуют, а потом вернут в привычную среду обитания, – негодующе ответила Валери. – Может быть, оставят одного в неволе, где ему будет гораздо лучше, чем на свободе.

Полный маразм. Даже ботаникам это заявление пришлось не по душе.

– Будем надеяться, что мы никогда его не найдем, – сказала, нахмурясь, Сара. – Тогда и проблем никаких не будет.

– Думаю, нам не о чем беспокоиться, – ехидно заметил Армаат. – Зверь, предположительно, ведет ночной образ жизни.

Намекалось, естественно, на нежелание Фила дежурить по ночам на наблюдательных пунктах.

– Именно поэтому я хочу установить наблюдательный пункт в верхней долине, – отрезал Фил, которому надоели насмешки Армаата. – Натан, ты мне будешь нужен, чтобы устроить пункт.

– И чтобы найти дорогу, – съязвил я.

Остальные продолжали спорить. Сара встала на мою сторону – во всяком случае она поддерживала мою точку зрения, – а я сам отправился спать, весь в тревожных размышлениях о той фигуре в тени, что видел днем. Фил проводил меня подозрительным взглядом.

Утром он настоял на своем решении, и мы устроили маленький наблюдательный пункт в верхней долине к западу от того места, где я видел йети. Прячась на платформе в ветвях дуба, мы провели там несколько ночей подряд и видели много гималайских пятнистых оленей, а как-то раз на заре и несколько обезьян. Казалось бы, Фил должен быть доволен, но он день ото дня становился все мрачнее. Из его недовольного бормотания я уяснил, что он с самого начала мечтал найти снежного человека, что он прибыл сюда в надежде на такое вот большое открытие.

И однажды ночью это случилось. На небе висела луна в три четверти, и тонкие облака пропускали почти весь ее свет. Часа за два до рассвета я задремал, и Адракян толкнул меня локтем, затем молча указал на дальнюю сторону небольшой заводи.

Там, в тени, двигалась еще какая-то тень. Полоска лунного света на воде, и вдруг на ее фоне появился вертикальный силуэт. Какое-то мгновение я очень четко видел голову – высокий, странной формы мохнатый череп. Существо очень походило на человека.

Мне хотелось крикнуть, предупредить. Вместо этого я лишь повернулся на платформе: она чуть скрипнула, и фигура исчезла в ту же секунду.

– Идиот! – прошептал Фил. Судя по выражению его лица в лунном свете, он готов был меня убить. – Я иду за ним!

Фил спрыгнул с дерева и вытащил из кармана, как мне показалось, пистолет с усыпляющими ампулами.

– Ты ничего не найдешь в такой темноте! – прошептал я, но он уже скрылся.

Я слез с ветки и двинулся за ним, хотя до сих пор не понимаю, зачем.

Что такое здешние леса ночью, ты сам знаешь. Животных никаких все равно не увидишь, а уж дорогу-то и вовсе не разобрать. Но надо отдать Адракяну должное, двигался он быстро и не очень шумно. Я сразу потерял его из вида и лишь изредка слышал вдали треск сучьев. Прошло больше часа, я продолжал бесцельно бродить по лесу. Когда я вернулся к речушке, луна уже скрылась и небо на востоке слегка порозовело.

Я обогнул огромный валун на берегу и едва не налетел на снежного человека – словно мы шли навстречу друг другу по заполненной народом улице и, чтобы не столкнуться, одновременно сделали шаг в одну и ту же сторону. Ростом он был чуть пониже меня, все его тело и голову покрывал темный мех, и только лицо оставалось чистым – участок розоватой кожи, в сумерках даже похожий на человеческое лицо. Нос – наполовину человеческий, наполовину обезьяний, широкий, но длинный – словно продолжение затылочного гребня, идущего по черепу. Широкий рот и очень широкая нижняя челюсть, скрытая мехом, хотя, в общем-то, все в пределах человеческих пропорций. Высокие, изогнутые надбровные дуги, как будто на его лице навсегда застыло удивленное выражение. В свое время у меня был кот, так вот у него морда выглядела точно так же.

Впрочем, в тот миг, я думаю, он и в самом деле был удивлен. Мы оба замерли, словно деревья, чуть покачивающиеся на ветру. Я даже не дышал. Что делать? В руке у него я заметил короткую гладкую палку, а на шее в меху – какие-то побрякушки, нанизанные на веревочку. Лицо, орудия труда, украшения – видимо, в душе я все-таки по-прежнему ученый и не до конца потерял способность рассуждать, потому что сразу подумал: «Какие же они приматы? Они – гоминиды!»

Словно в подтверждение моих мыслей, йети заговорил – что-то коротко промычал и пискнул, затем несколько раз втянул воздух, отогнул верхнюю губу (клыки у него будь здоров!) и, тихо присвистнув, посмотрел на меня вопросительным взглядом, таким спокойным, мягким и умным, что, казалось, тут трудно не понять и не ответить.

Я медленно поднял руку и попытался сказать:

– Привет.

Понимаю, глупо. Но что бы ты сказал, столкнувшись со снежным человеком нос к носу? В любом случае у меня получилось лишь сдавленное, хриплое «Пррт».

Он наклонил голову в сторону и повторил:

– Пррт. Пррт. Пррт.

Затем вдруг подался вперед, уставился вдоль ручья и замер с открытым ртом, прислушиваясь к чему-то за моей спиной, после чего посмотрел на меня серьезным оценивающим взглядом – клянусь тебе, никаких сомнений на этот счет у меня нет.

Сверху по течению донесся треск сучьев. Йети схватил меня за руку, и, взобравшись по крутому берегу, мы буквально через несколько секунд скрылись в лесу, пронеслись между деревьями и залегли бок о бок за большим повалившимся стволом в чавкающий влажный мох. Рука болела.

Из-за поворота появился Фил Адракян в совершенно растерзанном виде. Похоже было, он продирался сквозь кусты и разорвал в нескольких местах свою дутую нейлоновую куртку: при каждом шаге из прорех клочьями лез искусственный пух и стелился за ним по ветру, словно белый шлейф. Кроме того, где-то по дороге он упал в грязь. Йети прищурился и смотрел на Фила, не отрывая взгляда: белый пуховый шлейф его явно заинтриговал.

– Натан! – кричал Фил: видимо, его все еще переполняла энергия. – Ната-а-а-а-ан! Я его видел! Натан, где ты, черт подери!

Наверное, никогда в жизни я не чувствовал себя так славно.

Когда Фил скрылся за следующим поворотом, йети сел и привалился спиной к бревну, как усталый турист с рюкзаком. Встало солнце. Он что-то присвистывал и попискивал, глубоко дышал и наблюдал за мной внимательным взглядом. Что он, интересно, думал? В те минуты я и представить себе не мог. Меня это даже немного пугало: ведь неизвестно, что могло случиться в следующую секунду.

Руки йети – тоньше и длиннее человеческих – осторожно ощупывали мою одежду. Затем он дотронулся до своего ожерелья и стянул его через голову. Толстые морские ракушки были нанизаны на плетеную веревку. Ракушки явно ископаемые, очень похожие на ракушки гребешка – свидетельство тех давних эпох, когда Гималаи были под водой. Трудно сказать, что думал о них сам снежный человек, но, без сомнения, они представляли для него какую-то ценность. Как-никак, предмет материальной культуры.

Долгое время йети просто смотрел на свое ожерелье, затем осторожно надел его мне на шею. Меня будто жаром обдало, глаза заволокло слезами, горло сдавило. Я чувствовал себя так, словно из-за дерева только что выступил Господь и благословил меня неизвестно на что. Я такого просто не заслуживал.

Потом йети вскочил и, покачиваясь на кривых ногах, ушел в лес. Он даже не обернулся ни разу. Я остался один в лучах утреннего солнца, с тяжелым ожерельем на груди. Рука по-прежнему болела. Значит, это действительно было. Мне не приснилось. Меня действительно благословили.

Собравшись наконец с мыслями, я двинулся вниз по течению и обратно в лагерь. Ожерелье спрятал поглубже в кармане стеганой куртки и по дороге до лагеря продумал ответы на все возможные вопросы.

Фил был уже там и без умолку трещал, собрав вокруг себя всю группу.

– А вот и Натан! – закричал он. – Где ты пропадал? Я уже начал думать, что они тебя сцапали!

– Тебя искал, – ответил я, без труда разыгрывая раздражение. – И кто такие «они»?

– Йети, идиот! Ты его тоже видел, не прикидывайся! Я бросился за ним вдогонку и видел его еще раз выше по течению.

Я пожал плечами и взглянул на него с сомнением.

– Ничего я не видел.

– Значит, не там смотрел. Нужно было идти за мной. – Он повернулся ко всем остальным. – Надо на несколько дней перенести лагерь в ту долину, но очень тихо. Это же уникальная возможность!..

Валери кивала, и Армаат, и даже у Сары появился в глазах какой-то блеск. Ботаники тоже, видимо, обрадовались приключению.

Я возражал, говорил, что будет трудно перенести весь лагерь в верхнюю долину, что мы распугаем так всех зверей, которые там еще есть, убеждал Фила, что он видел медведя. Но мои доводы на него не действовали.

– У того существа, что я заметил, был затылочный гребень, и оно передвигалось на двух ногах. Это снежный человек.

Несмотря на мои протесты, они все-таки собрались перенести лагерь в верхнюю долину и заняться интенсивными поисками йети. Я просто не знал, что делать. Если бы я стал протестовать активно, они наверняка заподозрили бы, что я тоже видел снежного человека. А каких-то особых способностей незаметно разрушать чужие планы у меня, увы, не было – поэтому, в частности, я и оставил университет.

Я уже совсем отчаялся придумать что-нибудь, но тут мне на выручку пришла погода: задолго до начала сезона дождей вдруг разразилась гроза, и у меня появилась идея. Ложе реки в нашей долине было хоть и глубокое, но с крутыми берегами, и один хороший дождь в течение дня быстро поднял бы уровень воды до предела. Чтобы попасть в три верхние долины, нам нужно было пересечь мост, и еще два ждали нас на обратном пути к аэродрому.

Короче, у меня появился шанс. Посреди ночи я выбрался из палатки и направился к мосту. Обычная деревенская работа: две груды больших камней на каждом берегу удерживали три распиленные вдоль бревна, перекинутые через реку. Вода уже подмывала основания опор. Я немного поработал длинным шестом, вклинив его между бревнами, и опора на нашем берегу рухнула. Странное возникает ощущение, когда разрушаешь мост – одно из наиболее ценных творений человека в Гималаях, – но я старался от души. Быстро освободил концы бревен и пустил первое по течению. Два других тоже не заставили долго себя ждать. Я же пробрался в свою палатку и лег.

Вот и все. Наутро, когда обнаружилось, что моста нет, я с сожалением покачал головой и добавил, что ниже по течению потоп будет еще хуже. Потом спросил, хватит ли у нас продовольствия, чтобы пересидеть тут сезон дождей. Разумеется, таких больших запасов не было, и спустя час – все это время с неба лило как из ведра – Армаат, Валери и ботаники решили, что сезон дождей и впрямь уже начался. Визгливые протесты Фила никого не убедили, так что мы свернули лагерь и на следующее утро двинулись в обратный путь. Стоял легкий туман, а к полудню он и вовсе уступил место ослепительному солнечному свету, лучи которого отражались в миллионах капель влаги. Но к тому времени мы прошли уже значительную часть пути, и назад ходу не было.

Такие дела, Фредс. Ты еще не выбросил это письмо? Да, я солгал им, скрыл информацию и в конце концов отпугнул экспедицию своих коллег, которые меня же и наняли, от исследований. Но ты ведь понимаешь, что я просто обязан был это сделать. Там, в горах, живут разумные мирные существа. Цивилизация их наверняка уничтожит. А этот йети, что прятался вместе со мной… Каким-то образом он почувствовал, что я на их стороне. Вот за это доверие я бы, наверно, и жизнь отдал, честное слово. Предать их – просто немыслимо.

На обратном пути Фил продолжал настаивать, что видел снежного человека, а я всячески его осмеивал до тех пор, пока Сара не начала бросать в мою сторону странные взгляды. К концу перехода, когда мы почти вышли к Дж., они, к моему сожалению, снова сблизились. Может быть, ей стало жалко Фила, а может, она догадывалась, что я их обманул. Не исключено, что так оно и было: Сара знала меня достаточно хорошо. Но так или иначе, это действовало на меня угнетающе, и я ничего не мог поделать. Я должен был скрывать то, что мне известно, и лгать, хотя это рушило нашу давнюю дружбу и мучило меня самого. Как только мы вернулись в Дж., я сказал всем «До свидания», нисколько не сомневаясь, что присущие зоологической науке трудности с финансированием удержат их вдали от Гималаев очень надолго – и слава богу. Что же касается Сары – черт!.. – с ней я распрощался насовсем, и возможно, в моих словах чувствовался какой-то упрек. Короче, они полетели, а я отправился в Катманду своим ходом – чтобы не быть рядом с ней и чтобы привести свои мысли в порядок.

Ночи в этом переходе казались такими длинными, что я в конце концов решил описать происшедшее со мной, чтобы как-то себя занять. Надеялся, это поможет справиться с переживаниями, но, сказать по правде, я никогда не чувствовал себя более одиноким. Хотя признаюсь, я испытывал немалое удовольствие, представляя, как ты сходишь с ума, читая мое письмо. Я просто вижу, как ты скачешь по комнате и по своей привычке орешь во весь голос: «НЕ МОЖЕТ БЫТЬ» Надеюсь, у меня будет возможность рассказать тебе об этом происшествии более подробно, когда мы встретимся осенью в Катманду. До встречи.

Твой друг Натан.

III

Чтоб я сдох! Я дочитал письмо, но кроме долгого «Да-а-а-а» на ум ничего не приходило. Вернувшись к началу, я стал читать во второй раз, но потом пропустил несколько страниц и принялся перечитывать самое интересное. Встреча со знаменитым Снежным Человеком! Ну и дела! Конечно, этому парню, Натану, не удалось добиться от него ничего, кроме «Пррт», но обстоятельства действительно были необычные, и он сделал все, что мог.

Мне самому всегда хотелось встретить снежного человека. Сколько раз, просыпаясь перед самой зарей в Гималаях, я уходил в сторону от лагеря отлить или просто прикинуть, какой нас ждет день, и почти всегда, особенно в высокогорных лесах, тревожно оглядываясь вокруг заспанными глазами, задавался вопросом: «А не движется ли вот там что-то?.. Не прячется ли там некое таинственное существо?..»

Разумеется, никогда ничего там на самом деле не было. И я обнаружил, что немного завидую этому Натану. Надо же, какая невероятная удача! Почему этот йети, представитель самой скрытной расы в Центральной Азии, так ему доверился? Вопрос не оставлял меня в покое несколько дней подряд, хотя я и занимался своими неотложными делами. Мне очень хотелось узнать что-нибудь еще. Я проверил регистрационный журнал отеля, пытаясь отыскать Натана или Джорджа Фредерикса, и нашел маленькую аккуратную роспись Натана в середине июня, но ни разу не встретил Джорджа или «Фредса», как его называл Натан. Из письма следовало, что они оба должны быть здесь осенью, но где именно?

Потом, однако, мне пришлось заниматься отправкой тибетских ковров в Штаты, потом моя компания пожелала, чтобы я получил в Министерстве туризма разрешение на три новых «видеомаршрута», и одновременно в Центральном иммиграционном бюро решили, что я пробыл в стране уже достаточно долго. Чтобы утрясти все эти дела в городе, где на простую отправку письма может порой уйти целый день, мне пришлось потратить немало времени и сил, и я почти забыл о письме.

Но однажды, скрываясь от яркого солнца на прозрачном голубом небе, я вернулся в «Стар» после полудня и застал сцену погрома у полки с невостребованной почтой: какой-то тип сорвал ее со стены и раскидал несчастные бумажные трупы по всей лестничной площадке первого этажа. У меня тут же возникло ощущение, что я скорее всего знаю, в чем тут дело. Было удивление, было некоторое чувство вины, но в целом ситуация даже доставляла мне удовольствие. Подавив в себе всплеск вины, я обошел обоих клерков, которые возмущенно тараторили на непальском, и обратился к расстроенному человеку, учинившему весь этот разгром.

– Может быть, я смогу вам помочь?

Он выпрямился и взглянул мне в глаза. Сразу видно, прямая натура.

– Я разыскивал своего друга, который обычно останавливается в этом отеле. – Он пока держал себя в руках, но был уже близок к панике. – Дежурные уверяют, что его не было здесь целый год, однако летом я отправил сюда письмо, и оно исчезло.

Есть контакт! Не моргнув глазом, я сказал:

– Может быть, он забежал и взял письмо, не останавливаясь в отеле.

Мужчина дернулся, словно я всадил в него нож. Выглядел он примерно так, как я и представлял из его письма-эпопеи: высокий, стройный, темноволосый. Густая и шелковистая, похожая на мех борода, аккуратно выбритая на шее и под глазами – почти что идеальная борода, я бы сказал. Имей такую бороду, да еще пиджак с кожаными заплатками на локтях, и место на кафедре любого американского университета тебе почти обеспечено.

Однако он был серьезно встревожен, хотя и старался этого не показывать.

– Просто не знаю тогда, как его искать…

– Вы уверены, что он в Катманду?

– Должен быть. У него через две недели восхождение. Но он всегда останавливается здесь!

– Иногда отель бывает переполнен. Возможно, ему пришлось остановиться где-нибудь еще.

– Да, наверно. – Он вдруг осознал, что, забывшись, разговорился с совершенно незнакомым человеком. Его ясные серо-зеленые глаза сузились, и он взглянул на меня в упор.

– Джордж Фергюссон, – произнес я, протягивая руку.

Он попытался сдавить мою ладонь, но я вовремя среагировал.

– Меня зовут Натан Хау. Забавно, однако, – сказал он без улыбки. – Я разыскиваю Джорджа Фредерикса.

– Действительно, странное совпадение. – Я принялся собирать с пола перегнутые пополам конверты. – Но может быть, я смогу вам помочь. Мне и раньше приходилось разыскивать друзей в Катманду. Это нелегко, но все-таки возможно.

– В самом деле? – Он словно ухватился за брошенный мной спасательный круг.

– Конечно. Если ваш друг собирается участвовать в восхождении, он должен купить разрешение в Центральном иммиграционном бюро. А при покупке положено указывать свой обратный адрес. Я провел в бюро бог знает сколько времени, и у меня там есть друзья. Надо просто сунуть пару сотен рупий, и они узнают нам адрес.

– Фантастика! – Теперь он выглядел как Воплощенная Надежда и буквально дрожал от возбуждения. – Может, мы двинемся прямо сейчас?

Я понял, что дама его сердца, подружка Беспринципного, вычислила Натана совершенно правильно – идеалист, причем все его идеи светились изнутри, словно пламя фонаря за стеклом. Только слепая женщина могла не заметить, как он к ней относится, и я невольно подумал: как же все-таки относилась к нему сама Сара?

Покачав головой, я ответил на его вопрос:

– Третий час. Сегодня они уже закрылись. – Мы повесили полку обратно на стену, и клерки вернулись к стойке. – Но есть еще несколько вариантов, если вы хотите попытаться. – Запихивая письма на место, Натан взглянул в мою сторону и кивнул. – Когда здесь все бывает занято, я обычно иду в соседний отель. Можно проверить там.

– О'кей, – ответил Натан, загораясь новой надеждой. – Пошли.

Мы вышли из «Стар» и свернули направо, в «Лодж-Плезант». Да, действительно, Джордж Фредерикс у них останавливался. Но отбыл только сегодня утром.

– О боже, не может быть! – воскликнул Натан так горестно, словно ему сообщили, что его друг умер. Состояние паники неотвратимо приближалось.

– Может. Он отправляться на большой гора, – подтвердил дежурный за стойкой, улыбаясь до ушей от того, что сумел отыскать нужную фамилию в своем гроссбухе.

– Но он должен был идти только через две недели! – возмутился Натан.

– Может быть, он решил сначала побродить в одиночку, – сказал я. – Или с друзьями.

Все. Для Натана это стало последней каплей. Паника, отчаяние. Ноги уже не держали его, пришлось сесть в кресло. Я поразмыслил еще немного.

– Если он собирался лететь, то я слышал, что все рейсы непальской авиакомпании в горы сегодня отменены. Возможно, ваш друг вернулся и отправился обедать. Он хорошо знает Катманду?

– Не хуже других, – мрачно кивнул Натан.

– Тогда попробуем «Старый Венский Двор».

IV

В голубизне раннего вечера Тамель бурлил как обычно. Вспыхивали огни витрин, открывавшихся прямо на мостовую, и кругом мельтешили люди. Большие «Лендроверы» и маленькие такси марки «Тойота» пробирались сквозь толпы, сигналя почти непрерывно; коровы на улицах пережевывали жвачку и удивленно разглядывали это столпотворение, словно их каким-то волшебным образом перенесли сюда прямо с пастбища всего несколько секунд назад.

Мы с Натаном двигались друг за другом вдоль витрин, уворачиваясь от велосипедов и перескакивая через частые лужи. Мимо проплывали магазины ковров и альпинистского снаряжения, рестораны, букинистические лавки, туристические агентства, отели, сувенирные киоски, и, пробираясь к своей цели, мы на каждом шагу отвергали многочисленные предложения снующих на улицах молодых людей: «Деньги меняем?» – «Нет». – «Хотите покурить?» – «Нет». – «Ковры не нужны?» – «Нет». – «Отличный гашиш!» – «Нет». – «Деньги меняем?» – «Нет». Давным-давно уже я довел процедуру передвижения по улицам Катманду до совершенства и просто говорил «Нет» практически каждому встречному: «Нет-нет-нет-нет-нет-нет». У Натана был другой метод, который срабатывал ничуть не хуже, а может быть, даже и лучше, так как некоторые уличные торговцы, похоже, считали, что я отказываюсь недостаточно убедительно. Натан вежливо кивал, глядя человеку прямо в глаза, а затем говорил: «Нет, спасибо» и оставлял оторопевших торговцев позади.

Мы миновали ресторан «К.С.», просочились через Таймс-сквер – кривой перекресток, постоянно забитый машинами, – и двинулись вниз по улице, что вела из Тамеля в собственно Катманду. В дверях одного из магазинчиков стояли двое торговцев и подпевали за кассетой «Пинк Флойд»: «Нам не нужно образование, и над мыслью не нужен контроль». Я засмотрелся и чуть не попал под велосипед. Потом улица стала шире, и появился асфальт. Я оттолкнул в сторону черного козла, и, перепрыгнув через огромную лужу, мы свернули под арку в одном из ветхих строений. Затем еще поворот и вверх по стертым каменным ступеням.

– Ты здесь уже бывал раньше? – спросил я.

– Нет, я всегда хожу в «К.С.» или в «Ред-сквер». – Судя по выражению лица Натана, место, куда я его вел, восторга у него не вызывало.

Поднявшись по ступеням, мы открыли дверь и оказались в Австро-Венгерской Империи: белые скатерти, зал, поделенный на секции перегородками из полированного дерева, красные обои с орнаментом из лилий, мебель с плюшевой обивкой, изящные вычурные лампы над каждым столом и сам воздух, насыщенный густыми запахами квашеной капусты и гуляша. Все, как положено, – за исключением, может быть, звуков автомобильных гудков, проникавших с улицы.

– Боже! – произнес Натан. – Как они все это сделали? Здесь?..

– Это в основном ее заслуга…

К нам подошла крупная полноватая женщина с дружелюбной улыбкой – хозяйка ресторана и местный кулинарный гений – и поздоровалась со мной на английском, хотя и с жестким немецким акцентом.

– Здравствуй, Ева. Мы ищем друга… – Тут Натан пронесся мимо нас и бросился к небольшой секции в дальнем конце зала.

– Похоже, мы уже найти, – сказала Ева, улыбаясь.

Когда я подошел к столику, Натан все еще тряс за руку невысокого длинноволосого человека лет под сорок возрастом, то и дело хлопал его по спине и что-то облегченно лепетал – словно у него камень с души свалился.

– Слава богу, Фредс, что я тебя нашел!

– Я тоже рад тебя видеть, дружище. Очень, кстати, удачно, что ты меня отыскал: я уже собирался махнуть сегодня утром в горы с британской группой, но Самая-Ненадежная-В-Мире-Авиакомпания опять облажалась. – У Фредса был чуть заметный южный (или попросту говоря, деревенский) акцент, и говорил он, пожалуй, быстрее, чем все, кого я когда-либо встречал.

– Я уже знаю, – сказал Натан, потом поднял взгляд и заметил меня. – Вообще-то, тебя вычислил мой новый друг. Джордж Фергюссон. А это Джордж Фредерикс.

Мы пожали друг другу руки.

– Отличное имя! – сказал Джордж. – Можешь звать меня Фредс. Меня все так зовут.

Мы уселись за его столик, и Фредс объяснил, что друзья, с которыми он собирался в горы, отправились искать себе комнаты.

– Что ты собираешься делать, Натан? Я даже не знал, что ты в Непале. Думал, ты где-нибудь там, в Штатах, спасаешь диких животных в заказниках или еще что-нибудь в таком же духе.

– Было дело, – ответил Натан, и на лице его появилось суровое непреклонное выражение. – Но мне пришлось вернуться. Послушай, ты что, не получил мое письмо?

– Нет. А ты мне писал?

Натан остановил взгляд на мне, и я постарался принять как можно более невинный вид.

– Я думаю, тебе можно довериться, – сказал он наконец. – Мы не очень хорошо знакомы, но ты здорово помог мне сегодня, и так складываются обстоятельства, что…

– Выбирать не приходится?

– Нет, я не это имею в виду. Обстоятельства таковы, что я не могу сейчас слишком осторожничать. Но мне нужна помощь – и прямо сейчас. – Он снова был предельно серьезен.

– Шучу, – заверил его я, стараясь выглядеть достойным доверия, преданным и так далее, что было довольно сложно, потому что с лица Фредса не сходила широкая улыбка.

– Ну, в общем так, – начал Натан, обращаясь к нам обоим. – Я должен рассказать вам, что случилось со мной во время экспедиции, в которой я участвовал весной. Мне все еще не легко говорить об этом, но…

И наклонив голову вперед, пригнувшись к столу и понизив голос, он рассказал нам ту историю, о которой я уже знал из его «потерявшегося» письма. Мы с Фредсом тоже наклонились вперед, и наши головы почти сошлись над столом. Я как мог изображал удивление и недоверие в нужных местах, но особенно беспокоиться на этот счет не приходилось – Фредс удивлялся за двоих.

– Не может быть, – шептал он. – Нет. Невероятно! Даже поверить трудно. Он просто стоял там? Не может быть! Черт побери! С ума можно сойти! Бесподобно! Что? Боже, нет! Ты рехнулся!

Потом Натан рассказал, как йети подарил ему ожерелье, и, как предсказывало письмо, Фредс вскочил из-за столика, потом наклонился и заорал:

– НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

– Ш-ш-ш! – зашипел Натан и, чуть не лежа на скатерти, добавил: – Успокойся, Фредс! Сядь, пожалуйста!

Фредс сел, и Натан продолжил рассказ под аккомпанемент восторженных возгласов («Ты снес ЭТОТ ЧЕРТОВ МОСТ?!?» – «Ш-ш-ш!»), а когда он закончил, мы в полном изнеможении откинулись на спинки стульев. Спустя какое-то время остальные посетители ресторана перестали на нас пялиться, и я, прочистив горло, сказал:

– Но ты дал нам понять, что проблема этим не исчерпана… Или возникла новая?

Сморщив губы, Натан кивнул.

– Адракян вернулся в Штаты и все-таки раздобыл денег у какого-то старого богача, который в свое время увлекался охотой на крупных хищников. Некто Дж. Ривс Фицджералд. Теперь у него что-то вроде фотозоопарка в его поместье. Он прибыл сюда вместе с Адракяном, Валери и Сарой, а по прибытии вся группа сразу отправилась к той нашей стоянке, где мы были весной. Я об этом узнал от Армаата и тут же вылетел в Непал. Мне удалось узнать, что буквально через несколько часов после моего прибытия они сняли номер в «Шератоне». Коридорный сказал, что они приехали в «Лендровере» с закрытыми окнами, и он видел, как они провели наверх какого-то очень странного гостя, а теперь заперлись у себя в номере и охраняют его как форт. Боюсь, им все-таки удалось поймать йети.

Мы с Фредсом переглянулись.

– Давно это было? – спросил я.

– Всего два дня назад! Я с тех пор разыскивал Фредса и просто не знал, что делать.

– А что эта Сара? – спросил Фредс. – Она все еще с ними?

– Да, – проскрежетал зубами Натан, глядя в стол. – Я не могу в это поверить, но она с ними. – Он покачал головой. – Если они действительно его поймали, тогда йети конец. Для йети это обернется катастрофой.

Похоже было, что он прав. Фредс по инерции кивал, соглашался только потому, что это говорил Натан.

– Ха! У них там сейчас, как в зоопарке!

– Так вы поможете? – спросил Натан.

– Разумеется! О чем речь? – Фредс даже удивился, что Натан об этом спросил.

– С удовольствием, – сказал я и сказал правду: каким-то образом Натану удалось вызвать у меня искреннее желание помочь.

– Спасибо, – произнес Натан с явным облегчением. – Но как же с тем восхождением, Фредс?

– Нет проблем. Я все равно пристроился к ним уже поздно – так, ради развлечения. У них полная команда, и они прекрасно обойдутся без меня. Кроме того, я даже сомневался, стоит ли идти с ними. Они берут с собой игру для эрудитов, чтобы не свихнуться со скуки во время привалов. Мы ее вчера опробовали, и, ты сам знаешь, я в этом деле силен – кроме, может быть, вопросов по истории, литературе и шоу-бизнесу – но это английский вариант игры. Короче, мы немного выпили, начали играть, и оказалось, они играют совсем по другим правилам! У нас, когда ты не знаешь ответа, все просто говорят: «Ладно, в следующий раз», и игра продолжается, а тут подходит моя очередь, и я выбираю «спорт и развлечения», где я особенно хорошо разбираюсь. Они достают карточку и спрашивают: «Кто закатил триста шестьдесят пять мячей подряд во время чемпионата по крикету в Вест-Индии в 1956 году?» или еще что-нибудь в таком же духе, а сами ржут – чуть не помирают. Все повскакивали и давай вокруг меня плясать и орать: «Ты не знаешь, ты не знаешь! Ты даже понятия не имеешь, кто закатил эти хреновы мячи. Не знаешь, не знаешь!» Тут и с мыслями-то не соберешься, чтобы ответить. Так что ну их… Может быть, я бы потом пожалел, что пошел с ними. Лучше я останусь и помогу вам.

Мы с Натаном только согласились.

Затем Ева принесла заказы, которые мы сделали, когда Натан закончил свой рассказ. И ведь что удивительно, кухня в «Старом Венском Дворе» даже лучше, чем убранство ресторана. Такие блюда были бы на высоте в любом цивилизованном городе, а уж в Катманду, где почти все немного напоминает вкусом картон, им просто цены нет.

– Ты только посмотри на этот бифштекс! – восхищенно произнес Фредс. – Где они, черт возьми, берут говядину?

– А ты никогда не задумывался о том, как здесь справляются с перенаселением священных коров на улицах? – спросил я.

Фредсу шутка понравилась.

– Представляешь, как они тайком затаскивают одну из этих громадин на зады, а потом – бэмс!

Натан с сомнением потыкал вилкой свой шницель. Однако обед оказался выше всяких похвал, и по ходу дела мы обсудили стоящие перед нами задачи. Как всегда в подобных ситуациях, у меня уже созрел план.

V

Не припомню случая, чтобы взятка в Катманду не сделала свое дело, но в ту неделю служащих «Эверест Шератон Интернэшнл» словно подменили. Сколько я ни предлагал, они даже слышать ни о чем не хотели, тем более в чем-то участвовать. Что-то было явно не так, и я начал подозревать, что мы недооценили возможности чековой книжки Дж. Ривса Фицджералда. Короче, план «А» – план проникновения в номер Адракяна – провалился, и я отправился в бар на первом этаже, где, спрятавшись в угловой секции, ждал меня Натан, для маскировки напяливший темные очки и австралийскую фетровую панаму. Новости ему очень не понравились.

«Эверест Шератон Интернэшнл» – это не совсем тот «Шератон», какие компания расставила по всему свету: качество обслуживания тут примерно такое же, как в самом обычном мотеле, но в Катманду это тянет на все пять звездочек. Одним словом, такая же редкость, как «Старый Венский Двор». Бар вроде тех, что можно найти в любом аэропорту, а в соседнем помещении – казино, которое, судя по доносившимся оттуда взрывам хохота, никто не воспринимал всерьез. Мы с Натаном потягивали коктейли и ждали Фредса: он обследовал отель снаружи.

Натан вдруг схватил меня за руку и прошептал:

– Не оборачивайся!

– О'кей.

– О боже! Они, должно быть, наняли целый взвод частной охраны. Ты только посмотри на этих парней… Нет, не оборачивайся!

Я незаметно бросил взгляд на группу, появившуюся у входа в бар. Одинаковые ботинки, одинаковые пиджаки, и у каждого под левой рукой что-то выпирает. Все ладные, стройные, почти что с военной выправкой… По правде сказать, они немного напоминали Натана, если, конечно, сбрить у того бороду.

– М-да, – произнес я. На обычных туристов эти ребята совсем не походили, и мне подумалось, что у Фицджералда, должно быть, очень большой счет в банке.

Затем появился Фредс и уселся за наш столик.

– Есть проблемы, – коротко сказал он.

– Ш-ш-ш! – предостерег его Натан. – Ты заметил вон тех парней?

– Я знаю, – ответил Фредс. – Это агенты секретной службы.

– Что-о-о? – произнесли мы одновременно с Натаном.

– Агенты секретной службы.

– Ну только не говори мне, что Фицджералд близкий друг Рейгана… – начал было я, но Фредс покачал головой и улыбнулся.

– Нет-нет. Они здесь с Джимми и Розалин Картерами. Вы что, ничего не слышали?

Натан недоуменно затряс головой, но у меня в памяти вдруг всплыло, что я слышал о чем-то таком несколько недель назад.

– Он хотел увидеть Эверест?

– Точно. Я их даже встретил в Намче на прошлой неделе. А теперь они возвращаются и решили остановиться на обратном пути здесь.

– Боже! – пробормотал Натан. – Секретная служба! Здесь?!

– Они, в общем-то, неплохие парни, – сказал Фредс. – Мы с ними довольно долго разговаривали в Намче. Прямые, конечно, даже, я бы сказал, очень прямые, но ничего. Рассказывали нам, какие новости на чемпионате по бейсболу и что у них за работа, и все такое. Правда, если спросить их про Картеров, они просто смотрят мимо, словно никто ничего не говорил – дикое ощущение, – но в остальном вполне нормальные парни.

– А здесь-то они что делают? – спросил я, не совсем еще поверив в происходящее.

– Джимми захотелось увидеть Эверест. Они все махнули вертолетом до Намче, а оттуда двинулись к Эвересту – вот так, просто, словно никогда не слышали про высотную болезнь. Я только что разговаривал с одним из этих парней – мы еще там познакомились, в горах, – и он рассказал, как все было. Розалин добралась до пятнадцати тысяч футов и повернула обратно, но Джимми пошел дальше. У него целая команда этих молодых крепких парней из секретной службы – для безопасности, – но они все вдруг начали болеть, и их каждый день вывозили вертолетом, кого с высотной болезнью, кого с пневмонией или еще с чем, пока не осталось почти никого. Ему самому-то сейчас сколько, за шестьдесят? Так вот, пока все эти молодые здоровые парни падали один за другим, как мухи, он добрался до Кала-Патхара, а потом и до базового лагеря у подножия Эвереста.

– Чудеса! – сказал я. – Рад за него. Но теперь они вернулись.

– Да, впитывают атмосферу Катманду.

– Очень некстати.

– Имеешь в виду, что нам теперь никак не заполучить ключ от номера, где держат йети?

– Ш-ш-ш! – яростно зашипел Натан.

– Извини, забылся. Однако нам надо что-то придумать. Картеры пробудут здесь еще неделю.

– Может быть, через окно? – предложил я.

Фредс покачал головой.

– Мне туда забраться – раз плюнуть, но у них окна прямо над садом, а там всегда полно народа.

– Черт! – отозвался Натан и одним махом проглотил свой виски. – Филу вполне может прийти в голову объявить о… о том, какую он сделал находку, прямо сейчас – устроит пресс-конференцию, пока Картеры еще здесь. Отличный способ быстро добиться повышенного внимания прессы, и это очень даже в его духе.

Мы пропустили еще по две рюмки и продолжали думать.

– А знаешь, Натан, – медленно произнес я, – есть еще один вариант, который мы пока еще не обсуждали, но тебе придется играть тут главную роль.

– Что ты имеешь в виду?

– Сара.

– Что? Боже, нет. Нет. Я не смогу. Как я с ней буду разговаривать? В самом-то деле? Это просто… Да и не хочу я!

– Но почему?

– Она не станет меня слушать. – Натан посмотрел в свой бокал и в раздражении раскрутил оставшийся на дне виски. В голосе его появилась обида: – Скорее всего она просто расскажет про нас Филу, и вот тогда мы точно влипнем.

– Не уверен. Мне кажется, она не такой человек. Как ты думаешь, Фредс?

– Не знаю, – удивленно ответил Фредс. – Я никогда ее не видел.

– Нет, в самом деле, она просто не может так поступить… – Решив, что это пока наш единственный шанс, я не отставал от Натана. Он упирался и в конце концов, так и не поддавшись на мои уговоры, предложил уходить.

Мы оплатили счет и двинулись к выходу. Но в фойе, когда мы были почти уже у самых стеклянных дверей, Натан вдруг остановился как вкопанный. Секунду спустя в фойе вошла высокая привлекательная женщина в больших круглых очках. Натан все еще стоял на месте. Я сразу же догадался, кто эта женщина, и толкнул его в бок.

– Помни, ради чего мы все это делаем.

Очень вовремя. Натан сделал глубокий вздох и, когда женщина проходила мимо нас, сорвал с себя шляпу и темные очки.

– Сара!

Женщина испуганно отскочила назад.

– Натан! Боже! Что ты… Почему ты здесь?

– Ты прекрасно знаешь, почему я здесь, Сара, – произнес Натан мрачным тоном, расправил плечи и уставился на нее горящими глазами. Наверно, если бы дело происходило в суде и эту женщину судили за убийство его матери, даже тогда Натану вряд ли бы удалось выразить взглядом более сильные чувства.

– Что… – начала она, но не справилась с голосом.

Губы Натана изогнулись в презрительной гримасе. Я решил, что он слегка переигрывает, и уже хотел было вмешаться в разговор, чтобы как-то сгладить враждебность, но Натан вновь заговорил, и в его голосе послышалась настоящая боль:

– Я никогда не думал, что ты на такое способна, Сара.

Светло-каштановые волосы, кудряшки, большие очки – что-то в ее облике было от школьницы, которая вот-вот расплачется от обиды: губы ее дрожали, веки тоже мелко подрагивали.

– Я… я…

Затем ее лицо скривилось. Сара чуть всхлипнула и, сделав несколько неверных шагов к Натану, буквально повисла на нем, уронив голову ему на плечо. Натан с совершенно ошарашенным видом погладил ее по волосам.

– Натан… – жалобно произнесла она, хлюпая носом. – Это просто ужасно…

– Да, я знаю, – сказал он, все еще в оцепенении. – Успокойся.

Так они и стояли, пока я наконец, прочистив горло, не предложил:

– А не пойти ли нам куда-нибудь выпить?

Мне начало казаться, что дела складываются не так уж плохо.

VI

Мы отправились в кофейню при отеле «Аннапурна», и там Сара подтвердила все самые худшие опасения Натана.

– Они держат его в запертой ванной комнате!

Судя по ее рассказу, снежный человек терял аппетит, и Валери упрашивала мистера Фицджералда поскорее отвезти его в крохотный городской зоопарк, однако тот вызвал из Штатов группу журналистов, чтобы устроить день или два спустя пресс-конференцию, и они с Филом решили подождать. Им очень хотелось видеть на этой, как выразился Фредс, церемонии Картеров, но пока еще они не знали, удастся ли их пригласить.

Фредс и я по очереди задавали Саре вопросы о порядках в отеле. Выяснилось, что Фил, Валери и Фицджералд дежурят, сменяя друг друга, в номере и сторожат ванную. Как его кормят? Спокойно ли он себя ведет? Вопросы, ответы, вопросы, ответы… Когда Сара справилась с собой, оказалось, что она способна рассуждать вполне здраво и логично. Натан же, наоборот, все это время только бубнил:

– Мы должны его вызволить… Надо сделать это как можно скорее… Он может умереть… – Когда Сара накрыла своей рукой его, это только прибавило ему эмоциональности. – Мы просто обязаны его спасти!

– Я знаю, Натан, – сказал я, пытаясь при этом думать. – Мы все это знаем. – План у меня в голове почти созрел. – Сара, у тебя есть ключ от номера?

Она кивнула.

– О'кей, двинулись.

– Что, прямо сейчас? – воскликнул Натан.

– Разумеется. Ты сам говорил, что у нас мало времени. Они могут заметить, что Сары нет слишком долго, или эти журналисты могут прилететь раньше… А кроме того, нужно еще кое-что подготовить.

VII

К «Шератону» мы вернулись уже ближе к концу дня. Я и Фредс прибыли на взятых напрокат велосипедах, а Натан с Сарой следом за нами на такси. Долго объяснялись с водителем, пока до него не дошло наконец, что он должен ждать нас у входа в отель. Затем мы с Фредсом прошли внутрь. Осмотревшись, подали сигнал Натану и Саре и двинулись прямиком к телефонам-автоматам в фойе. Натан и Сара подошли к дежурному и сняли номер: нам нужно было, чтобы они до поры до времени не показывались никому на глаза.

Я обзвонил все комнаты на последнем (четвертом) этаже, и, как я и предполагал, половину из них занимали американцы. Я объяснил, что меня зовут Дж. Ривс Фицджералд и что я – доверенное лицо Картеров, которые также остановились в этом отеле. Все, конечно, о Картерах уже знали. Дальше я сообщил, что Картеры устраивают для живущих в отеле американцев небольшой прием и мы надеемся, что все присоединятся к нам в баре при казино, когда будет удобно: сами Картеры, мол, спустятся через час или около того. Все были в полном восторге от приглашения (за исключением одного сварливого республиканца, с которым я просто не стал разговаривать), и все обещали быть пораньше.

Последний звонок – Филу Адракяну в номер 355. На этот раз я представился Лайонелом Ходдингом, но в остальном приглашение ничем не отличалось от других, и Адракян воспринял его даже с бо́льшим энтузиазмом, чем все те, с кем я говорил до него.

– Мы сейчас же спустимся, благодарю вас. И кроме того, у нас есть встречное приглашение.

Со слов Натана я уже составил о нем вполне конкретное впечатление, и если судить по голосу, это и в самом деле был еще тот тип. Однако определение, что дал ему Натан, – «теоретик» – меня не очень устраивало; я бы предложил что-нибудь посильнее – например, «козел».

– Отлично. Мы будем рады увидеть всю вашу группу.

После этого мы с Фредсом устроились в баре наблюдать за лифтами. Американцы в своих лучших туристских нарядах один за другим валили в казино: я в жизни бы не подумал, что во всем Катманду наберется столько синтетики, но, видимо, лучше всего дорогу переносит именно такая одежда.

По лестнице рядом с лифтом спускались двое мужчин и полноватая женщина.

– Они? – спросил Фредс.

Я кивнул. Троица полностью соответствовала описанию Сары. Фил Адракян – небольшого роста, стройный и благообразный – этакий «золотой калифорнийский мальчик». Валери Бадж – очки и много-много мелких завитушек, взбитых в пышную прическу. Всем своим видом она словно воплощала «интеллектуальность», тогда как Сара тянула лишь на «преданность науке». Денежный мешок, Дж. Ривс Фицджералд, выглядел лет на шестьдесят с небольшим – в хорошей спортивной форме, хотя сигара это впечатление несколько портила. Одет он был в куртку-сафари с восемью карманами. Адракян о чем-то с ним спорил, и, когда они проходили через фойе в бар казино, я расслышал одну фразу: «… даже лучше, чем пресс-конференция».

На меня снова нахлынуло вдохновение: я вернулся к телефону, попросил оператора соединить меня с Джимми Картером, и спустя секунду в трубке послышался гудок. Однако ответили мне безжизненным, жестким голосом и очень по-деловому:

– Вас слушают.

– Алло, это номер семьи Картеров?

– Прошу прощения, кто говорит?

– Дж. Ривс Фицджералд. Я хотел сообщить Картерам, что живущие в отеле американцы организовали в их честь прием в баре при казино.

– Я не уверен, что планы на сегодняшний день позволят им присутствовать.

– Понимаю. Но прошу вас, по крайней мере сообщите им об этом.

– Разумеется.

Я вернулся к Фредсу, в два глотка уничтожил банку пива и сказал:

– Что-то сегодня будет… Пошли наверх.

VIII

По дороге я позвонил Натану и Саре, и они встретили нас у дверей номера 355. Сара отперла дверь своим ключом и впустила нас в номер – типичный номер дешевого «Холидэй-Инн», какой можно снять в любой другой точке планеты. Только здесь немного пахло мокрым мехом.

Сара подошла к двери ванной, открыла задвижку, и изнутри сразу послышался шорох. Натан, Фредс и я толклись за ее спиной, переминаясь с ноги на ногу. Наконец дверь распахнулась, какой-то темный силуэт сделал шаг в нашу сторону, и перед нами предстал он, йети. Я невольно замер и уставился ему в глаза.

В Катманду продают для туристов множество сувениров с изображением йети – календари, открытки, вышитые майки, – но рисунок на них всегда один и тот же, чего я никогда не мог понять: свет, что ли, сошелся на одной этой картинке? Меня она даже раздражала: маленькое, заросшее мехом существо спиной к зрителю оглядывается на ходу через плечо; типичное обезьянье лицо, а внизу – след большой голой ноги.

Рад сообщить, что настоящий йети выглядит совсем не так. Меха на нем, правда, хватало, но ростом он был не ниже Фредса, и лицо – определенно гуманоидное, обрамленное похожей на бороду рыжеватой порослью. Он слегка напоминал Линкольна – приземистого, очень уродливого, с приплюснутым носом и выступающими надбровными дугами, но сходство было несомненное. У меня даже от сердца отлегло, когда я увидел, насколько он походит на человека: от этого в значительной степени зависел успех моего плана, и я был рад, что Натан ничего не преувеличил. Единственное, что смотрелось необычно, так это затылочный гребень – нарост из кости и кожи на голове, напоминающий прическу индейца-могавка.

Короче, мы довольно долго стояли, словно скульптурная группа «Встреча двух цивилизаций», но затем Фредс наконец решился нарушить молчание. Он шагнул вперед, протянул снежному человеку руку и сказал:

– Намасте!

– Нет, не так… – Натан проскользнул перед Фредсом и вытянул перед собой ожерелье из ископаемых ракушек, которое ему подарили весной.

– Неужели тот самый? – спросил я хриплым голосом, на мгновение растерявшись: видимо, до того момента, когда распахнулась дверь ванной комнаты, мне все-таки не верилось, что рассказ Натана – правда.

– Кажется, он.

Йети коснулся ожерелья, затем потрогал руку Натана. Мы снова замерли, как статуи. Наконец йети сделал шаг вперед, погладил своей длинной волосатой рукой Натана по щеке и что-то прошелестел губами. Натан вздрагивал, у Сары из глаз текли слезы, да и меня самого проняло.

– Тебе не кажется, что он похож на Будду, а? Живота, конечно, нет, но глаза! Ты посмотри, какие у него глаза! Самый настоящий Будда!

Однако пора было браться за работу. Раскрыв рюкзак, я достал мешковатый комбинезон, желтую майку с надписью «Свободный Тибет» и большую куртку с капюшоном. Натан то и дело снимал рубашку и натягивал ее снова, показывая йети, чего мы от него хотим.

Медленно, осторожно, мягко, лопоча какие-то ласковые слова и не делая ни одного резкого жеста, мы все-таки напялили на снежного человека одежду. Хуже всего далась майка: йети даже взвизгнул, когда мы натягивали ее через голову. Куртка, к счастью, была на молнии. И каждое свое движение я сопровождал словами: «Намасте, дорогой господин, намасте».

С ладонями и ступнями тоже пришлось повозиться. Руки у йети длинные, с тонкими, почти вдвое длиннее моих пальцами, да еще и волосатые. Однако рукавицы днем в Катманду выглядели бы еще подозрительнее. Я решил пока оставить эту проблему и переключился на ноги. Пожалуй, это единственная деталь анатомии снежного человека, правильно изображаемая на картинках для туристов: ноги у него действительно были огромные, волосатые, с чуть ли не прямоугольными ступнями. Большой палец – как очень толстый большой палец на руке. Я прихватил с собой самые какие только нашел полные ботинки, но и они не подошли. В конце концов я напялил на йети шерстяные носки и сандалии с вырезанной перочинным ножом дыркой для большого пальца.

Затем надел на него свою кепку с козырьком. Затылочный гребень она скрывала полностью, а под длинным козырьком почти не было видно низкого лба и массивных надбровных дуг. И наконец – зеркальные солнцезащитные очки в пол-лица.

– Блеск! – прокомментировал Фредс.

Напоследок мы добавили ожерелье из нанизанных на черный шнурок пяти кусочков коралла и трех огромных обломков необработанной бирюзы, какие носят шерпы. Чтобы все остальное не очень бросалось в глаза.

Сара и Натан тем временем перетряхивали багаж и рылись в ящиках, собирая фотопленку, блокноты и вообще все, что могло подтвердить существование йети. Сам же он, пока длилась эта процедура, стоял почти неподвижно: спокойно и внимательно наблюдая за Натаном – словно миллионер, вокруг которого крутится прислуга, – осторожно просовывал руки в рукава, запихивал ступни в сандалии, поправлял козырек кепки и так далее. Мы с Фредсом только диву давались.

– Нет, правда, он и в самом деле, как Будда.

На мой взгляд, физическое сходство в те минуты было несколько смазанным, но даже будь наш подопечный сам Гаутама, он вряд ли вел бы себя более умиротворенно и сдержанно.

Натан с Сарой наконец закончили обыск и взглянули на наше творение.

– Боже, какой кошмар, – выдохнула Сара.

Натан просто сел на кровать, уронил голову на руки и пробормотал:

– У нас ничего не выйдет. Ни за что…

– Все отлично! – воскликнул Фредс, застегивая молнию на куртке йети до подбородка. – На свете еще и не таких чудиков можно увидеть! Когда я был маленьким, мы играли в футбол с целой командой таких же вот парней. И вообще, в моем родном штате он запросто может выдвигать свою кандидатуру в сенат…

– Ладно, хватит болтать, – сказал я. – У нас мало времени. Дайте мне ножницы и щетку. Его еще нужно причесать.

Я попытался зачесать шерсть за уши, но толку от этого было мало, затем подстриг немного на затылке. И все это, думал я, ради того, чтобы пройти совсем небольшое расстояние до такси, причем по большей части полутемными коридорами.

– Ради бога, Джордж, пошли скорей! – Натан уже нервничал, потому что времени прошло немало.

Мы распихали наше барахло по рюкзакам и вытащили Будду в коридор.

IX

Я всегда гордился своим ощущением времени. Порой я даже сам себя удивляю тем, что так часто оказываюсь в нужном месте и в нужное время. Сознательное планирование тут совершенно ни при чем, скорее это глубокое мистическое единение с жизненными циклами вселенной или еще какая-нибудь чепуха в таком же духе. Но на сей раз, очевидно, я связался с людьми, чье ощущение времени было в таком бешеном разладе со вселенной, что мое собственное просто оказалось бесполезным. По-другому я вряд ли сумею объяснить то, что произошло дальше.

Короче, идем мы по коридору «Эверест Шератон Интернэшнл» к лифту. Идем спокойно. У йети, правда, ноги оказались кривоваты – нет, чего уж там, просто кривые – и руки слишком длинные – я даже испугался, что он вдруг встанет на четвереньки, – но в целом выглядел Будда вполне нормально: самая обычная группа туристов, прибыли, мол, посмотреть Непал. Решили идти лестницей, чтобы не столкнуться с кем-нибудь в лифте. Вышли на лестничную площадку и нос к носу столкнулись с Джимми и Розалин Картерами в сопровождении пятерых агентов секретной службы.

– Ого! – тут же воскликнул Фредс. – Чтоб я сдох, если это не Джимми Картер! И Розалин!

Наверно, ничего лучше тут даже специально не придумаешь, да Фредс и не придумывал – он был полностью в своем репертуаре. Я, право, не знаю, собирались ли Картеры на организованный мной прием или направлялись еще куда, но если они действительно решили принять приглашение, то, должен признать, моя идея позвонить бывшему президенту оказалась не очень удачной. Но так или иначе мы с ними столкнулись, и они остановились на лестничной площадке. Мы тоже остановились. И, не сводя с нас пристальных взглядов, остановились агенты секретной службы.

Что делать?.. Джимми улыбнулся своей знаменитой улыбкой – ну прямо-таки обложка журнала «Тайм», один к одному. Хотя не совсем. Конечно, он немного постарел, но было что-то еще: какое-то особое выражение лица – словно у человека, перенесшего серьезную болезнь или пережившего стихийное бедствие. Как будто он прошел сквозь огонь и воду и вернулся в привычный мир, зная об этих вещах гораздо больше остальных людей. Приятное лицо, в нем читалось, что человек способен перенести многое. И чувствовалось, что он совершенно спокоен: подобные встречи явно были для него делом привычным – просто часть работы, которую он выбрал для себя девятью годами раньше.

Я же, наоборот, весь сжался, ожидая самого худшего. Когда орлиные взгляды агентов остановились на Будде, у меня, ей-богу, сердце замерло и, лишь когда я чуть шевельнулся, забилось вновь. Натан перестал дышать, едва завидев Картера, и лицо его совсем побелело. Еще немного, наверно, и ему стало бы плохо, но тут Фредс шагнул вперед и протянул Картеру руку.

– Намасте, мистер Картер! Очень рады вас видеть.

– Добрый день, очень приятно. – Снова знаменитая улыбка. – Откуда вы все?

Пришлось отвечать:

– Арканзас.

– Калифорния.

– М-м-массачусетс.

– Орегон.

Джимми улыбался и радостно кивал. Розалин тоже улыбалась и повторяла: «Здравствуйте, здравствуйте…» с каким-то знакомым выражением лица, которое мне уже доводилось видеть в годы президентства ее мужа: казалось, она была бы столь же счастлива очутиться где-нибудь еще. Мы все толклись, уступая друг другу место, чтобы пожать Джимми руку, но тут подошла очередь Будды.

– Это наш проводник… Б-бадим Бадур, – нашелся я. – Он совсем не говорит по-английски.

– Понятно, – ответил Джимми, схватил йети за руку и несколько раз тряхнул.

Именно я решил, что можно не надевать Будде рукавицы, и теперь серьезно об этом пожалел. Перед нами стоял человек, который за свою жизнь пожал, как минимум, миллион рук, может быть, десять миллионов – непревзойденный эксперт по рукопожатиям. И едва он вцепился в длинную тонкую ладонь йети, ему сразу стало понятно, что здесь что-то не так. Эта рука не походила ни на какую другую из тех миллионов, что ему доводилось пожимать раньше. К рисунку морщин вокруг его глаз прибавилось еще несколько глубоких складок, и Джимми пристально посмотрел на Будду. Я буквально почувствовал, как у меня на лбу выступил крупными каплями пот.

– Б-бадим несколько застенчив, – пояснил я, но в этот момент йети пискнул и произнес хриплым шепчущим голосом:

– Наа-маас-тее.

– Намасте! – ответил Джимми, и на лице его снова расцвела знаменитая улыбка.

Как ни странно, это первый разговор при свидетелях между йети и человеком.

Разумеется, Будда хотел только помочь – тут я даже не сомневаюсь, особенно после того, что произошло дальше, – но как мы ни старались скрыть это, его речь всех нас просто ошарашила, после чего агенты секретной службы просто впились в нас глазами, пытаясь уследить за всеми сразу, и больше всего внимания досталось, конечно, Будде.

– Ладно, давайте мы пропустим вас вперед, – неуверенно предложил я и потянул Будду за руку. – Приятно было познакомиться.

На какое-то время все словно застыли. Было бы просто невежливо идти по лестнице впереди бывшего президента Соединенных Штатов, но о том, чтобы следовать за ним, тоже не могло быть речи – парням из секретной службы это очень не нравилось. В конце концов я взял Будду за руку и двинулся вниз.

До фойе мы добрались без приключений. Сара болтала с телохранителями, шедшими сразу за нами, и, как мне казалось, весьма успешно отвлекала их внимание. Я уже начал думать, что мы выберемся из создавшейся ситуации без дальнейших осложнений, когда двери казино распахнулись и в фойе появились Фил Адракян, Дж. Ривс Фицджералд и Валери Бадж. (Вот это называется «ощущение времени»!)

Адракян понял все мгновенно.

– Его похищают! – завопил он. – Похищение!

На агентов секретной службы это произвело такое же действие, как удар электрическим током. Вряд ли кому пришло бы в голову убивать экс-президента, а вот в качестве заложника (ради выкупа или еще для чего) он прямо-таки идеальный объект. В ту же секунду в руках у агентов появились пистолеты; они стремительно, словно мангусты, окружили Картеров плотной стеной и потянули назад. Мы с Фредсом беспомощно толклись на месте, пытаясь выпихнуть Будду через входную дверь отеля, и полагаю, за эти потуги нас запросто могли пристрелить, но положение спасла Сара. Она выскочила прямо перед несущимся на полном ходу Адракяном и закричала:

– Это ложь! Ты сам похититель!

А затем влепила ему пощечину, от которой тот едва удержался на ногах.

– На помощь! – крикнула она агентам из секретной службы и толкнула Валери Бадж навстречу Фицджералду.

Щеки у нее раскраснелись, волосы растрепались – Сара вышла на тропу войны, и красива она была в этот момент необычайно. Телохранители даже растерялись, поскольку никто не понимал, что происходит. А Фредс, Будда и я тем временем выскочили за дверь и бросились бежать.

Нашего такси, разумеется, на месте не оказалось.

– Дьявол! – прорычал я.

– Велосипеды? – предложил Фредс.

– Давай.

Выбора не было. Мы забежали за угол и сняли с них замки. Я тут же уселся на седло, а Фредс помог Будде пристроиться на маленький багажник над задним колесом. У входа в отель кричали люди, и мне показалось, что я расслышал в гомоне толпы голос Адракяна. Фредс подтолкнул нас, и мы покатились. Чтобы побыстрей разогнаться, я привстал на педалях, отчего нас сразу начало качать из стороны в сторону, но в конце концов я вырулил к дороге на север. Дорога эта чуть шире одной полосы, наполовину асфальт, наполовину грунт. Как всегда, было полно машин и велосипедов. Мне приходилось лавировать в транспортном потоке, объезжать ямы, следить за преследователями и держать равновесие, потому что Будду качало то влево, то вправо, причем все это одновременно.

Велосипед мне достался самый обыкновенный – «Хироу-Джет», какие в Катманду везде дают напрокат: тяжелая рама, толстые шины, низкий руль, одна скорость. Если крутануть педали назад, он тормозит, плюс один ручной тормоз, плюс огромный голосистый звонок, что на улицах Катманду очень важно. В общем, неплохой велосипед, в том смысле, что ручной тормоз работал, руль держался на месте, а пружины в седле не впивались в зад. Но дело в том, что «Хироу-Джет» рассчитан, строго говоря, на одного человека. А Будда весил прилично. Сложен он был как кошка – плотно, компактно, – но весил уж никак не меньше двухсот фунтов. Заднюю шину расплющило, раздавило – между ободом и землей оставалось от силы одна восьмая дюйма, и каждый раз, когда мне не удавалось объехать рытвину, велосипед издавал отвратительное «Бамп!».

Короче, никаких рекордов скорости мы не побили, и, когда свернули на Дилли-Базар налево, я услышал сзади голос Фредса:

– Они нас догоняют! Вон они, в такси! Адракян и компания!

Оглянувшись, я увидел в двухстах ярдах позади Фила Адракяна: он высунулся из окна маленькой желтой «Тойоты» и что-то кричал. Мы переехали мост Доби-Кола и промчались мимо здания Центрального иммиграционного бюро. Нужно было бы крикнуть что-нибудь, чтобы толпа перед зданием запрудила улицу, но ничего не приходило в голову.

– Фредс! – задыхаясь, проговорил я. – Сделай пробку! Останови движение!

– Сейчас.

Не медля ни секунды, он затормозил посреди дороги, соскочил с велосипеда и бросил его на мостовую. Трехколесная моторикша, что двигалась сразу за ним, даже не успела затормозить. Фредс громко выругался, вытащил велосипед из-под колес и тут же швырнул его под «Датсун», двигавшийся в противоположном направлении. Машина расплющила велосипед и со скрежетом остановилась. Снова ругань, и Фредс принялся выдергивать водителей из кабин, крича им в лицо единственные, видимо, три фразы на непальском, что он знал: «Чисо хоуа!» (Холодный ветер.), «Тато пани!» (Горячая вода.), «Рамрао дин!» (Прекрасный день.)

Нажимая на педали, я погнал дальше и видел все это лишь мельком, но какое-то время мы выиграли, и я несся вперед, лавируя в транспортном потоке с удвоенным вниманием. Дилли-Базар – одна из самых перегруженных улиц в Катманду, а это, скажу вам, удовольствие весьма сомнительное: две узкие полосы, зажатые между трехэтажными домами с продуктовыми и текстильными лавками, которые открываются прямо на дорогу, куда их владельцы выставляют кассовые аппараты и прочее, несмотря на то, что это крупная грузовая магистраль.

Добавьте сюда обычное число собак, коз, кур, такси, молоденьких школьниц, которые прогуливаются, взявшись под руки по трое в ряд, велорикши, чьи водители всего в пять футов ростом тянут за собой целые семьи со скоростью две мили в час, и периодически встречающихся священных коров – теперь вы можете представить себе, каково это. И кроме того, сплошные рытвины и ямы – некоторые так издалека можно принять за открытые люки.

А еще холмы!.. До этого момента я еще кое-как продвигался, лавируя в толпе и бешено дергая звонок, пока у меня не свело палец. Но тут Будда подергал меня за руку, и, оглянувшись, я увидел, что Адракян каким-то образом обошел Фредса, нанял другое такси и теперь снова нас догонял, следуя за весело раскрашенным автобусом. А мы только-только двинулись вверх по первому из трех довольно крутых холмов, через которые проходит Дилли-Базар, прежде чем попадает в центр города.

«Хироу-Джеты» явно не предназначены для подобных испытаний. Местные жители в таких случаях обычно слезают с велосипедов и везут их рядом. Только западные люди, которые даже в Непале всегда торопятся, ползут вверх, упорно крутя педали. В тот день определение «западный человек, который торопится» относилось ко мне в полной мере, и я, встав в седле, продолжал работать ногами. Однако сил уже не хватало, особенно после того, как пришлось затормозить, чтобы не сбить старика, который вдруг решил остановиться посреди дороги и высморкаться на мостовую. С яростными всхлипами гудка машина Адракяна обогнала автобус и теперь быстро приближалась. Тяжело отдуваясь, я опустился на седло. Ноги буквально одеревенели, и я уже начал соображать, как бы подипломатичнее уладить сложившуюся ситуацию, когда обе мои ноги вдруг столкнули с педалей, и мы рванули вперед, едва увернувшись от велорикши.

За дело взялся Будда. Он держался руками за седло и крутил педали, сидя на багажнике. Мне доводилось видеть высоких западных туристов, которые ездили так, чтобы не задевать коленями руль, однако, сидя на багажнике, не очень-то удобно давить на педали, и уж точно никто не ездит так вверх по склону. Но Будде все это было нипочем. Силен, ничего не скажешь. Он так работал ногами, что бедный «Хироу-Джет» скрипел от напряжения, а мы взлетели на вершину холма и спустились вниз, словно пересели на мотоцикл.

Мотоцикл, надо добавить, без тормозов. С ножным тормозом Будда просто не освоился, а когда я попытался нажать ручной, колодка только завизжала, как свинья, и велосипед начал вилять. Мы неслись по Дилли-Базар, и мне оставалось лишь следить, чтобы в кого-нибудь не врезаться, – как в видеоиграх с гоночными автомобилями. Я изо всех сил дергал звонок, но все равно значительную часть пути приходилось ехать по правой полосе навстречу движению (в этой стране движение левостороннее).

Краем глаза я замечал, как пялятся на нас прохожие, но потом мы обогнали открытый автомобиль, и движение перед нами расчистилось: впереди лежал знаменитый «Перекресток дорожных инженеров». Здесь Дилли-Базар пересекается с еще одной большой улицей, и это событие ознаменовано четырьмя светофорами, на которых все двадцать четыре часа в сутки горит зеленый свет.

На этот раз место полицейского в центре перекрестка занимала корова.

– Бистарре! – закричал я. – Медленно!

Но, очевидно, словарный запас Будды ограничивался одним лишь «Намасте», и он продолжал крутить педали как ни в чем не бывало. Я рассчитал курс, сдавил ручной тормоз, согнулся над рулем и затрезвонил в звонок, но даже не успел зажмуриться, как мы уже проскочили между разгоняющимся такси и дежурной коровой, имея лишь по три дюйма с каждой стороны, и вылетели с перекрестка. Высший пилотаж!

После оставалось только лавировать. Мы пронеслись против движения на одностороннем участке Дурбар-Марг – чтобы сократить путь и напрочь запутать преследователей, – а уж пережив такое, добраться до Тамеля не составило никакого труда.

Приближаясь к своему району, мы миновали Королевский дворец. Как я уже упоминал, расположенные вокруг него деревья и днем и ночью буквально облеплены огромными летучими мышами бурого цвета, висящими на голых верхних ветвях. Так вот, когда мы проезжали мимо, они, должно быть, почувствовали запах йети или еще что, потому что они ни с того ни с сего взлетели вдруг все, повизгивая, как мой ручной тормоз, и хлопая кожистыми крыльями, словно множество миниатюрных дракул. Будда тут же сбавил скорость, чтобы поглазеть на это зрелище, и то же самое сделали все на протяжении целого квартала – даже корова задрала голову вверх, наблюдая за облаком летучих мышей, заполнивших небо.

Вот в такие минуты я особенно люблю Катманду.

В самом Тамеле мы оказались как нельзя на месте. Довольно значительное число людей на улице выглядело ничуть не лучше Будды – причем порой это сходство было настолько разительным, что у меня возникла дикая мысль, будто йети втайне, исподволь, захватывают город. Однако я отнес эту бредовую идею на счет волнения, вызванного «Перекрестком дорожных инженеров», и направил велосипед во внутренний двор отеля «Стар». Теперь нас со всех сторон окружали стены, и Будда наконец согласился оставить педали в покое. Мы слезли с велосипеда, и я, пошатываясь, повел йети в свою комнату.

X

Ну вот. Мы освободили плененного снежного человека. Хотя, запирая дверь в комнату, я признавался себе, что он лишь на полпути к свободе. Вернуть ему настоящую свободу, доставить в его родные места – задача куда сложнее. Я не знал точно, где он жил, и кроме того, в Катманду невозможно взять машину напрокат, а рейсовые автобусы в любом направлении идут долго и всегда переполнены. Хватит ли у Будды терпения, чтобы выдержать десять часов в переполненном автобусе? Узнав его немного ближе, я уже мог сказать, что он-то, пожалуй, выдержит. Но что будет с его маскировкой? Ведь скорее всего кто-нибудь догадается.

Опять же, прямо по пятам идут Адракян и секретная служба. Я понятия не имел, что произошло с Натаном, Сарой и Фредсом, и меня это беспокоило, особенно Натан и Сара. Больше всего мне хотелось, чтобы они скорее вернулись. Мы добрались до цели, спрятались, но теперь мне стало как-то неуютно наедине с моим гостем, и комната вдруг показалась ужасно маленькой.

Я отправился в туалет и помочился. Будда, внимательно наблюдая, последовал за мной, а когда я закончил, он нащупал нужные кнопки на комбинезоне и сделал то же самое! Поразительный ум! И еще одно – право, даже не знаю, стоит ли об этом говорить, но в свое время мне не раз доводилось слышать споры об эволюции гоминидов и приматов. Так вот специалисты утверждают, что у приматов мужские гениталии имеют маленькие размеры, и люди – мужчины – здесь в некотором смысле чемпионы. Наша взяла! И Будда – я не мог не заметить – в этом плане гораздо больше походил на людей. Доказательств становилось все больше. Йети действительно относятся к гоминидам, причем к очень умным гоминидам: его способность быстро понимать, быстро приспосабливаться к меняющимся ситуациям, умение распознавать друзей и врагов, его… – короче, все говорило о том, что он очень умен.

Впрочем, это и понятно. Иначе как бы йети могли скрываться от людей так долго? Должно быть, они из поколения в поколение передавали своим детям все хитрости и уловки: как прятать и не терять орудия труда или самодельные предметы быта, как скрывать свои жилища в труднодоступных пещерах, избегать человеческих поселений, хоронить мертвых…

Однако тут меня поразила новая мысль: если он так умен и так хорошо умеет скрываться, то почему Будда сейчас здесь, в этой комнате? Что произошло? Почему он открылся Натану и как Адракяну удалось его поймать?

Может быть, среди йети тоже распространены душевные заболевания?.. От этого предположения мне еще больше захотелось, чтобы скорее появился Натан. Не во всякой ситуации от него был толк, но между ним и йети возникло какое-то особое взаимопонимание, чего обо мне, к сожалению, сказать было нельзя.

Будда сидел на кровати, пригнувшись к коленям, словно изготовился к прыжку, и смотрел на меня своими яркими глазами. Темные очки я с него снял, едва мы зашли в комнату, но кепку с козырьком оставил. Во всем его облике читалось удивление, заинтересованность, внимание. Казалось, он хочет спросить: «И что дальше?» Что-то в выражении его лица, в том, как он переносил сложившуюся ситуацию, было одновременно героическое и жалостное – я это просто чувствовал.

– Эй, парень. Не волнуйся, мы доставим тебя обратно. Намасте, – произнес я.

Будда беззвучно шевельнул губами в ответ. Намасте. Я восхищаюсь твоим духом! Одно из моих любимых приветствий. Намасте, мистер йети!

Потом я решил, что он, возможно, голоден. Но чем кормить голодного снежного человека? И вообще, вегетарианцы они или хищники? Запасов больших у меня, понятно, не было: несколько пакетов куриного супа, приправленного карри, немного конфет (вдруг сахар ему вреден?), пакет вяленого мяса (может, это и подойдет), галеты непальского производства… Я открыл пачку печенья, пакет с мясом и предложил их йети.

Он откинулся на спинку кровати, скрестил под собой ноги и похлопал по одеялу, словно приглашая меня садиться рядом. Я сел напротив. Будда вытащил своими длинными пальцами полоску мяса из пакета, понюхал и засунул между пальцами ног. Я тоже взял одну и, показывая пример, съел. Он смерил меня таким взглядом, как будто я приступил к салату, взяв не ту вилку, затем откусил от галеты и начал медленно жевать. Я понял, что проголодался, и если судить по круглым глазам йети, то похоже было, что здесь положено соблюдать определенные правила. Он осторожно брал в руки галеты, обнюхивал и ел очень медленно; затем взял полоску мяса, что засунул между пальцами ног, откусил половину и, разглядывая то комнату, то меня, неторопливо прожевал. Все это так спокойно, даже умиротворенно! Я решил, что можно все-таки предложить ему сладости, и протянул пакетик с драже. Будда попробовал, и брови его взлетели вверх, после чего он выбрал драже такого же цвета – зеленого – и протянул мне.

Вскоре все мои продовольственные запасы оказались на кровати между нами, и мы стали пробовать все подряд – молча, неторопливо, торжественно, словно участвовали в каком-то ритуале. И знаете, спустя некоторое время мне начало казаться, что так оно и есть.

XI

Примерно через час после того, как мы поели, одновременно прибыли Натан, Сара и Фредс.

– Вы здесь! – закричали они. – Молодец, Джордж! Просто отлично!

– Это Будду надо благодарить, – ответил я. – Без него я бы не справился.

Натан и Будда обменялись рукопожатием, держась за ожерелье из ракушек, а Фредс и Сара принялись рассказывать о своих приключениях. Сначала Сара сражалась с Адракяном, но он вырвался и бросился за нами, потом она сцепилась с Валери Бадж, которая осталась в фойе вместе с Фицджералдом.

– Я ей врезала с огромным удовольствием – она к Филу уже целый месяц подкатывает, – Сара заметила взгляд Натана и быстро добавила: – Хотя теперь, разумеется, меня это совсем не волнует.

Короче, она налетела на Валери, Фицджералда и Адракяна, раздавая оплеухи и обвинения всем подряд, и спустя несколько минут никто в «Шератоне» уже не понимал, что происходит. Двое агентов секретной службы бросились за Адракяном. Остальные остались, заслоняя собой Картеров, к которым апеллировали сразу обе стороны в надежде, что их рассудят прямо сейчас. Разумеется, Картерам совсем не хотелось влезать в это дело. Фицджералд и Валери, видимо, решили не признавать в открытую, что у них похитили снежного человека, и поэтому их аргументы выглядели не очень убедительно. А к тому времени, когда Фредс вернулся в отель, чтобы узнать, как там дела, Натан и Сара уже заказали такси.

– Думаю, Картеры остались на нашей стороне, – удовлетворенно закончила Сара.

– Да, – добавил Фредс, – хотя жаль было упускать такую возможность: старик Картер рядом, а йети, из-за которого я все-таки держал себя в руках, уже далеко. Уж я бы ему сказал пару ласковых! В 1980 году я был в Сан-Диего, и в день выборов, часов в шесть, мы с компанией друзей как раз собрались голосовать. Я их еще убеждал, что надо было голосовать не за Андерсона, а за Картера, потому что Андерсон – это просто «пшик», а у Картера по крайней мере был шанс победить. Ни в какие опросы общественного мнения я не верю. Самое интересное, что я их всех убедил – пик моей политической карьеры! – а потом мы пришли домой, включили телевизор и узнали, что Картер уже два часа назад проиграл выборы. Мои приятели просто озверели! Джон Драммонд швырнул в меня своей банкой с пивом – вот сюда попал. В общем, они меня чуть не побили, и мне просто не терпелось разобраться с Джимми. Подойти к нему и спросить, мол, какого же черта? Но от всей этой суеты в отеле ему явно стало не по себе, и я решил оставить старика в покое.

– На самом деле я его просто утащила оттуда, пока он не сцепился с Картером, – сказала Сара.

Однако Натан вернул нас к насущным проблемам.

– Нам по-прежнему необходимо вывезти йети из Катманду. Адракян знает, что он у нас, и начнет искать. Что будем делать?

– У меня есть план, – сказал я, поскольку после обеда с Буддой успел хорошенько подумать. – Где Будда жил? Мне нужно знать точно.

Натан объяснил, и я сверился с картой. Долина Будды была совсем недалеко от аэродрома в Дж. Я кивнул.

– Ладно, а теперь мы сделаем вот что…

XII

Почти весь следующий день я провел в центральной конторе Королевской непальской авиационной компании, добывал четыре билета на самолет до Дж., который должен был вылететь спустя сутки. Адская работа, надо сказать, хотя, насколько я понимаю, мест в самолете оставалось еще предостаточно. Дж. располагался вдали от популярных туристских маршрутов, так что никто туда особенно не стремился. Однако для КНАК это ничего не значит. В моем представлении, их главная задача как авиакомпании – не столько перевозить пассажиров, сколько составлять списки. Списки ожидающих. Я бы даже сказал, что это их тайный план, только порядки в КНАК ни для кого не тайна.

Терпение, тихое ненахальное упрямство и бакшиш всем подряд – в сочетании это единственный путь от списка ожидающих к статусу владельца билета. Я сумел провернуть операцию за один день и был очень собой доволен, однако на всякий случай позвонил своему другу Биллу, который работает в одном из городских туристических агентств, и привел в действие вспомогательный план. Ему часто приходится иметь дело с КНАК, и у него огромный опыт. Наконец я отправился в свой любимый магазин горного снаряжения в Тамеле, чтобы сделать последние покупки. Хозяйка магазина, сама родом с Тибета, отложила в сторону «Далекие купола» в мягкой обложке и, изобразив правой рукой характерный жест, принесла одежду, что я просил, причем все нужных мне цветов. Правда, она не смогла найти кепку с козырьком, как у Будды, и вместо нее мне пришлось купить темно-синюю бейсбольную кепочку с надписью «АТОМ».

– Что означает «АТОМ»? – спросил я, потому что по всему Непалу люди носят куртки и шапочки с такой надписью. Может, это какая-то компания или еще что…

– Никто не знает, – пожала плечами хозяйка магазина.

Такая мощная реклама для чего-то совершенно неизвестного – еще одна великая загадка Непала. Я запихал одежду в рюкзак и двинулся домой, но по дороге заметил, что за мной, то и дело скрываясь в толпе, кто-то идет. Один внимательный взгляд – и я засек его у газетного киоска: так и есть, Фил Адракян.

Идти домой было нельзя, по крайней мере сразу, и я отправился в соседний отель, «Катманду Гест-Хаус», где сообщил одному из восседающих с важным видом клерков, что через десять минут к ним прибудет Джимми Картер, а его секретарь появится буквально вот-вот. Затем прошел насквозь симпатичный сад, из-за которого владельцы считают «Гест-Хаус» первоклассным отелем, и перемахнул через стену, выбрав место пониже. Оттуда через безлюдную мусорную свалку, за угол, еще через одну стену, мимо «Лодж-Плезант» и во двор отеля «Стар». Я считал, что поработал на славу, и был очень собой доволен, но тут заметил одного из охранников Картера у входа в букинистическую лавку на другой стороне дороги. Впрочем, я был уже в отеле, поэтому просто направился к себе и торопливо поднялся по лестнице.

XIII

– Должно быть, они проследили за вашей машиной, – сказал я остальным. – Возможно, они думают, что мы действительно собирались похитить Картера.

Натан простонал.

– Адракян, наверно, убедил их, что мы из той самой группировки, которая летом взорвала бомбу в отеле «Аннапурна».

– Это должно было бы их успокоить, – сказал я. – После взрыва оппозиционеры сразу написали королю и сообщили, что прекращают все антиправительственные акции, пока преступники не будут схвачены.

– Надо понимать, это какой-нибудь из партизанских отрядов буддистов? – спросил Фредс.

– Как бы там ни было, все это означает, что нам нужно привести свои планы в действие и поскорей. Фредс, ты не передумал?

– Бог с тобой! Похоже, выйдет даже забавно.

– Отлично. Но на всякий случай мы все останемся сегодня здесь. Я приготовлю куриный суп.

В результате ужинали мы по-спартански: куриный суп с карри, галеты, белый шоколад, драже и чанг с легким запахом йода. Натан заметил, с какой охотой Будда уминает драже, и покачал головой.

– Мы просто обязаны увезти его отсюда как можно скорей.

Когда пришло время спать, Сара легла на кровати, и Будда тут же пристроился рядом – с совершенно невинным видом, словно хотел сказать: «Кто? Я? Мне ведь здесь ложиться, да?» Натан, я заметил, отнесся к этому несколько настороженно – видимо, его все же беспокоили смутные подозрения – и в конце концов устроился там же, у них в ногах. Но все, однако, обошлось. Мы с Фредсом просто побросали на пол поролоновые подстилки из моего снаряжения (они, правда, были слегка влажные) и тоже залегли.

– А ты не боишься, что Будда в самолете вообще «сдвинется»? – спросила Сара, едва погас свет.

– До сих пор на него ничего не действовало, – ответил я, но сомнения не рассеялись: я и сам не люблю летать.

– Да, но ничего подобного ему до сих пор испытывать и не приходилось.

– Когда стоишь на вершине скалы, ощущения в чем-то схожие. По сравнению с поездкой на велосипеде через Катманду это должно быть совсем просто.

– Не знаю, – обеспокоенно произнес Натан. – Может быть, Сара права: воздушные перелеты, случается, действуют даже на людей, которые прекрасно понимают, что это такое.

– В том-то обычно все и дело, – сказал я с чувством.

Тут в разговор вмешался Фредс:

– Я думаю, нам нужно просто накачать его перед вылетом. Раскочегарить трубку с гашишем и накачать его до одурения.

– Ты с ума сошел! – воскликнул Натан. – Он тогда совсем рехнется!

– Не-е.

– Он не поймет, что с этой трубкой делать, – сказала Сара.

– Ой ли? – Фредс приподнялся на локте. – Вы что, серьезно думаете, что йети прожили бог знает сколько лет в горах, где эта дурь растет на каждом шагу, и до сих пор не поняли, как ее можно использовать? Черта с два! Может быть, именно поэтому их никто и не видит! Накачаются и сидят себе тихо-тихо. Там эти цветочки растут, что твои сосны! Йети, наверно, их просто едят.

Натан с Сарой все-таки не согласились и сказали, что не стоит экспериментировать в такой ответственный момент.

– А у тебя есть гашиш? – поинтересовался я у Фредса.

– Не-е. Пока не подвернулось восхождение на Ама-Даблам, я собирался лететь в Малайзию, чтобы участвовать в горной экспедиции, которую готовил Дуг Скотт. Ну и естественно, избавился от этого дела. Сам понимаешь, на вопрос «Стоит ли провозить в Малайзию наркотики?» только полный идиот ответит утвердительно. У меня оставалось еще слишком много, чтобы успеть скурить все до отъезда. И по дороге от Намче до Луклы я, когда набивал трубку, просто бросил кусок на землю. Огромный кусок, граммов десять! И представляешь – оставил его! Просто оставил на земле! Мне, честно говоря, давно хотелось это сделать. Короче, сейчас у меня пусто. Но если нужно, это можно поправить минут за пятнадцать – стоит только выйти на улицу…

– Нет-нет, не надо. – Я уже слышал ровное дыхание сонного Будды. – Думаю, завтра он будет спокойнее нас всех.

Так оно и вышло.

XIV

Поднялись мы еще до рассвета, и Фредс переоделся в комбинезон Будды. Затем мы состригли со спины йети несколько клоков меха и прилепили Фредсу на лицо – получилось что-то вроде бороды. Даже к его кепке мы приклеили немного рыжеватых волос, чтобы они торчали сзади. Рукавицы, полностью закрыли руки, на ноги мы надели ему огромные снегоступы, нацепили на нос солнцезащитные очки – короче, выглядел Фредс по крайней мере так же дико, как Будда в «Шератоне». Фредс принялся ходить по комнате, привыкая к своему новому обличью, а Будда все это время следил за ним с удивленным выражением лица, и Фредс наконец не удержался:

– Эй, Будда, похож я на твоего брата?

Натан ухнул на кровать и удрученно произнес:

– У нас ничего не получится!

– То же самое ты говорил позавчера, – возразил я.

– Вот именно. Видишь, что мы наделали? Ты хочешь сказать, что позавчера у нас все получилось?

– Это зависит от того, что ты имеешь в виду. Я, например, имею в виду, что мы худо-бедно, но своего добились. – Я начал было упаковывать рюкзак, потом подошел к Натану и положил руку ему на плечо: – Успокойся, Натан.

Сара подошла с другой стороны и положила ему на плечо обе руки. Он немного ожил, и я улыбнулся Саре. Она вообще молодец: можно сказать, спасла нас там, в «Шератоне», да и здесь, пока ждали, держалась отлично. Ей-богу, я бы с удовольствием сам пригласил ее в долгий поход по Гималаям. Она, очевидно, это поняла и ответила благодарной улыбкой, в которой, однако, читалось, что у меня никаких шансов. Кроме того, обмануть старину Натана было бы совершенно немыслимо. Таких людей просто нельзя обманывать, если хочешь, чтобы потом можно было смотреть на себя в зеркало.

Фредс наконец освоил осанку и походку Будды, и мы с ним вышли из номера. Фредс остановился в дверях, бросив внутрь жалостный взгляд. Я нетерпеливо потянул его за собой: все равно, пока мы не спустимся вниз, нас никто не увидит и не оценит его вживание в образ.

Но должен заметить, у Фредса и в самом деле неплохо получалось. Он провел с Буддой не так уж много времени, но, когда мы прошли внутренний двор отеля и выбрались на улицу, он двинулся в точности, как йети – на полусогнутых, слегка враскачку. Казалось, он в любой момент может припустить на четвереньках. Я просто глазам своим не верил.

Улицы были почти пусты: хлебный грузовик, собаки, рыскающие по углам (они не обратили на Фредса никакого внимания – неужели выдали?), старик-нищий с маленькой девочкой, несколько чокнутых любителей кофе за столиками у немецкой кондитерской лавки, владельцы магазинов, которые вот-вот должны открыться. Неподалеку от отеля «Стар» мы прошли мимо такси. Трое мужчин в кабине старательно глядели в другую сторону. Явно американцы. Я прибавил шагу и пробормотал Фредсу: «Контакт». Он тихо присвистнул.

На Таймс-сквер стояло одно-единственное такси. Водитель спал. Мы забрались в машину, разбудили его и попросили отвезти к Центральной автобусной станции. Такси, что мы миновали, последовало за нами.

– На крючке, – сказал я Фредсу.

Тот нюхал пепельницы, пробовал на ощупь обивку сидений и то и дело высовывался из окна, глотал ветер.

– Не перестарайся, – предупредил я, опасаясь, что кепку с наклеенными волосами может сорвать ветром.

Мы остановились за большой башней с часами, выбрались из машины и расплатились. «Хвост», как я с удовлетворением отметил, тоже остановился за квартал от нас. Мы с Фредсом спустились по широкой утоптанной грунтовой дороге к автобусной станции.

Станция представляла собой большой двор, тоже неасфальтированный и на пять или восемь футов ниже уровня улицы. Всюду в полном беспорядке стояли автобусы, истерзавшие грунт своими шинами до такой степени, что станция больше напоминала поле боя под Верденом. Все автобусы принадлежали частным компаниям – обычно по одному на компанию, с одним-единственным маршрутом, – и, когда мы оказались у входа, их агенты в фанерных и брезентовых будках принялись зазывать нас, словно мы пришли сюда без какой-то определенной цели и согласимся выбрать агента, который рекламирует свой маршрут громче всех.

Впрочем, на этот раз почти так оно и было. Мне сразу попался на глаза агент, который продавал билеты на автобус до Джири, а именно туда я и собирался отправить Фредса. Когда я купил два билета, нас окружили все остальные агенты и принялись критиковать мой выбор. Фредс присел на корточки – вид у него был подобающе жалкий. Затем поднялся ужасный шум: одна из компаний добилась права отправить автобус в рейс, и теперь он штурмовал крутой подъем на единственном выезде со станции.

Каждое отправление здесь – настоящая проверка водителя, сцепления и шин автобуса, а кроме того, надежности рекомендаций агентов, стоящих вокруг. После многочисленных рывков яркораскрашенный автобус наконец одолел подъем, и на станции снова развернулись дебаты по поводу распорядка движения. Автобусы загораживали друг другу дорогу, и лишь три из них могли добраться до выезда без помех, поэтому накал страстей в спорах между агентами достигал невероятной силы.

Я взял Фредса за руку, и мы, то и дело спотыкаясь на развороченной земле, пошли разыскивать автобус до Джири. В конце концов нашли: как и все остальные, наш был ярко раскрашен в желтый, голубой, зеленый и красный цвета. На лобовом стекле теснились около сорока переводных картинок с изображениями Ганеши – надо понимать, чтобы водитель лучше видел дорогу. Как всегда, «второй автобус» компании отсутствовал, и билетов на наш продали в два раза больше, чем было мест. Мы проникли через толпу у двери, затем через плотную толпу в проходе и обнаружили в хвосте автобуса свободные места. Непальцы почему-то любят ездить только впереди. Правда, потом желающие уехать навалились, и толпа в конце концов отползла назад, поглотив нас целиком. Затем ремонтники затолкали в проход запасное колесо, и стало еще хуже. Но Фредс остался у окна, а мне именно это и было нужно.

Через заляпанное грязью стекло я видел наших преследователей – Фила Адракяна и еще двоих: возможно, они были из секретной службы, но ручаться я бы не стал. Вся троица пыталась проникнуть на территорию станции, отбиваясь от назойливых агентов – не самая, надо заметить, легкая работа. Чтобы обойти агентов, они то и дело выскакивали на дорогу, рискуя попасть под автобус, который ползал туда-сюда по склону в попытках выехать со станции. Адракян в очередной раз едва увернулся, поскользнулся и сел в грязь. Агентам по продаже билетов это доставило огромное удовольствие, и троице как-то удалось от них отцепиться, после чего они заметались от автобуса к автобусу, стараясь при этом делать вид, что они никого не ищут. Несколько наиболее настойчивых агентов все еще тащились за ними. Адракян и те двое регулярно увязали в грязи, и я уже начал беспокоиться, что они нас не найдут. Но все-таки минут через двадцать Адракян заметил Фредса у окна – все трое мигом спрятались за автобусом, засевшим в грязи по самые оси, и отчаянно замахали руками, призывая агента с билетами.

– Точно на крючке, – заметил я.

– Угу, – ответил Фредс, не разжимая губ.

Автобус тем временем заполнился до отказа. Между мной и Фредсом даже втиснулась какая-то старуха, что меня вполне устраивало. Но Фредсу предстояло суровое испытание.

– Ты страдаешь за правое дело, – утешил я Фредса, готовясь к выходу и представляя себе, какой его ожидает денек.

– Мичего ст’ашмого, – прогудел он. – Мме эти ‘ску’сии ‘сегда м’авились!

Почему-то я ему даже поверил. Просочившись вверх, а затем в проход, я попрощался с Фредсом. Адракян с компанией внимательно следили за единственной дверью автобуса, но это меня как раз не волновало. Я просто пролез между непальцами, для которых понятие «личное пространство» практически совпадает с тем объемом, который занимает человеческое тело – никаких там глупостей насчет «восемнадцати дюймов дистанции», – и оказался у окна с другой стороны автобуса. Увидеть сквозь толщу тел, что тут происходит, наши соглядатаи никак не могли, поэтому я действовал, совершенно не стесняясь. Извинился перед шерпом, на которого случайно сел, затем открыл окно и полез наружу. Шерп любезно помог мне, ни словом, ни жестом не показав, что в его представлении это поступок необычный, и я благополучно опустился в грязь. Шерп помахал мне рукой, но едва ли кто еще из пассажиров заметил, как я ушел. Затем я крадучись пробрался за автобусами и спустя несколько минут вновь оказался на Дурбар-Марг, где сел в такси и отправился в «Стар».

XV

Я заставил шофера въехать чуть ли не в фойе отеля, после чего Будда влетел на заднее сиденье, словно защитник в погоне за мячом. По дороге он сидел, наклонив голову вниз – так, на всякий случай, – и вскоре такси доставило нас в аэропорт.

Все шло в соответствии с моим планом, и вы можете подумать, что я себя чувствовал на высоте, однако на самом деле я нервничал даже больше, чем утром. И все потому, что мы приближались к стойке Королевской непальской авиационной компании…

Когда я подошел к стойке узнать про наш рейс, дежурная сказала, что его на сегодня отменили.

– Что? – заорал я. – Как отменили? За что?

Дежурная за стойкой была, наверно, самой красивой женщиной в мире. В Непале это случается постоянно – идешь, например, мимо крестьянки, собирающей рис, а она вдруг поднимает голову, и лицо у нее ну прямо как на обложке «Космополитена», только вдвое красивее и без вампирической косметики. Наша дежурная могла бы заработать миллионы, демонстрируя модели одежды в Нью-Йорке, но она едва говорила по-английски, и в ответ на мой вопрос «За что?» ответила:

– Идет дождь.

Затем повернулась к следующему в очереди.

Я сделал глубокий вздох. «Помни, – подумал я, – ты имеешь дело с Королевской непальской авиационной компанией. Что бы в таком случае сказала Красная Королева?» Я указал на окно.

– Дождя нет. Посмотрите.

Видимо, это было уже за пределом ее знаний английского. Она лишь повторила: «Идет дождь» и поискала взглядом своего начальника. Подошел высокий худощавый индус с красной точкой на лбу и вежливо кивнул.

– В Дж. идет дождь.

Я покачал головой.

– Прошу прощения, но я сам слышал на коротких волнах сообщение из Дж. Кроме того, вы можете взглянуть на север и убедиться, что никакого дождя там нет.

– В Дж. слишком мокрая посадочная полоса. Там нельзя садиться, – парировал он.

– Прошу прощения, но вчера там дважды садились самолеты, и никакого дождя с тех пор не было.

– Самолет не исправен.

– Прошу прощения, но у вас там стоит целая эскадрилья небольших самолетов, и, когда один ломается, вы его просто заменяете другим. Я сам знаю: меня однажды пересаживали здесь из одного самолета в другой три раза.

Последняя реплика произвела на Сару с Натаном гнетущее впечатление. Однако наш разговор привлек внимание начальника над нашим начальником – появился еще один худощавый индус с серьезным выражением лица.

– Полет отменен, – заявил он. – По причинам политического характера.

Я снова покачал головой.

– Пилоты КНАК бастуют только на рейсах в Луклу и Покхару. Только на этих двух направлениях и набирается достаточно пассажиров, чтобы забастовку кто-нибудь заметил. – Мои страхи по поводу истинной причины отмены рейса медленно подтверждались. Сколько пассажиров летит этим рейсом?

Все трое служащих авиакомпании пожали плечами.

– Полет отменен, – сказал первый начальник. – Попробуйте завтра.

Теперь я понял, что моя догадка верна. Они набрали меньше половины пассажиров и решили подождать до завтра, чтобы самолет был полон. (Может быть, завтра кто-то даже не сможет улететь, но им-то какое дело?) Я объяснил положение Натану, Саре и Будде, и Натан тут же бросился к стойке, требуя, чтобы самолет вылетел по расписанию. Начальники подняли брови, словно решили, что вот сейчас-то и начнется самое веселое, но я его сразу оттащил. Пытаясь дозвониться своему другу в туристическое агентство, я объяснил Натану, что для азиатских бюрократов доведение разгневанных пассажиров до помешательства – это излюбленный вид спорта (или, может быть, правильнее сказать, искусство). После третьей попытки я наконец дозвонился. Ответила секретарша:

– «Йети Трэвлс». Вас слушают.

Я даже вздрогнул, потому что успел забыть название компании. Но тут трубку взял Билл, и я вкратце обрисовал ему ситуацию.

– Опять заполняют самолеты? – рассмеялся он. – Я им сейчас напомню про ту группу из шести человек, которая должна была лететь вчера, и думаю, это вас выручит.

– Спасибо, Билл.

Я решил выждать пятнадцать минут. Все это время мы с Сарой успокаивали Натана, а Будда стоял у окна и разглядывал взлетающие и садящиеся самолеты.

– Нам непременно нужно улететь сегодня, – твердил Натан. – Во второй раз обмануть их уже не удастся.

– Мы знаем, Натан.

Вернувшись к стойке, я обратился к дежурной:

– Будьте добры, я бы хотел получить посадочные документы на рейс номер 2 до Дж.

Мне без задержки выдали документы. Двое начальников стояли чуть поодаль и старательно избегали моего взгляда. Обычно я на такие фокусы не обращаю внимания, но из-за Будды я был немного на взводе и потому, заполучив наконец документы, спросил – громко, чтобы слышали оба начальника:

– Отмен больше не будет, а?

– Какие отмены?

Я счел, что этого достаточно.

XVI

Конечно, посадочные документы – это всего лишь бумага, и, когда в маленький двухмоторный самолет сели только восемь пассажиров, я снова начал нервничать. Однако самолет взлетел по расписанию. Когда мы поднялись наконец в воздух, я откинулся на спинку кресла, и облегчение накатило на меня, словно поток воздуха от пропеллера. До этого момента я даже не понимал, насколько сильно нервничал. Натан и Сара, сидевшие впереди, улыбались и пожимали друг другу руки, а Будда сидел рядом со мной у окна, разглядывая долину Катманду или, может быть, сияющие круги пропеллера – трудно сказать. Но держался он просто потрясающе и был абсолютно невозмутим.

Затем мы оставили позади зеленые террасы долины Катманду, в совершенстве своем чем-то напоминающие толкиеновское Средиземье, и полетели над горами на север, в край снегов. Остальные пассажиры – четверо британцев – охали и ахали, разглядывая в иллюминаторы божественные пейзажи, и совершенно не обращали внимание на то, что один из туристов выглядит в высшей степени странно. Здесь никаких осложнений. Когда самолет набрал высоту, в салоне появился стюард и предложил нам маленькие, завернутые в бумажки леденцы, как в других авиакомпаниях предлагают спиртное или закуски. Выглядело это очень мило – словно дети, играющие в авиакомпанию. Такое сравнение тоже может показаться очень трогательным – пока не вспомнишь, что летишь с этими чудаками на высоте 17 000 футов, и они должны перебросить тебя через самые высокие в мире горы, чтобы потом посадить самолет на самый маленький в мире аэродром. Разумеется, ощущение трогательности происходящего тут же пропадает, остается лишь сделать глубокий вздох и постараться не думать о нисходящих потоках воздуха, страховке, усталости металла и загробной жизни…

Я наклонился вперед, надеясь, что остальные пассажиры не заметили, как Будда проглотил свою конфету вместе с оберткой. Возможно, те двое, что сидели через проход от нас, и заметили, но это были британцы – даже если им показалось, что Будда выглядит как-то странно, они не подали виду и вообще перестали смотреть в его сторону. Все, как положено.

Спустя некоторое время появился стюард, сказал: «Пожалуйста, не курить», и самолет, нырнув вниз, понесся прямо на гряду особенно острых заснеженных пиков. Никакой посадочной полосы я не видел, да и сама идея, что здесь может быть аэродром, казалась просто абсурдной. Я снова сделал глубокий вздох. Сказать по правде, для меня летать – хуже нет.

Некоторые из вас, возможно, знают аэродром Лукла в предгорьях Эвереста. Он расположен на одной стороне ущелья Дудх-Коси, где травяная поляна длиной всего двести ярдов поднимается под углом градусов в пятнадцать и упирается прямо в отвесную скалу. Когда самолет приземляется на этом аэродроме, вам видно только эту стену, отчего кажется, что вы вот-вот в нее врежетесь. Однако в последний момент пилот задирает нос машины вверх и сажает ее на поляну. Самолет, разумеется, нещадно трясет на буграх и кочках, но из-за большого наклона полосы он очень скоро останавливается. Короче, удовольствие не для слабонервных: люди, которым довелось такое пережить, случалось, вдруг обретали веру или во всяком случае переставали летать.

Однако самое ужасное заключается в том, что у непальской авиакомпании есть еще по крайней мере дюжина аэродромов, которые гораздо хуже, чем в Лукла, и, к несчастью, аэродром Дж. стоит в этом списке чуть ли не первым. Прежде всего он начал свою жизнь вовсе не как аэродром: поначалу это было просто ячменное поле – одна терраса среди многих подобных ей на склоне горы над деревней. Ее слегка расширили, поставили в конце шток с полосатым ветровым конусом, и все. Ну, разумеется, убрали ячмень. Проще не бывает. Кроме того, посадочная полоса размещалась в довольно глубокой долине – около пяти тысяч футов. Вертикальная стена в миле от аэродрома с одной стороны и пропасть – с другой, тоже в миле от полосы. Ни одному нормальному человеку не пришло бы в голову ставить аэродром в таком месте – эта убежденность крепла во мне все десять тысяч футов, пока мы падали в долину. Потом самолет выровнялся и полетел вдоль крутого склона так близко, что, будь у меня желание, я бы легко определил, сколько там соберут ячменя с гектара. Мне подумалось, что надо бы успокоить Будду, но он в это время выковыривал из пепельницы мой фантик от конфеты и не хотел отрываться от дела. Видимо, в жизни снежного человека тоже есть свои преимущества… Потом я заметил посадочную полосу, прямо у меня на глазах она росла – и выросла до размеров деревянной линейки, – а потом мы приземлились. С пилотом нам повезло: самолет подбросило всего два раза, и, когда он наконец остановился, до стены оставалось еще несколько ярдов.

XVII

Наша короткая встреча с йети по имени Будда подходила к концу. Самое главное было сделано – мы освободили его из рук людей, которые, без сомнения, имели шанс стать вечными лекторами для чокнутых любителей экзотики.

Должен заметить, Будда – отличный парень; едва ли я еще когда встречал такого. А уж хладнокровия ему точно не занимать. Что называется, непоколебимое спокойствие.

Получив свои рюкзаки, мы весь день карабкались по крутому склону в верховьях долины, затем через заросшую лесом следующую долину на запад. Ночью разбили лагерь на широком уступе между двумя огромными обломками скалы над водопадом.

Натан и Сара устроились в одной палатке, мы с Буддой – в другой. Я дважды просыпался, и каждый раз Будда сидел у входа в палатку, разглядывая крутой склон горы напротив.

Весь следующий день мы шли, почти не останавливаясь, все время вверх, и наконец вышли к лагерю, где базировалась весенняя экспедиция. Оставив рюкзаки, мы перешли реку по новому бамбуковому мосту, а дальше Натан и Будда повели нас напрямую через лес к тому месту, где они встретились впервые. Когда мы туда добрались, день уже близился к концу, и солнце скрылось за горами на западе.

Будда, как всегда, все понял без слов. Он снял кепку с козырьком и вернул ее мне. Остальную одежду он оставил еще в лагере. Я этой кепкой всегда дорожил, но теперь она стала для меня просто бесценной. Натан надел Будде на шею ожерелье из ракушек, но йети снял его, перекусил шнурок и раздал нам каждому по ракушке. Можете себе представить наше состояние! Возможно, когда-то в давние времена йети ели этих моллюсков, от которых теперь остались только ракушки… Знаю-знаю, я путаю геологические эпохи, но поверьте мне, когда Будда раздавал нам ракушки, было в его взгляде что-то очень древнее. Очень. Сара и Натан обняли его по очереди. Я этого не люблю, так что я просто пожал его сильную тонкую руку.

– Всего хорошего! И от Фредса тоже, – сказал я.

– На-мас-те, – прошептал йети.

Сара всхлипнула: «Будда…», а Натан, чтобы не дрожали губы, сжал челюсти, словно тиски. В общем, сцена получилась очень трогательная. Я повернулся и вроде как потащил их за собой: света осталось совсем мало.

Будда двинулся вверх по течению, и, обернувшись в последний раз, я увидел его на булыжнике у воды, откуда он с любопытством глядел нам вслед. В естественном окружении всклоченный красновато-коричневый мех вновь стал аккуратным и гладким.

Я не всегда мог угадать, что у Будды на уме, но в тот момент мне показалось, что глаза его наполнены печалью: для него большое приключение закончилось.

По дороге назад я снова подумал, что он, быть может, немного не в себе. Вдруг он в следующий раз, когда увидит разбитый лагерь, просто подойдет к костру, сядет на землю и прохрипит свое «Намасте», одним махом разрушив все наши старания спасти его от цивилизации? Может быть, цивилизация уже растлила его и дитя природы исчезло навсегда? Хотелось надеяться, что это не так. Впрочем, если мои надежды не оправдались, то вы, возможно, уже что-то об этом слышали.

Вечер в старом лагере прошел тихо: почему-то нам было не до веселья. Мы поставили при свете фонаря палатки, потом сварили суп и долго сидели, глядя на голубой огонь горящей газовой плитки. Я поначалу хотел развести костер – чтобы стало немного веселее, – но так и не собрался.

– Ты просто молодец, Натан, – с чувством произнесла Сара, и он весь засветился от счастья, словно керосиновая лампа.

Наверно, со мной было бы то же самое: когда она сказала: «Ты, Джордж, тоже молодец» и чмокнула меня в щеку, я заулыбался и почувствовал маленький всплеск… ну в общем, много чего почувствовал. Вскоре они отправились в свою палатку. Я, конечно, был рад за них, честное слово, но девушка досталась ему… Правда, у меня оставалась ископаемая ракушка на память, но, согласитесь, это не одно и то же.

Придвинув фонарь поближе, я принялся разглядывать окаменевшую ракушку. Странная штуковина. Интересно, что думал йети, который провертел в ней дырку? И для чего она вообще?

Вспомнилось, как мы с Буддой ели, сидя у меня в комнате на кровати, как умиротворенно хрустели вафлями и перебирали драже, и я сразу почувствовал себя лучше: ведь такое не с каждым случается, и этого более чем достаточно.

XVIII

Вернувшись в Катманду, мы встретились с Фредсом за шницелем по-пражски и яблочным штруделем в «Старом Венском Дворе», где и узнали о его приключениях.

– К полудню я решил, что вы уже в безопасности, и, когда автобус сделал остановку в Ламосангу, я вышел и направился прямо к такси, в котором за мной ехали эти парни. Разыграл из себя настоящего Будду. Они просто обалдели, когда увидели, что я приближаюсь. В такси сидел Адракян и еще двое из секретной службы, что следили за нами от самого «Шератона». Я снял кепку, темные очки, и с ними чуть плохо не стало, ей-богу. А я говорю: «Черт побери, перепутал рейс! Мне нужно было в Покхару, а это вовсе не Покхара». Они просто взбесились и принялись орать друг на друга. Я, конечно, спросил: «Что такое? Вы тоже что-то перепутали? Какая жалость!» Они давай орать друг на друга пуще прежнего, а я тем временем договорился с водителем такси, что он отвезет в Катманду и меня. Им это, разумеется, не понравилось, они даже не хотели пускать меня в машину, но водитель и без того был зол на них из-за того, что пришлось гнать по такой паршивой дороге; даже деньги, которые ему пообещали, его уже не радовали. Так что, когда я предложил ему много-много рупий, он с радостью ухватился за возможность насолить этой компании, посадил меня рядом с собой на переднее сиденье, развернулся и двинулся в Катманду.

– Ты ехал в Катманду вместе с парнями из секретной службы? – удивленно переспросил я. – А как ты им объяснил про мех, приклеенный к бейсбольной кепке?

– А никак!.. По дороге назад на заднем сиденье стояла гробовая тишина. Мне это вскоре надоело, и я спросил, видели ли они последний индийский мюзикл-катастрофу.

– Что? – спросил Натан. – Это еще что такое?

– А ты что, никогда их не видел? Эти фильмы показывают по всему городу. Я такой фокус не один раз проделывал: нужно выкурить несколько трубок гашиша и взять билет на индийский фильм. Они обычно идут часа по три, без субтитров, без ничего, но получается полный блеск! Впечатление бесподобное! Я им объяснил, как нужно…

– Ты сказал этим парням из секретной службы, что они должны накуриться гашиша?

– А что? Они же американцы в конце концов! Впрочем, они мне, кажется, не поверили. Однако времени до Катманду оставалось еще до черта, и я рассказал им последний фильм из тех, что видел. Он еще не сошел с экрана, так что, если хотите, можете сходить. Я тогда не стану рассказывать, чтобы не испортить вам впечатление.

Когда мы наконец убедили Фредса, что не хотим, он продолжил:

– Там про одного парня, который влюбляется в девицу – они вместе работают. Но она уже помолвлена с их боссом – настоящее жулье, и у него контракт на строительство городской дамбы, которую он строит, похоже, не из цемента, а из какого-то дерьма. Но потом он падает в бетономешалку и тоже становится частью дамбы. Тем временем этот парень и девица устраивают новую помолвку, но тут у нее взрывается газовая плита, и она обжигает лицо. Ожоги заживают, и почти ничего не остается, но этот парень уже не может с собой справиться: каждый раз, когда он на нее смотрит, ему мерещится обожженный череп. Он отказывается на ней жениться, и она долго поет, а потом меняет прическу, закрывая обожженную сторону лица, и прикидывается, что это не она. Он ее встречает, не узнает и влюбляется по новой, а она ему открывается и поет, чтобы он отваливал к чертовой матери. Тут все вокруг поют, он ее пытается уговорить, а она ни в какую, и все это время дождь льет как из ведра. Потом девица его прощает, они снова счастливы, но тут прорывает дамбу как раз в том месте, где замуровали этого жулика. Весь город смывает к черту, и все снова поют как сумасшедшие. Но этим двоим удается зацепиться за торчащую из воды храмовую скульптуру, а потом вода сходит, и они остаются висеть там вместе, после чего живут долго и счастливо. Полный блеск! Классика!

– А как восприняли это агенты из секретной службы? – спросил я.

– Не знаю, они не сказали. Но, наверное, финал им не понравился.

Натан с Сарой сидели напротив нас, держась за руки и улыбаясь друг другу, и я решил, что им-то такой финал как раз очень нравится.

XIX

Я забыл предупредить: ни в коем случае НИКОМУ об этом не рассказывайте!!! Договорились?

Перекраивая историю

Перевод Д. Старкова

– Суть вовсе не в сооружении точной копии американского посольства в Тегеране! – Раздосадованный, Иван Венущенко ухватил себя за волосы и собрал их в торчащий кверху пучок, что придало ему слегка азиатский вид. – Мы здесь дух, дух места воссоздаем, понимаешь?

– Как по мне, дух здесь обыкновенный. Складского ангара нашего дух.

– Это и есть наш складской ангар, Джон. Мы здесь все фильмы снимаем.

– Но ты вроде бы говорил, будто мы собираемся исправить все, что было наврано в том, первом фильме, – напомнил Джон Рэнд режиссеру. – Помнится, ты назвал «Из тегеранского плена» дурацкой псевдодокументальной поделкой, и если бы, дескать, не Де Ниро в роли полковника Джексона, о ней даже вспоминать бы не стоило. «Наконец-то, – сказал, – снимем на пленку, как оно все было на самом деле».

– Верно, Джон, – вздохнув, согласился Иван. – Твоей памятью остается только восхищаться. Но вот что ты должен понять: когда делаешь фильм, истина вовсе не означает абсолютного совпадения с реальностью.

– Спорим, постановщик той «псевдодокументальной поделки» говорил в точности то же самое?

Иван зашипел (такое он нередко проделывал во время работы над фильмами, изображая, будто выпускает скопившийся пар во избежание взрыва).

– Так, Джон, отставить этот обструкционизм! Наш фильм ничего общего с этой халтурой иметь не будет, сам понимаешь. Одна только лунная гравитация снять абсолютно реалистическое кино уже не позволит. Мы работаем в царстве грез, сюрреалистической интенсификации произошедшего на самом деле. Кроме этого, снимаем мы все это исключительно ради собственного развлечения! Римейки скверных исторических фильмов! Это ж какой для веселья простор!

– Конечно, Иван. Конечно. Вот только те, что сняты тобой, получили немало великолепных отзывов оттуда, снизу. Говорят, ты у нас – новый Эйзенштейн, а ничего лучше этих смеху ради снятых римейков на мировом экране не появлялось аж со времен «Кейна»… Выходит, теперь дело пошло всерьез, все это уже не игрушки, верно я говорю?

– Неверно! – отрезал Иван, по-каратистски рубанув воздух ребром ладони. – Я в это верить отказываюсь! Когда съемки перестанут нас забавлять, я… я… я лично с киноискусством завязываю! – закончил он, едва не сорвавшись на крик.

– Как скажете, Сергей Михайлович.

– Не называй меня так!

– О'кей, Орсон, о'кей.

– «ДЖОН»!!!

– Но Джон – это я. Если и тебя так же звать, всех с толку собьем.

На помощь Ивану пришла Мелина Гурцианис, бессменная исполнительница главных женских ролей.

– Брось, Джон, не то его, чего доброго, инфаркт хватит, да и время уж к вечеру. Давайте делом займемся.

Слегка успокоившись, Иван взъерошил пальцами волосы. Роль вышедшего из себя режиссера нравилась ему очень, а Джон с удовольствием доводил его до бешенства. Не соглашавшиеся друг с другом почти ни в чем, сработались они просто на славу.

– Прекрасно, – сказал Иван. – О'кей. Декорации готовы. Возможно, – яростный взгляд на Джона, – не точная копия тегеранского посольства, однако для нашей цели вполне подойдет. Давайте еще раз освежим в памяти всю картину. Тегеран. Ночь. Весь квартал залит нервнопаралитическим газом, но Стражи Революции могут появиться откуда угодно – скажем, в противогазах, или еще как. В любой момент явятся и откроют стрельбу. Наши вертолеты висят прямо над головой, так что шум стоит колоссальный. Электричества в посольстве нет, но прожектора из других районов нащупывают вертушки одну за другой. По пути сюда они то и дело ломались, будто грошовые игрушки, так что машин на ходу осталось всего пять из пятнадцати, и где гарантия, что они не откажут тоже? Вы все в противогазах, идете из комнаты в комнату, пытаясь отыскать и вытащить всех заложников до одного, а их, ни много ни мало, пятьдесят три человека. Темно, большая часть заложников, как и охрана, в отключке, но кое-куда газ не проник, и запертые в этих комнатах кричат, зовут на помощь. Какое-то время – и вот это впечатление я хочу подчеркнуть ярче всех остальных – в посольстве царит абсолютный хаос. Полковник Джексон исчез неизвестно куда, никто не знает, сколько заложников спасено, а сколько еще в посольстве, тьма непроглядная, рев вертолетов, стрельба вдалеке… Общий эффект – примерно как от той сцены, под конец «Леди из Шанхая», когда герои палят друг по другу в ярмарочном зеркальном лабиринте, только усиленный вдесятеро. Полный хаос.

– Минутку, минутку, – с карикатурным техасским акцентом, появлявшимся и исчезавшим, когда душе его будет угодно, заговорил Джон. – Хаос, отсылки к Уэллсу – это все замечательно, но против фактов-то грешить для чего? Полковник Джексон в этой истории – главный герой! Это он, несмотря на поломки вертолетов посреди пустыни, принял решение продолжать операцию, это он отыскал в посольстве Эннет Беллоуз, показавшую им все ходы-выходы, и вообще был на высоте до самого конца… поэтому столькими медалями и награжден!

– Джон, ты чью роль играешь? – зарычал Иван, гневно взглянув на него.

Джон приосанился, поднял голову, расправил плечи.

– Как «чью»? Полковника Джексона, чью же еще!

Иван постучал пальцем по виску в знак глубоких раздумий.

– Однако… тебе ведь не хотелось бы ограничиться убогим подражанием игре Де Ниро? Тебе ведь хотелось бы интерпретировать образ по-новому, верно? Имитация Де Ниро… что может быть глупее?

– А я бы попробовал, – возразил Джон. – Пускай поглядит, как играть надо.

Но Иван лишь с раздражением отмахнулся.

– Ты почерпнул все, что знаешь об этом деле, из того самого дурацкого телефильма, как и все остальные. А вот я читал и показания заложников, и рапорты морских пехотинцев из тех вертолетов, и факты таковы: лучше всего полковник Джексон проявил себя на подлете, в пустыне, решив продолжать операцию, хотя в исправности оставалось всего пять машин. Вот он, пик его славы, момент его героизма! В отснятой сцене ты передал это просто великолепно. Все, так сказать, шестеренки, до самой крохотной – как на ладони.

С этим он снова постучал по виску кончиком пальца.

– Сам Де Ниро мог бы гордиться, – подтвердила Мелина.

Джон, поджав губы, кивнул.

– Великие люди нам необходимы. Без них история человечества все равно, что мертва. Как груда потерпевших аварию вертолетов где-то там, посреди пустыни.

– Хлесткие исторические образы, – хмыкнул Иван. – Увы, но Шелли это пришло в голову раньше. А правда между тем такова: приняв решение продолжать рейд, полковник Джексон, со слов подчиненных, выглядел несколько ошеломленным. По приземлении на крышу посольства он повел первую группу внутрь, а когда они там заблудились, все подразделение в самый ответственный момент, на первые полчаса, осталось без командования. Во всех донесениях об этом периоде отмечена полная неразбериха, завершившаяся только после того, как сержант Пэйтон – сержант Пэйтон, а вовсе не полковник Джексон, тут телефильм врет – отыскал мисс Беллоуз, и она показала спасателям все помещения с заложниками, которых они не нашли.

Джон сдвинул брови.

– Вот оно как? Значит, я в этой сцене – будто бы не в себе?

– Не углубляйся в анализ, Джон, не то надорвешь себе что-нибудь. Но суть ты ухватил. Поведя бойцов в рейд, хотя из-за поломок этих чертовых вертолетов ваши силы явно недостаточны, ты малость заторможен: дело-то очень рискованное, понимаешь?

– Ага. Только не верю я в это. Джексон – герой.

– Прекрасно, герой. Куча медалей. Груда медалей. Наденет все сразу – будет увешан ими не хуже рождественской елки. С ног под их тяжестью рухнет. Но сейчас давай попробуем показать, что там происходило на самом деле.

– Ладно, – согласился Джон, поднимаясь на ноги. – Я готов.

Съемки очередного эпизода доставляли всем им особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. То была суть, сердцевина всего процесса, ради которой персонал «Луны-3» и продолжал создавать фильм за фильмом в свободные от основных обязанностей часы. Сценарии Иван, Джон, Мелина и Пьер-Поль, теоретики, менявшиеся рутинной работой от проекта к проекту, очерчивали разве что вчерне, оставляя как можно больше пространства для импровизации, и хаотические эпизоды, подобные этому, разыгрывались с маниакальным упоением. Что-что, а хаос им удавался просто прекрасно.

Вот и сейчас они носились по импровизированному посольству в Тегеране – то есть складскому ангару лунной базы, среди бесконечных штабелей ящиков, закрытых для сходства со стенами зданий листами белой фанеры, битых полчаса кряду. Записанный на пленку рев вертолетов почти заглушал их крики, темноту рвали в клочья сполохи проблесковых огней. Силуэты вертолетов, наклеенные изнутри на прозрачный купол ангара, чернели огромными кляксами туши на фоне неземных, потрясающей яркости россыпей звезд – со временем последние стали своеобразной визитной карточкой студии «Луна-3 Продакшнз», поскольку во множестве ночных эпизодов неизменно сияли над головой, превращая происходящее на экране в нечто сродни волшебному сну.

Бегущие по посольству в противогазах актеры, игравшие морских пехотинцев, казались космическими пришельцами, явившимися разорить всю планету, а те, кто играл заложников со Стражами Революции, вповалку лежали на полу – лишь несколькие, оказавшиеся в помещениях, куда газ не проник, дрались или звали на помощь. Джон и Пьер-Поль с остальными повсюду искали Мелину, игравшую роль Эннет Беллоуз. Какое-то время все выглядело так, будто первым ее найдет Джон, повторив измышления постановщика фильма с Де Ниро. Но вот, наконец, Пьер-Поль, игравший сержанта Пэйтона, отыскал ее комнату и во главе небольшого отряда поспешил за трезвомыслящей Беллоуз, позднее писавшей, что большую часть месяцев, проведенных в плену, строила планы действий на случай возможного появления спасителей. С ее помощью последние бесчувственные заложники были найдены и быстро отнесены к фанерному вертолету на крыше посольства. Под рокот двигателей, перемежавшийся треском очередей, в мелькании лучей прожекторов, рассекающих тьму, словно клинки исламистских сабель, спасатели один за другим подняли на борт заложников и забрались в кабину.

Ну, вот и все: обратный полет будет сниматься в других декорациях, внутри вертолета.

– Стоп! Снято! – выключив фонограмму, крикнул Иван в мегафон, а после отключил и расположенные в ключевых местах мини-камеры, снимавшие все происходящее до последней минуты.

– Знаешь, Иван, одно меня в твоих фильмах смущает, – сказал Джон. – Всякий раз ты героя из них убираешь. Всякий раз!

По грудь в прохладной воде, оба просматривали отснятое за день на экране, занимавшем всю противоположную стену бассейна. Разнообразием кадры не баловали: темнота, сполохи света, неземные фигуры, мчащиеся вперед тем самым невероятно широким, танцующим шагом, который казался зрителям на Земле столь сюрреалистическим, столь завораживающим… Бешеный ритм, чувство гнетущей тревоги перед лицом неизвестности – все это придет потом, после того, как Иван смонтирует фильм, однако актеры, любуясь яркими образами отчаяния, риска, героизма среди умопомрачительного замешательства, радовались от всей души.

Общей радости не разделял только Иван.

– Тьфу ты! – сказал он. – Заново переснять придется.

– А по-моему, все о'кей, – возразил Джон. – «Нуар восстает из могилы» и все такое. Только, Иван, точно тебе говорю: с этим предубеждением против героев пора что-то делать. «Из тегеранского плена» я еще мальчишкой смотрел, и этот фильм здорово на меня повлиял. Можно сказать, из-за него я и пошел в инженеры.

– Джон, каким образом боевик о коммандос мог внушить тебе интерес к инженерному делу? – усомнился Пьер-Поль.

Невзирая на общий смех, Джон даже не улыбнулся.

– Ну, наверное, я решил лучший вертолет сконструировать, – нахмурившись, ответил он. – Их ненадежность меня не на шутку тогда потрясла. Но как старина Де Ниро двинул вперед, к Тегерану! Как всех заложников выручил, вытащил невредимыми, хотя вертолеты падали с неба не хуже осенних мух… вот это был просто класс! Нет, что ни говори, герои нам необходимы. Вся история человечества – повесть о тех немногих, кто сумел, смог стать героями, а ты вечно задвигаешь их на второй план.

– Теория решающей роли великих людей в истории, – с издевкой хмыкнул Пьер-Поль.

– Именно! – подтвердил Джон. – Решающей роли героев… и героинь, – прибавил он, поспешно кивнув нахмурившейся Мелине. – Великие, лидеры, ведущие за собой остальных, все и решают. Люди они особые, на свете подобных людей крайне мало… а если верить фильмам Ивана, их не существует вообще.

Досадливо крякнув, Иван отвел взгляд от экрана.

– Вот дьявол! Нет, точно, эту сцену придется переснимать. А что до моих взглядов на историю, тут ты, Джон, и прав, и неправ. Насколько я тебя понимаю.

Склонив голову набок, он смерил друга пристальным взглядом. На съемочной площадке оба не отступали от выбранных амплуа ни на шаг: Иван неизменно оставался раздражительным, темпераментным режиссером, с зубовным скрежетом распоряжающимся остальными, а Джон – не менее темпераментной, упрямой кинозвездой, во всем сомневающейся, настаивающей на собственном превосходстве. По большей части, все это было игрой, частью процесса, одной из изюминок, сообщавших их хобби особую прелесть. Вне съемочной площадки эти роли вспоминались лишь изредка, как правило – просто для смеху. На «Луне-3» Иван руководил группой вычислительных операций, а Джон, инженер-конструктор, участвовал в подготовке полета на Марс; обоих связывала крепкая дружба, и в подобных спорах Иван почерпнул немало идей для историко-ревизионистских фильмов – тех самых, из-за которых вокруг их невеликой труппы поднялся такой шум… хотя Джон утверждал, будто все дело в захватывающих сюжетах да необычности кадров, снятых при шестикратно меньшей силе лунного притяжения, а вовсе не в том, что сказано в них об истории.

– Я ведь верно тебя понимаю? – с немалым любопытством спросил Иван.

– Ну, – протянул Джон, – взять хоть последний твой фильм, о женщине, спасшей жизнь Джона Леннона. Казалось бы, перед нами великолепный образчик героического поступка, и в документально-художественной ленте 1982-го это показано яснее некуда. Вот стоит она рядом с человеком, вынимающим во-о-от такенную пушку, и прежде, чем он успевает нажать на спуск – ногой ему промеж ног, кулаком в ухо! Однако твой римейк полностью сосредоточен на том, как она только-только начинает занятия в школе карате, где и научилась этим ударам, как муж вдохновил ее начать тренировки, и как тот таксист остановился ее подобрать, хотя она шла в противоположную сторону, и как другой таксист сообщил ей, что Леннон вошел в холл своей квартиры, и так далее, и так далее… И вышло так, будто все это – просто случайное совпадение!

Набрав в рот воды из бассейна, Иван пустил струйку вверх, к усеянному блестками потолку, отчего сделался очень похож на статую, венчающую фонтан.

– Да, для того, чтобы Маргарет Арвис оказалась в холле «Дакоты» в нужный момент, совпадений потребовалось великое множество, – согласился он. – Однако не все из них были случайны. Пустяковые, незначительные проявления великодушия, добросердечия, внимания – вот что привело ее к совершенному ею поступку. Нет, я вовсе не исключаю из истории героизм. Я просто распределяю его по заслугам.

Скривившись, Джон приосанился и вновь вошел в роль кинозвезды.

– Я так понимаю, это что-то из воззрений треклятых комми, насчет народных масс, движущих историю к некоему консенсусу.

– Нет-нет, – возразил Иван, – классы тут ни при чем. Для меня главное – индивидуумы. Я утверждаю следующее: историю движут вперед личные действия каждого, слагающиеся в большие, зримые деяния так называемых «лидеров». И ты наверняка понимаешь, о чем тут речь: сам наверняка не раз слышал, как все вокруг говорят, будто дела идут куда лучше, потому что Джон Леннон обладал величайшим моральным авторитетом, и объехал весь свет, и получил Нобелевскую премию мира, и стал кем-то вроде светского Папы, совестью человечества и все такое.

– Ну, так он и был совестью человечества!

– Разумеется, разумеется, песни он писал выдающиеся. И множество антагонистов за стол переговоров сумел усадить. Однако без Маргарет Арвис погиб бы, не дожив до сорока одного. А без мужа Маргарет Арвис, и без ее учителя карате, и без пары нью-йоркских таксистов, и так далее, и так далее, ее не оказалось бы рядом в момент покушения… Выходит, историю вершим мы, все до единого, понимаешь? А те, кто говорит, будто все это – благодаря Леннону, или Картеру, или там Горбачеву, приписывают единицам общие наши заслуги.

Джон покачал головой, обдав все вокруг веером брызг.

– Да, разумеется, все далеко не так просто! Но факт остается фактом: именно Леннон, Картер и Горбачев круто переменили ход истории человечества к лучшему, причем без посторонней помощи. Кто, как не Картер, положил начало судьбоносным переменам в области прав человека? Палестина, новая Латинская Америка, государственность американских индейцев – без него всего этого просто не существовало бы!

– И не только, – добавила Мелина, бросив озорной взгляд в сторону Пьера-Поля. – Если я верно поняла фильм о Маргарет Арвис, не отправившись посмотреть, как Картер благодарит сотрудников своего нью-йоркского избирательного штаба за победу на выборах 1980-го, она не оказалась бы поблизости от «Дакоты», а значит, и Леннона бы от гибели спасти не смогла.

Джон поднялся над водой, будто кит, всплывающий из глубины.

– Так, значит, за это Картеру тоже нужно спасибо сказать! Ну, а насчет Горбачева – о его делах ты сам лучше меня знаешь! Благодаря ему вы, русские, сменили курс, развернулись на сто восемьдесят градусов, и никто на свете не может утверждать, будто то же самое произошло бы и без него!

– Что ж, соглашусь: роль он сыграл значительную.

– Это уж точно! И Картер фигурой был настолько же ключевой. Их годы – переломный этап: в то время мир начал выбираться из тени Второй мировой, и все их стараниями! Немногие из нас способны на такие дела. Большинству просто силы духа не хватит.

Иван покачал головой.

– Картер ничего не смог бы добиться, если б полковник Джексон не уберег спасательную операцию в Тегеране от провала, приняв решение продолжать ее.

– И потому Джексон – тоже герой!

– Однако и Джексону не стать бы героем, если бы тот офицер на родине, в Пентагоне, в последний момент не решил отправить на задание шестнадцать вертолетов вместо восьми.

– А еще, – не преминула напомнить Мелина, – если бы Эннет Беллоуз не провела большую часть года в мечтах о том, как будет действовать во время попытки спасения, до такой степени, что вслепую смогла отыскать всех заложников до единого, половину заложников оставили бы в посольстве, и Картер на выборах имел бы совсем другой вид.

– А чтобы найти Беллоуз, потребовался сержант Пэйтон, – добавил Иван.

– Ну, хватит, хватит, хватит! – заорал Джон, прерывая нападки со всех сторон (к подобному приему он прибегал всякий раз, как дела пойдут туго), и сменил тактику. – Вот я лично не уверен, что переизбрание Картера так уж зависело от спасения этих заложников. Его соперником был какой-то трепач – даже фамилии не припомню… так, недоумок болтливый.

– И что с того? – возразила Мелина. – С каких пор это обстоятельство чему-то мешает?

Джон, с рыком, звучно плюхнувшись в воду, устремился к ней, однако Мелина, оказавшаяся куда проворнее, легко ускользнула на глубину. Гоняясь за ней по кругу, Джон стал очень похож на кита, затеявшего игру в догонялки с дельфином. В конце концов вынужденный сдаться, он принялся брызгать в нее водой издали, и спор, как нередко случалось и прежде, быстро обернулся всеобщей схваткой, обменом фонтанами брызг.

– Ох, ладно, – заговорил Джон, прекращая атаку и подплывая к неглубокому краю чаши. – Люблю я смотреть, как Мелина баттерфляем плавает. При низкой гравитации выглядит просто божественно. Мускулистые руки, изгибается плавно, будто дельфин…

– Тебе просто нравится, как ее зад над водой поднимается, когда она баттерфляем идет, – фыркнув, заметил Пьер-Поль.

– Еще чего! Женщины просто обтекаемее мужчин с точки зрения гидродинамики.

– Но нравятся-то они тебе не за это?

– Божественно, божественно. Богини и боги…

– Ты тоже на кое-кого из богов немного похож, – сказала Мелина. – На Бахуса, например.

Но Джон, отмахнувшись от нее, ткнул пальцем в экран.

– Должен заметить, все эти ваше хитроумные европейские рассуждения пошли на дно. Немного техасской логики, и дело в шляпе.

– Да, тут только техасская логика может помочь, – усмехнулся Пьер-Поль.

– Точно. Вот и ты мою правоту признаешь. В итоге за дело браться приходится им – лидерам, великим, уникумам, а что к власти их привели мы, люди обычные – это уж дело десятое.

– Продолженная далее, – возразил Иван, – твоя мысль сводится к тому самому, о чем я говорю. Спору нет, лидеры в истории важны, но лидерами их делаем мы. Каждый из них – феномен коллективный. Каждый – квинтэссенция нашей воли.

– Ну нет, минутку, минутку! Опять ты перегибаешь! Послушать тебя – герои, великие идут по дайму[48] за дюжину, но будь это правдой, если бы Картер проиграл выборы 1980-го, а тот тип пристрелил Леннона, то, по большому счету, ничего не изменилось! Однако посмотри на историю! Вспомни, что происходит, когда мы теряем великих лидеров! Вот Линкольна застрелили, и как? Нашелся ему на замену другой лидер сравнимого масштаба? Ага, как же! То же самое с Ганди, и с Кеннеди, и с Кингом, и с Садатом, и с Улофом Пальме. Гибель каждого оказалась для их стран серьезной потерей, а почему? Потому, что они были особенными, незаурядными!

– Да, все они были личностями незаурядными, – согласился Иван, – и гибель их, очевидно, ни к чему хорошему привести не могла. И, несомненно, в перспективе ближайшего будущего повлекла за собой перемены к худшему. Однако незаменимым никого из них не назвать: ведь они были всего лишь людьми, точно такими же, как ты и я. Вовсе не гениями и не святыми… за исключением разве что Линкольна или Ганди. Таковыми мы начинаем считать их только потом, оттого что нам требуются герои. А между тем герои – мы сами. Это мы, мы общими силами к вершинам власти их привели. Вдобавок среди нас есть немало умелых, умных людей, способных заменить собою погибших, и потому мы постепенно, со временем, наверстываем упущенное.

– Только время на это уходит изрядное, – мрачно заметил Джон. – Югу без Линкольна не меньше ста лет потребовалось. Не попадаются такие люди на каждом шагу. В долгосрочной перспективе это прекрасно видно.

– Кстати о времени и о перспективах, – вмешался Пьер-Поль. – Никто, случаем, еще не проголодался?

Проголодаться успели все. Материал был отсмотрен и отвергнут Иваном как никуда не годящийся. Выбравшись из бассейна, труппа отправилась в раздевалку. По пути разговор зашел о ресторанах. На станции таковых хватало: что-нибудь новенькое открывалось еженедельно.

– Недавно я в новое заведение с венгерской кухней заглядывала, – сообщила Мелина. – Кормят прекрасно, однако, поев, нам с трудом удалось отыскать хоть кого-нибудь, чтобы расплатиться по счету!

– Ты вроде начала с того, что ресторан венгерский, – усомнился Джон, за что и был брошен обратно в бассейн.

Снимая сцену спасения заложников заново, Иван расставил большую часть мини-камер и осветительного оборудования совсем по-другому, а указания актерам дал в точности те же самые. Однако стоило Джону Рэнду ступить в коридор декорации, ноги словно бы сами понесли его в сторону комнаты Эннет Беллоуз.

«Ну ладно, – подумал он. – Может быть, полковник Джексон поторопился начать поиск заложников, оставив группу без командира. Однако присутствия духа он не потерял и, правду сказать, нашел уйму заложников сам, без помощи Беллоуз. И ничего трудного в этом не было: заложники, кто по одному, кто по двое, попадались ему и его коммандос почти на каждом шагу – и в комнатах, и в коридорах, распростертые по полу вперемешку с охранниками, парализованные тем самым нервным газом. Чертовски хорошая мысль, этот нервный газ. Только “охранникам” и “заложникам” наверняка достается изрядно: то и дело бегущим коммандос под ноги подворачиваются».

Так Джон вел свою группу из комнаты в комнату, по одному отправляя бойцов наружу с заложниками на плече, а те старательно делали вид, будто с трудом ковыляют вдоль коридоров, натыкались на стены (да, роли заложников вправду не позавидуешь), красноречиво хватались за маски противогазов и все такое. Сомнений быть не могло: кадры выйдут отличные.

Отослав всех коммандос на крышу посольства, он свернул за угол, примерно в ту сторону, где должна была находиться комната Эннет Беллоуз. Тут издали, сквозь рокот двигателей вертолетов, время от времени перемежающийся короткими очередями, донесся крик – громкий, хриплый, надсадный. Слов было не разобрать, но голос Мелины Джон узнал сразу. Выходит, Пьер-Поль до нее еще не добрался. Вот и хорошо. Сейчас Джон найдет ее и сам с ее помощью разыщет заложников, спрятанных надежнее прочих, как Де Ниро в том телефильме. Иван, конечно же, взбесится, но ничего: после они меж собой обо всем договорятся. Кто знает, что на самом деле произошло там, в посольстве, двадцать лет тому назад, а в его варианте сюжет получается куда лучше.

Этаж в декорации соорудили только один, против чего Джон, в числе прочего, возражал тоже: посольство США в Тегеране было четырехэтажным, и штурм лестниц для спасателей оказался отдельной загвоздкой. Однако Иван решил создать впечатление многоэтажности за счет монтажа, а несколько эпизодов на лестницах отснять позже, отдельно… и замечательно: выходит, Джону осталось только преодолеть пару узких проходов, перепрыгивая через бесчувственных Стражей Революции да принимая суровый вид перед мини-камерами, где бы они ни находились. Между тем шум вокруг достиг оглушительной силы…

И одна из «стен» коридора рухнула прямо на Джона, придавив его к полу, а следом за нею, в проход, обрушились ящики, загороженные фанерой.

– Эй! – вскрикнул Джон в изумлении.

Это сценарием уже не предусматривалось. Не так все было, не так! Что происходит?

Рев вертолетов разом утих, сменившись грохотом, треском… и протяжным, шипящим свистом. От этого свиста вдоль позвоночника электрическим током пробежала легкая дрожь. Звук был знакомым: сколько раз Джон слышал его на учениях! Свист воздуха, выходящего из помещения… Должно быть, купол пробит.

Джон оттолкнулся от пола, поднажал спиной, но фанера не поддалась. Заклинило. Тогда он, прижавшись к полу, скользнул по-пластунски вперед и выбрался из-под фанерного щита на крохотный пятачок среди рухнувших ящиков. Поди разбери теперь, где тут был коридор, в такой-то темнотище, а времени наверняка остается всего ничего. Правда, на нем противогаз… однако, вспомнив о противогазе, Джон выругался: ведь к кислородным баллонам маска не подсоединена! «Вот что бывает, когда с бутафорией нахалтурят!» – в ярости подумал он. Противогаз ни к чему не подключен. Никакой герметичности… а воздух уходит, и быстро. Времени нет.

Отыскав среди ящиков место, где удалось встать, Джон приготовился, перепрыгнув завал, со всех ног рвануть к выходу из складского ангара (главное, чтоб с остальными помещениями станции не случилось той же беды), но тут вспомнил о Мелине. Запертая в своей комнате дальше по коридору «посольства», она наверняка еще там. А-а, дьявол! Ощупью двигаясь сквозь непроглядную тьму, он услышал вдали чьи-то крики. В глубине ангара замелькали лучи фонарей. Ага, так-то лучше. Дыхание Джон сдерживал изо всех сил. Казалось, от вдоха до вдоха проходит не меньше пары минут, хотя на самом-то деле какая там пара минут – от силы секунд по тридцать. Всякий раз, наполняя грудь воздухом, он ожидал, что воздух окажется ледяным вакуумом, однако запас упругого, холодного – крайне холодного воздуха не иссякал. Должно быть, резкий скачок давления привел в действие системы аварийного нагнетания – к разработке этих систем он приложил руку сам, и техника вроде бы не подвела… пока что не подвела.

Сбоку донесся сдавленный стон, и Джон принялся расшвыривать в стороны ящики, преграждавшие путь. Писк в темноте… ага, вот она! Не вполне в сознании, ноги мокры – вероятно, кровь… ох-хо-хо. Разметав завал, Джон поднял Мелину на руки. Адреналин плюс лунная гравитация… в эту минуту он чувствовал себя форменным Суперменом, вот только воздух в ангаре сделался заметно разреженнее и остыл, порядком остыл, настолько, что дышать больно. И удерживать равновесие, прыгая через ящики с Мелиной на руках, дьявольски трудно. Превозмогая слабость, Джон перебрался через штабель ящиков, кое-как, из последних сил, заковылял к свету вдали. Край листа фанеры угодил ему прямиком в подбородок. Вскрикнув, Джон рухнул навзничь.

– Э-эй, – прохрипел он.

Дышать стало нечем.

Очнулся Джон на кровати, в станционном госпитале.

– Прекрасно, – пробормотал он. – Значит, не всю станцию разнесло.

Друзья рассмеялись, радуясь тому, что он заговорил. Похоже, вокруг собралась вся съемочная группа.

– Все в порядке, – заверил его Иван, стоявший у самой кровати.

– Что стряслось-то?

– По-видимому, небольшой метеорит. Угодил в наш сектор, прямо в посадочный узел для шаттлов, как это ни смешно. И нашему складскому ангару тоже, как ты, наверное, заметил, досталось порядком.

– Да уж, заметил, – страдальчески сморщившись, кивнул Джон. – Значит, это в конце концов произошло.

– Да.

Одна из величайших, неотвратимых опасностей, угрожавших лунным станциям, метеориты большие и малые, падали на поверхность безвоздушной Луны тысячами каждый год. Конечно, шансы на попадание какого-либо из них в столь невеликую цель, как станционные сооружения, выступающие над поверхностью, были крайне невелики, однако при этаких-то количествах… Но в долгосрочной перспективе персонал станции рисковал не более, чем альпинисты в горах: как знать, где и когда под камнепад попадешь?

– А что Мелина? – вздрогнув, приподнявшись с подушки, спохватился Джон.

– Здесь, – отозвалась Мелина, лежавшая в паре кроватей от него с ногой в гипсе. – Здесь, Джон. В полном порядке.

В доказательство она поднялась с кровати, подошла к Джону и чмокнула его в щеку.

– Спасибо тебе! Это ведь ты меня вытащил!

– Да какое там «вытащил», – хмыкнул Джон.

Собравшиеся снова расхохотались.

– Герои повсюду, даже среди самых незаметных из нас, – объявил Пьер-Поль, указав в его сторону пальцем. – Хочешь не хочешь, теперь-то тебе придется признать Иванову правоту.

– Еще чего!

– Вот ты и герой, – с улыбкой сказал Иван. – Обычный, простой, так сказать, человек. Никак не из великих, не из лидеров. Однако ты спас Мелину от гибели и изменил ход истории.

– Ну, это вряд ли, – со смехом возразил Джон, – разве что президентом ее изберут. Эй, Мелина, бросай это все, двигай в президенты! Или певца какого-нибудь многообещающего, что ли, спаси!

Но Иван лишь покачал головой. Лицо его озарилось широкой улыбкой.

– Отчего ты упрямишься, Джон? Что плохого в моей правоте? Подумай: если я прав, все мы не просто сидим сложа руки да ждем, пока лидеры путь не укажут. Выходит, мы сами хозяева своей судьбе, сами принимаем решения и сами воплощаем их в жизнь, сами выбираем для себя лидеров, сообща, коллегиально даем им указания, и, таким образом, можем направить историю, куда пожелаем! Совсем как ты там, на складе.

Джон опустил голову на подушку и умолк. Друзья вокруг улыбались, один из них шагнул к кровати, держа в обеих руках огромную медаль из папье-маше, отдаленно напоминавшую ту, что Волшебник из страны Оз пришпиливал к шкуре Трусливого Льва в известной экранизации 1939 года.

– Ах, чтоб вас, – проворчал Джон.

– Когда наша экспедиция доберется до Марса, придется им назвать что-нибудь твоим именем, – сказала Мелина.

Джон, призадумавшись, принял огромную медаль, вяло повертел ее перед глазами. Друзья, не сводя с него глаз, ждали его ответа.

– Нет, я остаюсь при своем: чушь это все, – сказал он Ивану. – Но если в твоих словах и есть доля правды, то говоришь ты всего-навсего о старом добром духе Аламо. У нас, в Техасе, с давних лет так заведено.

Собравшиеся расхохотались.

Снова поднявшись, Джон яростно замахнулся на них медалью.

– Чем угодно клянусь, так и есть! Вдобавок без Роберта Де Ниро дело, как ни крутите, тоже не обошлось! Я подражал настоящим героям, разве не видите? Тыкался туда-сюда, ничего не соображая, пока не вспомнил лицо Де Ниро, игравшего полковника Джексона в тегеранском посольстве, и не сказал себе: «Черт побери, а что сделал бы он в моем нынешнем положении?» И сделал в точности то же самое.

Переводчик

Перевод Д. Старкова

Позавтракал Оуэн Рамфорд клеем с почтовых марок и минералкой. Причина тому состояла в довольно строгой диете, а также в том, что жителям Станции Раннох снова настала пора разослать счета. Отпечатавший марки сам, Рамфорд скрупулезно отсчитывал их стоимость и перекладывал нужные суммы из кассы таверны в почтмейстерский сейф, который держал под барной стойкой. Вся эта возня с марками выглядела чуть глуповато, так как Рамфорд был и почтмейстером, и почтальоном, а также главой городского банка, содержателем таверны, хозяином отеля, судьей и мэром в одном лице. Следовательно, доставлять счета предстояло ему самому, однако марки Рамфорду нравились. На этих было увековечено превосходное изображение Ранноха, каким он виден из космоса, глыбы оникса посреди бескрайнего серого океана. Кроме того, в таком маленьком, уединенном городке, как Станция Раннох, формальности приобретают особую важность. Весьма способствуют поддержанию морального духа на должном уровне… вот только над улучшением качества клея для марок необходимо еще поработать.

Тихое утро в пустой таверне. Отель наверху тоже пуст: за последние несколько дней в космопорт не заглядывало ни единого судна. Необычно.

Решив воспользоваться одним из нечасто выпадающих на его долю затиший, Рамфорд отправился погулять. Облачившись в плотный оранжевый плащ. Вроде палатки. Человеком он был крупным, рослым и крепким; солидные щеки, ежик темных волос, пышные, вислые «моржовьи» усы, которые он то и дело покручивал – как и сейчас, прощаясь с дочурками. Что ж, в путь, навстречу холодному, крепкому ветру с моря… эх, благодать!

Сначала – вдоль вымощенной черным булыжником главной улицы Станции Раннох, круто идущей вниз. Обмен любезностями с Саймоном, мясником, разрубающим бараний бок, а после – с Макэвоями, помогающими управлять рудниками. Ласкающий уши шум стройки за универсальным магазином: здесь каменщики и оловянных дел мастера стучат, грохочут вовсю. Далее, в конце улицы, у мостика через ручей, налево – налево и вверх по тропке, по твердому черному илу, и вот Рамфорд за городом, среди невысоких холмов, открывающих вид на море.

Все пейзажи планеты Раннох чуточку мрачноваты. Свет ее солнца, G104938, окрещенного местными Свечкой, бледен и водянист. Холмы острова Раннох, единственного континента планеты, расположенного в субарктических широтах, сложены, в основном, из черного камня, поросшего черным лишайником и самую малость черным папоротником-орляком, возвышаются над темными водами океана. Почва между камнями изрядно насыщена угольным шлаком, и папоротник даже в постоянной изморози обрастает серыми водорослями. Короче говоря, общую мрачность пейзажа разбавляет лишь белизна водорослей, выброшенных черными волнами на черный прибрежный песок. С этим пейзажем необходимо свыкнуться, проникнуться к нему искренней, неподдельной любовью.

Рамфорд проникся ею давным-давно. Шмыгая носом на студеном ветру, он любовался волнами, одна за другой наползавшими на берег у подножия холмов. Все плоскодонки отправились в море, на рыбный промысел, кроме совсем обветшавших, вытащенных на сушу выше отметки уровня полной воды. Милый, уютный городок угнездился над берегом, в складке, прорезанной бегущим к морю ручьем, прячась от постоянного ветра. Дома горожан и административные здания были сложены из округлых черных камней. В трещинах на боках валунов поблескивали прожилки белого кварца. Подручный материал… а кровля – из олова, великолепно сверкающего в неярких лучах утренней зари. Олово добывали не на экспорт, для собственных нужд. Залежи оловянной руды обнаружились совсем рядом с крупными марганцевыми рудниками; и добывать, и обрабатывать проще простого. Груды шлака за городом, несколько дальше от берега, почти ничем не отличаясь от природных холмов, вписывались в пейзаж превосходно и тоже служили хорошей защитой от ветра. Некоторые уже поросли папоротником.

В общем, вполне удовлетворительно. «Место дикое, неземное», как в той песне поется. Вот только деревья… Деревья из детства на далекой планете с давно позабытым названием Рамфорд вспоминал до сих пор. Только их ему здесь и не хватало. Деревья… чудесная штука! Девочкам наверняка бы понравились. Он им столько рассказывал всякого, что дочери начали бредить деревьями и пикниками в рощах, хотя ни малейшего представления обо всем этом не имели. Деревья. Возможно, цветущие. Растущие в прорезанных ручьями ущельях. Где ветра нет. А что, подумать стоит. Вот только чертовски трудно достать: в этом звездном скоплении нет ни единой породы, а торговцы извне обычно подобным не занимаются. Жаль, жаль.

Пока Рамфорд размышлял о деревьях, крутые черные волны, набегавшие на берег, раздались в стороны под натиском подводного судна, явно предназначенного для езды по морскому дну. Тускло-зеленый металл массивного корпуса, уйма колес, несколько крохотных иллюминаторов… очевидно, опять кто-то из баарни, с визитом. Рамфорд нахмурился. Странные создания эти баарни. Непостижимые. Лично ему, Рамфорду, было вполне очевидно, что здесь, на Раннохе, они такие же гости, как люди, хотя признания в том ему ни от одного баара добиться не удалось. Но торговать с ними – одно удовольствие. Право на рыбную ловлю в обмен на пластмассы, металлические конкреции с океанского дна в обмен на продукты их переработки, глубоководные диковины в обмен на запчасти для машин и разнообразные инструменты… однако получаемого ими от Станции Раннох для поддержания жизнедеятельности подводного поселения наверняка недостаточно. Как же им без всего этого колонию удалось основать?

Одним словом, загадочного в пришельцах было – хоть отбавляй.

Подводный танк выкатился за отметку уровня полной воды и остановился. Боковая дверь с лязгом откинулась книзу, превратившись в трап, и наружу рысцой выбежали трое баарни. Едва один из гостей заметил Рамфорда, вся троица, резко свернув, затопотала к нему, а Рамфорд двинулся вниз, навстречу.

Странно, конечно, они выглядят со стороны. Рыбаки прозвали баарни морскими бегемотами и относились к ним соответственно, будто к разумным гиппопотамам, обитающим в море, не более. Абсурд! Расхожее заблуждение в общении с инопланетянами – относиться к ним, будто к земным существам, на которых они больше всего похожи, дабы лишними мыслями голову не забивать… Рамфорд презрительно хмыкнул. На самом деле от бегемотов тут только головы. Тела, разумеется, тоже, до определенных пределов: массивные, четвероногие, округлые и так далее. Однако вся аналогия рассыпается в прах, стоит только внимательнее приглядеться к тонкому синеватому меху, толстым, но ловким пальцам на всех четырех ступнях, и, конечно же, к ряду наростов величиной с грецкий орех вдоль хребта. Для чего они? Неизвестно. Будто грибами спина поросла. Зрелище, надо заметить, не самое аппетитное.

Земные бегемоты, которых Рамфорд видел на фотографиях, тоже не отличались особой красотой. Однако во взглядах их, даже на фото, чувствовалось нечто доступное пониманию. Возможно, недоброе, но вполне постижимое. А во взгляде любого баара… Да, лица на морду бегемота похожи здорово. Огромные, «рожа – что задница», как рыбаки выражаются, но главное дело – глаза, круглые, большие, будто тарелки, и почти настолько же плоские, а выражения их в жизни не разберешь. Любопытно все это. Рыбаки утверждали, будто видели баарни вольно плавающими на глубине, среди подводных дворцов громадной величины. После того, как пропустят пару-другую, но все-таки. И на Раннохе баарни, определенно, чужие: Раннох ничего живого сложнее папоротника пока что не породил. По крайней мере на суше. Возможно, в глубине океана, охватывающего всю планету, дела обстоят иначе: ведь эволюционное развитие всегда начинается под водой, так что, может быть, где-нибудь ближе к тропикам?.. Словом, наверняка не скажешь. Но, вероятнее всего, баарни, как и люди, здесь все-таки гости. Тяга к странствиям распространена среди разумных видов весьма и весьма широко. Космические корабли вроде аквариумов, наполненные морской водой… Забавно.

Троица баарни остановилась напротив Рамфорда. Тот, что слева, разинул широченную пасть и произнес короткую фразу сплошь из свистящих да щелкающих. По прошлому опыту Рамфорд знал: это обычное приветствие в его адрес, нечто вроде «Хелло, торговый посредник». К несчастью, произношение ответов он обычно доверял электронному переводчику (в обиходе – попросту «ящику») и, хотя помнил, как ответ должен звучать, самостоятельно произнести его затруднялся, а на сей раз «ящик» остался дома, в таверне.

Решив попытать счастья, Рамфорд старательно воспроизвел голосом первую пару щелчков, испускаемых ящиком, когда печатаешь на клавиатуре обычное приветствие, а после дополнил его еще одним сочетанием щелкающих, вроде бы означавшим: «Торговля (вопрос)».

Баар слева откликнулся без промедления. Похоже, ответ был: «Торговля (отрицание)». Что же до остального… да, слишком уж часто Рамфорд полагался на ящик вместо того, чтобы вслушиваться в чужую речь самому, но, кажется, разговор как раз о ящике и зашел.

Ну что ж, другого выхода нет. Пожав плечами, Рамфорд кое-как издал свист, означающий «перевод», и указал в сторону городка.

– Станция Раннох, – добавил он по-английски.

Баар слева защелкал, выражая согласие, и…

Холмы накрыло грохотом звуковых ударов. Все четверо подняли взгляды кверху. Серое небо Ранноха рассек надвое белый шлейф инверсионного следа. Судно, идущее на посадку, круто спускалось, неслось с околопланетной орбиты к городскому космопорту, находившемуся парой миль дальше, в глубине острова. По этой-то экстремально крутой траектории Рамфорд его принадлежность и опознал. Игггла пожаловали.

И тут произошло небывалое: все трое баарни, встав на дыбы, заревели так яростно, что едва не заглушили звуковые удары.

Скверный знак. Как-то раз, чтоб отогнать стаю игггла от одинокого баара у входа в таверну, потребовалось выпалить из дробовика. Причин ссоры Рамфорд так и не понял: встреч меж представителями этих двух видов он никогда больше не видал. Одно было ясно: ничего хорошего ждать не приходится. Тем более, если баарни требуется переводчик…

Трое гостей грузно, звучно опустились на четвереньки и едва ли не погнали Рамфорда к городку. Воспротивиться им было бы нелегко: бегали они на удивление быстро, а весили не меньше пары тонн каждый – куда же тут денешься?

Войдя в таверну, Рамфорд снял ящик с полки за баром. Порядком устаревший, громоздкий, его аппарат во многом уступал новым моделям: половину нужного приходилось печатать на клавиатуре по-английски, а переводить программа позволяла только с английского на инопланетные языки и обратно – то есть прямого общения инопланетянина с инопланетянином не предусматривала, однако… На случай каких-либо недоразумений в таверне сойдет – и ладно.

Ни слова не сказав дочерям, Рамфорд вышел за дверь, и баарни снова погнали его вдоль улицы. Вскоре они оказались за городом с другой стороны, на продуваемой всеми ветрами каменистой дороге, ведущей к космопорту и далее, к рудникам.

На этом спешка не кончилась. Баарни проворно рысили следом за Рамфордом, Рамфорд размашистым шагом шел впереди, и, наконец, обогнув холм, они нос к носу столкнулись с отрядом игггла, числом около дюжины. Хлопая крыльями, игггла засуетились среди дороги, громко, пронзительно заклекотали. Баарни за спиной Рамфорда застыли как вкопанные, а Рамфорд, едва не споткнувшись, остановился перед игггла.

При виде игггла его, как всегда, пробрала дрожь. Эти были не просто безобразны до омерзения… подобного безобразия никакими словами не передать. Языки – по крайней мере языки человеческие – во многом, слишком во многом зависят от аналогий. При помощи аналогий с материальными объектами или процессами, когда явных, а когда и подспудных, передается большая часть абстрактных понятий, а большинство вещей новых описывается в языке по аналогии с существующими. Естественно, основой для всех эти аналогий служат явления, не выходящие за пределы человеческого кругозора. Но столкновения с игггла никакие человеческие аналогии не выдерживали, так как в мире людей их просто не с чем было сравнить.

«Однако, – подумал Рамфорд, – других средств, кроме аналогий, у нас не имеется. Особенно для явлений инопланетных». И потому игггла, из-за строения тел, неизменно сравнивали с хищными птицами, стервятниками вроде грифов. И все бы хорошо, вот только кожу их покрывали не перья, а некое слизистое вещество. Кроме того, крылья служили им не столько для полета, сколько затем, чтобы бить. Кроме того, их головы напоминали вовсе не птичьи, а рыбьи: длинная нижняя челюсть придавала игггла заметное сходство со щуками. Стервятники со щучьими головами, покрытые белесой слизью… да, подходяще, однако эта аналогия нисколько не отражала их омерзительности, а все потому, что они в первую очередь – инопланетяне, чужие, непривычные и отталкивающие вовсе не только внешне. Порой у Рамфорда возникали даже сомнения в том, что игггла существуют в одной с ним реальности, так как тела их слегка, едва заметно рябили, колебались, будто тревожа мембрану, отделявшую их материальный мир от обычного, общего для остальных пространства и времени. Да, отвратительно. Рядом с ними баарни – славные, милые существа. Можно сказать, почти родные.

Рамфорд шагнул вперед, приветствуя игггла, чтобы наверняка избавить от сей задачи баарни. Да, щекотливое положение. Вести дела с игггла ему уже доводилось: обитающие на соседней, следующей планете той же звездной системы, они прилетали на Станцию Раннох ради торговли. Снова торговля… просто диву даешься, с кем только она тебя не сведет – особенно здесь, в этом звездном скоплении! Разумеется, пришлось привыкать и вот к этим. Язык их представлял собой оглушительной громкости клекот. Вдобавок, игггла то и дело плевали друг другу в пасть, подчеркивая свою мысль – такой, стало быть, химический обмен информацией. К счастью, конструкция ящика не предусматривала подобных вещей. Лично Рамфорду и речи игггла вполне хватало, хотя грамматика их выглядела крайне необычно. Ни времен, ни даже глаголов, если уж на то пошло… еще один признак иной реальности.

Игггла страшно нравилось протягивать людям когтистую лапу для рукопожатия – возможно, затем, чтоб поглядеть, стошнит человека или же нет, но Рамфорд мог пожимать их лапы, почти не дрогнув. Не страшней таракана на ладони, в конце-то концов. С этой мыслью Рамфорд и пожал влажный коготь самого крупного, рослого из игггла. Тело горячее: очень уж интенсивный обмен веществ. Игггла повернул голову, осматривая Рамфорда левым глазом. Воняет жутко, будто асафетидой[49].

Двое из прочих игггла подтащили к тому, с кем Рамфорду довелось поручкаться, длинную вереницу небольших мохнатых созданий, слегка напоминавших кроликов, лишенных лап. Рамфорд тяжко вздохнул. Ну да, интенсивный обмен веществ, но все-таки. Кстати заметить, остальные ведь как-то да сдерживаются…

Самый крупный из игггла, резко склонив к земле щучью голову, схватил зубами первую из кроликоподобных зверушек и проглотил целиком, так что пушистый шарик исчез, словно по мановению руки фокусника. То же самое игггла явно намеревался проделывать регулярно, на протяжении всей беседы… и это внушало Рамфорду нешуточную тревогу.

Предводитель игггла разразился громким, протяжным клекотом, чем-то вроде:

– Кр-р-ру-уник-к-кси-ирр-рун-п!

Переключив переводчик на игггласский, Рамфорд забарабанил по клавишам: «Прошу повторить».

После недолгой паузы ящик отрывисто взвизгнул. Громко загоготав, застучав оземь когтистой лапой, предводитель игггла проклекотал то же самое заново.

Спустя секунду на небольшом экране ящика появилась строка: «Голод (вопрос)».

С этим игггла пинком подтолкнул к Рамфорду одно из кроликоподобных созданий. Похоже, зверек был порядком напуган.

«Спасибо, я сыт, – не моргнув глазом, напечатал Рамфорд. – Зачем вы прибыли на Раннох (вопрос)».

Главный из игггла выслушал завывания ящика, заплясал, заскакал на месте, наградил одного из остальных игггла звучным подзатыльником и ответил.

Вскоре на экране ящика появилась фраза: «Воинство яростно час нисхождения смерти жирная еда огонь смерть». Типичный образчик грамматики, выдаваемой ящиком, когда имеешь дело с игггла.

Поразмыслив, Рамфорд переключил аппарат на баарнский и напечатал: «Игггла выражают бесспорную враждебность к баарни».

Ящик засвистел, защелкал на странно высоких нотах баарнского языка. Стоящий слева баар (не тот же самый, что говорил с Рамфордом на берегу) засвистел, защелкал в ответ, а на экране ящика появилось: «Скажи им, что мы готовы к [звукосочетание “X-клик[50] – си-бемоль восх. к до-диез”; см. в словаре], и гнусные ядовитые птицы умрут в традиционной манере».

Хм-м-м… проблемы повсюду, куда ни взгляни. В случае игггла неразбериха с грамматикой, в случае баарни постоянные копания в словаре, а словарь этот – сам по себе проблема особая… Действительно, устарел ящик здорово и выручал далеко не всегда.

Вдобавок, чтобы как следует, с удобством печатать на клавиатуре, требовалось сесть. Рискуя утратить достойный вид, Рамфорд уселся на землю между обеих инопланетных делегаций, переключил ящик в режим баарнско-английского словаря и застучал по клавишам, набирая запрос.

Определение не заставило себя долго ждать: «“X-клик – си-бемоль восх. к до-диез”: 1. Рыбный рынок. 2 Рыбная ловля. 3. Солнечные пятна, видимые с глубины 10 метров от поверхности океана в спокойную погоду. 4. Традиционный праздник. 5. Астрологическая конфигурация в ядре галактики».

Рамфорд вздохнул. Вместо того чтоб объяснить непонятное, баарнский словарь нередко только сильнее запутывал дело. Вдобавок, в серьезности его составителя у Рамфорда имелись нешуточные сомнения. Как знать, кто на самом деле все это написал? Конечно, основные программы составляли лингвисты, сотрудники компании, изготовившей аппарат, но за годы, прошедшие с той поры (а лет ящику исполнилось – ого-го!), самые разные владельцы оставили в нем множество новых данных. Сказать откровенно, ящик, доставшийся Рамфорду, оказался битком набит языками, ящикам новеньким, только что с фабрики, незнакомыми. К примеру, другого ящика с программами для баарнского Рамфорду ни до, ни после не попадалось, оттого Рамфорд и приобрел свой у проезжего пилота космического корабля, предложившего его на продажу. Но кто же в действительности дополнил его программами для перевода с баарнского? Похоже, какой-то любитель зло пошутить. А может, в баарнском просто необычайно сильна зависимость от контекста – встречаются же среди языков и такие… Словом, кто его разберет? Одно Рамфорд знал точно: до сих пор ящик его не подводил. Правда, торговля – дело совсем другое. Далеко не столь тонкое.

Поразмыслив обо всем этом, Рамфорд снова застучал по клавишам и набрал еще один вопрос к баарни: «Прошу уточнения. Что вы имели в виду под [звукосочетание “X-клик – си-бемоль восх. к до-диез”] в контексте предыдущей фразы (вопрос)».

Баарни выслушали перевод, и тот, что слева, ответил, а на экране ящика появилось: «Баарни и ядовитые птицы воюют между собой каждые [звукосочетание “Z-клик удвоенное”; см. в словаре] лет, и очередной цикл завершен. Настало время начала новой ритуальной войны».

Замечательно. Ясно, как день. Конечно, смысл не из радостных, но по крайней мере понятен. Должно быть, имелось в виду значение номер четвертый, возможно, привязанное к определенному времени, подобно третьему с пятым. Не забыть на досуге дополнить словарь новым значением.

Не успел Рамфорд изложить игггла настроения баарни, как предводитель игггла сожрал еще одного зверька вроде кролика, заплясал вкруговую и разразился продолжительным клекотом. Ящик загудел, моргнул экраном, и…

«Прекрасна огненна чудесна эта земля всегда опять жар войны шлак поле боя смерть жирной еде огонь смерть да скорей».

Рамфорд сощурился, вглядываясь в экран.

В конце концов он напечатал: «Прошу уточнения. Где вы намерены воевать (вопрос)», – и адресовал вопрос игггла.

Главный из игггла снова протяжно заклекотал, подвывая так, что мороз по коже, а на экране вновь появилось все то же: «Прекрасна огненна чудесна эта земля всегда опять жар войны шлак поле боя смерть жирной еде огонь смерть да скорей да».

Да, в уточнениях игггла оказались не слишком сильны.

Тогда Рамфорд решил спросить о том же баарни и переключился на их язык: «Прошу уточнения. Где вы намерены воевать (вопрос)».

Ящик засвистел, баар слева защелкал, экран поморгал и выдал: «Уточнения не нужны. Ядовитые птицы знают: ритуальная додецимация начинается каждые двенадцать в квадрате лет и ведется на протяжении двенадцати в кубе лет в одном и том же священном месте. Передай им: пусть прекратят тратить время впустую. Мы к бою готовы».

Между бровей Рамфорда пролегла неглубокая вертикальная морщинка.

Переключаясь то на игггласский, то на баарнский, он принялся расспрашивать обе стороны о ритуальной войне, объяснив, что ответы необходимы для точного перевода. Каждый ответ игггла представлял собой длинную череду существительных и прилагательных (но ни единого глагола) самого кровожадного толка. Каждый ответ баарни заканчивался долгими поисками в словаре. Мало-помалу в голове Рамфорда сложилась следующая картина: войска баарни и игггла, сошедшиеся в смертном бою. В ритуальных фразах баарни то и дело мелькало: «вражда воздушного и водяного народа, гибель земле», – и так далее. Игггла чаще всего поминали о «жирной еде», хотя для них война явно тоже была ритуалом – по-видимому, своего рода игрой. Первопричины этакого чудного конфликта остались для Рамфорда полной загадкой: кое-что из сказанного баарни вроде бы намекало на некий религиозный обряд, подразумевавший выход на сушу в огромных количествах во время максимальной активности солнечных пятен, а игггла якобы на протяжении множества циклов превращали этот обряд в кровавую бойню. Возможно, еще одно подтверждение тому, что на Раннохе баарни чужие, как Рамфорд и предполагал… однако с уверенностью судить об этом не мог. Как тут узнаешь хоть что-нибудь наверняка? Случайность, недоразумение… несомненно, первопричины они и сами давным-давно позабыли.

Как бы там ни случилось, обычай ритуальных войн обе стороны блюли неуклонно, это было яснее ясного. А либо во время, либо по окончании битвы (этого Рамфорд, за отсутствием в игггласском времен, определить не сумел) враждующие стороны, совершая нечто вроде жертвоприношения, по-видимому, выжигали оскверненную битвами землю дотла.

Хм-м-м…

По-прежнему сидя со скрещенными ногами между баарни и игггла, Рамфорд крепко задумался. Станция Раннох основана всего около тридцати лет тому назад. Вся эта сажа в земле, следы великих пожаров в прошлом… а рудничные геологи говорят: никакой вулканической активности. «Невероятный жар», – говорил один. Солнечные вспышки? Или оружие? Невероятный жар. Олово в таком жаре плавится. А что, вполне может быть. В конце концов вот они, здесь!

Рамфорд откашлялся. В горле будто застрял на редкость вязкий, клейкий комок. С продолжением он не спешил и размышлял бы далее, однако на него, побуждая к действию, взирало около тридцати пар инопланетных глаз (если принять в расчет зверьков наподобие кроликов). В раздумьях он, как обычно, покрутил ус. Солнечные пятна под водой, астрология… эх, знать бы об обычаях этих созданий побольше! Так, на чем там дело-то остановилось? А, да: баарни выразили готовность к войне. «Мы к бою готовы». Морщинка над переносицей Рамфорда сделалась глубже. Наконец он, пожав плечами, переключил ящик на игггласский и застучал по клавишам.

«Баарни просят объяснить, что астрологические наблюдения со дна моря, выполненные их жречеством, ритуальной войне в этот раз не благоприятствуют. Баарни предлагают отменить войну и возобновить ритуал, как предписывает традиция, через двенадцать в квадрате раннохских лет, считая от сего дня, дождавшись благоприятного расположения звезд».

Ящик исправно проклекотал все это в переводе на игггласский. Выслушав сказанное, все игггла до единого щелкнули устрашающими щучьими челюстями и заскакали по кругу, поднимая в воздух клубы пыли. Около полудюжины кроликоподобных зверьков исчезли, как не бывало. Главный из игггла, подскочив к Рамфорду, что-то заверещал, и на экране возникло:

«Война жар шлак смерть жирной еде (восклицание). Отсрочка немыслима война в свое время астрология глупость (восклицание)».

Не вышло. Рамфорд вновь принялся крутить ус. Трое баарни с любопытством взирали на него, ожидая перевода бурной тирады игггла.

Морщинка между его бровей углубилась еще сильнее. Помнится, в течение последнего года баарни навещали его гораздо чаще обычного. Что же они закупали?

Переключив ящик на баарнский, он напечатал: «Игггла заявляют, что на этот раз ритуальной войны устраивать не хотят. Как им стало известно, баарни голодают, а следовательно, число их уменьшилось. Таким образом, ритуальная додецимация может привести к полному истреблению баарни, и тогда игггла не с кем станет вести желанные войны. Они предлагают пропустить этот раз и возобновить ритуал через двенадцать в квадрате лет».

Чтоб передать все это, потребовалось немало свиста со щелканьем. Баарни, отступив назад, принялись совещаться между собой, а игггла глумливо заверещали, как один повернувшись к ним. Рамфорд наблюдал за всем этим с нешуточной тревогой. В последний год баарни активно закупали продовольствие… а лоб от пота надо бы утереть.

Под взглядом Рамфорда, непрестанно крутящего ус, баарни снова выстроились в шеренгу, и тот, что слева, защелкал.

«Баарни со своей стороны вполне способны к участию в [звукосочетание “X-клик – си-бемоль восх. к до-диез”; см. в словаре]. Баарни [звукосочетание “Z-клик Z-клик”; см. в словаре] настаивают на совершении ритуала в обычном порядке. Ядовитые птицы умрут», – выдал экран.

Тяжко вздохнув, Рамфорд переключил ящик в режим словаря и набрал на клавиатуре запрос насчет звукосочетания «Z-клик Z-клик».

«Z-клик Z-клик: 1. [звукосочетание “N-1-клик удвоенное – си-бемоль”; см. в словаре]. 2. Восприятие магнитной активности при помощи супраспинальных нервных узелков. 3. Яйца. 4. Шарикоподшипники (особ. большой величины). 5. Чувство места, местоположения. 6. Деньги».

Не видя среди доступных значений ничего подходящего, Рамфорд отыскал в словаре звукосочетание «N-1-клик удвоенное – си-бемоль».

«N-1-клик удвоенное – си-бемоль: 1. [звукосочетание Q-клик – ля-бемоль; см. в словаре]. 2. Честь. 3. Гордость. 4. Позор. 5. Лицо. 6. Моляры, большие коренные зубы».

Отсылки за отсылками, и не видать им конца… пожалуй, так до смерти в словаре прокопаешься. Нет, программу для перевода с баарнского, определенно, какой-то любитель розыгрышей составлял! Ладно. Допустим, баарни имели в виду что-то вроде гордости, сохранения лица – что-то этакое. По смыслу вполне подходит, а своя версия данной концепции наверняка имеется у любого разумного вида. Замечательно. Допустим, с этой стороны все ясно. А с игггла на чем дело остановилось? Похоже, они ответа с нетерпением ждут.

Рамфорд поджал губы так, что кончики усов едва не сомкнулись под подбородком. С астрологией вышло как-то не очень: слишком уж эти игггла агрессивны. А если так…

Переключив аппарат на игггласский, он принялся набирать:

«Баарни следуют священным прорицаниям подводных астрологов во всем и твердо намерены отказаться от ритуальной войны. Возражения игггла бессмысленны. Баарни застраховались от их агрессии, разместив на дне всех игггласских морей термические бомбы. В двенадцать в квадрате раз мощнее оружия для ритуальной войны. Если игггла будут настаивать на ритуальной войне, баарни придется превратить ее в тотальную войну и уничтожить игггласские моря. Простите, но слово астрологов твердо».

Пока ящик излагал все это по-игггласски (интересно, как, без глаголов-то?), Рамфорд извлек из кармана носовой платок и утер пот со лба. Необычайно тепло нынче… а еще он от голода малость ослаб. Хватит, пожалуй, завтракать одной минералкой.

Игггла оживленно заверещали, переговариваясь друг с дружкой, а Рамфорд окинул взглядом экран: не переводит ли ящик их перепалку? Ящик переводил, хотя явно плоховато справлялся с тем, что игггла галдели наперебой, по двое, а то и по трое разом: «Лживая жирная еда нет метеоритный дождь возможно тотальная война тогда цели неясны нет (восклицание) один промах переводчик лгун идиот метеоритный дождь не объяснение возможно буквальный игггласский ящика жирная еда почему нет метеоритный дождь возможно», – и так далее, и так далее. Одним глазом поглядывая на экран, Рамфорд покосился в сторону скачущих игггла. Похоже, насчет переводчика и ящика прохаживался тот, что уступал в величине одному только предводителю. Да, верно: вон, даже указывает на Рамфорда и плюет главному в пасть. Проблема…

Баарни тоже пересвистывались меж собой, и Рамфорд поспешно набрал на клавиатуре еще одну реплику, адресованную игггла.

«Баарни желают вести переговоры со старшим над игггла, предполагают, что второй из игггла по величине наделен правом решить это дело от имени всех игггла».

Ящик проклекотал все это по-игггласски, а Рамфорд услужливо указал на игггла, который имелся в виду. Уяснив себе суть его слов, главный игггла пронзительно заверещал, взвился в воздух и обрушился на своего заместителя, немилосердно хлеща его крыльями. Под градом ударов жалобно пискнувший игггла распростерся ничком на земле, и Рамфорд даже не смог разглядеть, как его тощая, кожистая, будто у грифа, шея оказалась в зубастой пасти вожака. Провизжав нечто заунывное и милосердно отпущенный, заместитель отполз за спины прочих игггла, а предводитель их твердым шагом вышел вперед и заговорил, обращаясь к Рамфорду с баарни.

По экрану побежали строки: «Астрология чушь война жар смерть жирной еде навек соглашение между игггла и жирной едой изменение хорошо нет уничтожение родной планеты вне соглашения область тотальной войны требование войны ритуальной жар жирная еда смерть».

Прочитав все это, Рамфорд наморщил лоб. Похоже, от щучьемордых толку не добиться. После некоторых размышлений он переключил ящик на баарнский и, обстоятельно вдумываясь в каждое слово, набрал на клавиатуре следующее: «Игггла признают способность баарни к участию в ритуальной войне и не имеют намерения принижать [N-1-клик удвоенное – си-бемоль] баарни.

Возможно, прямо использовать баарнские выражения для пущей убедительности не стоило. В контексте фразы ящик вполне мог все перепутать.

«Игггла, – продолжал он, – тоже не лишены чувства собственного достоинства, а потому, сохраняя лицо, заявили, будто слабость баарни – единственное препятствие для ритуальной войны, однако игггла также страдают от нехватки продовольствия и требуют отложить ритуальную войну на двенадцать в квадрате лет, дабы народы игггла и баарни сохранились в числе, достаточном для продолжения ритуальной войны во веки веков. Предлагается, не нанося урона ничьей национальной гордости (восклицание), дать торжественный обет возобновить войну в следующий раз».

Баарни выслушали щелчки и свист, склонив головы в сторону ящика и навострив гиппопотамьи ушки. Грудь Рамфорда щекотали капельки пота, стекающего под рубашку. Невероятная, небывалая для Ранноха жара… Баарни начали обсуждать услышанное, и снова Рамфорд искоса бросил взгляд на экран: ну-ка, что ящик скажет теперь?

«Поступаться [звукосочетание “Z-клик Z-клик”; см. в словаре] нельзя (восклицание). Необходимо [звукосочетание “среднее до, восх. к верхнему до”; см. в словаре]».

Украдкой переключившись в режим словаря, Рамфорд принялся искать в нем «среднее до, восх. к верхнему до».

«Среднее до, восх. к верхнему до: 1. Стоять неподвижно. 2. Бежать. 3. Выражать интерес. 4. Проигрывать. 5. Вносить изменения. 6. Чинить, ремонтировать. 7. Заменять. 8. Противолежать, находиться напротив. 9. [звукосочетание “верхнее до, нисходящее к среднему до”; см. в словаре]. 10. Смотреть сквозь замутненную воду».

Крайне полезное слово… Что ж, здесь тупик.

Наконец баар, вставший слева (третий, занявший эту позицию), поднял голову и заговорил.

«[Звукосочетание “Z-клик Z-клик”; см. в словаре] баарни не будет ущемлена, если ядовитые птицы выразят [звукосочетание “N-1-клик – си-бемоль”; см. в словаре] в отношении баарни и священных земель додецимации и согласятся на возобновление ритуальной войны в надлежащий срок, через двенадцать в квадрате лет».

Рамфорд невольно приподнял брови. Похоже, с этими решено. На чем он остановился с другими? А, да. С ними пока все непросто: упорствуют, стервятники твердолобые. Чего доброго, примут угрозу тотальной войны за чистую монету и действовать начнут соответственно, чем здорово собьют баарни с толку. И Раннох, разумеется, выжгут снова. Хм-м-м. Проблема.

Соображать следовало поскорее. Каждая из сторон войну понимает по-своему. Баарни считают ее событием религиозного толка и, может быть, средством регулирования численности популяции, но воевать им на сей раз не по силам, так как их популяция уже изрядно прорежена голодом. Таким образом, на отсрочку они склонны согласиться: вон как поспешили с организацией переговоров, заметив прилет игггла. Замечательно, с ними все ясно. А что есть война для игггла? Источник пищи, средство регулирования численности, игра – кто их разберет? На мнение астрологов баарни им наплевать, это уж точно. Похоже, религия у игггла не в особом почете.

Значит… значит, тут нужен довод, убедительный с точки зрения тех, кому адресован. Осознав сию истину, Рамфорд изумленно моргнул. Ну да, в конце концов «говорящие» доводов не слышат, да и принадлежат эти доводы на самом-то деле вовсе не им. «Слушающие» – вот в ком все дело!

Переключив аппарат на игггласский, он снова забарабанил по клавишам.

«Баарни голодают и опасаются, как бы война не привела к их полному вымиранию: ведь их исчезновение положит конец и ритуальным войнам, и жирной еде. Хотят только отсрочки».

На это игггла глумливо заверещали, однако на экране ящика, в дикой мешанине слов, мелькнуло одно обнадеживающее – «понимание». Похоже, теперь у игггла появился довод, не выходящий за пределы их разумения, а если так, мысль необходимо развить.

Рамфорд снова склонился к клавиатуре.

«Додецимация и жирная еда зависят от существования народа, в этом вы правы. Нет народа – нет ни додецимации, ни жирной еды, и ритуальным войнам конец навсегда. Поэтому баарни настаивают на отсрочке ритуальной войны, а попытавшись развязать ее независимо от традиционного сотрудничества баарни, игггла принудят баарни к тотальной войне, губительной для обеих сторон. Отсюда и предложение отсрочки. Решение астрологов основано на численности баарни».

Предводитель игггла склонил голову набок, вслушиваясь в клекот и вой, издаваемый ящиком, и не сводя пристального взгляда с Рамфорда. Выслушав все до конца, главный из игггла в одиночку заплясал на месте, а затем неожиданно подскочил к баарни вплотную. Рамфорд затаил дух. Предводитель игггла завизжал на баарни, свирепо грозя им крылом.

Все трое баарни разинули исполинские пасти (отчего их громадные головы как будто раскололись напополам) и громко, пронзительно засвистели. Рамфорду поневоле пришлось зажать уши ладонями, а предводитель игггла отступил назад. Что и говорить, распахнутые во всю ширь пасти троицы баарни выглядели впечатляюще. Словно бы передразнивая их, главный игггла тоже разинул пасть, насколько сумел. Зубов-то, зубов! Да, тоже внушительно. Битва пастей… ладно, пускай. Только б бедой не закончилось, а то положение складывается напряженное. Скорее бы старина щучья морда что-нибудь проверещал в ответ. Жаль, вмешиваться нельзя, не то слишком назойливым покажешься…

Минутное ожидание тянулось целую вечность. Обе стороны замерли, пожирая друг друга свирепыми взглядами. Вдруг предводитель игггла обернулся к своим и заклекотал.

«Жар смерть жирной еде отсрочка замена каннибализма для игггла гарантия возобновления шлак жар война с жирной едой через двенадцать в квадрате лет», – выдал экран.

Рамфорд с облегчением перевел дух, переключился на баарнский и отстучал: «Игггла соглашаются на отсрочку ритуальной войны и заверяют баарни в совершеннейшем к ним уважении».

Свист, щелканье, свист… и баар слева тут же откликнулся.

«Баарни согласны на отсрочку ритуальной войны и принимают заверения игггла».

Когда Рамфорд передал все это главному из игггла, тот возражать не стал. Очевидно, обещание возобновить конфликт пришлось ему по душе. Но вот он снова разразился продолжительным клекотом.

«Игггла против ожидания следующей ритуальной войны пока жар смерть бомбы в игггласских морях требование немедленного удаления».

Хм-м-м… Снова проблема: как изложить баарни требование удаления бомб, о существовании которых они ни сном ни духом не ведают?

Тем временем баарни взирали на Рамфорда в ожидании перевода сказанного. Чтоб выиграть время, Рамфорд переключился на баарнский и отстучал: «Игггла заверяют баарни в совершеннейшем к ним уважении и соглашаются на возвращение к ритуальной войне в следующий раз».

Повторение предыдущей реплики игггла… однако поглощенному размышлениями Рамфорду ничего лучшего в голову не пришло, а баарни, к счастью, повтора вроде бы не заметили. Просто еще раз со всем согласились, и Рамфорд повернулся к игггла.

«Бомбы, размещенные баарни на дне игггласских морей, будут деактивированы. Это все, что в их силах, так как извлечение бомб невозможно».

Предводитель игггла завизжал, замолотил оземь крыльями, подняв в воздух облако пыли.

«Война война война всеобщее уничтожение война жирной еде жар смерть если бомбы не убраны (восклицание)».

Хм-м-м. Предотвращать незначительную ритуальную войну, развязав тотальную, – нет, так не пойдет. В тотальной войне остров Раннох погибнет куда скорее.

Поспешно получив от баарни заверения в том, что через двенадцать в квадрате лет они непременно вернутся, Рамфорд снова взялся за игггла.

«Баарни передадут игггла детонатор. Длина волны подрывного сигнала определяется детонатором, а игггла, изменив ее, выведут бомбы из строя. Демонстрацию всего этого в незначительном масштабе можно устроить в океане Ранноха. Переводчик согласен передать детонатор и провести демонстрацию, так как традиции ритуала запрещают баарни вести переговоры с игггла между ритуальными войнами».

Хороший дистанционный детонатор можно достать на марганцевых рудниках. Устроить с его помощью подводный взрыв – тоже дело несложное. Только бы игггла поверили…

После долгой, многодумной пляски предводитель игггла сожрал еще двух кроликоподобных зверьков и дал понять, что план Рамфорда считает приемлемым. Вмиг развернувшись, игггла поскакали прочь, вдоль дороги к космопорту. Переговоры закончились.

Чувствуя себя совершенно разбитым, Оуэн Рамфорд не без труда поднялся на ноги и проводил троицу баарни на берег. Прежде чем скрыться в подводном танке, баар слева что-то сказал, но ящик лежал в кармане плаща. После того, как машина баарни укатила под черные волны, Рамфорд вытащил аппарат, включил его и, как сумел, воспроизвел прощальную фразу баарни. На экране ящика появилось: «[звукосочетание “Y-клик X-клик”; см. в словаре]».

Переключившись в режим словаря, Рамфорд отыскал нужную статью.

«Y-клик X-клик: 1. Отлив. 2. Запутанный, замысловатый, сложный. 3. Десяток указательных пальцев. 4. Изящество, элегантность. 5. Часть луны, остающаяся видимой при неполном затмении. 6. Дерево».

– Хм-м-м, – промычал Рамфорд и медленным шагом двинулся к городку.

«Y-клик X-клик». И эти огромные, точно тарелки, глазища, взирающие на него. И разговор со стороны баарни шел вполне гладко. Гладко на удивление. И все его догадки – о голоде, о ритуалах… Что, если баарни самую малость… Нет, нет. Преодолеть языковой барьер в телепатическом общении нисколько не проще, чем в речевом.

Наверное.

«Y-клик X-клик». Если он не ослышался. Нет, вроде бы верно. Только откуда в их языке слово, означающее то, чего они никогда в жизни не видели? Но ведь баарни торговали с теми, кто навещал Раннох в прежние времена, ящик тому свидетель. Любопытно…

Блеск оловянной кровли на солнце. Черные камни стен, испещренные прожилками белого кварца. Черный булыжник мостовой. Глаз радуется. Не городок – картинка. Через сто сорок четыре года придется жителям Станции Раннох что-то придумывать, но это уже их проблемы. Предупреждены они будут заранее, а пока тут ничего не поделаешь.

Войдя в таверну, Рамфорд грузно опустился на стул. Дочери только что закончили накрывать столы к обеду.

– Папа, ты же совсем без сил, – заметила Исабель. – Опять взялся за физкультуру?

– Нет, нет, – заверил ее Рамфорд, окинув таверну довольным взглядом и протяжно вздохнув. – Просто переводчиком малость пришлось поработать.

Поднявшись, он обошел стойку бара, подставил кружку под пивной кран. Кончики его усов дрогнули, слегка поднялись кверху.

– Возможно, это даже доход кой-какой принесет, – сказал он дочери. – И если да… ты на пикник выбраться все еще хочешь?

Ледник

Перевод Д. Старкова

– Это Стелла, – объявила миссис Голдберг, сняв крышку с картонной коробки.

Серая кошка, выпрыгнув наружу, молнией шмыгнула под столик в углу.

– Вот там и постелим ей одеяльце, – сказала мать Алекса.

Опустившись на четвереньки, Алекс заглянул под столик. Кошкой Стелла была старой, тощей, странной серебристой с черным и рыжевато-коричневым масти, и при том желтоглазой. «Черепаховая», – как объяснила мама. Из-за полосок чуть выше глаз с виду казалось, будто она постоянно морщит лоб, а уши ее были крепко прижаты к голове.

– Не забудь: мальчишек она побаивается, – напомнила миссис Голдберг.

– Помню, помню, – подтвердил Алекс, выпрямившись и усевшись на пятки. Стелла зашипела. – Я только посмотреть.

Историю этой кошки он знал от и до. Уличная, она повадилась заглядывать к Голдбергам на балкон, к миске с собачьим кормом, а затем, насколько кто-либо мог судить, и в гости к собаке. Рем, преклонных лет пес с негнущимися от старости лапами, ее обществу, по-видимому, был только рад, и вскоре сдружились животные так, что водой не разольешь. Глядя на Рема, кошка училась себя вести – ходить на прогулки, откликаться на зов, подавать лапу и так далее и тому подобное. Затем Рем умер, а теперь Голдбергам предстоял переезд. Мама предложила взять Стеллу к себе, а отец, услышав об этом, тяжко вздохнул, но возражать не стал.

Опустившись на потертый ковер рядом с Алексом, миссис Голдберг склонилась вперед и тоже заглянула под столик. Пухлые щеки ее покрывали морщины.

– Все в порядке, Стеллушка, – сказала она. – Все хорошо.

Кошка взглянула на миссис Голдберг. «Дурацкая шутка», – словно бы говорил ее взгляд. При виде этакого скепсиса Алекс невольно заулыбался.

Миссис Голдберг потянулась за Стеллой. Извлеченная из-под столика, кошка протестующе взвыла, но затем разлеглась на коленях миссис Голдберг, мелко дрожа, точно кролик. Женщины завели разговор о других вещах, и вскоре миссис Голдберг переложила Стеллу на колени к матери Алекса. Уши и голову кошки украшало немало шрамов, дышала она часто, как после быстрого бега, однако под мамиными ладонями в конце концов успокоилась.

– Пожалуй, надо бы ее чем-нибудь покормить, – сказала мама.

Кто-кто, а она прекрасно знала, как худо приходится животным в таком положении: переезжая в Бостон, им тоже пришлось оставить в Торонто пса, Понго. Именно Алекс с мамой его к Уоллесам и отвели, а когда уходили, пес взвыл так жалобно, что мама расплакалась. Сейчас она велела Алексу достать из холодильника немного курятины и положить мясо в миску для Стеллы. Миску Алекс поставил на диван, рядом с кошкой, но кошка, презрительно сморщив нос, отвернулась от угощения. Немало потребовалось поглаживаний да увещеваний, прежде чем она начала пощипывать мясо, задирая нос и высоко поднимая губу над острым верхним клыком. Мама Алекса беседовала с миссис Голдберг, а та смотрела, как Стелла ест. Насытившись, кошка спрыгнула с колен мамы, прошлась взад-вперед по дивану, однако Алекса близко не подпустила: стоило ему шагнуть к ней, Стелла в ужасе вытаращила глаза и пулей метнулась под столик.

– Ох, Стелла! – со смехом воскликнула миссис Голдберг. – Да, Алекс, к тебе ей еще привыкать и привыкать…

С этими словами она звучно хлюпнула носом, а Алекс только плечами пожал.

Снаружи ветер немилосердно трепал верхушки деревьев над крышами окрестных домов. Пройдя по Честер-стрит до Брайтон-авеню, Алекс в поисках спасения от холода свернул налево. Вскоре он вышел к реке и поднялся на гребень берегового вала. По ту сторону насыпи, внизу, вдоль берегов тянулись полосы льда, но середина реки не успела замерзнуть. Серую илистую воду покрывали кружева белых бурунов. Миновав строящуюся плотину, Алекс подошел к морене – вытянутой в длину груде земли, камня, дерева и прочего мусора, широким шагом поднялся наверх, остановился, окинул взглядом ледник.

Бескрайний ледник казался россыпью белых холмов, подступающих к городу с севера и запада. Вытекавшая из-подо льда река Чарльз сердито бурлила, пробивая себе путь в моренной гряде, но в сравнении с громадой ледникового языка казалась совсем крохотной, всего лишь сточной канавой после грозы. Ослепительно белые глыбы льда, рухнувшие с языка, оставили на его поверхности свежие голубые шрамы и закупорили немалую часть речного русла внизу.

Пройдя вдоль гребня морены, Алекс оказался над склоном ледника. Слева простиралась зона развалин – разрушенных улиц, свежей земли, открытых солнцу подвалов, а дальше, за нею, виднелись Олстон и Брайтон, по-прежнему шумные, многолюдные, оживленные. Внизу, под ногами, уходил вдаль островерхий курган из земли пополам с битым камнем и прочим мусором, справа тянулись вдаль безжизненные, суровые льды с вкраплениями эрратических валунов. Глядя вперед, трудно было поверить, что обе половины пейзажа принадлежат к одному и тому же миру. Вот это да…

Осторожно спустившись вниз с крутого, сыпучего внутреннего склона морены, Алекс двинулся своей дорогой.

Странное же это место, стык ледника и морены! Местами подточенная снизу, морена широкими веерами осыпалась на лед, и поди разбери, надежен ли путь, не прячутся ли под слоем земли коварные трещины? Кое-где подтаявший лед нависал над землей толстой коркой, орошая капелью серые лужи внизу. В одной из таких невысоких сырых пещер Алекс набрел на автомобиль, ободранный до металла и расплющенный в блин.

Однако в прочих местах лед просто шел под уклон, спускаясь на щебень морены ровным, без единого зазора, словно бы пригнанным плотниками пандусом. Миновав впадину между льдом и землей, Алекс добрался до одного из таких участков, шагнул пошире и поднялся на белый склон, плавно изогнутый кверху. Здесь Алекса, как всегда, охватил трепет. Вот он и на леднике…

Выпуклый боковой склон был довольно крут, но изо льда торчали тысячи осколков щебня. Нагретый солнцем, каждый камешек погружался в собственное гнездо, а за ночь вмерзал в лед намертво, и все это повторялось день ото дня, пока большая часть щебня не ушла под поверхность на добрые три четверти. Таким образом, ледник покрылся чем-то вроде причудливо бородавчатой каменистой шкуры, надежно цеплявшейся за рваные подметки башмаков Алекса. Тут и захочешь – не поскользнешься, а значит, слишком крутых склонов на леднике для него нет. Хруп, хруп, хруп… Тончайшие арабески льда рушились, рассыпались в прах под ногами на каждом шагу. Так Алекс менял лицо ледника, становился частью его жизни. Частью его существа.

Едва боковой склон начал выравниваться, впереди появились первые серьезные трещины. Глубокие, темно-синие, эти расселины были очень опасны, и по неширокой полоске льда, отделявшей две из них друг от друга, Алекс шел не спеша, внимательно глядя под ноги. Подобрав булыжник с кулак величиной, он швырнул камень в расселину, что пошире. Кланк… кланк… плюх. Передернувшись, Алекс двинулся дальше, вполне удовлетворенный обычным ритуалом. Благодаря бросаемым вниз камням он знал, что на дне ледника имеются воздушные полости, скопления воды, ручьи, стекающие в русло Чарльза… одним словом, смертельно опасный подледный мир. Упадешь – наружу больше не выберешься. От этого казалось, будто лед излучает некую злую магию, зловещий внутренний свет.

Наверху идти сделалось легче: хруп, хруп, хруп – по полого-волнистой, изломанной, усеянной щебнем равнине. Леды, лед, миля за милей, миля за милей… Оглянувшись назад, в сторону города, Алекс увидел справа громады Хэнкок-тауэр и Пруденшл-тауэр, а слева, чуток пониже, башни Массачусетского Технологического, тянущиеся к проносящимся по небу тучам. Ветер над ледником заметно окреп, так что шнурок капюшона пришлось затянуть потуже. В приглушенный свист ветра вплеталось журчание мириадов струек воды, крохотных ручейков, бегущих по руслам, проточенным во льду. Обычное дело: ручьи в ложбинках, избороздивших простор каменистого луга… и в то же время все совершенно иначе. К примеру, эти ручьи впадали в расселины и воронки, проточенные во льду, и тут же исчезали из виду. Заглянув вниз, в округлое жерло такой воронки, трудно было остаться равнодушным к открывшемуся зрелищу – множеству пузырьков воздуха, воздуха, многие-многие годы тому назад застывшего в толще ярко-синего льда.

Острые, зубчатые глыбы сераков[51] сверкали на солнце свежими, чистыми гранями. Среди них темнели хаотические россыпи валунов – огромных, порой не меньше жилого дома в величину. Двигаясь дальше, Алекс прятался то за одним, то за другим. Время от времени сюда забредали банды мальчишек из Кембриджа, а этих следовало опасаться. Главное дело – заметить их прежде, чем они заметят тебя.

Так Алекс прошел в глубину ледника еще милю с чем-то. Здесь лед, огибая особо громадный валун, вздыбился вверх полукруглой стеной высотой футов около десяти – еще одна причуда ледника, одно из сотен самых разнообразных поверхностных образований. В брешь между камнем и льдом Алекс вогнал несколько бесхозных досок, найденных неподалеку, и вышла у него неплохая скамейка, укрытая от западных ветров. Из плоских камней получился прекрасный пол, а в углу он устроил даже небольшой очажок. Всякий раз, как Алекс разводил в очажке костер, плоские камни под ним уходили еще чуточку глубже в монолитный, ни перед чем другим не отступающий лед.

Однако на этот раз хвороста для костерка не хватило, и Алекс, спрятав руки поглубже в карманы, просто уселся на скамью, лицом к городу. Вид с ледника открывался на несколько миль. Над валуном свистел ветер. Солнечные лучи, пробивавшиеся сверху сквозь облака, отражались от ледяной глади. По большей части укрытые тенью, нагромождения валунов и торосов слегка отливали розовым – из-за особого вида микроводорослей, способных жить даже там, где нет ничего, кроме пыли и льда. Розовые водоросли, лазурь сераков, серый лед, белые пятна – снег либо солнечный свет… Цепляющее верхушкой свинцовые тучи, синее здание Хэнкок-тауэр вдали тоже казалось одним из сераков. Привалившись спиной к дощатой стене, Алекс засвистел одну из арий Пиратского короля[52].

С тем, что кошка не в своем уме, в доме были согласны все. Лоск цивилизации, обретенный Стеллой в общении с псом, оказался непрочен, и при любом громком звуке – звонке телефона, хлопанье дверью – она подскакивала, будто ужаленная, в прыжке вспоминала, что данный конкретный звук опасностей за собой не влечет, садилась и принималась вылизывать шерстку, делая вид, будто даже не думала никуда прыгать. Не кошка – сплошные обнаженные нервы.

Еще Стелла крайне настороженно относилась к людям поблизости, хотя со временем полюбила, чтоб ее гладили. Поэтому на нее нередко накатывало странное, двойственное настроение: подойдя к кому-либо из домашних, она коротко, вопросительно мявкала, а затем, если откликнуться на зов и потянуться к ней, отступала на шаг-другой, так, что не дотянуться, вновь подавала голос, но с каждым твоим движением отступала дальше и дальше, пока в конце концов не подпустит на расстояние вытянутой руки, либо, решив, что дело не стоит риска, не поспешит удрать. Отец неизменно смеялся над этакой двойственностью чувств.

– Стелла, вот как ты при такой глупости на свете живешь до сих пор? – нравоучительно сказал он однажды.

– Чарльз, – с упреком в голосе протянула мама.

– Это же лучший образчик конфликта типа «приближение – избегание» на моей памяти, – пояснил отец.

Заинтригованный проблемой, он завел обычай садиться на пол, прислонившись спиной к дивану, а ноги вытянув перед собой, и укладывать Стеллу к себе на колени. Стелла либо терпеливо сносила поглаживания, пока не представится случай удрать без помех, либо, успокоившись, начинала мурлыкать. Мурлыкала она громко, хрипло, и в эти минуты ее мурлыканье напоминало Алексу жужжание цепной пилы где-то вдали, над просторами ледника.

– Безмозглое ты создание, – приговаривал отец, гладя кошку. – Глупости ты кусок…

Спустя пару недель, когда на смену августу пришел сентябрь, Стелла начала вспрыгивать на колени сама… но только к маме.

– Тепло любит, – сказала мама.

– Да, пол довольно холодный, – согласился отец, потрепав рваное ухо кошки. – Но отчего ты, Стелла, только у Хелен на коленях сидишь? Забыла, значит, кто тебя к этому приучил?

В конце концов кошка начала забираться на колени и к отцу: укладывалась, вытягивалась, будто привыкла к этому давным-давно, а отец всякий раз над нею посмеивался.

На колени к Алексу Стелла сама не укладывалась никогда, но порой, если посадить ее и долго гладить, сидела смирно. Правда, с той же вероятностью могла, взглянув на него, в ужасе вытаращить глаза и что есть сил рвануться прочь, оставив на ногах следы острых когтей.

– Ну и дури же у нее в голове! – пожаловался Алекс маме после одного из подобных внезапных побегов.

– Это точно, – с негромким смехом согласилась мама. – Но не забывай: возможно, маленькой Стеллу немало мучили.

– Уличного котенка? Это как же?

– Уверена, способы имеются. А может быть, ее мучили дома, вот она и сбежала.

– Кому же придет в голову собственного котенка мучить?

– Встречаются среди людей и такие.

Вспомнив о бандах на леднике, Алекс понял: да, так оно и есть. А стоило представить себе, каково это – попасть к ним в руки на всю жизнь, осознал, откуда берется глубокое недоверие и настороженность в кошачьем взгляде, устремленном на него.

– Это же я, Стеллушка, я.

Поэтому он и обрадовался, когда кошка последовала за ним на крышу и вроде бы с удовольствием составила ему компанию. Квартира их находилась на верхнем этаже, и, поднявшись наверх по лестнице из кладовой, крышей можно было пользоваться вместо веранды. Ровный, плоский простор присыпанного гравием рубероида казался ужасно халтурной имитацией шершавой «шкуры» ледника, но подниматься сюда, когда нет дождя, поглазеть вокруг, побросать камешки на соседние крыши, проверить, не виден ли с крыши ледник, и так далее, было здорово. Как-то раз Стелла вдруг прыгнула за шнурком, поддерживавшим его штаны, и в следующий раз Алекс прихватил с собой кусок бечевки, позаимствованной у отца. И был просто счастлив, когда Стелла, к немалому его изумлению, принялась с азартом атаковать пляшущую на ветру бечевку, грызть ее, и ловить лапами, и изворачиваться, когда конец бечевки окажется за спиной – словом, вести себя, точно котенок. «Наверное, когда она была котенком, с ней никто не играл, – подумал Алекс, – а нам она доверяет, вот сейчас все и выплескивается наружу». Однако игра всякий раз заканчивалась ни с того ни с сего: впившись в бечевку когтями или зубами, Стелла вдруг приходила в себя, поднималась, принимала чопорный вид, словно бы говоря: «Что эта бечевка себе позволяет? Откуда взялась у меня на спине?» – и начинала вылизывать шерстку, делая вид, будто никаких игр вовсе не затевала, да так убедительно, что Алекс не мог сдержать смеха.

Ледник накрыл множество небольших городов к северу и к западу (последними его жертвами пали Уотертаун и Ньютон), однако ни на льду, ни в моренах следов от них не осталось почти никаких: только обычный камень, земля да дерево. Возможно, обломки дерева когда-то были стенами или кровлей домов, возможно, часть щебня когда-то была бетоном… поди сейчас разбери. Грязь, песок, щепки, каменное крошево – лишь изредка попадется среди всего этого обломок пластика или металла. Очевидно, надвигавшийся лед вмял злополучные городки в землю на месте, а может быть, разметал в стороны. Чаще всего казалось, будто ледник только-только покинул Белые горы. Как-то отец с Гэри Юнгом обсуждали последние планы Массачусетского Технологического. Невероятных размеров плотина, сооружаемая чуть ниже по реке, между Олстоном и Кембриджем, должна была остановить движение ледника. Бетон с ее внутренней стороны предполагалось нагревать и плавить лед по мере его приближения. Получится что-то вроде замерзшего водохранилища. Талые воды, стекая в Чарльз, будут вращать турбины электрогенераторов, а электрический ток, вырабатываемый генераторами, пойдет на подогрев плотины. На редкость ловко придумано.

Если смотреть сверху вниз, лед ледника где-то на дюйм в глубину был прозрачен, весь в трещинах и пузырьках, а дальше делался белым, как молоко. Разглядеть переход от прозрачности к белизне не составляло труда. Однако если лед стоял вертикально, отвесной стеной – скажем, с боковой стороны серака, или если заглянуть в трещину, прозрачный слой достигал множества дюймов, и в глубине льда тоже виднелись россыпи пузырьков, словно в дешевом, некачественном стекле. А еще этот лед определенно был ярко-голубым. Откуда такая разница между белым льдом, лежащим горизонтально, и вертикальным, голубым, Алекс не понимал, однако разница была налицо.

В соседнем Нью-Гэмпшире движение ледника пробовали замедлить – или хотя бы предотвратить резкие подвижки, как на Аляске – при помощи «ежей», бетонных плит с торчащими из них кверху стальными штырями. А позже, вырубив такого «ежа» изо льда, обнаружили, что штыри согнуты в точности под прямым углом и глубоко вдавлены в сплошь исцарапанный бетон.

Пожалуй, ледник и плотину поверху перевалит…

Однажды Алекс шел мимо отцовского кабинета, и отец окликнул его:

– Александр! Зайди-ка, взгляни!

Алекс вошел в полутемный, полный книг кабинет. Окно кабинета выходило на участок, заросший сорной травой, и на отцовский стол косо падал зеленоватый солнечный свет.

– Встань здесь, рядом со мной, и посмотри в кофейную чашку. В поверхности кофе увидишь отражение цветов на окне у Моргелисов.

– О, верно! Ух ты!

– Я тоже был потрясен! Взгляд опустил, а в чашке цветы – белые, розовые, дрожат у стенки на ветерке, и все это – в сепии, как на старинном фото. Не сразу сумел понять, откуда это, что тут отражается. Только при помощи зеркала, – со смехом объяснил отец.

Мама считала отца, обладателя светло-карих глаз и светлых, пушистых волос, поредевших над лбом и обычно зачесанных на затылок, довольно симпатичным, и Алекс был с ней согласен. Высокого роста, худощавый, гибкий, изящный, неизменно солидный, отец выглядел на все сто. В эту минуту он странно, загадочно улыбался, не сводя глаз с отражения в кофейной чашке.

Имевшая приятельниц среди торговцев с уличного рынка на Мемориал-драйв, мама договорилась с ними о работе для Алекса. Три дня в неделю, после обеда, он ходил через Чарльз туда, на улицу, тянувшуюся вдоль реки, и помогал рыботорговцам потрошить рыбьи тушки, а продавцам овощей – чистить и мыть их товар. Еще он помогал собирать и разбирать прилавки, а после подметал и окатывал мостовую водой из пожарной кишки. Помощника столь расторопного, не боящегося замочить руки в промозглую, сырую погоду, на рынке встречали с радостью. То и дело намокавшие, рукава его пуховика здорово вылиняли, из темно-синих превратились чуть ли не в бурые, что не на шутку тревожило маму. Но холод он переносил куда легче, чем взрослые: стоило приложить побелевшие, пошедшие синеватыми пятнами ладони к румяным щекам кого-нибудь из торговок, те вздрагивали, восклицая:

– Боже мой, Алекс, как ты только терпишь?

Тот день выдался ветреным, пасмурным, однако сухим, и был оживлен попыткой кражи с лотка одного из торговцев пастой, а еще появлением невероятно облезлого, невероятно шустрого бродячего пса. Метнувшись к куче рыбьих голов пополам с потрохами, пес тут же исчез с полной пастью волочащихся следом розово-белых кишок. Все, кто это видел, расхохотались. Бродячих собак в округе почти не осталось, и потому пес показался всем едва ли не чудом природы.

Спустя час после захода солнца Алекс покончил с уборкой и шел домой: руки в карманах, живот набит, в кулаке зажата пятидолларовая бумажка. Предъявив патрулю Национальной гвардии пропуск, он вышел на мост Уикса, а посреди моста остановился и перегнулся через перила, навстречу ветру. Вода под мостом бурлила, кипела, молочно-белая от ледниковых отложений. Небо по-прежнему оставалось светлым-светло. С северо-запада к городу, извиваясь, тянулись длинные полосы черных туч, точно огромные сланцевые пласты. Белизну неба над тучами заволакивал сумрак. Яростный ветер свистел над капюшоном пуховика. Стремительный бег белой воды далеко под ногами, стремительный бег свинцовых туч над головой… полной грудью вбирая студеный ветер, Алекс словно бы рос, заполняя собой все вокруг, насколько хватало глаз.

В тот вечер у них, как и всякий раз каждые две недели, собрались родительские друзья. Некоторые читали рассказы, стихи, эссе и листовки собственного сочинения, а после все спорили об услышанном, а затем угощались принесенной едой и выпивкой и снова спорили, спорили, спорили без конца. Алекс такие вечера очень любил, но сегодня, придя домой, обнаружил маму мечущейся между компьютером и кухней. Стуча по клавишам управления или открывая горячий кран, она ругалась себе под нос, а как только увидела Алекса, заговорила:

– Ох, Алекс, какая радость, что ты наконец дома! Будь добр, добеги до прачечной. Всего одну загрузку провернуть нужно. Сегодня Талботы ночуют у нас, а чистых простыней ни одной не осталось, да и надеть мне завтра нечего. Спасибо, дорогой мой!

Вновь оказавшись за дверью, с полным мешком грязного белья на плече, с коробкой стирального порошка в свободной руке, Алекс угрюмо протопал мимо какого-то коротышки в черном пальто, читавшего газету на крыльце Честер-стрит, 19.

Дойдя до Брайтон-авеню, он свернул направо, спустился в ярко освещенный полуподвал ландромата, забросил белье в бак, скормил аппарату стиральный порошок и четвертаки, включил машину, уселся на нее сверху и обвел мрачным взглядом других клиентов, сидящих поверх стиралок с сушилками. Многие дремали, убаюканные вибрацией машин, остальные тупо таращились в стену. А дома наверняка уже собираются гости, снимают пальто и куртки, прижимают руки к груди и говорят – быстро, как только могут. Дэвид, и Сара, и Джон из соседнего дома, Ира и Гэри с Айлин, живущие через улицу, Талботы, Кэтрин Гримм и Майкл У из отцовского университета, и Рон из больницы… Входят, рассаживаются в гостиной, кто на диванах, кто на креслах, а кто и на полу, и говорят, говорят… Особенно Алексу нравилась Кэтрин, ухитрявшаяся разговаривать вдвое быстрее любого другого, и каждого называвшая «лапушкой», и хохотавшая, и тараторившая с такой скоростью, что все вокруг умолкали, завороженные бешеным ритмом ее трескотни. А Дэвид со своими шутками, а дружелюбные расспросы Джея Талбота!.. А Гэри Юнг, медведем сидящий в углу, попивающий пиво и все, что кто ни прочтет, встречающий неизменным упреком:

– К чему все эти абстракции, к чему реальность-то искажать? Чему они нас научат, о чем нам расскажут? Забудьте вы об абстракциях!

Отец с Ирой называли его вульгарным марксистом, но Гэри не возражал.

– Какой же ты Юнг, Гэри? Ты, скорее, Плеханов!

– Спасибо на добром слове! – с широкой улыбкой отвечал он, почесывая щетину на вислой щеке, и чтение продолжалось.

Как-то раз Мэри Талбот прочла сказку о Живущем под ледником – Алексу так понравилось, словами не передать! А один раз Майкла У упросили принести с собой скрипку, и он долго мычал да мямлил, пощипывал кожу на шее, отнекивался, утверждал, будто играет пока «не особенно», а после, дрожа, как лист на ветру, заиграл – так заиграл, что у всех дух захватило. А Стелла! Стелла подобных сборищ терпеть не могла и, пока гости не разойдутся, забивалась поглубже в свое обычное убежище, ожидая от людей любых злодеяний…

А он тем временем сидит тут, в ландромате, на стиральной машине!

Вынув белье из сушилки, Алекс запихал выстиранные вещи в мешок и поспешил обратно – за угол и далее, по Честер-стрит. За стеклянной дверью дома 21 он оглянулся назад и обнаружил, что коротышка, читавший газету на соседнем крыльце, все еще там. Странно. Холодновато сегодня на воздухе-то сидеть.

Чтения наверху уже кончились, гости разбрелись по квартире, большей частью собравшись на кухне, а мама зажгла плиту и до отказа отвернула краны горелок. Венчики синего пламени рвались к потолку, негромко, воздушно гудя на фоне общей беседы.

– Чудесно! Бензин так чисто горит!

– А после голову и внутренности бедняжки нашли в переулке – на месте животное выпотрошили!

– Алекс, ты уже дома? Спасибо тебе огромное. Возьми-ка чего-нибудь, подкрепись.

Гости, поприветствовав Алекса, продолжили разговор.

– Гэри, ты просто ужасно консервативен! – воскликнула Кэтрин, грея руки над огнем плиты.

– Чего же тут консервативного? – возразил Гэри. – Это основа основ, настолько глубинная, что вам то и дело приходится напоминать о ее существовании. Искусство призвано менять мир.

– А разве это – не искажение реальности?

Миновав узкий коридор, Алекс вошел в спальню родителей: окна ее выходили на Честер-стрит. Отец оказался там, занятый разговором с Айлин.

– Одна из немногих улиц, где сохранились деревья, – говорил он. – С виду вполне жилая, и до Содружества всего три квартала. Привет, Алекс.

– Привет, Алекс, – сказала и Айлин. – Как будто кусочек Бруклина, перенесшийся в Олстон.

– Именно.

Подойдя к эркерному окну, Алекс слизнул с пальцев остатки морковного пирога и выглянул наружу. Коротышка в черном пальто по-прежнему сидел на крыльце.

– Давайте-ка закроем эти комнаты и тепло побережем. Алекс, ты идешь?

Вернувшись в гостиную, Алекс подыскал себе место на полу. Отец с Гэри и Дэвидом, решившие сыграть в «червы», пригласили его четвертым, на что он с радостью согласился. Под столиком в углу сверкнули желтые глаза: оттуда на Алекса с гримасой глубочайшего недовольства на плоской мордочке таращилась Стелла.

– Так и знал, что ты там! – рассмеялся он. – Все о'кей, Стелла. Все о'кей.

Уходили гости, как обычно, все вместе, притопывая башмаками, кутаясь в пальто и шарфы, натягивая перчатки и вскрикивая за порогом, на холодной лестничной клетке. Прощаясь, Гэри дружески обнял маму.

– Единственное теплое местечко на весь Бостон, – сказал он, распахивая стеклянные двери.

Остальные потянулись за ним, и Алекс тоже вышел наружу. Коротышка в черном пальто как раз сворачивал за угол, направо, на Брайтон-авеню, в сторону университета и центра города.

Порой тучи едва не касались брюхом серой пятнистой спины ледника, студеные ливни украшали лед множеством темных крапинок, словно огромные кисти. В такую погоду Алексу начинало казаться, будто сейчас он между двух перекрытий какого-то исполинского сооружения, между двух половин единого целого, между ледяным языком и ледяным нёбом.

В один из подобных дней, под низкими тучами, он в очередной раз швырял камни в цель. Целью служил эрратический валун ярдах так в сорока. Большая часть камней в цель попадала. В такой большой камень попасть нетрудно. Бутылка куда лучше. Прихваченную с собой бутылку Алекс установил позади эрратического валуна, на камне высотой примерно по пояс, и встал так, что валун заслонял ее. Запас плоских камней у него имелся порядочный, и он принялся за крученые броски, стараясь, чтоб камень попал в бутылку, обогнув валун по дуге. Умение поражать скрытые цели давало серьезное преимущество в «перестрелках», без которых на леднике не обойтись: обычно Алекса превосходили числом, и отбиваться от врага приходилось за счет крученых бросков, меткости вообще и большого количества боеприпасов, припрятанных в укромных местах. Среди густой мешанины валунов и трещин ему иногда удавалось создать у противника впечатление, будто метателей не один, а двое.

Увлекшийся стараниями закрутить камень в полете так, чтобы снаряд обогнул валун с нужной – то есть самой неудобной стороны, Алекс ослабил бдительность и, услышав крик, поспешил обернуться. Брошенный кем-то камень свистнул над его левым ухом.

Алекс рухнул на лед и отполз за ближайший валун. Попался! Врасплох застали! Отбежав назад, в «свои» россыпи валунов, он расшвырял снег над одной из самых больших захоронок, набил карманы камнями, в руки по полной горсти тоже не забыл прихватить, а затем осторожно высунулся из-за ноздреватой глыбы цемента и бросил взгляд в ту сторону, откуда в него бросили камень.

Никого. Ни единого признака жизни.

Алексу снова вспомнился свист над ухом, темное пятнышко, мелькнувшее в воздухе… еще бы немного, и… А если б бросавший не промахнулся? От этой мысли Алекса пробрала дрожь, желудок сжался в тугой, холодный комок.

С неба брызнуло ледяным, едва не замерзшим дождем. Поблизости – ни единой тени. В такие хмурые дни казалось, будто все вокруг подсвечено снизу белой громадой ледника. Будто неяркой неоновой лампой. Огромным, хрупким пластиковым пузырем, шевелящимся, поскрипывающим, а иногда, изредка, издающим треск, громкий, точно ружейный выстрел, или рокочущим, будто раскаты грома вдали. Живым. А он, Алекс – его союзник, его доверенный среди людей. Неторопливо, с опаской перемещаясь от валуна к валуну, он углядел впереди движение и замер. Двое мальчишек в зеленых пуховиках, хохоча, бежали по льду к боковой морене, в сторону уцелевших кварталов Уотертауна. Ложная тревога. Случайность.

Мысленно обругав их, Алекс успокоился и снова принялся метать камни в бутылку за валуном. Время от времени ему вспоминался камень, просвистевший над ухом, и тогда очередной бросок получался малость сильнее. Плоские камни плавной дугой неслись вдаль, уменьшались, исчезали из виду один за другим. Наконец один из них, юлой кружась на лету, взвился к небу и резко ушел вниз. Великолепный «крученый». Исчезновению камня за валуном сопутствовал звон разбитой бутылки.

– Ага! – вскричал Алекс и побежал взглянуть на накрытую цель. На льдинки стекла поверх стеклянистого льда.

Когда он направился к дому, на гребне морены вдруг появилась орава мальчишек.

– Канадец!

– Вон он!

– Держи его!

Больше случайность, чем серьезная засада… однако врагов оказалось слишком уж много, и, расстреляв все, что имел при себе, в карманах, Алекс пустился бежать. Казалось, он летит над неровной, хрусткой поверхностью льда, разбрызгивая по сторонам талую воду, перепрыгивая узкие трещины и ложбинки, проточенные ручейками. Но вот путь ему преградила широкая расселина. Готовясь к прыжку, Алекс с разбегу вскочил на большой плоский камень… однако камень, не выдержав его тяжести, подался под ногой и соскользнул вниз, в расселину.

Извернувшись в воздухе, Алекс проехался по льду носками ботинок, коленями, локтями, ладонями. Больно, но от падения вниз следом за камнем шершавая шкура ледника его уберегла. Край расселины оказался перед самым носом. Поспешно вскочив, задыхаясь от быстрого бега, Алекс помчался вдоль кромки расселины, там, где расселина сузилась, перепрыгнул ее, перевалил морену и углубился в узкие нежилые улочки западного Олстона.

Шагая домой, все еще не отдышавшись, он бросил взгляд на собственные ладони и обнаружил на пальцах правой два сорванных ногтя: на месте оба еще держались, но кровоточили здорово. Зашипев, Алекс сунул пальцы в рот, пососал. Больно. Кровь оказалась солона, как… как кровь.

Если бы он упал в расселину, как тот камень, выскользнувший из-под ноги… если бы тот, другой камень угодил ему в голову… Казалось, сердце стучит о ребра гулко, будто в барабан. Живой…

Свернув на Честер-стрит, он снова увидел того же самого коротышку в черном пальто, прислонившегося плечом к стволу краснолистного клена напротив их дома. Следит за ними! Алекса коротышка вроде бы не заметил, однако не без труда поднял сумку, лежавшую у его ног, и двинулся прочь, в другую сторону. Поспешно склонившись к сточной канаве, Алекс подобрал камень и, обрызгав тротуар кровью, бросил его вслед коротышке что было сил. Камен пронесся над головой уходящего, будто пуля. Коротышка, пригнувшись, шмыгнул за угол, на авеню Содружества.

Похоже, отец был не на шутку взволнован.

– То же самое проделали с Гэри, и с Майклом, и с Кэтрин, а ведь у них академических часов еще меньше, чем у меня! Ума не приложу, как им жить дальше. Ума не приложу, как жить дальше нам.

– Возможно, нам в следующем семестре побольше студентов удастся привлечь, – сказала мама, тоже заметно расстроенная.

Вошедший в прихожую Алекс неторопливо повесил на вешалку пуховик.

– Ну, а до тех пор? А после?

Казалось, отец вот-вот сорвется на крик.

– Сейчас наших заработков на жизнь достаточно, и это главное. Ну, а насчет будущего… как знать, что ждет нас через пять лет?

Оценив подоплеку сказанного, отец надолго умолк.

– Вначале Ванкувер, потом Торонто, а теперь и здесь…

– Чарльз, не волнуйся ты обо всем разом.

– Да как тут не волноваться!

Пройдя в кабинет, отец затворил за собою дверь, а Алекса за углом не заметил. Алекс снова сунул в рот пальцы с сорванными ногтями. Из его комнаты не без опаски высунула голову Стелла.

– Привет, Стеллушка, – негромко сказал он.

Из гостиной, с того конца длинного коридора, донесся пластмассовый перестук клавиш маминого компьютера. Миновав по пути кабинет отца (изнутри – ни звука), Алекс вошел в гостиную. Мама, поджав губы, не сводя глаз с экрана, ожесточенно стучала по клавишам.

– Что стряслось? – спросил Алекс.

Мама подняла взгляд.

– Привет, Алекс. У отца… неприятности в университете.

– Ему опять в должности отказали?

– Нет, нет, об этом речь не идет.

– Однако на постоянное профессорство у него больше ни шанса?

Мама бросила на него раздраженный взгляд и снова повернулась к мерцающему экрану, к своей работе.

– Похоже, ты прав. Факультет переводит всех новых преподавателей на свободный режим. Нанимают их посеместрово, а платят по академической занятости, и это значит, преподавателю требуется уйма студентов, чтобы…

– Снова переезжаем?

– Не знаю, – резко ответила мама, явно раздраженная темой разговора, и звучно ударила по одной из функциональных клавиш. – Но деньги экономить придется всерьез. Все, что ты зарабатываешь на рынке, для нас теперь жизненно важно.

Алекс понимающе кивнул. О коротышке в черном пальто он, охваченный какими-то смутными, непонятными опасениями, решил не упоминать. Чувствовал: расскажешь об этом типе – и он приобретет в их жизни какую-то особую важность: мама с отцом разозлятся, или перепугаются, или еще что-нибудь такое. А если промолчать, Алекс убережет их от этого, справится с неприятностью сам, а они смогут заняться другими проблемами.

Вдобавок, не может же тут одно с другим быть связано? Слежка, потеря работы… Наверное, может. Но в таком случае родителям все равно ничего с этим не поделать. Лучше уж поберечь их нервы от лишней злости, от лишнего страха.

А уж он по этому типу в следующий раз постарается не промахнуться.

Грозы, налетавшие на город одна за другой, оборвали с деревьев осенний наряд. Шагая по улице, Алекс расшвыривал ногами красно-желтые листья, устилавшие тротуар. Коротышка в черном пальто на глаза больше не попадался, а Алекс… Алекс расклеивал листовки для отца, ставшего еще рассеяннее, еще сильнее замкнувшегося в себе. Алекс приносил домой овощи с рынка, упрятав добычу под пуховик, а мама готовила их, не задавая вопросов, как они раздобыты. И стирала в кухонной раковине, а выстиранное развешивала по веревкам, натянутым на задах, меж домами, стоя по колено в сорной траве. Порой одежда сохла по трое суток – нередко так, на веревках, и замерзала.

Развешивая и снимая выстиранные вещи, мама брала с собой на прогулку Стеллу. На каждый чуть шевельнувшийся листок кошка взирала, будто подозревая его в самых ужасных намерениях, но затем, раз-другой прыгнув, взмахнув лапой, освоившись, без оглядки бросалась в бой со всеми «врагами» сразу.

Как-то раз мама унесла корзину с сухим бельем на черную лестницу, и тут появившийся из-за угла бродячий пес кинулся к Стелле, остававшейся на дворе. Мама с криком бросилась назад, и пес поспешил удрать, но Стелла исчезла, как не бывало. Тогда мама позвала вниз сидевшего за уроками Алекса. Вместе они обыскивали задний двор и прилежащие дворики почти целый час, однако кошки нигде не нашли. Мама расстроилась всерьез. Только прекратив поиски и вернувшись домой, они услышали мяуканье, доносящееся откуда-то сверху. Спасаясь от пса, Стелла вскарабкалась на высоченный дуб.

– Ах, Стелла, вот умница! – с диковатыми нотками в голосе вскричала мама.

Кошку окликнули из кухонного окна, и отчаянное мяуканье усилилось. Поднявшись на крышу, Алекс с мамой едва разглядели ее, угнездившуюся высоко-высоко, среди голых ветвей огромного дуба.

– Сниму ее, – сказал Алекс. – Кошки же вниз с дерева слезть не могут.

Взобраться на дуб оказалось не так-то легко: частые ветви гнулись, раскачивались на ветру. Вдобавок стоило Алексу подобраться поближе, кошка карабкалась вверх.

– Нет же, Стелла! Куда ты? Ко мне иди, ко мне!

Но Стелла только в страхе таращилась на него, мертвой хваткой вцепившись в очередную ветку.

– Стелла, все о'кей, все о'кей, Стелла, – снова и снова повторяла мама, стоя внизу… однако Стелла в это не верила.

Настиг ее Алекс только у самой вершины дуба. Ну, наконец-то! Но вот незадача: чтобы слезть вниз, нужны свободные руки, а как же перепуганную кошку тогда удержать?

– Иди сюда, Стелла.

Стоило коснуться ее бока, кошка вздрогнула, негромко зашипела на Алекса. Дышала она часто-часто, как после быстрого бега. Пришлось подняться еще на шаг, на крайне сомнительной прочности ветку, оказавшись со Стеллой нос к носу. Кошка смотрела на Алекса, будто совсем не узнавая его. Отцепив кошкины лапы от ветки, Алекс взял ее на руки. Теперь, если Стелла начнет царапаться, ему несдобровать… но нет, кошка всего лишь, дрожа от ужаса, крепко вцепилась в грудь и плечо, глубоко впившись когтями в одежду.

Спускаться, хватаясь за ветки одной правой, а левой прижимая кошку к себе, оказалось непросто. По пути вниз Стелла отчаянно замяукала, завозилась в слабых попытках высвободиться. Наконец Алекс добрался до мамы, вскарабкавшейся навстречу довольно-таки высоко. Тут Стелла заволновалась сильнее прежнего.

– Давай ее сюда.

Старательно удерживая равновесие, Алекс отцепил от куртки лапу за лапой и на обеих руках опустил кошку вниз. Вновь щекотливый момент: если перепуганная Стелла начнет сопротивляться всерьез, всем им придется худо… однако кошка, упав к маме на грудь, разом обмякла, замерла бесчувственным комком шерсти.

Едва оказавшись в квартире, Стелла пулей метнулась под столик, к своему одеяльцу. Со временем маме удалось выманить ее оттуда при помощи угощения, но кошка никак не могла успокоиться, а Алекса к себе даже близко не подпускала, убегая прочь, если он хотя бы войдет в комнату.

– Похоже, все воротилось на круги своя, – заметила мама.

– И где справедливость? Это же я ее спас!

– Ничего, опомнится, – с явным облегчением рассмеявшись, утешила его мама. – Может, не сразу, однако опомнится. Ха! Вот неопровержимое доказательство тому, что кошки разумны настолько, чтобы сойти с ума. Иррациональны, нервны – совсем как люди.

Оба рассмеялись, и Стелла смерила их недобрым взглядом.

– Да-да, именно, и нечего на нас так смотреть! Успокоишься, и все с тобой будет в порядке.

Ранними вечерами, возвращаясь домой, Алекс нередко заставал отца расхаживающим по кухне и говорящим – громко, встревоженно, зло, а маму – пытающейся хоть как-то его успокоить.

– С нами проделывают то же самое, что сделали с Риком Стоуном! Но за что?!

Когда Алекс затворял входную дверь, разговор прерывался. Однажды, нерешительно миновав тихий коридор и дойдя до кухни, он обнаружил родителей обнявшимися: отец, склонив голову, прятал лицо в коротких маминых волосах.

Подняв взгляд, отец разомкнул объятия и направился в кабинет, а проходя мимо, сказал:

– Алекс, мне нужна твоя помощь.

– Пожалуйста.

С порога отцовского кабинета Алекс, не понимая, что происходит, смотрел, как отец набивает снятыми с полок книгами большой мешок для грязного белья. Первые несколько томиков он швырнул в мешок, будто перепачканную одежду, но тут же вздохнул и принялся укладывать остальные аккуратно, деловито, стараясь на них не глядеть.

– В Кембридже, на Масс-аве[53], есть букинистический магазин. Книжная лавка Антонио.

– Ну да, знаю такой.

Несколько раз они заглядывали туда вместе.

– Так вот о чем я тебя попрошу. Снеси, пожалуйста, все это туда и продай Тони от моего имени, – сказал отец, окинув взглядом опустевшие полки. – Справишься?

– Справлюсь, конечно.

Пораженный, Алекс поднял с пола мешок. Вот, стало быть, до чего дело дошло… Отцовские книги! Не в силах заставить себя взглянуть в лицо отца, он вскинул мешок на плечо.

– Прямо сейчас и схожу, – неуверенно сказал он.

В коридоре к нему подошла мама. Приостановившись, она безмолвно, с благодарностью потрепала Алекса по плечу и скрылась за дверями кабинета.

Направившись на восток, в сторону университета, Алекс перешел через Чарльз по огромному стальному мосту. Под пролетами моста завывал ветер. На кембриджском берегу, предъявив пропуск, он опустил тяжелый мешок на землю и осмотрел содержимое. После скандального инцидента с пролитым шоколадом касаться отцовских книг ему было настрого запрещено, а сейчас добрых штук двадцать лежало в мешке – бери, открывай, листай, сколько хочешь. Многие оказались на иностранных языках, в основном на русском и греческом с их незнакомым, чужим алфавитом. Неужели люди вправду понимают такие буквы? Ну, если отец понимает, значит, ничего невозможного в этом нет.

Обследовав содержимое мешка, Алекс выбрал пару томов на английском, «Одиссею» и «Колосса Маруссийского», и сунул их в карманы пуховика. Отнесет на ледник, прочтет, а после продаст Антонио – возможно, с книгами из следующего мешка. Книг у отца в кабинете на много мешков еще хватит.

Ледник припорошило снежком, укрывшим оспины углублений, улегшимся ярко-белыми пятнами на северный бок каждого серака, каждого валуна. Заполненные снегом, узкие трещины белели на фоне серого хаоса. Когда снег укроет ледник целиком, трещин под ним не заметишь, и гулять здесь станет слишком рискованно. Сейчас же опаснее всего оставлять за собой явный след: мало ли, кто на него наткнется. Но это прогулке не помешает. Подняться наверх по одной из щебеночных гряд – и дело в шляпе.

Эти полосы щебня, тянувшиеся кверху, как железнодорожные насыпи, казались Алексу настоящим чудом: будто бульдозер, взобравшийся на огромный центральный язык ледника, сгреб в стороны обломки камней и прочий мусор, оставив на склоне идеально прямые полосы. На самом же деле природа обошлась здесь без всякой техники. Во время одной из вылазок на ледник вдвоем отец пробовал объяснить Алексу, как это происходит.

– Лед движется, и в середине движение быстрее, чем по краям, совсем как в ручье. Поэтому лежащие на поверхности камни со временем соскальзывают вниз, образуя подобные полосы.

– А отчего полос две?

Отец, пожав плечами, заглянул в сине-зеленые недра одной из расселин.

– А ты знаешь, что лазать сюда ни мне, ни тебе не следует?

Остановившись, Алекс осмотрел автомобильную шину, торчащую из щебенки. От грузовика, истерта до самого корда… Гореть будет, но очень уж надымит. Кроме нее, в ровной насыпи, среди песка и камней, нашлось еще кое-что интересное – пластиковые бутылки, кукла, цоколь от лампочки, телефон.

Его убежище оказалось целым и невредимым. Вытащив из карманов книги, он поставил их на скамью, подпер парой булыжников, обошел валун, огляделся. Низкое небо казалось мягкой перламутрово-серой простыней, подернутой плавными, едва различимыми волнами складок. В неярком свете ледник заиграл всеми своими красками – розоватым отливом диковинных снежных водорослей, лазурью сераков, всевозможными оттенками камня, яркими пятнышками случайного мусора, белизной множества снежных заплат. Миллион разноцветных мазков под оловянной облачной пеленой…

Скрип, скрип, скрип; треск, долгий раскатистый рокот. Могучий исполинский зверь шевельнулся во сне. Пройдясь по его спине, Алекс вернулся в укрытие и сел на скамью. Со склона дальней боковой морены посыпался щебень, в воздухе заклубилась бурая пыль.

Книги он прочитал. «Одиссея» оказалась странной, но интересной. Кое-что из этой истории Алекс знал по рассказам отца. «Колосс Маруссийский», несмотря на затянутость и многословие, его здорово позабавил: читая «Колосса», Алекс то и дело вспоминал дядюшку, способного превратить самое незначительное происшествие в уморительный монолог не меньше часа длиной. А как пересказал бы он историю о Стелле, взобравшейся на дуб! При этой мысли Алекс от души рассмеялся… вот только дядюшка сидел в тюрьме.

Устроившись на скамье поудобнее, Алекс читал, а время от времени прерывался, чтоб оглядеться. Когда рука замерзала, он перехватывал книгу другой, пряча замерзшую руку в карман пуховика. Когда обе руки синели от холода, он прятал книги среди камней под скамьей и отправлялся домой.

За первым мешком в лавку Антонио и прочие кембриджские магазинчики отправился еще мешок книг, и еще, и еще. И всякий раз Алекс, выбрав из предназначенного на продажу то, что покажется интересным, заменял выбранное книгами, прочитанными на леднике. А читая, мечтал спасти все книги до одной, заработать денег как-нибудь по-другому и когда-нибудь, в неопределенном будущем, но в подходящий момент, вернуть отцу утраченную библиотеку.

Со временем Стелла простила спасителя и вновь начала с радостью, с азартом гоняться за куском бечевки из конца в конец длинного, узенького коридора, юзом скользя по полу на повороте возле отцовского кабинета. Вспоминая точно такие же игры с Понго, готовым гоняться за чем угодно, все трое от души хохотали над Стеллой – особенно когда она вдруг останавливалась и принималась брезгливо, старательно вылизывать шерстку, как будто ни о каких буйных играх даже не помышляла.

– Нет, Стелла, ты нас не обманешь! Мы помним, все помним!

Мама распродала большую часть музыкальной коллекции, кроме немногих, самых любимых вещей. Однажды Алекс отправился на ледник с мелодией «Concierto de Aranjuez»[54], кружащей в голове: сегодня мама включила его за работой. С негромким хрустом шагая по снегу, Алекс мурлыкал себе под нос главную тему из второй части. Ясное дело, это и есть главная тема, песня самого ледника. Как только слепой композитор сумел ухватить, передать его необъятный, продуваемый всеми ветрами простор? Наверное, такие вещи можно не только увидеть, но и услышать. К примеру, вот в этих посвистах ветра над льдом.

День выдался жутко мрачным, ветреным, снежным. Сегодня Алекс мог бы взойти к середине огромного языка прямо между щебеночных гряд: наверх все равно никто больше не сунется. Та-да-да… да-да-да-да-да-да… та-да-да… Руки в карманах, подбородок к груди – так он и шел навстречу гудению ветра. Казалось, весь мир – здесь, вокруг… вот только в убежище на таком холоде дольше минуты не просидишь.

В поисках новой работы отец то и дело уезжал из города на несколько дней. Однажды утром Алекс проснулся под музыку из «Пензанских пиратов». Эта опера была одной из их любимых, мама то и дело слушала ее за работой и каждую субботу, с утра, а потому либретто каждый знал наизусть и нередко подпевал исполнителям, а Алекс безупречно мог подражать всем интонациям своего любимца, Пиратского короля.

Одевшись, он спустился на кухню. Мама стояла спиной к нему, у плиты, подпевая певице. Утро выдалось ясным, а огромные окна кухни были обращены на восток, и солнечный свет заливал все вокруг – раковину, тарелки, белую кухонную плиту, линолеум, цветы на подоконнике и Стеллу, сидевшую среди цветов и с удовольствием слушавшую мамино пение.

Рослая, широкоплечая, мама Алекса с каждым годом стриглась все короче, и теперь ее волосы превратились в шапочку мелких, тугих темно-русых кудряшек с несколько более длинной прядкой на затылке, вдоль шеи. «Скоро и ей конец, – подумал Алекс, – и тогда мамины волосы станут такими короткими, что дальше некуда». Увлеченная пением, мама опиралась изящной рукой о плиту и смотрела в окно. Голос у нее был довольно низкий, звучный, волнующий, будто у настоящей певицы, только красивее, а подпевала она арии Мейбл, узнавшей, что Фредерик сможет уйти от пиратов только в 1940-м[55].

Когда ария Мейбл завершилась, Алекс вошел на кухню и двинулся к кладовой.

– Эта – совсем короткая, – заметил он.

– Да, затягивать ее было бы совсем не к месту, – откликнулась мама. – В этом ведь ничего забавного нет.

Однажды вечером, в то время как отец отправился в очередную поездку, маме пришлось заночевать у Айлин, Иры и Гэри: Гэри арестовали, и Айлин с Ирой нужна была помощь. Алекс со Стеллой остались дома одни.

Стелла, расхаживая по опустевшей квартире, мяукала без умолку.

– Понимаю, Стелла, все понимаю, – раздосадованный, сказал ей Алекс. – Но их нет. Нет. И до завтра они не вернутся.

Но кошка и ухом не повела.

Алекс отправился в отцовский кабинет. Сегодня ему выпал случай что-нибудь почитать в относительном тепле и уюте, только с книгами нужно обращаться очень, очень бережно…

Книжные полки оказались пусты.

Алекс замер перед ними, изумленно разинув рот. Он и не думал, что книг продано так много. На отцовском столе оставались две-три, но их трогать Алексу не хотелось – тем более что они оказались словарями.

– Ну, это для меня – все равно, что китайская грамота.

Вернувшись в гостиную, он извлек из мешочка обрывок бечевки и попробовал увлечь Стеллу игрой, но играть кошка не пожелала. И на колени к нему не пошла. И мяуканья не прекратила.

– Стелла, заткнись!

Но кошка, умчавшись прочь, расплакалась жалобней прежнего.

Всерьез разозлившийся, Алекс отыскал склянку с кошачьей мятой и высыпал щепотку на линолеум в кухне. Стелла, мигом примчавшись, принялась нюхать траву, а затем и кататься по ней с боку на бок, а после буйно играла с бечевкой, пока не запуталась в ней хвостом. Тут кошка замерла, смерила Алекса мутным, испуганным взглядом, со всех ног умчалась в обычное свое убежище и наотрез отказалась выйти наружу. Тогда Алекс включил «Пензанских пиратов» и слушал их, слушал, пока наконец не уснул.

Мама сказала, что для Гэри подыскали хорошего адвоката, и на душе у всех сделалось как-то полегче. А спустя пару недель отец нашел новое место – специально позвонил с работы домой, чтоб поскорей рассказать об этом родным.

– Где? – спросил Алекс маму, как только та повесила трубку.

– В Канзасе.

– Значит, переезжаем.

– Да, – подтвердила мама. – Опять переезд…

– А там тоже есть ледники?

– Думаю, да. В холмах. Может быть, не такие большие, как наш, здешний. Но ледники есть везде.

Перед отъездом Алекс в последний раз вышел на лед. Все вокруг укрыл тонкий слой хрусткого снега. Причудливый, сказочный снежный пейзаж… Погода стояла ясная, небо сияло необычайной, невероятно бледной голубизной, белый простор ледника до боли слепил глаза. Высоко-высоко, над западным горизонтом, выгнулись полумесяцами несколько перистых облаков. Снег слегка, самую малость подтаивал, повсюду сверкали капли воды, и каждая заключала в себе крохотную, разноцветную искорку радуги. Звон капели, журчание, плеск талой воды доносились со всех сторон, яркий свет словно бы бил сквозь глаза прямо в мозг, подрагивал, оглушал.

Расселина напротив убежища Алекса сделалась шире, и доски скамьи попадали наземь. Ледяная стена вокруг валуна треснула, раскололась, осыпав деревянные плахи осколками льда.

Ледник двигался. Ледник дышал. Ледник жил. Никаким плотинам с электрическим подогревом его не остановить. Казалось, мощь его громадного податливого тела сочится снизу, словно холод сквозь вымокшие подошвы ботинок, вливается в мышцы, переполняет грудь. Ослепленный светом, падающим отовсюду, как лучи ламп над операционным столом (каждый камешек, укрытый снегом, – будто алое пятно на прозрачном диапозитиве), Алекс сощурился, прикрыл глаза. Белый свет… белый свет над белым простором…

Вдали гулко, раскатисто треснул куда-то стремящийся лед. Лед, ветер, тучи, солнце, планета – все вокруг двигалось, двигалось своим путем, не прерывая движения ни на минуту.

За упаковкой вещей Алекс услышал разговор родителей в соседней комнате.

– Нельзя, – сказал отец. – Нельзя, сама понимаешь. Не позволят.

Когда сборы были закончены, квартира приняла чужой, незнакомый вид. Голые стены, голый дощатый пол… все вокруг словно бы сделалось намного меньше. Одну за другой Алекс обошел опустевшие комнаты – спальню родителей, выходящую окнами на Честер-стрит, и свою спальню, и кабинет отца, и гостиную, и кухню, необычайно, сказочно светлую по утрам. И кладовую. Стелла, мяукая, следовала за ним. Ее одеяльце по-прежнему лежало на месте, в углу, однако без столика, побитое молью, сплошь в свалявшейся шерсти, казалось никчемным, ни на что не годящимся. Взяв кошку на руки, Алекс вернулся в кладовку и поднялся по черной лестнице на крышу.

По углам белели сугробики, наметенные ветром. Любуясь городом, Алекс обошел крышу – раз, и еще раз, и еще, а Стелла, усевшаяся у порога чердачной надстройки, провожала его настороженным взглядом. Ветер трепал, ерошил ее трехцветную шерстку.

Снег вокруг чердачной надстройки растаял, а после снова замерз. Крохотные, плоские зеркальца льда змеились по усыпанному гравием рубероиду. Присев на корочки, Алекс задумчиво постучал по льду ногтем, поднялся, повернулся к западу, но соседние здания и верхушки голых деревьев заслоняли весь вид.

В коробку Стелла решительно не желала, сопротивлялась изо всех сил, а едва оказавшись внутри, заплакала, замяукала жалобно-жалобно.

Отец уже отбыл в Канзас, на новое место, а Алекс, мама и Стелла жили в гостиной у Майкла У, пока мама не закончит работу. Теперь ее работа подошла к концу, и для них тоже настал день отъезда. Билеты в кармане, скоро на поезд… но прежде нужно отнести Стеллу к Талботам.

Перейдя улицу, Алекс с коробкой в руках двинулся следом за мамой, вдоль авеню Содружества. Кошка беспокойно ерзала на одеяльце, скреблась в картонную стенку, прижатую к груди. На углу Кенмор они свернули к югу. Мама быстро шагала чуть впереди, а когда они добрались до нужного дома, взяла коробку сама.

– Подождешь здесь, внизу, ладно? – сказала она.

– О'кей.

Подхватив коробку под мышку, мама нажала кнопку звонка, дождалась сигнала домофона и скрылась в подъезде.

Алекс присел на ступеньки у входа. На тротуаре, в углу, поблескивали малыши – плоские растопыренные пальцы льда, выступившего из трещин в асфальте.

Вскоре вернулась мама – побледневшая, кусая губу. Оба быстрым шагом двинулись прочь, но вдруг мама сказала:

– Ох, Алекс, как она перепугалась! – и опустилась на ближайшее крыльцо, уткнувшись лицом в колени.

Алекс подсел к ней, слегка прислонившись плечом к плечу мамы. Без слов, без объятий – все это ни к чему. Просто сесть рядом, быть рядом… Этому он научился у отца и сидел рядом с мамой, будто ледник. Чуть шевелящийся. Живой. Залитый ослепительно-белым солнечным светом.

– Идем, – поднявшись на ноги, сказала мама.

Добравшись до авеню Содружества, оба свернули к вокзалу.

– У Талботов ей понравится наверняка, – сказал Алекс. – С Джеем она уже подружилась.

Мама, слегка хлюпнув носом, вскинула голову, подставила ветру лицо.

– Не сомневаюсь. Видишь, со временем и кошки учатся к новому привыкать.

Оба умолкли. Невдалеке от вокзала мама обняла Алекса, привлекла к себе.

– Интересно, как Понго там поживает, – со вздохом сказала она.

Тучи высоко в небе ползли к городу лавиной битого льда.

Лунатики

Перевод Д. Старкова

Находились они возле самого центра Луны – так сказал Джейкоб. Без году неделя в загоне, он уже успел сделаться среди них главным.

– Откуда ты знаешь? – усомнился Солли. – Небось, третьим глазом видишь?

Духота вокруг стояла ужасная, раскаленный воздух казался вязким от запаха потных тел пополам с едкой вонью из поганого ведерка в углу. В непроглядно-черной тьме, под пеленой базальтового безмолвия скал, каждый шорох, каждое их сопение казались чем-то невероятно бо́льшим, ограниченным лишь величиной загона.

Смех Джейкоба не уступал в величине его ладоням. Вообще, человеком Джейкоб был рослым, большим, уж в этом-то сомневаться не приходилось.

– Конечно, нет, Солли. Третий глаз – он для того, чтобы видеть, хотя вокруг черным-черно. Естественный человеческий орган чувств, такой же, как все остальные. Третий глаз собирает все данные от прочих органов чувств, создает из них визуальный образ и передает этот образ на третий оптический нерв, ведущий от лба к зрительным центрам в затылочной части мозга. Но пробудить его к жизни можно только усилием воли, волевым актом – точно так же, как и любое другое чувство. Это же не волшебство. Просто раньше нам третий глаз никогда не требовался.

– Тогда откуда ты знаешь?

– А это задача из области сферической геометрии, и я решил ее. То есть мы с Оливером решили. Вот эта большая синяя жила, я полагаю, тянется к самому ее ядру, вниз, к раскаленному сердцу Луны. Туда нам, конечно же, не добраться, но мы будем спускаться вдоль жилы, насколько это возможно. Оцените, какими мы становимся легкими, – а все потому, что гравитация ближе к центру небесного тела слабеет.

– По-моему, я тяжел, как никогда.

– Верно, Солли, тяжел. Неверием отягощен.

– Где Фримэн? – хрипло, по-вороньи прокаркала Эстер.

На это никто не ответил.

Оливер беспокойно заерзал на грубом, шершавом базальтовом полу загона. Вначале Наоми, потом глухонемой Элиа, а вот теперь и Фримэн… Где-то там, в шахтах и штольнях, в туннелях и коридорах, в темных лабиринтах горных выработок без следа исчезали люди. По крайней мере их загон явно пустел. А что другие загоны?

– Обрел наконец-то свободу, – проворчал Джейкоб.

– Там кто-то есть, – сказала Эстер. Звенящий в ее хриплом голосе страх полоснул по Оливеровым нервам, словно визг колес груженной рудой вагонетки с рудой о рельсы на крутом повороте. – Там кто-то есть!

Слух об этом уже разнесся по всем загонам, передаваемый от одного к другому шепотом, на ухо, пересказываемый товарищам, тесно сгрудившимся вокруг. Скалу пронизывали тысячи штолен, ведущих к сотням пещер. Многие были перегорожены наглухо, но еще больше оставалось открытыми, то есть места, где можно спрятаться, – хоть отбавляй. Вначале пропала часть коров, а теперь дело дошло и до людей. Оливер собственными ушами слышал, как кто-то из шахтеров, захлебываясь, на грани истерики, тараторил о великане-надсмотрщике, свихнувшемся после того, как попал в аварию и лишился обеих рук по плечо. Руки ему заменили протезами, однако надсмотрщик сбежал в темноту, а там принялся охотиться на одиноких шахтеров, рвать их на части, мясо их пожирать…

Тут все услышали стальной скрип колес вагонетки. Вдоль главной штольни, мимо перекрестка с сороковым туннелем… судя по времени смены, должно быть, надсмотрщики. Свернет ли вагонетка в их ответвление? Напрягая невероятно острый слух, сдерживая дыхание, шахтеры сосредоточились на скрипе колес вдалеке. Колеса взвизгнули, сворачивая к ним. Охваченный дрожью, Оливер затрясся еще сильнее.

Вагонетка остановилась у их загона. Во мраке лязгнула отворенная дверь. Со стороны дрожащих шахтеров – ни слова, ни даже звука.

В лица ударил яркий, безжалостный свет. Шахтеры с криком отскочили назад, вжались в прутья решетки, но все напрасно. Ослепленный, Оливер съежился в цепких руках надсмотрщика. Грубые пальцы зашарили под штанами и под рубахой. Перед сузившимися, словно игольные ушки, зрачками чередой замелькали черно-белые кадры: изнуренные люди, подвергающиеся такому же обыску, а после – побоям. Крик, стоны, глухие удары, электрическое жужжание… Головы бреют. Неужели снова пора? Удар в живот; чьи-то пальцы больно стиснули шею. Эстер, обхватившая голову длинными, смуглыми, жилистыми руками. Скальп немилосердно жжет. «Бз-з-з», – и все под корень, а Оливер отброшен на каменный пол.

– Двенадцатый где? – на дробном, трескучем языке надсмотрщиков.

Никто не ответил.

Надсмотрщики ушли, а с их уходом померк и свет, сменившийся прежней густой, непроглядно-черной, такой родной для шахтеров тьмой. Вот только теперь повсюду вокруг парили ярко-красные полосы – расплывчатые, колышущиеся, плещущиеся в жгучих слезах. Третий глаз Оливера слегка приоткрылся, и это его успокоило, так как все еще было в новинку: теперь он мог разглядеть на черном фоне тьмы мутные красно-черные силуэты товарищей, сжавшихся, съежившихся, хватающих ртами воздух. Среди них, проверяя, не ранен ли кто, утешая нуждавшихся в утешении, двигался Джейкоб. Подойдя к Оливеру, он положил ладони на его лоб.

– Уже видит, – сообщил Оливер.

– Замечательно.

Не поднимаясь с колен, Джейкоб доковылял до поганого ведерка, снял с него крышку, сунул внутрь руку и что-то оттуда вытащил. Оливер замер, дивясь тому, как отчетливо, ясно все это видит. Бывало, в темноте и раньше маячили перед глазами разноцветные кляксы, но он всегда считал их остаточными зрительными образами либо галлюцинациями. И только благодаря указаниям Джейкоба сумел отыскать между ними взаимосвязь, сложить их в нечто зримое и осмысленное. Это и было тем самым волевым актом. Ключом, отпирающим дверь. Пока Джейкоб отмывал непонятный предмет собственной мочой и слюной, Оливер обнаружил, что глаз во лбу видит почти все вокруг, очерченное яркими кроваво-алыми линиями. Тем временем Джейкоб поднял над головой какой-то комок, и комок словно бы превратился в небольшую лампу, излучающую свет в диапазоне, видимом каждому от рождения… только раньше видеть его было незачем. В его неярком, призрачном зареве ограда загона, вычерченная кровью, красно-черной на черном, стала видна целиком, отчетливо, ясно.

– Прометий, – выдохнул Джейкоб.

Шахтеры сгрудились вокруг, подняв взгляды. Солли, обладатель крохотного, вздернутого кверху носа, ужасно щурился, морщился от натуги. Лицо Эстер оказалось вполне под стать голосу: суровые черты, острые скулы, изборожденная морщинами кожа…

– Драгоценнейший химический элемент. Основа власти наших господ на Земле. Вся их цивилизация держится только на нем – на его внутреннем движении, на электронах, срывающихся с оболочек, сталкивающихся с нейтронами, выделяя тепло и вот этот синий свет! Оттого нас и обрекли добывать его из недр Луны до конца жизни…

Джейкоб ковырнул комок ногтем большого пальца и роздал всем по отщепу. Глинистая структура, тяжесть, тускло-серебристая поверхность, в лучах одних лазеров мерцавшая зеленым, в лучах других – синим… все это было прекрасно знакомо каждому.

– Разотрите как следует между коренными зубами и проглотите.

– Но это же все равно, что отрава, – напомнил Солли.

Все тот же огромной величины смех, заполняющий тьму.

– Верно, только эффекта ждать – годы и годы. А такой роскоши нам, сам знаешь, не предоставлено. В краткосрочной же перспективе он просто улучшает способность видеть в темноте. И укрепляет волю.

Сунув за щеку мягкий, увесистый отщеп, Оливер раскусил упругий металл, растер меж зубов, проглотил. Металл запульсировал, затрепетал в животе. Теперь Оливер видел и лица товарищей, и сетку ограды загона, и другие загоны, тянущиеся чередой вдоль стены коридора, и проложенные роботами колеи… и все это – в непроглядной, черной, как тушь, темноте без единого проблеска света.

– Прометий – живое вещество Луны, – негромко сказал Джейкоб. – Мы движемся вдоль ее нервов, под плетью надсмотрщиков рвем их из ее тела. Все эти шахты и штольни – карта ее нервной системы. Разум Луны выдирают с корнем, везут на Землю, чтоб стать еще богаче, и потому лунное сознание переселяется в нас; мы сами становимся ее разумом, спасаем его от полного угасания.

Солли, Эстер, Джейкоб и Оливер взялись за руки. Связавший их воедино поток энергии оставил на память каждому нежную, приятную легкость в теле.

Все улеглись на каменное ложе, и Джейкоб снова завел рассказ о своей родине, о верфях и портах Тихоокеанского побережья, о скалах, ветрах и волнах, и о лучах солнца, освещающих все это великолепие, о джазе в барах, о том, как могут спорить, состязаться друг с дружкой труба и кларнет…

– Как вышло, что ты все это помнишь? – спросил погрустневший Солли. – Мне память дочиста стерли.

Джейкоб захохотал.

– Еще мальчишкой, – отсмеявшись, сказал он, – я как-то упал и напоролся на мамины вязальные спицы. Одна, вонзившись прямо в ноздрю, рассекла надвое гиппокамп[56]. С тех пор мой мозг хранит все воспоминания, какие возможно, где-то еще. То есть мертвую часть памяти они выжгли, а живая осталась цела.

– Больно было? – каркнула Эстер.

– На спицы-то напороться? Еще бы! Вспышка, как от погонялки надсмотрщика где-то здесь, в самой середине… Наверное, Луне так же больно, когда мы в ней ковыряемся, добывая руду. Но теперь я этому только рад: именно в тот момент у меня третий глаз и открылся. С тех самых пор я им вижу. А здесь без нашего третьего глаза ничего нет – черным-черно все вокруг.

Оливер кивнул, вспомнив непроглядно-черную тьму.

– И еще кто-то там, в темноте, – прокаркала Эстер.

В начале следующей смены Оливер, получив от надсмотрщика указания, прошел темными коридорами до конца длинной, неширокой жилы «синьки», которую разрабатывал. Парнем он был рослым, а потолок штольни местами опускался довольно низко: кто станет тратить зря время, сглаживая неровности жилы? Порой вперед приходилось ползти по шпалам узкоколейки, прихваченным костылями к неровному камню пола, с трудом протискиваясь сквозь самые тесные бреши. В такие минуты штольня казалась огромной извилистой кишкой.

Добравшись до нужного места, он включил робота – длинный, приземистый металлический ящик на колесном ходу. Вспыхнувший лазерный бур озарил тусклым светом поверхность «синьки», ненадолго ослепив Оливера. В какой-то мере сбалансировав зрительное восприятие (то есть привыкнув не замечать жутковатый свет бурового луча), Оливер задал роботу стандартный набор команд и продолжил бурить грудь забоя, а затем, пустив в дело ковш робота, подобрал с пола отколотую «синьку». Когда куски покрупнее оказались в грузовых вагонетках позади робота, Оливер взялся за ручной бур, сколол с базальтовых стен оставшуюся руду и тоже погрузил ее в вагонетки, прежде чем отослать их назад. Жила чем дальше, тем сильнее сужалась, становилась всего-навсего тоненьким волоконцем в теле Луны, и места для работы оставалось все меньше. Вскоре робот не сможет поместиться в штольне, и тогда придется бурить ход сквозь базальт, выбирать волоконце до конца, надеясь наткнуться на линзу или на разветвление.

В начале смены Оливер против работы ничего особенного не имел. Однако инфракрасные камеры робота следили не только за грудью забоя, но и за ним, и время от времени робот поторапливал его разрядами погонялки. Мало-помалу жара, духота и голод, как всегда, превратили работу в мучительные, отчаянные старания удерживать нужный темп.

Время исчезло, растворилось в зоне нескончаемых мук, предшествовавшей завершению смены. Но вот издали, гулкий, словно стон во сне, многократно отраженный от каменных сводов, донесся гудок ревуна. Стоило выключить робота, Оливера со всех сторон окружило угольно-черное безмолвие тьмы, абсолютного Небытия. Слишком уставший, чтоб открывать третий глаз, Оливер двинулся к выходу из штольни на ощупь, сразу же за последней вагонеткой с грузом руды, но вагонетка быстро оставила его позади.

В возобновившейся тишине шум механизмов вдали казался поскрипыванием базальта. Работу, проделанную за смену, Оливер измерял, отмечая точку старта на полу штольни, а за единицу измерения приняв собственный рост. Сегодня – восемьдесят девять. Средне.

Путь к стыку со штольней, проложенной выше той, в которой работал он, времени занял немало. Здесь, у разветвления жил, в базальте была вырублена странной формы пещера высотой футов в семь, а в ширину раздававшаяся настолько, что даже не разобрать. Щелкнув пальцами, Оливер не услышал отклика эха.

Свет, обычно горевший в дальнем конце невысокой пещеры, на сей раз оказался потушен. Почувствовав себя, точно кусочек сыра меж двух бескрайних «ломтей» грубо отесанного камня, Оливер едва справился с внезапным приступом клаустрофобии: над головой – целый мир, а он похоронен здесь заживо… Невольно пригнувшись, втянув голову в плечи, он каждые пару шагов постукивал щиколоткой о рельс, нащупывал путь, а руку выставил вперед и вверх, на случай внезапного понижения свода. Где-то посреди подземелья сзади донесся негромкий скрип. Оливер замер. Воздух упруго толкнул в щеку. Вокруг – абсолютная тьма, абсолютная тишь. Но вот позади снова скрипнуло, словно кто-то провел ногтем по медной оплетке рояльной струны. Скрип пробежал вдоль спины, снизу вверх. Слипшиеся от засохшего пота волоски на предплечьях дрогнули, встали торчком. Затаив дыхание, Оливер услышал мягкие медленные шаги футах так в сорока за спиной… и едва уловимый шорох, словно бы свист воздуха, втянутого огромной ноздрей. Если шаг так широк, выходит… выходит…

Расслабившись, подняв руку вверх, а другую протянув вперед, Оливер свернул вбок, под прямым углом к узкоколейке, и осторожно, крадучись, отошел от рельса на двенадцать шагов. Казалось, лунное притяжение позволяет даже парить над полом. Дыша через нос, как можно медленнее, он опустился на колени. Сердце трепетало у самого горла, наверняка заглушая стуком дыхание. Под частую дробь сердца, под рев крови в ушах, Оливер напряг слух до предела. Издали, со стороны коридора, ведущего от подземелья назад, к загонам, донесся едва уловимый лязг вагонеток с рудой и, может быть, голоса шахтеров с надсмотрщиками. Слабый, на грани слышимости, весь этот шум, однако ж, очень мешал разобрать, где и что делает тот, крадущийся следом за Оливером.

Чужие шаги смолкли, но вскоре неподалеку снова раздался скрежет металла о рельс, сопровождаемый негромким сопением. Втянув голову в плечи, понимая, как от него несет потом и страхом, Оливер крепко прижал руки к бокам. Откуда-то издали, из штольни, ведущей к спасению, донесся резкий голос надсмотрщика. Если бы только добраться до этого голоса… Однако, отчего-то уверенный, что преследователь, кем бы он ни был, крайне проворен, Оливер собрал волю в кулак и остался на месте.

Еще один скрип. Оливер съежился, припал к полу, уменьшая площадь тела, отражающего звук иначе, чем базальт стен. Дрожащие пальцы нащупали под ногами осколок камня. Лоб ощутимо заныл, и Оливер понял: это он, третий глаз, ноет от страшного напряжения, стараясь пронзить взглядом угольно-черную тишину, разглядеть…

Силуэт. Фигура на толстых, точно столбы, ногах, сложенная из красно-черных глыб. Что-то вроде…

Скрип. Сопение. Преследователь поворачивался к Оливеру. Взмах рукой – и осколок камня, отскочив от потолка, щелкнул по полу, откатился туда, откуда шел Оливер.

Снова шаги – мягкие, очень медленные, и как будто… как будто движутся в его направлении.

Выпрямившись во весь рост, Оливер поднял руки над головой. Пальцы коснулись грубо отесанного базальта, нащупали в камне глубокую выемку, а рядом с ней – дыру, уходящую кверху. Втиснув в дыру ладонь, он ухватился свободной рукой за край выемки и подтянулся. Носки башмаков уперлись в выемку великолепно, позволив всем телом распластаться по потолку. При лунной-то силе тяжести он провисит здесь хоть целую вечность, только дышать нужно как можно тише.

Шаг… еще шаг… сопение, причем у самого пола, что и натолкнуло Оливера на эту идею. Повернуться книзу и посмотреть, что там, он не мог. Вдруг что-то заскребло по набедренному карману штанов. Вот и конец? Однако скованный страхом по рукам и ногам, Оливер даже не шелохнулся, а звуки шагов и сопение, нисколько не задержавшись поблизости, начали удаляться в глубину просторного подземелья.

Спрыгнув на пол, согнувшись едва ли не вдвое, Оливер со всех ног рванулся к дальнему коридору, маячившему впереди, красно-черному среди угольно-черной тьмы. Встречный сквозняк нес с собою негромкий шум. Рассадив о стену костяшки пальцев, Оливер нырнул в коридор, по памяти резко свернул направо и ничком бросился на пол у самой стены. Чужие подошвы мягко прошлепали по шпалам – совсем рядом… но мимо.

Не в силах больше сдерживать дыхания, Оливер жадно втянул носом воздух. Прошло три, а может, даже четыре минуты, оставаться на месте сделалось просто невыносимо. Поспешив к перекрестку, он повернул налево и, крадучись, подошел к загонам. Рамка на пункте осмотра пронзительно загудела; дежурный надсмотрщик, опалив Оливера лучом фонаря, принялся бесцеремонно обшаривать его карманы.

– Э-э! – воскликнул он, вытащив из набедренного кармана штанов крупный кусок «синьки».

Что это? Откуда?

– Простите, босс, – пролепетал Оливер, приглядевшись к куску руды и вспомнив, как неизвестная тварь, проходя под ним, зацепила карман. – Случайно, должно быть, завалился.

Почти не заметив удара и ругани надсмотрщика, он проковылял в загон. Каждый мускул дрожал, ослепленные светом глаза неудержимо слезились – от боли и от несказанного облегчения. Снова… снова среди своих…

Вот только Эстер с той смены так и не вернулась.

Спустя какое-то время в загон снова явились надсмотрщики, вооруженные фонарями и погонялками. Шахтеров выстроили вдоль сетчатой ограды. Сузившиеся до размера булавочной головки, зрачки Оливера воспринимали все вокруг только в самых общих чертах, в виде зернистых черно-серых силуэтов. Джейкоб оказался высоким, плечистым здоровяком с короткой бородкой. Глаза его ярко блестели под бритым лбом, выделяясь даже на общем черно-сером фоне окружавшего Оливера мира.

– Из вашего загона уже не первый шахтер пропадает, – сказал один из надсмотрщиков на языке шахтеров.

Его голос был очень похож на кварц, в котором порой приходилось пробивать штольни – твердый, искристый от трещин да сколов, словно в любую минуту готовый сорваться на хохот, а может, на крик.

Никто не откликнулся.

– Мы знаем, – наконец сказал Джейкоб.

Надсмотрщик шагнул к нему, остановился напротив.

– А пропадать они начали после того, как здесь появился ты.

Джейкоб пожал плечами.

– Мне по-другому рассказывали.

В луче фонаря, бьющем прямо в глаза, лицо Джейкоба засверкало, точно второй фонарь, направленный навстречу первому. Внезапно открывшийся третий глаз Оливера прибавил ему осязаемости, дополнил новыми чертами – смуглостью кожи, тяжестью бровей, изборожденным шрамами скальпом. Сделал не просто белым пятном, выхваченным лучом света из черного мрака.

– Гляди у меня, шахтер.

– Не я ж виноват, если там, в штольнях, нас кто-то жрет, босс, – повысив голос так, чтоб его наверняка расслышали в соседних загонах, ответил Джейкоб.

Надсмотрщик коротко, без замаха, врезал ему в живот. В мелькании лучей света шахтеры попадали на пол, съежились, подставляя спины под башмаки. Град новых ударов. Каждая градина – боль. Но в полудюжине загонов Джейкоба слышали, это уж точно.

Надсмотрщики ушли. Белая слепота сменилась слепотой черной, черным, как смерть, непроглядным бархатом тьмы. Долго лежали шахтеры, не поднимаясь, укрывшись каждый в особом, личном мирке, прижавшись к теплому камню пола, прислушиваясь к медленно набухающим кровоподтекам. В конце концов Джейкоб ползком двинулся от одного к другому.

– Так, – говорил он, прикладывая ладони ко лбу товарища, – с тобой все о'кей. Давай-ка, очнись. Оглядись вокруг.

И тьма словно рассеивалась, и каждый потягивался, потягивался, дрожа, точно пес, учуявший след. Пятна на угольно-черном, стонущие, шевелящиеся силуэты… да, третий глаз вновь не подвел. С силой растирая лицо ладонями, зажмурив глаза, чтобы лучше видеть, Оливер оглядел загон.

– Я наткнулся на эту тварь по дороге со смены, – сказал он остальным.

Все замерли, и Оливер рассказал обо всем.

– И «синька» в кармане?

Дослушав рассказ до конца, все умолкли, задумались. В чем дело, никто не понимал.

И об Эстер никто не заикнулся ни словом. У Оливера, к примеру, просто не повернулся язык. Эстер была ему другом. Жить дальше без ее сурового вороньего карканья…

Спустя какое-то время створка боковой двери скользнула вверх, и шахтеры устремились в хлев, поесть. Потревоженные сборщиками яиц, куры на гнездах заквохтали, замычали коровы, выведенные для дойки из стойл. Кухонные плиты слегка засветились (опять черно-красным), и в этом свете три глаза Оливера прекрасно видели все. Солли принялся готовить яичницу. Оливер, как всегда, занялся сырными чанами, извлек из одного круг созревшего сыра. Джейкоб, сидящий позади одной из коров, расхохотался: корова, обернувшись, боднула его в колено. «Сплиш-сплиш-ш-ш, сплиш-сплиш-ш-ш»… Закончив дойку, он поднял корову и развернул ее мордой к кормушке. Корова довольно захрустела сенцом. Вскоре сквозь вонь хлева один за другим начали пробиваться тонкие ароматы готовой еды. Джейкоб вновь рассмеялся над той же коровой, еще раз боднувшей его в колено, словно бы возражая против насмешек.

– Поросенок ты, а не корова, поросенок самый настоящий! Мексиканские коровы… специально такими маленькими выведены, знаете? Обычная земная корова ростом не ниже Оливера, а уляжется – займет почти весь загон.

Товарищи расхохотались, не поверив этаким сказкам. Но смех их оборвала сирена – сигнал к окончанию ужина. Пора обратно, в загон, лечь, дать телу отдых.

Об Эстер по-прежнему никто не заговаривал, а стоило Оливеру вспомнить встречу с неведомой тварью, сопящей в темноте выработок, спина покрылась гусиной кожей. Подошедший Джейкоб с немалым недоумением принялся расспрашивать о подробностях, а затем подал Оливеру камень.

– Представь, что это правильная сфера, вроде бейсбольного мяча.

– Бейсбольного?..

– Ну, как шар от подшипника, круглый и гладкий, понимаешь?

А, да. Снова сферическая геометрия. И тригонометрия тоже. Не было заботы…

Оливер протестующе застонал, не желая лишний раз напрягать голову, но мало-помалу невольно заинтересовался затейливыми объяснениями Джейкоба, великолепно укладывавшимися в сложную, однако вполне понятную схему. Синус и косинус – что может быть проще! А чем яснее все это становилось, тем больше он мог разглядеть: за сеткой ограды загона тянулась вдаль сеть шахт, штолен и подземелий, пробитых в мешанине пород, составляющих тело Луны… четкие линии, красно-черные на угольно-черном, как металл кухонных плит, когда только-только становится видимым. Благодаря простым, ясным, идеально логичным уравнениям Джейкоба, теперь Оливер видел даже сквозь камень.

– Молодец. Неплохо, – сказал Джейкоб, когда Оливер совсем выбился из сил.

Оба улеглись на пол среди остальных, заерзали, отыскивая подходящие углубления под бедро. Безмолвие отдыха между сменами. Приглушенный лязг в дальнем конце коридора, по полу пробегает дрожь взрыва, отделенного от загона многими милями камня. Ворвавшийся в тупик поток воздуха упруг почти как жидкость, уши на миг закладывает. Должно быть, «бушмен» сработал…

Снова звонкая тишина.

– Так что это, Джейкоб? – спросил Солли, когда ко всем снова вернулся слух.

– Химический элемент, – сонно откликнулся Джейкоб. – Элемент крайне странного типа, других подобных в природе нет. Прометий. Номер шестьдесят первый в периодической таблице. Редкоземельный, лантаноид, внутренний переходный металл. Добывается из руды под названием «монацит», встречается в рудных жилах в виде мелких частиц и самородков.

– Но чем он так отличается от остальных?

В вопросе слышалось нетерпение и даже мольба. Ответа пришлось ждать довольно долго. Казалось, всем слышно, как Джейкоб раздумывает.

– У атомов, – наконец заговорил он, – есть ядро, состоящее из связанных вместе протонов и нейтронов. Вокруг ядра вращаются оболочки из электронов, и каждая оболочка либо заполнена, либо стремится к заполнению, к балансу с числом протонов, к равенству положительного и отрицательного зарядов. Понимаете, атом – он как человеческое сердце. Ну, а прометий радиоактивен, то есть нестабилен, испускает элементарные частицы. Однако состояния равновесия атом прометия никогда не достигнет, потому что, излучая, увеличивает внутреннюю нестабильность, а не наоборот. Атом прометия выделяет энергию в виде позитронов, высвобождающихся при столкновении электронов с нейтронами. Но во время их столкновения в ядре возникают новые нейтроны. Такое впечатление, будто из ниоткуда. Выходит, каждый атом «синьки» – что-то вроде вечного двигателя, неисчерпаемого источника энергии. Кое-кто говорит, будто все ее атомы до одного – крохотные «белые дыры», без конца излучающие по девятьсот сорок кюри на грамм. Проводящие в нашу вселенную энергию откуда-то еще. Крохотные пограничные шлюзы.

Вздох Солли наполнил непроглядно-черную тьму, воплотив в себе общее недоумение.

– Значит, он для здоровья вреден? Опасен?

– Конечно, опасен: ведь высвободившиеся позитроны пронизывают тела вроде наших насквозь. Как правило, они там, внутри ничего не задевают, потому что мы для них практически призраки – в основном кровь, то есть почти как свет. Оттого, кстати, мы и видим друг друга так хорошо. Но иногда одна из бета-частиц по пути задевает что-нибудь мелкое, и тут уж – как повезет. Может, обойдется, а может, на месте умрешь. В итоге, разумеется, излучение всех нас прикончит.

Во сне Оливеру привиделись токи света вроде ярких лучей фонарей надсмотрщиков, только гораздо мощнее, пронзающие тело насквозь. Рабочие смены тянулись своим чередом. С ломотой во всем теле просыпались шахтеры на теплом базальте, с ломотой во всем теле завершали долгий нелегкий труд. Все голодали, то и дело травмировались, а еще никто не мог сказать, давно ли он здесь. Никто не мог сказать даже, сколько ему лет. Порой они вовсе не видели света, кроме света лазерных буров и кухонных плит. Порой в загон являлись надсмотрщики, до боли слепили глаза лучами фонарей, орали, били, доискивались, куда пропадают коровы, баллоны с воздухом и кислородом, еще какие-то припасы… Оливер во все это не вникал. Его интересовала только сферическая геометрия. Он знал, где находится, отчетливо это видел. Трехмерная карта, сложившаяся в голове, пополнялась каждую смену. Но все остальное меркло, уходило на задний план…

– Значит, это самое мощное вещество в мире, – сказал Солли. – Но мы-то при чем? Нас-то сюда за что?

– А ты не знаешь? – усмехнулся Джейкоб.

– Нам память стерли, не забыл? Все это – тоже с концами.

Однако от Джейкоба шахтеры узнали, что там, снаружи: купола дворцов на лунной поверхности, сказочная роскошь Земли… признаться, когда он про это рассказывал, многие из земных воспоминаний вернулись, ожили, и все делились ими взахлеб, радуясь нежданному всплеску. «Такой глубокой памяти, не погубив человека, до конца не сотрешь, – объяснил Джейкоб. – Вот она в какой-то мере и восторжествовала».

Восторжествовала… но многое осталось выжженным навсегда.

– Помню, помню, а как же, – со вздохом ответил Джейкоб. – Только думал, что… а, ладно. Мы здесь по разным причинам. Одни – за преступления. Другие – за недовольство.

– Вроде Эстер!

Все рассмеялись.

– Ага, по-моему, это и привело ее сюда. Но многим из нас попросту не повезло. Под руку подвернулись. Не те политические убеждения, не тот цвет кожи – да что угодно. Хоть выражение лица.

– Да, это наверняка про меня, – вставил Солли, здорово развеселив остальных. – А что? Морда мне смешная досталась, сам знаю! Чувствую!

Джейкоб надолго умолк.

– Ну, а тебя-то за что? – спросил Оливер.

Снова молчание. Грохот далекого взрыва, будто приглушенный гром.

– Хотелось бы знать… но в этом я с вами на равных. Ареста не помню совсем. Должно быть, по голове мне от души приложили. До сотрясения мозга. Надо думать, сказал что-то против этих вот рудников. А кто не надо – услышали.

– Не свезло.

– Не свезло, это точно.

Смена за сменой, смена за сменой… Соорудив из пары камней, куска запального шнура и нескольких блоков часы, Оливер вскоре смог убедиться в справедливости собственных подозрений: продолжительность рабочих смен со временем увеличивалась. Все трудней и трудней становилось отработать очередную смену до гудка, все трудней и трудней становилось во время отдыха урвать толику времени для еды и занятий геометрией. Надсмотрщики появлялись после каждой смены, врывались в загон с фонарями, с пинками, с криками и уходили, окутанные вихрем остаточных зрительных образов и боли. Как-то раз Солли отправился на смену, ругая их себе под нос, и не вернулся. Исчез без следа. За это надсмотрщики снова избили оставшихся, и Оливер зло закричал:

– Мы ни при чем! Там, в штольнях, какая-то тварь, я сам видел! Она нас и убивает!

В следующую же смену его рудная жилка расширилась, расцвела так, что камня вокруг «синьки» не видно. Огромная линза… Придется надсмотрщикам сообщить, а часы разобрать: теперь ему предстоит работать в бригаде. Возвращаясь назад, Оливер снова услышал за спиной негромкие шаркающие шаги. На сей раз шаги застали его у входа в последний туннель, невдалеке от загонов. Обернувшись, он открыл третий глаз, уставился в темноту. Где же там эта тварь? Что собой представляет?

Воздух в лицо, сопение, шаги по шпалам… Вдали, за узеньким клином воздуха, вспыхнул луч света – длинный, узкий конус, белый, как тальк. Сверкнула сталь рельсов, отполированная колесами. Зрачки Оливера сжались, точно рожки улитки, но, как он ни вглядывался в темноту, разглядеть преследователя не удавалось. И вдруг… вот! Пара крохотных алых точек. Отражение далекого света в сетчатке глаз. Моргает…

Сорвавшись с места, Оливер бросился бежать и в считаные секунды добрался до пропускного пункта. Ослепив фонарем, его, запыхавшегося, прогнали сквозь рамку и пропустили в загон.

После еды Оливер улегся на пол загона и, неуемно дрожа, рассказал обо всем Джейкобу.

– Страшно мне, Джейкоб. Солли, Эстер, Фримэн, немой Элиа, Наоми – все, все пропали. Все, кого я тут знал. Только мы вдвоем и остались. А они…

– Обрели наконец-то свободу, – коротко подытожил Джейкоб. – А мы займемся сегодняшними задачами.

– Плевать на задачи!

– Нельзя, Оливер, нельзя. Бросишь занятия – считай, все пропало. «Синьку», разум Луны, варварски выдирают из ее тела, и Луна это сознает. Разберемся, что говорят очертания нервной сети, – Луна и об этом узнает, а тогда мы наверняка останемся живы.

– Да, как же! Отыщет нас эта тварь – и конец!

– Не обязательно. Да и не поделать нам с этим ничего. Давай-давай, встряхнись, и за уроки. Надо!

Снова работа над уравнениями в кромешной тьме… Однако мысли их витали где-то вдали, а потому дело двигалось медленно, и наконец оба уснули посреди очередной задачи, уткнувшись носами в пол.

Смена за сменой, смена за сменой… Оливера угораздило потянуть спину, и расчистка найденной линзы оказалась сущим мучением. После того, как всю руду вынули, на месте линзы осталась полость вроде яичной скорлупы изнутри – где изжелта-белой, где черной, удивительно гладкой, испещренной синими пятнышками монацитовых жил, уходящих в толщу базальта. От края к краю «яйца» перебросили мостки, в камне боковых стен вырубили площадки, от площадок проложили пологие подъездные пути к новым вкраплениям «синьки», и дальше шахтеры опять двинулись поодиночке – по человеку и роботу на каждую жилу. По гудку Оливер торопился добраться до «яйца» одновременно со всеми, чтобы проделать остаток пути к загонам в толпе. И все бы хорошо, но вот однажды, к концу очередной смены, подъем оказался сплошь завален кусками руды, а времени на погрузку всего этого в вагонетку ушло немало.

Теперь придется идти по мосткам одному и в одиночку проделать весь путь к загонам. Давно пора было загоны поближе к выработкам перенести! Конечно, ни Оливеру, ни другим шахтерам лишней возни не хотелось, но…

На середине мостков спереди донесся негромкий шум. «Скрип, скри-и-и-ип-п…» Остановившись как вкопанный, Оливер что было сил вцепился в перила. До потолка здесь не дотянуться. Превозмогая боль в протестующей спине, он перекинул через перила ногу. Повиснет под мостками снизу, и…

Но как только он вскарабкался на перила, в него вцепилось множество рук. Закричать Оливер не успел: разинутый рот наполнился сырой глиной. «Синькой». Сильные, холодные пальцы не позволили даже повернуть головы, и новая порция глины заполнила уши, враз заглушив испуганное носовое мычание. Прометий… похоже, это конец. Старания вырваться завершились лишь жуткой болью в спине. Захлестнув веревкой лодыжки, туго притянув руки к телу, Оливера перевернули, точно бревно, и куда-то поволокли. Вскоре в ноздрях его тоже оказалось по комку глины, и сознание угасло, подернулось мраком в самом разгаре судорожной попытки сопротивления.

– Оливер из загона двенадцать.

Тишайший шепот на свете… Казалось, крайне ошеломленный тем, что до сих пор жив, Оливер слышит его желудком.

– Оливер из загона двенадцать. Тебе никогда больше ничего просто так не дадут. Согласен ли ты с такой участью?

Собравшись с силами, Оливер кивнул. «Я никого ни о чем и не просил! – захотелось сказать ему. – Я просто жить хотел, как всякий другой».

– Тебе придется драться за каждую кроху еды, за каждый глоток воды, даже за каждый вдох. Согласен ли ты с такой участью?

– Согласен. Лучшего мне и не нужно.

– Среди вечной ночи придется тебе красть у надсмотрщиков, убивать надсмотрщиков, мешать их работе во всем. Согласен ли ты с такой участью?

– Согласен и только рад ей.

– Отныне ты будешь свободно жить в сознании самой Луны. Согласен ли ты с такой участью?

Оливер сел. Рот оказался чист, если не брать в расчет резкого, электрического послевкусия «синьки». Вокруг маячили силуэты, пятерка фигур – пятеро человек… и тут ему все сделалось ясно.

– Еще бы! – ответил он, переполненный упругой радостью. – Еще бы не согласиться!

Во тьме появился свет. Привыкший либо к полному его отсутствию, либо к слепящим лучам фонарей, Оливер не сразу сообразил, что это. Решил, будто третий глаз быстро набирает силу, и, может быть, не ошибся. Однако дело было также в луче лазерного бура одного из A-роботов, пропущенном на низкой мощности сквозь цилиндрик какого-то керамического электронного элемента, отчего цилиндрик желтовато мерцал. Слепой, точно рыба, разинув рот, хлопая ослабшими, неудержимо слезящимися глазами, Оливер разглядел стоявших вокруг. Солли, Эстер, Фримэн, немой Элиа, Наоми…

– Да, – сказал он, потянувшись к ним в попытке обнять всех сразу. – О, да!

Находились они в одном из давно выработанных и заброшенных подземелий, в плоскодонной полости, от которой ответвлялись только три жилы. Полость была битком набита разными разностями, куда лучше знакомыми Оливеру на ощупь, на слух или по запаху: коровьими стойлами, загородками для кур, стойками с воздушными баллонами и скафандрами, плюс три грузовые вагонетки, два B-робота, A-робот, груда рельсов и прочее, прочее… Оливер не спеша обошел подземелье кругом. Эстер, по-прежнему сухопарая, кожа темна, будто мрак, впитывает неяркий свет керамического цилиндрика, отдавая его назад только в виде крохотных точек да линий, шла рядом.

– Отчего же ты раньше мне не рассказала?

– Со всеми нами случилось то же. Порядок таков.

– И с Наоми?

– И с ней. Только она, когда согласилась, оказалась одна.

«Так, значит, все это – Джейкоб», – сообразил Оливер.

– А Джейкоб где?

– Наверное, к нам идет, – прокаркала Эстер.

Оливер, кивнув, призадумался.

– Выходит, это вы тогда следили за мной? Почему не сказали ни слова?

– Нет, это не мы, – с хриплым, отрывистым смехом сказала Эстер, когда он объяснил, о чем речь. – Это кто-то другой, и он – все еще где-то там…

Тут перед ними неожиданно, заставив обоих вздрогнуть, остановился Джейкоб. На крик обоих сбежались, столпились вокруг остальные.

– Ну, вот все и в сборе, – рассмеявшись, подытожил Джейкоб. – А свет этот вырубите. Он нам ни к чему.

Так оно и вышло. Лазерный луч угас, керамика остыла, однако друг друга – лучащиеся радостью красные силуэты в угольно-черной тьме – все видели едва ли не насквозь. Все прочее в небольшом подземелье тоже осталось вполне определенным, вполне различимым.

– Мы с вами – разум Луны.

Вскоре Оливер обнаружил, что уследить за ходом времени, не разделенного сменами, сделалось невозможно. Трудились все, не покладая рук, постоянно пребывали в движении – наверх, наверх, минуя один уровень рудника за другим.

– Как оболочки атома. А мы – та самая свободная частица, стремящаяся наружу.

Ели они, когда требовалось; когда требовалось, ложились поспать. Львиную долю времени занимала работа – либо заваливание штолен позади, либо разгром хранилищ и вынос оттуда всего, что намечено Джейкобом. Пару раз, вооруженные лазерными резаками, устраивали засаду на бригады надсмотрщиков, перебив всех до единого и забрав с трупов все ценное, но, согласно приказу Джейкоба, столкновений с надсмотрщиками старались по мере возможности избегать. Джейкобу требовались только материалы. Долгое время (не меньше двадцати перерывов на сон) спустя их накопилось шесть грузовых вагонеток, тянувшихся за A-роботом вдоль заброшенных, опустевших штолен, где приходилось как можно скорей, на ходу, укладывать перед роботом рельсы, а пройденную колею разбирать. Помимо прочих припасов, Джейкобу постоянно требовалась взрывчатка, как можно больше взрывчатки – сколько ни раздобудь, все ему мало.

Избегать встреч с надсмотрщиками, вооружившимися до зубов и постоянно державшимися начеку, становилось трудней и трудней. Возможно, беглецов даже искали специально. Однако надсмотрщики, опасаясь засад, искали их, шаря во тьме лучами фонарей, не уступавших огням маяков, а потому их было проще простого заметить издалека, заманить в тупик, ускользнуть и взрывом обрушить им на головы свод штольни. И все это время отряд шахтеров двигался кверху, бесконечными обходными путями пробираясь к «лицевой», видимой с Земли стороне Луны. Камень вокруг поостыл, циркуляция воздуха усилилась до постоянного, неутихающего ветра. Сейсмометры улавливали далеко внизу рокот двигателей тяжелой техники, перемежавшийся взрывами.

– К гадалке не ходи: за нами гонятся, – сказал Джейкоб. – Перепуганы до смерти.

Награбленным – огромным количеством баллонов со сжатым воздухом и чистым кислородом – он был доволен. Вдобавок для каждого раздобыли скафандр, а взрывчатки, включая сюда десяток «бушменов», слишком мощных для обыкновенных буровзрывных работ, запасли целую кучу.

– Приближаемся, – говорил Джейкоб за едой.

Поев, позаботившись о коровах и курах, беглецы ложились поспать у вагонеток, и перед сном Джейкоб заводил разговоры об их работе. Обязанности у каждого были разными: немой Элиа заведовал припасами и снаряжением, Солли занимался роботами, Эстер наблюдала за сейсмометрами, а Наоми с Фримэном, осваивавшие взрывное дело, иногда, при случае, замещали Джейкоба. Оливер продолжал работу над навигацией. Заучивавший наизусть найденные в хранилищах карты системы туннелей, он в любой момент мог точно сказать, где их отряд находится. Это ему удавалось на удивление хорошо: всякий раз, как отряд двигался в путь, Оливер заранее знал, где коридор раздвоится и куда какой путь приведет. Беглецы неуклонно стремились наверх.

Однако погоня дышала в затылок. Казалось, надсмотрщики всюду, со всех сторон, патрулируют в поисках беглецов каждую штольню.

– Скоро они заминируют какие-нибудь коридоры и начнут теснить нас туда, – сказал Джейкоб. – Пора уходить.

– Уходить? – переспросил Оливер.

– Да. Из системы туннелей. Пробиваться дальше самим.

– Собственные туннели бурить! – обрадовалась Наоми.

– Именно.

– Куда? – каркнула Эстер.

Очередной взрыв, прогремевший в необычайной близости, едва не свалил всех с ног. Барабанные перепонки заныли, воздух со свистом устремился прочь. Камень вокруг содрогнулся, заскрипел, застонал, подернулся паутиной трещин, и свод туннеля невдалеке с оглушительным грохотом обрушился вниз, обдав беглецов облаком пыли.

– «Бушмен»! – вскричал Солли.

Джейкоб захохотал. Все как можно скорей облачились в скафандры.

– Пора уходить! – крикнул Джейкоб.

Подогнав A-робота к стене штольни, он уложил у ее подножия один из припасенных «бушменов» и взвел таймер.

– О'кей, – продолжал он по внутренней связи, – теперь нам придется бурить, как никогда еще не бурили. К поверхности!

Прежде всего беглецам следовало убраться подальше от собственного «бушмена», чтоб взрыв не накрыл их самих. Пробивая в базальте неширокий туннель, они отбрасывали битый камень назад, засыпали им пройденный путь, а когда «бушмен» сработает, все это полетит следом не хуже картечи в стволе дробовика. Поэтому – три резких поворота вбок под острым углом, чтобы остановить разлет обломков, а затем беглецы принялись спешно бурить ход, ведущий прочь от района взрыва. Наоми с Джейкобом не сомневались: «бушмен» разнесет все вокруг до такой степени, что начала их коридора сам черт не отыщет.

– Надеюсь, они решат, что нас завалило с концами, – сказала Наоми. – Случайно либо сами подорвались.

Ее негромкий смех и ясный голос, такой чистый, такой мелодичный в сравнении с карканьем Эстер, радовали душу. Наоми Оливер прежде толком не знал, но сейчас восхищался ее силой и грацией, ее неукротимой энергией. Все это время она трудилась усерднее Джейкоба, усерднее любого из остальных.

Спустя несколько смен новой жизни Наоми сверилась с таймером детонатора, привязанного к шнурку на шее.

– Скоро сработает. Надо бы за курами и коровами кому-нибудь приглядеть, чтобы переполоха не подняли.

Но едва Солли успел добрался до загородок, «бушмен» сработал. Взрыв – куда громче, куда мощнее, фундаментальнее обычного взрыва, удар такой силы, будто за спинами беглецов в ярости захлопнул дверь целый мир – сбил всех их с ног, расшвырял в стороны. Оглохшие, сплошь в синяках, они кое-как поднялись, осмотрели друг друга, а убедившись, что всерьез никто не пострадал, принялись унимать перепуганных насмерть коров, не столько слыша, сколько ощупью чувствуя их жалобное мычание. Надежность сводов туннеля сомнений вроде бы не вызывала: путь вел беглецов сквозь толщу древнего конвективного подкорового течения, базальтовой магмы, застывшей до состояния покоя, однако довольно пластичной и потому не растрескавшейся при взрыве. Прекрасный камень, берегущий шахтера от бед не хуже заботливой матери. Коров подняли, поставили на ноги на дно отведенной под хлев грузовой вагонетки, а после Фримэн поспешил назад – взглянуть, что сталось с началом туннеля. К его возвращению слух беглецов более-менее пришел в норму, и хотя звон в ушах наверняка не утихнет еще с полдюжины смен, крик Фримэна расслышал каждый.

– Прекрасно! Намертво замуровало!

Стало быть, они оказались в собственной штольне, отрезанной от рудника! Все сгрудились в кучу, обнялись, торжествующе завопили.

– Наконец-то! Свобода! – взревел Джейкоб, разразившись громоподобным хохотом, какого Оливер еще ни разу от него не слыхал.

Успокоившись, беглецы отвернули вентиль одного из воздушных баллонов и взялись за наладку системы регенерации воздуха.

Вскоре работа пошла своим чередом. Новый туннель бурили как можно быстрее и как можно тише. Один из беглецов управлял роботом, пробивая узкую, чтоб только места для работы хватало, штольню. Породу дробили исключительно лазером, пока не натыкались на особенно твердый камень, и тут, если дело стоило риска, в ход шли заряды небольшой мощности, подрываемые, согласно показаниям сейсмографов, сразу же после взрывов внизу: Джейкоб с Наоми надеялись, что, благодаря сложности внутреннего строения Луны, в шахте примут их взрыв всего лишь за эхо собственного.

Еще трое возили раздробленную лазером робота породу к дальнему концу туннеля, там разбирали пройденный участок узкоколейки, разгружались, а на обратном пути тянули ветку вперед. Укладка рыхлой породы – дело очень, очень серьезное: отведешь под нее объем, существенно превышающий изначальную кубатуру, и со временем она заполнит все свободное место. Классическая проблема замкнутых выработок типа «ползущий червяк». Поэтому укладывать породу в задней части туннеля необходимо как можно компактнее, с минимумом пустот, кусок к куску, грань к грани, будто собирая мозаику. Освоив это искусство в совершенстве, беглецы теряли в пространстве не более пары дюймов на каждую пройденную милю. Этот труд был самым тяжелым не только физически, но и умственно: каждая из таких смен выматывала Оливера куда сильнее, чем буровые работы. Дело тут было в том, что все трудились на полной скорости, и бригаде «возчиков» приходилось едва ли не бегать – взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед… Конечно, длина туннеля вряд ли превышала шестьдесят ярдов, но уже к середине смены эти шестьдесят начинали казаться целыми пятью сотнями.

Еще трое, свободные от горных работ, присматривали за воздухом и за живностью, ели, помогали управиться с особо крупными кусками породы и так далее, а еще успевали урвать толику сна. Отработав (согласно все тому же таймеру детонатора) смену, обязанностями менялись. Завораживал этот конвейер настолько, что во время отдыха Оливеру сделалось крайне трудно рассчитывать их местоположение.

– Держись, держись, – велел Джейкоб, отбежавший от робота, чтобы помочь с расчетами. – Нам нужно выйти наверх не где-нибудь, куда кривая вывезет, а прямо под куполом столичного города, Селены, поближе к пусковым направляющим ракет. Чтобы попасть туда, без точной навигации не обойтись. Справимся – выйдем наружу прямо среди господ, разбогатевших, продавая «синьку» на Землю, и я тебя уверяю, это будет так здорово…

И Оливер продолжал работу, пока сон не сморил. На самом деле задача была не так уж сложна: место, где беглецы покинули систему туннелей, известно, координаты Селены там, на поверхности, Джейкоб дал – главное, в счислениях не ошибиться.

Вычислить среднюю скорость движения, а следовательно, и время выхода на поверхность, тоже было вполне возможно. Как и сверить полученный результат со скоростью потребления невосполнимых ресурсов – воздуха и воды, теряющихся в замкнутом цикле регенерации, а также корма для живности. Несколько консультаций с немым Элией обеспечили Оливеру все необходимые данные, после чего задача свелась к простой арифметике.

Покончив с расчетами, Оливер и Элиа позвали Джейкоба и изложили ему результат.

– Молодцы, – сказал Джейкоб. – Я об этом как-то и не подумал.

– Но погляди, – заметил Оливер, – воздуха и воды у нас достаточно, источников питания для роботов в десять раз больше, чем нужно, взрывчатки – тоже. Проблема только с едой. Не знаю, хватит ли коровам сена.

Джейкоб, кивнув, бросил взгляд за спину Оливера, на коров в стойлах.

– Придется резать коров одну за другой и есть. И сами прокормимся, и расход сена снизим.

– Есть… коров?

Оливер просто опешил.

– Разумеется! Это же мясо! На Земле люди их испокон веку едят!

– Ну, даже не знаю, – протянул Оливер. В последнее не слишком-то верилось, однако хлесткий, как бич, хриплый хохот Эстер заставил его умолкнуть.

Однако Джейкоб и Фримэн с Наоми решили слегка ускорить темп, чтобы иметь запас времени на случай возможной ошибки. К тому, кто бил штольню, управляя ни на минуту не выключавшимся буровым роботом, приставили напарника с ручным буром, работавшего у стен коридора, а есть начали на бегу, отвозя назад рыхлую породу, а время на сон сократили, насколько возможно. Каждую смену туннель продвигался вперед на несколько миль.

Вскоре характер породы, преграждавшей путь, изменился. Твердый, темный, монолитный базальт уступил место камню более светлому, местами – сплошь в угрожающих трещинах.

– Анортозит, – пояснил Джейкоб. – Вот и до коры добрались.

После этого каждая смена вела беглецов сквозь новую зону пород. Как-то им пришлось пробивать себе путь сквозь огромные пласты кальциевого полевого шпата с вкраплениями базальта: на вид – все равно, что кирпич скверной выделки. В другой раз они наткнулись на целую стену твердой, как сталь, яшмы, а вот жила «синьки» им встретилась только одна. Тут-то Оливер и понял, насколько работа в шахте исказила его представления о внутреннем устройстве Луны. Раньше он думал, будто Луна просто ломится от прометия, однако, пересекая узкую жилу, осознал: нет, прометий очень и очень редок, а его залежи – всего-навсего крупноячеистая сеть из тонких нитей в огромном теле Луны.

Когда жила осталась позади, Солли подобрал кусок руды и с любопытством уставился на него: нижние глаза прижмурены, лицо искажено старанием открыть третий глаз… Вдруг он с силой швырнул руду оземь, отвернулся, твердым шагом двинулся к забою и принялся ожесточенно бурить.

– Я всю жизнь этой «синьке» отдал, – сипло сказал он. – А что она такое? Всего-навсего Господом проклятый камень!

Джейкоб отрывисто рассмеялся, и беглецы двинулись дальше, прочь от залежей драгоценнейшего из металлов, сделавшегося в их глазах просто мягкой породой, которую проще бурить.

– Шевелись! Прибавь шагу! – вскричал Джейкоб, хлопнув Солли по спине и прыгнув через обломки камня рядом с роботом. – Этот камень плавился и застывал, плавился и застывал на протяжении целых эонов, пока не обернулся тем, что мы с вами видим сейчас. Метаморфизм!

Последнее слово он протянул нараспев, надолго задержавшись на слоге «мор».

– Метамо-о-о-орфизм! Метамо-о-о-орфизм! – подхватили Наоми с Эстер, а немой Элиа принялся орудовать ручным буром вдвое быстрее робота.

– Скоро придем мы в город господ, – перекрыв общий гам, запел Джейкоб, – скоро придем под купола Занаду, со всем их стеклом, с фруктами сладкими, с ваннами, с вазами и щегольством, с тонкими винами, старыми винами – вот это будет…

– Ме-е-ета-амо-о-о-орфизм!!!

И все заработали еще быстрей прежнего.

Сидя на дне вагонетки, приспособленной под спальню, жуя сыр, Оливер смерил взглядом могучего Джейкоба, лежавшего рядом. Донельзя уставший, дышал Джейкоб ровно, глубоко – вот-вот уснет.

– Откуда ты знаешь про купола? – негромко спросил Оливер. – Откуда вообще столько всякого знаешь?

– Ну и вопрос, – пробормотал Джейкоб. – Да это всем известно. Кроме тех, кому выжгли мозги и в шахту до конца жизни законопатили. На самом деле я, парень, мало что знаю. Большую часть просто выдумал. Любовь Луны – вот и все, что нам нужно…

С этим он и уснул.

Вскоре туннель привел беглецов к слою мрамора – белого мрамора сплошь в кварцевых прожилках, блестевшего, искрившегося даже без света, под взором третьего глаза. Казалось, камень вокруг сделан из доброго, сытного коровьего молока пополам с водой, чистой, что твой алмаз. Мрамор бурили долго, пока его мощная, мускулистая, лениво играющая искрами гладь не опьянила, не околдовала всех до единого.

– Помню, как-то раз отправились мы джаз послушать, – пробежав вдоль вагонеток с глыбой белого камня, со всей аккуратностью уложив ее в штабель и кое-как отдышавшись, заговорил Джейкоб. – Дело было в Ричмонде: целая куча доков, нефтеперегонных заводов, огромных нефтехранилищ, а мы здорово поднабрались и все сворачиваем не туда. Но вот, наконец-то, дошли. Глядим, а там только какой-то трубач, давно в тираж вышедший, плюс ритм-секция на подхвате. Играет сидя, по лицу видно, что жизнь его не особо-то баловала, сурдина такая, что все заведение можно накрыть… а ведь труба, доложу я вам – это же инструмент молодых, губы рвет в клочья! Присели мы еще выпить, ничего особенного не ожидая, и тут они начали последнюю песню в программе, «Продырявилось ведерко»[57]. Блюз на четыре такта – казалось бы, проще некуда.

– Метамо-о-о-орфизм, – проскрежетала Эстер.

– Ага! Вроде того. И трубач заиграл. И повторили они ее раз сто, не меньше. И снова, и снова, и снова… может, даже две сотни раз повторили. Разумеется, трубач играл тихо, то и дело сурдину пускал в ход – словом, все трюки, изобретенные состарившимися трубачами для сбережения губ, не показывая публике, что губам-то уж тридцать лет, как крышка, успел перебрать. Однако стоило малость послушать, и все это разом забылось, а почему? Потому, что он играл. И как играл! Все, чему в жизни выучился, весь музыкальный дар, все невзгоды свои в это злосчастное «Ведерко» впихнул, и, Богом клянусь, тут дух точно взял верх над материей, потому что старик поймал кураж, пустяк в шедевр превратил!

И Джейкоб, не прекращая бега, завел:

Ох, продырявилось ведерко,

Йе, продырявилось ведерко,

Да, продырявилось ведерко,

Пива не налить!

Раз, и другой, и снова… Оливер, Солли Фримэн, Эстер, Наоми – удержаться от смеха не удалось никому. Чего только не отыщется в уцелевшей, невыжженной памяти Джейкоба! Немой Элиа, просияв, забарабанил по бортику вагонетки, а меж двумя куплетами ущипнул за вымя одну из коров.

– …п-и-и-ива не налить!

– Му-у-у!!!

Мало-помалу песню подхватили все – одни во все горло, другие вполголоса. К ритму работы она подходила великолепно: быстрая, но не слишком, мерная, монотонная, простая, а главное, бесконечная. Все слоги примерно одной и той же длины, все чуточку синкопированы, кроме протяжного ударного слога в «ведерке» и последней строки, «пива не налить», звучавшей куда выше тоном, протяжнее, переходя в громкий победный возглас… глупость, казалось бы – поется-то, по сути, о неприятностях, однако песня превращала дурную весть в крик радости, и каждый раз конец куплета пели все громче, все протяжнее. Джейкоб самозабвенно украшал мелодию подражаниями всевозможным музыкальным инструментам, а в голосе Эстер, скрежещущем, точно зубья ножовки, впившейся в сталь, обнаружился чуть ли не весь диапазон высших гармоник, и старая песня гремела средь мраморных стен снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова – великая пассакалья[58], переплавляющий в радость любые невзгоды тигель под названием «блюз». Метаморфизм… Пели ее, не смолкая, две смены напролет, пока песня не загипнотизировала каждого целиком, да и потом вспоминали нередко, и пели, пели, пели – подолгу, все время, пока оставались вместе.

Только благодаря исключительному невезению выбранный курс вывел беглецов прямиком в штольню, битком набитую надсмотрщиками при оружии. Еще большим невезением оказалось то, что буровым роботом управлял Джейкоб – потому-то он и ворвался в штольню первым, полосуя врага лучом ручного бура, потому только его и зацепило ответным огнем, прежде чем тросоруб, брошенный Наоми из-за его плеча, покромсал надсмотрщиков в клочья. Джейкоба погрузили в вагонетку, откатили робота назад и повели туннель в новом направлении, оставив на месте стычки «бушмен», чтоб замести следы.

После все засуетились, забегали, с ног до головы в крови пополам с ошметками кишок, испуганные коровы мычали, а Джейкоб дышал сквозь сжатые зубы вдвое быстрее обычного, и только Оливер с Наоми, усевшись рядом с ним на дне вагонетки, попробовали хоть чем-то помочь. Первым делом освободили от штанов искромсанную ногу. Эстер взялась за ручной бур, чтобы прижечь обильно кровоточащие раны, но Джейкоб, взглянув на нее, отрицательно покачал головой. Мускулы его шеи вздулись, точно канаты.

– Большую артерию там, внутри бедра, рассекло, – не разжимая зубов, пояснил он.

Эстер сочувственно зашипела.

– Сюда! – каркнула она Солли и остальным. – Бросайте все, сюда идите!

Под ногами похрустывали россыпи битого кварца, множество чистых, прозрачных кристаллов, слегка розоватых от окислов. Робот бурил, воздушный баллон шипел, коровы мычали… Дышал Джейкоб шумно, хрипло, и остальные отчего-то дышали в такт – часто, неровно, а когда его дыхание замедлилось, выровнялось, с их дыханием само собой произошло то же самое. Лежа на сене, устилавшем дно вагонетки-спальни, он смотрел вверх, в потолок туннеля, словно мог видеть что-то вдали, сквозь толщу растрескавшихся, искристых кристаллов кварца.

– Сколько здесь самого разного камня, – с изумлением, с болью в голосе проговорил он. – Понимаете, когда-то, давным-давно, Луна была целым миром, планетой, а Земля – ее спутником, а потом… столкновение – и все изменилось…

Вырубив в кварце крохотное боковое ответвление, Джейкоба оставили там. Уйдут они дальше, завалят туннель, а Джейкоб пускай покоится в собственном склепе, глубоко-глубоко в лунных недрах. С той самой минуты Луна стала для беглецов всего лишь огромной могилой товарища, кружащей в пустоте космоса, пока не умрет само Солнце – ведь, по словам Джейкоба, со временем даже Солнцу предстоит умереть.

Оливер снова вывел беглецов на правильный курс, хотя теперь, когда рядом не было Джейкоба, когда некому стало кивнуть, одобряя его работу, глубоко сомневался в верности навигационных расчетов. Координаты Селены он отрешенно, с тоской на душе, передал Наоми и Фримэну.

– Но что мы будем делать, когда доберемся туда?

Об этом Джейкоб ничего определенного не говорил. Что думал он предпринять дальше? Разыскать правителей города, потребовать справедливости для шахтеров? Или перебить их на месте? Или добраться до громад магнитно-рельсовых ускорителей, угнать одну из ракет и на Землю лететь? Или попробовать затеряться среди горожан?

– Это предоставь нам, – отвечала Наоми. – Ты, главное, к городу нас выведи.

И Оливер увидел в глазах Наоми с Фримэном свет, искорки, чего прежде никогда за ними не замечал. Немедля вспомнив о твари, охотившейся за ним в темноте, о существе, неизвестном даже всезнающему Джейкобу, он здорово перепугался, а потому беспрекословно проложил курс, и все заработали быстро, как никогда прежде. Песен беглецы больше не заводили, друг с другом почти не разговаривали – лишь штурмовали, штурмовали скалу, а получив в схватке с нею очередную рану, еще яростнее бросались в бой. Одолеваемый сном, Оливер укладывался на запекшуюся кровь Джейкоба, и переполнявшая его горечь обиды казалась тяжелой, будто глыба анортозита, преграждавшего беглецам путь.

Вскоре запасы сена подошли к концу. Тогда одну из коров прирезали, зажарили ее мясо и съели. Фильтры системы регенерации засорились, вода изрядно воняла мочой. Эстер, слушавшая сейсмометры как можно чаще, думала, что за ними гонятся, но до Селены, по ее расчетам, оставалось всего ничего.

Наоми рассмеялась, однако ее смех оказался совсем не похож на прежний.

– Ты вывел нас к цели! Молодец, Оливер!

Оливер едва сдержал слезы.

– Большая она? – спросил Солли.

Эстер покачала головой.

– Вряд ли. От силы два диаметра Большой Линзы.

– Тем лучше, – сказал Фримэн, переглянувшись с Наоми.

– Но дальше-то что? – подал голос Оливер.

Эстер, Наоми, и Фримэн, и Солли – все повернулись к нему, глаза их полыхнули, будто двенадцать комочков чистого прометия.

– У нас, – негромко заговорил Фримэн, – восемь «бушменов» в остатке. И прочей взрывчатки по мощности еще на два. И я их установлю, куда надо. Это будет лучшей моей работой за всю жизнь. Шедевром взрывного дела. Вся Селена прямиком в космос отправится.

На то, чтоб разместить «бушмены», как того хотелось Фримэну и Наоми, потребовалось десять смен, а после беглецы еще три смены бурили ход вниз и в сторону, чтобы укрыться от взрывной волны. К счастью, основная мощь взрыва была направлена вверх, где породы податливее, а потому особой отдачи опасаться не стоило.

Наконец все было готово, и шестеро беглецов уселись на дно вагонетки-спальни, окружив тесным кольцом главный взрыватель поверх мешанины деталей. Долгое время сидели они, скрестив ноги, мерно дыша, не сводя с него взглядов – шесть четких красно-черных фигур в угольно-черной тьме. Но вот Наоми, протянув вперед руки, осторожно накрыла ладонями кнопку взрывателя. Немой Элиа накрыл руками ее ладони. Его примеру последовал Фримэн, и Эстер, и Солли, и наконец Оливер – в том самом порядке, в котором Джейкоб увел их из загона. Почувствовав под ладонями кожу и кость, тепло пальцев товарищей, Оливер заколебался: пожалуй, тут надо бы что-то сказать, но что? Этого он не знал.

– Семь, – внезапно каркнула Эстер.

– Шесть, – подхватил счет Фримэн.

Элиа с силой выдохнул сквозь сжатые зубы.

– Четыре, – продолжала Наоми.

– Три! – выкрикнул Солли.

– Два, – проговорил Оливер.

На миг все замерли, гулко сглотнули, дожидаясь последнего счета, слова Луны и товарища, оставшегося в ее глубине, а затем разом нажали на кнопку, замолотили по ней кулаками, да с такой яростью, что почти не заметили взрыва.

Расчищая от обломков породы последний туннель, ведущий наверх, пришлось влезть в скафандры и перейти на чистый кислород. Поднявшись в огромную коническую воронку, проделанную взрывом «бушменов», беглецы увидели великое множество других штолен. Туннели, змеясь, тянулись вдаль, во все стороны, долгими вереницами лопнувших труб уходили в недра Луны – туда, откуда они только что вышли, а над воронкой, цепляясь за ее ломаный край, над округлой стеной нового лунного кратера…

Сплошь черное. Нет, на камень совсем не похоже. Украшено россыпями белых точек: одни ярки, крупны, другие так крохотны, что теряются в темноте, если смотреть на них прямо. Тысячи белых точек, рассеянных по черному куполу, только на самом деле это вовсе не купол, а… а… а вон там, в середине, почти точно над головой – сине-белый шар. Огромный, яркий, лазоревый, далекий, округлый, половина сияет, будто фонарь надсмотрщика, другая почти целиком скрыта тенью… но круглый, явно круглый, огромный шар в… в небесах. В небесах.

Ни слова не говоря, беглецы замерли на вершине необъятной груды самого разного мусора, окружавшей туннель. Из куч анортозитовой щебенки торчали обломки прозрачного пластика, стальные опоры, клочья зеленой травы, искореженные листы металла, чья-то рука, ветви деревьев, оранжевые керамические черепки, однако, задрав головы к небу, глядя на шар в вышине, в поразительной темной бездне, они ничего этого не замечали.

Время шло, но никто не даже не думал сдвинуться с места. Все только озирались вокруг. За темными нагромождениями мусора, большей частью выброшенного в одном направлении, уходил к горизонту необъятный простор лунной поверхности, множество белых холмов, столь же чужих, столь же великолепных, как звезды над головами. Вот это масштаб! Оливер даже не думал, что мир может быть так огромен…

– Вон то, голубое – не иначе, прометий, – сказал Солли, ткнув пальцем в сторону Земли. – Ишь ты! Всю Землю добытой нами «синькой» вымостили!

Все шестеро изумленно разинули рты.

– Далеко до нее? – спросил Фримэн.

На это никто не ответил.

– Засели там, гады, – с недобрым, отрывистым смехом продолжал Солли. – Эх, вот бы и Землю эту ко всем чертям подорвать!

С этим он двинулся вдоль груды щебня, окружавшей кратер кольцом.

«А ведь рельсовые ускорители, – внезапно подумалось Оливеру, – должны быть как раз там, куда Фримэн направил обломки». Да, невезение… над черной землей, усыпанной битым стеклом, торчал только верхний, последний отрезок трамплина, и Солли, тоже сообразивший, в чем дело, указал туда. Голос его загремел в наушниках интеркома так, что мембраны откликнулись жалобным хрипом:

– Плохо дело, ребята! Не судьба нам, похоже, Землю в труху разнести! А жалко, ох, жалко!

И тут немой Элиа, взяв короткий разбег, прыгнул с груды обломков к небу, махнул рукой в сторону голубого шара. Над его выходкой расхохотались все.

– Самую малость, чуть-чуть не достал!

Примеру Элии последовали Фримэн с Солли, а за ними и остальные. Разбежавшись и прыгнув, беглецы неспешно взмывали вверх, воспаряли в воздух на шесть, а то и на семь секунд кряду, тянули руки к небу над головой и, словно во сне, опускались вниз, падали, кубарем катились со склона, поднимались, прыгали снова… Полет в пустоте, в высшей точке прыжка, краткий миг свободы от силы тяжести и от всего остального – все это казалось сказкой, истинным чудом.

Напрыгавшись вдоволь, измазавшись в белой пыли и черной грязи, беглецы опустились на кромку нового кратера. Оливер устроился на самом краю, свесив вниз ноги, так, чтобы видеть и прежний подлунный мир, и небо над головой. Три глаза такого простора охватить не могли. Сердце стучало, как молот. Казалось, он заворожен так, что с места не сдвинуться. Устал, одурманен… В наушниках интеркома шуршало, похрипывало мало-помалу выравнивавшееся, обретавшее единый ритм дыхание всех шестерых. Эстер промычала себе под нос строку из «Ведерка», и все откликнулись негромким смехом. Улегшись на спины, беглецы глядели в головокружительную бездну вселенной, в бархатно-черную бесконечность; один только Оливер сидел, упершись локтями в колени, и любовался мерцанием белых холмов под черными небесами, озаренных светом Земли – Земли и крохотных звезд. Вершины белых гор на горизонте были так же остры, иззубрены, как и торчащие из скалы осколки стеклянного купола, сверху на Оливера, не отрываясь, взирала Земля… В реальность всего этого фантастического великолепия просто не верилось, и Оливер упивался им, вдыхал его полной грудью, как кислород. Еще немного – и он взлетит…

– Как думаете, что с нами сделают, когда доберутся сюда? – нарушил молчание Солли.

– Прикончат, – проскрежетала Эстер.

– Или отправят назад, в шахту, – добавила Наоми.

Оливер рассмеялся. Волноваться о том, что ждет их дальше, в эту минуту казалось просто нелепым: ведь наверху, в черном бескрайнем небе, молочными брызгами сияли россыпи звезд, освещавших миллионы лучших миров, а прямо над их головами прекрасной лазурной лампой мерцал земной шар, а из-под ног уходили вдаль белые холмы благодатной Луны, дырчатой, словно огромная сырная голова.

Цюрих

Перевод Д. Старкова

Когда мы готовились к отъезду из Цюриха, я решил навести в квартире такую же чистоту, какой она встретила нас два года назад, по прибытии. Квартиру следовало сдать инспектору, сотруднику Высшей Технологической Школы, владевшей зданием, а о строгости этих инспекций среди проживавших в доме иностранных специалистов ходили легенды, вот мне и захотелось стать первым «ауслендером»[59], сумевшим произвести на инспектора неизгладимое впечатление.

Задача, конечно же, мне предстояла не из простых: стены в квартире белые, столы белые, и книжные полки, и платяные шкафы, и прикроватные тумбочки, и комоды, и оконные рамы белого цвета, плюс белые простыни, белые тарелки, белые полотенца… одним словом, белым в квартире было практически все, кроме паркета из светлого дуба. Однако уборку квартиры я освоил очень даже неплохо, а прожив в Швейцарии целых два года, более-менее понимал, чего ожидать от инспекции. Стандарты себе успел уяснить, а потому вызов принял всем сердцем и дерзко поклялся оставить квартиру в безукоризненном виде.

Однако довольно скоро мне сделалось ясно, насколько это будет нелегко. Там шаркнешь по полу грязной подошвой, там капнешь кофе на стол, там обопрешься о шкаф потной ладонью – каждый вздох, каждый чих оставлял свой след. Мы с Лизой жили здесь, как дома, в восхитительном, уютном хаосе, и нанесенный квартире урон свидетельствовал об этом самым недвусмысленным образом. Мы развесили всюду картины, и теперь в стенах чернели дырочки от гвоздей. А пыль из-под кроватей вовсе не выметали ни разу. А предыдущий жилец решил проблему попросту, без затей – съехал, не дожидаясь инспекции. Таким образом, труд меня ожидал титанический.

С первого взгляда было очевидно, что главной трудностью окажется кухонная плита. Видите ли, как-то раз одни американские друзья пригласили нас на барбекю «по-домашнему», а гриль разожгли на балконе пятого этажа, обращенном к жилым кварталам крохотного городка под названием Дюбендорф. Едва восхитительный аромат жарящейся на решетке курицы и гамбургеров воспарил ввысь, к влажному летнему небу, во двор, завывая сиренами, влетела целая колонна пожарных машин, а из кабин их попрыгали наружу, рассыпались цепью не меньше роты пожарных – и все затем, чтоб дать бой нашему барбекю. Кто-то из соседей, позвонив в полицию, сообщил о пожаре у нас на балконе. С пожарными мы объяснились, а те покивали, не сводя осуждающих взглядов с густых клубов дыма в небе, и тут всем нам вдруг стало ясно: а ведь, действительно, барбекю – затея весьма, весьма далекая от чистоты.

Поэтому нам на балкон я гриля так и не купил. А жарить шиш-кебаб с терияки приспособился в духовке, и на вкус выходило нисколько не хуже. Вкуснейший соус терияки мы готовили сами, по рецепту, почерпнутому моей матерью из какого-то журнала многие годы назад, однако тут требовался тростниковый сахар – он-то и оказался корнем проблемы. При нагревании расплавленный тростниковый сахар, как выражается Лиза и ее коллеги-химики, карамелизуется, отчего вся духовка изнутри покрылась мелкими бурыми пятнышками, и оттираться эти пятнышки не желали никак. И над «Изи Офф», и даже над «Джонсон и Джонсон Форс» только посмеивались. Мало-помалу я понял: карамелизация – процесс сродни склейке керамики. Тут требовался, как минимум, лазер, но под рукой оказалась только проволочная мочалка. Ничего не попишешь, пришлось тереть.

Отмывание духовки превратилось в состязание подушечек пальцев с бурыми пятнышками: что стальная проволока сотрет первым? Пальцы, конечно же, однако кожа со временем восстанавливается, а пятнышки – нет. Только оно, чудо регенерации, и обеспечило мне победу в этой эпической битве. За двое суток (представьте себе: пятнадцать часов таращиться в ящик объемом два кубических фута!) я одолел все пятнышки до единого, час от часу все сильней и сильней злясь на упрямство врага.

В итоге победа осталась за мной: серо-черный металл засверкал, будто новенький. Теперь духовке инспекция не страшна. Воодушевленный, на пике боевого духа, я обошел квартиру, посулил то же самое всему прочему, до последнего квадратного дюйма и продолжил атаку на кухню. Естественно, пища имеет свойство проникать в каждую щелку, в любой закуток, однако при этом она не карамелизуется: один взмах тряпкой, и пятнышка как не бывало! Почувствовав себя рыцарем Чистоты – душа безгрешна, помыслы безупречны, руки всесильны, – я включил стереосистему и продолжил труд под опусы Бетховена из тех, что исполнены безумной, неодолимой, слепой мощи Вселенной: «Большую фугу», вторую часть Девятой, финалы Седьмой и «Хаммерклавира»[60]… Сам я превратился в еще одно проявление этой безумной слепой мощи, чистил, мыл, подметал, словно в танце, подхлестываемый сложной, бешеной музыкой Чарли Паркера и «Йес», «Соленым арахисом» и «Нескончаемыми переменами»[61]. Вскоре кухня засверкала, словно фабричная выставочная модель. Теперь и ей инспекция не страшна.

Остальные комнаты серьезного сопротивления не оказали. Пыль! Что мне теперь какая-то пыль?

– Я есть безумная, слепая вселенская мощь! Пыль под кроватями? Вот мы ее пылесосом!

Прочищая фильтр пылесоса, я отсек самый кончик указательного пальца правой руки. Пришлось как следует постараться, чтоб не заляпать стен кровью, однако на том жилые комнаты и капитулировали. Вскоре они засияли полировкой.

Вдохновленный триумфом, я решил достичь полного совершенства. Настало время заняться деталями. Полы я думал оставить в покое, так как выглядели они вполне сносно, однако теперь, на фоне безукоризненной чистоты всего прочего, заметил и крохотные темные отметины вокруг проемов дверей, и грязь, ухитрившуюся въесться в микроскопические углубления между волокнами дерева. Купив паркетной мастики, я принялся за пол, а когда завершил работу, паркет под ногами заблестел не хуже льда.

Затем я стер пыль с верхушек книжных шкафов у самого потолка, а дырки от гвоздей замазал шпаклевкой. Стены сделались ровными, однако тут мне показалось, что шпаклевка в сравнении с белизной стен слегка, самую чуточку желтовата. Пара минут перипатетических раздумий, и меня осенило. Отыскав в багаже «корректор» для пишущих машинок, я прошелся им по шпаклевке. Получилось просто прекрасно. Щербинки на дверных косяках, стена, поцарапанная спинкой кресла, – «корректор» исправил и то, и другое.

Вечера этой недели помешательства на чистоте я проводил с друзьями, за выпивкой, и всякий раз чувствовал, как ноют вспухшие пальцы. Однажды я случайно подслушал, как одна наша приятельница из Израиля рассказывает о своей швейцарской приятельнице, развинтившей двойные оконные рамы, чтобы отмыть стекло изнутри. Услышав об этом, я вскочил с кресла, изумленно разинув рот. Пыль между стеклами двойных окон попалась мне на глаза как раз в тот самый день, однако я рассудил, что тут уже ничего не поделать. Лично мне бы развинчивать рамы даже в голову не пришло, но швейцарцы – они в подобных вещах толк знают! На следующий же день я отыскал в вещах отвертку, и развинчивал, и полировал, пока запястья не стали похожи на разваренные макаронины, а оконные стекла не засверкали во всех четырех плоскостях. Теперь и окнам инспекция не страшна.

С утра в День Инспекции я обошел всю квартиру, все комнаты, осмотрел светло-коричневые диваны и кресла, и белизну стен и книжных шкафов, и залитый солнцем паркет, и замер, завороженный хрустальной, словно в сказочном сне, коньячной рекламы, прозрачностью воздуха. Казалось, все вокруг залито минеральной водой.

Но стоило взглянуть на высокое зеркало в прихожей, что-то привлекло взгляд. Охваченный безотчетной тревогой (перед зеркалами со мной такое случается регулярно), я сдвинул брови, подошел к зеркалу и пригляделся внимательнее. Ну да, конечно: пыль. Протереть зеркало я и забыл. А исправив сие упущение, изрядно удивился: выходит, человек видит разницу между пыльным и чистым зеркалом, даже если – судя по состоянию бумажного полотенца в руке – пыли там всего-то на короткую тонкую линию, вроде бледного карандашного штриха! Столь незначительный объем пыли, равномерно распределенной по столь большой площади, и все-таки мы ее видим… «Вот какова острота нашего зрения! – подумалось мне. – Если уж мы замечаем подобные мелочи, отчего же не видим самих себя? Отчего не способны видеть вообще все на свете?»

Так, восхищенный самим собой, бродил я из угла в угол коньячной рекламы, пока не вспомнил о простынях внизу, в стиральной машине. Все бы хорошо, но простыни… Эти простыни я, благо в подвале имелась прачечная, стирал и стирал с самого начала недели. Красная пластиковая корзина для грязного белья была полна доверху: семь простыней, семь наволочек и семь больших пододеяльников. С пододеяльниками все обстояло прекрасно: белы, как вата, а вот простыни с наволочками…

Да. Пожелтели. Сплошь в пятнах. В пугающих уликах бренного существования наших тел: выделения сальных желез, пот, мельчайшие чешуйки отмершей кожи… и все это въелось в ткань, будто масло, неистребимо.

Но ведь швейцарцы наверняка знают, как избавляться от столь серьезных улик! Подумав так, я отправился в магазин и обзавелся отбеливателем. Вспоминая нашу, родную рекламу отбеливателей, я доверчиво рассудил, что пожелтевшее, испятнанное белье засверкает, как молния, после первой же стирки, но не тут-то было. Цикл за циклом, цикл за циклом, а цвет простыней не менялся ничуть. Тогда я снова отправился по магазинам, купил отбеливатель другой марки, а поразмыслив, и третьей. И еще порошок. И жидкое средство для стирки. И рекомендованные дозы всего этого увеличил. Результат – нулевой.

И вот теперь, с утра в День Инспекции, я вспомнил о простынях в подвале, и все мои восторги рассыпались в прах. Поспешив вниз, я оказался в длинном бетонном коридоре подвала и двинулся в прачечную. Я видел: дом этот простоит тысячу лет. Десять мегатонн выдержит. Как и стиральная машина – трехъязычная, огромная, будто грузовик. Включив ее в сеть, я подготовил аппарат к последней попытке, а весь ассортимент отбеливателей выставил сверху рядком. Четырнадцатая стирка за неделю, вся процедура отработана до автоматизма… но на сей раз я вдруг остановился и призадумался. Три разных отбеливателя, стоящие в ряд на сушилке, подали мне кое-какую идею. Взяв самый большой мерный стакан, я до половины наполнил его жидким отбеливателем, а затем добавил туда же примерно поровну обоих средств для стирки.

Синергизм, верно? Помычав под нос хвалебный гимн во славу таинственной силы кумулятивного взаимодействия, я взял из учетной книги карандаш и энергично размешал им получившуюся смесь. Смесь слегка запузырилась, затем начала пениться…

И только тут мне вспомнилось, как жена, химик, орала, застав меня, старающегося дочиста отмыть ванну, за попыткой смешать два чистящих средства.

– Смешаешь «Аякс» с аммиаком – получишь газ хлорамин, а он смертельно опасен! – пояснила она. – Никогда такие штуки друг с другом не смешивай!

Так вот, вспомнив об этом, я оставил стакан на сушилке и бросился за дверь, а в коридоре остановился, оглянулся назад, принюхался… и случайно взглянул на карандаш в кулаке. Тупой конец карандаша, которым я размешивал «коктейль» в стакане, побелел, будто мел.

– Ого! – воскликнул я, отступив от двери подальше.

Мощная, однако же, штука, этот синергизм…

Поразмыслив, внимательно приглядевшись к карандашу (ластик на конце сделался белей снега), я вернулся в прачечную. В воздухе ничем подозрительным вроде не пахло, а стало быть, раз уж дело начато, доведу его до конца. Ну, держитесь, швейцарцы! Посмотрим еще, кто кого! Осторожно влив получившуюся смесь в пластиковую воронку на верхней панели стиральной машины, я запихнул в бак пожелтевшие простыни с наволочками, захлопнул люк и нажал нужные кнопки, а температуру воды поднял до максимума, до девяноста по Цельсию.

Поднимаясь наверх, я заметил на кончике левого указательного пальца белое пятнышко. А дома обнаружил, что смыть его не могу.

– Кожа – и то побелела! – воскликнул я. – Значит, эта штука наконец-то действует, как положено!

Около часа спустя я не без опаски вернулся в прачечную, всем сердцем надеясь, что простыни не разъело в клочья, или еще что-нибудь в том же роде. Нет, ничего подобного: стоило открыть люк машины, из бака, совсем как в рекламе, полыхнуло ослепительной белизной, словно прямо под носом сработало этак с полдюжины фотографических вспышек. Наволочки, простыни – все оказалось белее свежего снега.

Торжествующе взвыв, я запихал белье в сушилку. К тому времени, как инспектор позвонил в дверь, все было высушено, выглажено, свернуто и аккуратно разложено по бельевым ящикам платяного шкафа в спальне, точно огромные брусья знаменитого мыла «Айвори».

Жизнерадостно напевая себе под нос, я отпер дверь и встретил инспектора на пороге. Инспектор оказался совсем молодым – возможно, даже младше меня, и превосходно владел английским. Вид он имел виноватый, неловкий и сразу сказал, что процедура нам предстоит скучная, утомительная, но без нее, увы, не обойтись.

– Ничего-ничего, – откликнулся я и повел его в комнаты.

Обойдя квартиру, инспектор слегка нахмурился и кивнул.

– Я должен пересчитать кухонные принадлежности, – объявил он, взмахнув инвентарной описью.

Вот это затянулось надолго. Закончив, инспектор укоризненно покачал головой.

– Не хватает четырех бокалов, ложки и крышки от чайника.

– Верно, – жизнерадостно согласился я. – Бокалы мы разбили, ложку потеряли, и крышку от чайника, наверное, тоже разбили мы, хотя я этого не припомню.

Все это были сущие пустяки, никак не относившиеся к основной, фундаментальной проблеме, состоявшей не в числах, а в порядке, не в количестве, но в качестве, не в инвентарных описях, но в чистоте.

Инспектор понимал это не хуже меня. Выслушав мое признание, он важно покачал головой и сказал:

– Прекрасно, прекрасно, однако как же насчет вот этого?

Тут он, лучась довольством, сунул руку в самый дальний угол самой верхней полки чулана и сунул мне под нос небольшой ворох черных от грязи кухонных полотенец.

В этот момент, глядя на кухонные полотенца, о которых совершенно забыл, я и понял: инспектору необходимы нарушения порядка примерно так же, как полисмену необходимы нарушения закона, – ведь только они могут придать его работе хоть какой-нибудь интерес.

– А что насчет этого? Мы ими просто ни разу не пользовались, вот я о них и запамятовал, – пожав плечами, объяснил я. – А грязные – это, должно быть, прежний жилец.

Во взгляде инспектора мелькнуло откровенное недоверие.

– Но чем же вы вытирали посуду?

– Ничем. Посуду мы ставили в сушилку, а там она сохла сама по себе.

Инспектор покачал головой, не в силах поверить, что кто-либо способен пустить такой важный процесс на самотек. Вспомнив одну из наших швейцарских приятельниц, вытиравшую полотенцем ванну после того, как примет душ, я упрямо пожал плечами. Инспектор с не меньшим упрямством покачал головой и вновь заглянул в чулан: не осталось ли там еще каких-нибудь забытых сокровищ? И тут я, сам не зная, зачем, коснулся выцветшим пальцем грязных кухонных полотенец в его руке. Полотенца вмиг побелели.

– А впрочем, вроде бы не так уж с ними все плохо? – небрежно сказал я, когда молодой инспектор покончил с поисками в чулане.

Взглянув на пресловутые полотенца, инспектор высоко поднял брови, с подозрением смерил взглядом меня, но я только пожал плечами и двинулся к двери.

– Вы ведь скоро закончите? – спросил я. – У меня еще дела в центре города.

Инспектор вышел в прихожую следом за мной.

– Стоимость недостающих бокалов придется возместить, – с явным недовольством сказал он.

– И ложки, – подхватил я. – И крышки от чайника.

С этим он и ушел, а я пустился в пляс посреди опустевшей квартиры, искрящейся чистотой. Трудам конец, инспекция пройдена, душа моя чиста, на сердце – радость! Сквозь низкие облака пробивались чахлые лучи солнца, и на балконе, снаружи, оказалось довольно прохладно. Надев пуховик, я отправился в центр города, попрощаться с Цюрихом перед отъездом.

Вниз по старинным, заросшим травою ступеням, через по-зимнему неприветливый сад ВТШ, мимо огромного здания, приютившего магистрантов из Китая, и снова вниз, по крутой дорожке, ведущей на Вольташтрассе, мимо огненно-алого японского клена, мимо знакомого магазинчика «Все для оформления интерьера». Мимоходом коснувшись одной из алых роз, я не слишком-то удивился тому, что она побелела. К этому времени весь кончик пальца сделался белым, как парафин.

Выйдя на Вольташтрассе, я свернул к остановке трамвая. Студеный ветер хлестал в лицо. По ту сторону улицы возвышался «дом с привидениями», розоватого цвета руины с изрядно растрескавшимися стенами. Проходя мимо, мы с Лизой всякий раз глазели на него и удивлялись: другого настолько запущенного дома не было во всем Цюрихе. Дом-аномалия, изгой, вроде нас… за это мы его и любили.

– Нет, тебя я трогать даже не подумаю, – негромко сказал я.

Со стороны Кирхе Флюнтерн под горку, гудя, скатился, со скрипом затормозил передо мною трамвай № 6. Чтоб двери вагона открылись, следовало нажать кнопку. Я так и сделал, и трамвайный вагон побелел снизу доверху. Как правило, трамваи в Цюрихе синие, но несколько вагонов с рекламой городских музеев выкрашены в другие цвета, а белые служат рекламой Восточного музея, что в Ритерпарке, и я, рассудив, что горожане попросту примут вагон за один из них, поднялся в салон.

Трамвай покатил вниз по склону холма, в сторону «Платте», «ВТШ» и «Сентраль». Устроившись на заднем сиденье, я принялся разглядывать швейцарцев, сидевших впереди, входивших и выходивших на остановках. Многие достигли преклонных лет. Имея возможность сесть отдельно от остальных, к другим пассажирам никто из вошедших не подсаживался, а когда кто-нибудь из сидящих по одному освобождал место и шел на выход, те, кто сидел рядом с незнакомцами на сдвоенных креслах, поднимались, пересаживались туда. Разговоров с соседями пассажиры тоже не затевали, разве что переглядывались время от времени, но по большей части смотрели в окно. Оконные стекла сияли безукоризненной чистотой. Построенные еще в 1952-м, трамваи шестого маршрута до сих пор выглядели, будто только что с фабрики; никакие инспекции были им не страшны.

Опустив взгляд, я вдруг заметил, что и обувь каждого из пассажиров безупречно чиста. Спустя еще минуту мне бросилось в глаза, что и прически у всех вокруг уложены волосок к волоску – даже у парочки панков, вошедших в салон (с поправкой на стиль, разумеется). «Обувь и волосы, – подумал я, – говорят о благосостоянии нации. А подобные крайности – о том, что у нации на душе».

На остановке «ВТШ» в трамвай вошел латиноамериканец. Одетый в цветастое серапе[62] и черные штаны легкого хлопка, он изрядно замерз. На плече он нес странную штуку, похожую с виду на пестрый, грубо раскрашенный лук, с небольшой, тоже ярко раскрашенной тыквой-горлянкой, укрепленной там, где рука держит лук при стрельбе. Длинные пряди прямых черных волос, свободно ниспадавших на плечи, струившихся вдоль укрытой серапе спины, широкие скулы, далеко выдававшиеся вперед… одним словом, выглядел этот человек, будто «местизо»[63], а то и чистокровный индеец родом из Боливии, Перу либо Эквадора. В Цюрихе таковых проживало немало, и мы с Лизой нередко видели их на Банхофштрассе, среди других уличных музыкантов. Свирели, гитары, барабаны, тыквы-горлянки с бобами внутри – подобные оркестры попадались на улицах даже среди зимы, хотя и играющие, и слушатели неудержимо дрожали, запорошенные снегом.

Как только трамвай вновь тронулся с места, этот латинос вышел вперед, встал у кабины вагоновожатого, развернулся лицом к пассажирам, что-то громко сказал по-испански и заиграл на своем луке с горлянкой, в быстром темпе пощипывая единственную струну. Прижимаемая большим пальцем свободной руки то выше, то ниже, струна меняла высоту звука, а пустотелая тыковка-резонатор неплохо усиливала ее резкий гнусавый звон. Звучал диковинный инструмент просто ужасно: громко, немузыкально, а главное, крайне назойливо.

Швейцарцы недовольно воззрились на возмутителя спокойствия. Играть в трамваях здесь было не принято: лично я ничего подобного ни разу еще не видел, и прочие пассажиры, по всему судя, тоже. Вдобавок эта примитивная музыка казалась такой чужой, так резала слух… а недовольство в вагоне сгущалось, волнами струилось навстречу мелодии, стремясь одолеть, заглушить звон струны.

На остановке «Хальденэгг» с трамвая сошло разом полдюжины человек, куда больше обычного: очевидно, некоторые попросту решили сбежать от нежеланного представления и сесть на следующий подошедший трамвай. Новоприбывшие, неприятно удивленные, замерли, уставившись на дребезжащего струной латиноамериканца во все глаза. Двери трамвая затворились, и наш вагон покатил дальше – вниз, к «Сентраль». Пленные слушатели смотрели на музыканта враждебно, будто коровы, провожающие взглядом проезжающий автомобиль.

И тут он запел. Была это одна из тех самых боливийских или перуанских народных баллад, печальная история в весьма драматическом изложении, а пел музыкант хрипло, буйно, перекрикивая лязг нелепого инструмента, вкладывая в пение всю боль, всю тоску изгоя, чужого в этой холодной стране. Какой голос, какой же у него был голос! Гнусавый лязг струны разом обрел смысл, все встало по местам: голос поющего на чужом языке одолел все преграды, достучался до нас – до каждого, до последнего пассажира. К подобному пению невозможно остаться равнодушным, не говоря уж о том, чтоб препятствовать певцу: мы точно знали, что он сейчас чувствует, что хочет сказать, и это, пусть ненадолго, нас объединило. Объединило, хотя никто ни слова не понимал по-испански. Какой же силой должен обладать голос, чтоб выразить главное без слов! Пассажиры заерзали, выпрямились, подались вперед, пристально вглядываясь в поющего, заулыбались. А когда он двинулся вдоль салона с черной фетровой шляпой в руке, дружно зашарили в недрах карманов и кошельков и, опуская в шляпу мелочь, с улыбками говорили что-то на швейцарском немецком, а то и на «хохдойч»[64], который музыкант, возможно, хоть немного, да понимал. Вскоре двери вагона с шипением отворились. «Сентраль»… но вот странность: прибытия никто не заметил.

Ох, уж эти швейцарцы! И не захочешь, а рассмеешься. Так замкнуты и так великодушны…

Касаясь любой белой части моего белого трамвая, пассажиры тоже белели. Спинка кресла, подлокотник, поручень над головой – неважно: тронув хоть что-нибудь, любой становился белым, будто фарфоровый памятник себе самому, но на «Сентраль» никто ничего не заметил.

Выходя из вагона следом за музыкантом, я ткнул его пальцем в плечо, будто приветствуя, а может, и ради эксперимента. В ответ он лишь оглянулся, сверкнул обсидианово-черными глазами, и мне показалось, что буйное разноцветье вышивки его серапе сделалось куда ярче прежнего, что тонкие радужные нити – малиновые, шафранные, зеленые, фиолетовые, розовые, лазурные, словно небо – засияли на фоне бурой, грубо сотканной колючей шерсти, словно драгоценные камешки. Отвернувшись, музыкант двинулся прочь, к Нидердорфу – части старого, средневекового Цюриха.

Идя через мост, навстречу ветру, глядя на белых лебедей в серых волнах Лиммата, я словно парил, летел на крыльях воспоминаний о его музыке и о безупречной чистоте квартиры. Затем я прошелся по Банхофштрассе, чтоб вновь повидать ее всю целиком впервые за долгое-долгое время, в последний раз перед тем, как расстаться с нею на годы, а может, и навсегда, и сердце исполнилось щемящей тоски.

– Ах, Цюрих, милый мой городок, я ведь тоже один из блудных твоих сыновей, – сказал я, нежно касаясь ладонью гранитных стен.

Под моим прикосновением безучастные, невозмутимые, элегантные здания побелели, как свадебные торты, со звуком сродни скрипичной мелодии, записанной на магнитофонную пленку и пущенной задом наперед. Когда же я снова увижу его таким, под низкими жемчужно-серыми тучами, гонимыми зимним холодным ветром в сторону Альп, высящихся за Цюрихзее, точно вырезанных из картона, вздымающихся к небесам круче, отвеснее любых гор на свете? Прикосновение к трамвайным рельсам превратило их в белое золото посреди широкой улицы, вымощенной сахарной глазурью. Идя этой белой улицей, я заглядывал в сверкающие витрины богатых торговцев. Драгоценности, одежда, часы, безупречные, блестящие в свете ламп – стоило лишь провести по стеклу ладонью, все это становилось белым, словно белый опал.

Блуждая по узким улочкам средневековых кварталов, я касался каждого из массивных, тяжеловесных домов, пока все вокруг не обернулось безмолвным миром из молока пополам с хлебопекарной содой, и в каждое прикосновение вкладывал слова прощания. Делать любимое дело, зная, что это – в последний раз…

Мимо церкви Святого Петра, алебастрово-белой и без моих прикосновений, мимо Фраумюнстер и через реку, к Гроссмюнстеру с его удручающе скудным (словно огромной высоты пустой склад снизу доверху из белого мрамора) интерьером, а после – назад, вновь через реку по бумажному мосту… Окинув взглядом серый Лиммат, я обнаружил, что большая часть Цюриха белым-бела.

Выйдя к берегу озера на Бюрклиплац, я коснулся ступеней, ведущих к воде, и крохотный изысканный сквер с лодочными причалами вмиг засверкал белизной, словно вырезанный из бруска мыла. Прекрасная статуя Ганимеда с орлом казалась отлитой из белой керамики, распростертые руки Ганимеда обнимали весь мир – и кипучее серое небо, и бурную серую воду, где все ускользает прочь так быстро, что не удержать, не дотронуться, не оставить себе. Неужели же нам ничего, совсем ничего не сохранить? Все эти годы мы жили здесь, в радости, а теперь все вокруг стало белым, чистым, недвижным, обращенное в мрамор одним моим прикосновением… Охваченный безграничным, невыразимым восторгом, я спустился по белой бетонной дорожке к плещущимся внизу волнам, присел над водой, коснулся ее, и раскинувшееся передо мной озеро утихло, побелело, словно превратившись в исполинский чан белого шоколада, а вдали, над его неподвижной гладью, высились великолепные белые Альпы, а мчавшиеся по небу тучи искрились, мерцая, как стекловолокно. Оглядевшись, я увидел, что преображение города завершено: вокруг, куда ни взгляни, простирался недвижный, безмолвный Цюрих из снега и белого мрамора, из белого шоколада и белой керамики, из молока, соли, сливок…

И только откуда-то издали, с одной из замерших улиц, по-прежнему доносился знакомый гнусавый звон.

Винланд, страна мечты

Перевод Д. Старкова

Аннотация

Солнце над Л’Анс-о-Медоуз клонилось к закату. Воды бухты были спокойны, болотистый берег укрыла тень. Два невысоких мыса, точно пара рук, тянулись вдаль, к гряде столь же плоских прибрежных островков, а дальше, за островками, озаренный последними лучами заходящего солнца, каменным караваем высился посреди моря остров размером побольше. Невдалеке негромко журчал ручеек, пробивавшийся сквозь прибрежную топь. Над топью, вдоль узкой, поросшей травой террасы виднелась череда холмиков – все, что осталось от земляных стен. Рядом имелись три или четыре постройки – землянки, крытые дерном, а за постройками пестрела россыпь палаток.

Археологи, аспиранты, рабочие-волонтеры и гости поднялись на скальный карниз, нависший над остатками древнего поселения. Здесь одни принялись разводить в кольце закопченных камней огонь, другие начали выгружать из сумок провизию и упаковки пива. На горизонте, за водами бухты, темнела громада Лабрадора. Растопка занялась, и в вечерних сумерках желтой искоркой вспыхнул костер.

Хот-доги и пиво у костра возле моря… однако компания на холме вела себя необычайно тихо. Разговаривая вполголоса, все то и дело поглядывали вниз, на раскоп. Внизу глава экспедиции – сухопарый, высокого роста, слегка за пятьдесят – водил по раскопу почетную гостью. Почетную гостью экскурсия, похоже, нисколько не радовала.

Введение

Глава экспедиции, профессор археологии из университета Макгилла, взирал на почетную гостью, точно на агрессивного второкурсника.

Почетная гостья, министр культуры Канады, с ходу осыпала его градом вопросов. Наглядности ради профессор повел ее по раскопу: пусть полюбуется на кузницу, и на зольную яму, и на небольшую кучу хозяйственных отбросов у здания E собственными глазами. Новые траншеи, пересекавшие холмики и углубления, безукоризненно ровные квадраты черного торфа на фоне зеленой травы наверняка не говорили министру о сделанном археологами открытии ничего, однако она настояла на личном визите и вопросы задавала строго по существу, хотя ответы на них с тем же успехом могла получить, не покидая Оттавы.

– Да, – отвечал профессор, – топливом для плавильной печи служил древесный уголь, температура горения достигала примерно тысячи двухсот градусов Цельсия, процесс представлял собой прямую, внедоменную переработку болотной руды, производительность – около килограмма железа на пять килограммов шлака. Все, как обычно, как во всех прочих кузницах древней Скандинавии… вот только точный спектроскопический анализ переплавлявшихся здесь лимонитов показал, что эта болотная руда добыта в северной части провинции Квебек, невдалеке от Шикутими. Таким образом, скандинавские первопроходцы, якобы плавившие железо на берегу Л’Анс-о-Медоуз, добыть ее не могли.

Та же картина складывалась и с бытовыми отбросами. Ржавчина в торфе мигрирует с определенной, известной скоростью. Судя по ней, множество железных заклепок, обнаруженных в мусорной куче, пролежали под торфом всего сто сорок лет (плюс-минус пятьдесят).

Говорила министр по-английски, однако с заметным франко-канадским акцентом.

– Итак, очевидно, вы доказали свою правоту?

Профессор молча кивнул. Министр не сводила с него глаз, и он никак не мог отделаться от ощущения, будто, несмотря на характер сообщенных им новостей, она весьма позабавлена. Чем? Его научной манерой выражаться? Его очевидной (и, кстати сказать, час от часу набирающей силу) грустью? Как знать…

Министр подняла брови.

– Л’Анс-о-Медоуз – мистификация… «Паркам Канады» это совсем не понравится.

– Кому-либо другому – тоже, – хрипло ответил профессор.

– Да уж, – согласилась министр, по-прежнему не сводя с него глаз. – Да уж, конечно. Особенно если мистификация действительно не ограничивается Л’Анс-о-Медоуз.

Профессор не отвечал.

– Подумать только, – продолжала министр, – вся концепция Винланда – мистификация!

Профессор угрюмо кивнул.

– В подобное просто не верится.

– Не верится, – согласился профессор, пожав плечами и широким жестом указав на невысокие холмики среди травы. – Не верится, но… факты – штука упрямая. Вся эта история изначально основывалась на крайне скудном корпусе данных. Три саги, вот это поселение, пара упоминаний в скандинавских летописях, пара монет, пара захоронений… одним словом, небогато.

Покачав головой, он поднял с земли кусок засохшего торфа и раскрошил его в пальцах.

Внезапно министр, рассмеявшись, ободряюще сжала его плечо. Ладонь ее оказалась на удивление теплой.

– Не стоит забывать: вашей вины в этом нет.

– По-видимому, нет, однако…

Профессор блекло, невесело улыбнулся. Не только насмешливый, но и сочувственный взгляд министра внушал симпатию. Примерно его ровесница, а может, чуточку старше, привлекательная, образованная уроженка Квебека…

– Мне нужно выпить, – признался он.

– Там, на холме, пьют пиво.

– Нет, чего-либо покрепче. У меня есть непочатая бутылочка коньяка…

– Тогда давайте прихватим ее и поднимемся к остальным.

Методика изысканий

Старшекурсники, аспиранты и волонтеры собрались у костра. В воздухе веяло аппетитными ароматами жарящихся хот-догов. Стрелки часов приближались к одиннадцати, солнце наполовину скрылось за горизонтом, с неба на землю лениво струились последние отсветы летнего дня. Огонь горел в сумерках, будто маяк. Пиво текло рекой, и праздник сделался несколько оживленнее.

Министр и профессор, стоя невдалеке от костра, прихлебывали коньяк из пластиковых кружек.

– Что положило начало вашим сомнениям в истории о Винланде? – спросила министр, глядя на жарящих хот-доги студентов.

Услышав ее вопрос, несколько волонтеров, заплативших немалые деньги за право провести лето, копая траншеи в торфяниках, придвинулись ближе.

Профессор, вымученно рассмеявшись, пожал плечами.

– Уже и не помню. Надо же: археолог, а собственное прошлое позабыл!

Министр кивнула, как будто сочла это делом вполне естественным.

– Полагаю, это случилось довольно давно?

Профессор задумался.

– Да. А началось все, пожалуй, вот как. Кому-то пришло в голову заняться историей происхождения так называемой карты Винланда, попробовать установить личность автора. Карта эта всплыла в одной из нью-хейвенских книжных лавок в 1950-х… но об этом вам, надо думать, известно?

– Нет, – отвечала министр. – Уверяю вас, о Винланде я не знаю почти ничего. Только самое главное, что следует знать любому чиновнику на подобном посту.

– Так вот, в 1950-х учеными была обнаружена карта, окрещенная картой Винланда. Спустя недолгое время в ней распознали подделку, но, проследив историю этой карты, исследовательница установила, что карта, как и книга, в которой она хранилась, определенно датируется 1820-ми. Таким образом, фальшивку состряпали значительно раньше, чем я полагал.

Профессор снова подлил коньяка – вначале себе, а затем и министру.

– Фальшивок, связанных с викингами, – продолжал он, – в девятнадцатом веке наплодили великое множество, но образчик столь ранний оказался для меня неожиданностью, и вот почему. Согласно расхожему мнению, начало всему этому феномену положила работа, опубликованная одним из датских исследователей в 1837-м, содержавшая переводы саг о Винланде и сопутствующий материал. Эта работа сразу же приобрела немалую популярность среди скандинавских поселенцев в Америке, ну а затем, понимаете… возможно, некое извращенное чувство патриотизма, а может, реакция этнической группы, слишком уж часто служившей объектом насмешек… одним словом, отсюда и Кенсингтонский рунический камень, и пресловутые алебарды, и швартовные клюзы, и скандинавские монеты. Однако фальшивка, предвосхищающая «Anti-quitates Americanae»[65]… это, знаете ли, заставило меня призадуматься.

– Не является ли и книга частью?..

– Именно! – подтвердил профессор, по достоинству оценивший проницательность собеседницы. – Я задался вопросом: что, если и эта книга содержит сфабрикованные материалы либо вдохновлена таковыми? И вот однажды, за чтением отчетов о полевых изысканиях в Л’Анс-о-Медоуз, мне вдруг бросилась в глаза слишком уж идеальная, небывалая сохранность этого поселения. Как будто его построить – построили, но никогда здесь не жили. По самым оптимистическим оценкам, обитаемым оно оставалось не более одного лета, так как ни достойных внимания залежей бытового мусора, ни могил поблизости не обнаружено.

– Но викинги в самом деле могли задержаться здесь совсем ненадолго, – заметила министр.

– Да, разумеется. Так я в тот момент и подумал. Но затем один из бергенских коллег сообщил, что «Grænlendinga saga»[66], очевидно, фальшивка, по крайней мере в части, повествующей об открытии Винланда. В рукописи обнаружились вставные страницы, датируемые 1820-ми. После этого сомнения не оставляли меня ни на минуту.

– Но ведь сказаний о Винланде сложено куда больше одного, не так ли?

– Да. Основных источников три. «Grænlendinga saga», «Сага об Эрике Рыжем» и часть «Hauksbók»[67], повествующая о плавании Торфинна Карлсефни. Но, усомнившись в подлинности одного, я начал сомневаться в достоверности всех трех. Да и в самом сказании. Во всем, что связано с гипотезой Винланда.

– После этого вы и отправились в Берген? – спросил один из аспирантов.

Профессор кивнул и осушил кружку до дна. Казалось, коньяк растекается по всему телу.

– В Бергене мы вместе с Нильсеном внимательно изучили «Сагу об Эрике Рыжем» и «Hauksbók», и будь я проклят, если страницы с упоминаниями о Винланде тоже не оказались подделкой! Чернила подделку выдали – причем не состав, оказавшийся практически верным, но срок пребывания чернил на бумаге. Бумаге тринадцатого, должен заметить, века! Что говорить, работу фальсификатор проделал великолепную, однако и эти саги оказались искажены где-то в самом начале девятнадцатого столетия.

– Но это же шедевры мировой литературы, – вытаращив глаза, ахнул один из волонтеров (в объявлениях о наборе волонтеров описаний рабочей гипотезы исследователя не приводилось).

– Знаю, – раздраженно буркнул профессор.

Пожав плечами, он высмотрел на земле кусок торфа и бросил его в костер. Вскоре торф вспыхнул.

– Будто земля горит на глазах, – проговорил профессор, отрешенно глядя в огонь.

Анализ полученных результатов

От костра пахнуло горящим мусором, однако поднявшийся ветерок подхватил, унес вонючий торфяной дым прочь. Гладь бухты подернулась легкой рябью. Пару секунд погрев у огня ладони, министр указала в сторону берега.

– Трудно поверить, что они никогда не бывали здесь.

– Трудно, – согласился профессор. – На вид – совсем как поселение викингов, в этом ему отказать невозможно.

– «Ему»? – переспросила министр.

– Ах да. Понимаю. Вся эта история поневоле внушает образ некоего человека, в двадцатые и тридцатые годы девятнадцатого века объехавшего полмира – Норвегия, Исландия, Канада, Новая Англия, Рим, Стокгольм, Дания, Гренландия… весь север Атлантики исколесившего, оставившего в земле такое множество «следов»… Просто невероятно.

Покачав головой, профессор вынул бутылку и налил себе еще коньяку. Следовало признать, опьянел он уже изрядно.

– И ведь как много составляющих этой мистификации оказались спрятаны самым надежным образом! А мы наверняка разыскали далеко не все. Здесь, среди мусора, нашлись два масляных ореха, но масляный орех растет только южнее Святого Лаврентия, и как знать, вдруг это намек, указание на еще одно поселение в тех краях? Тем более там в самом деле растет виноград, что объясняет происхождение названия «Винланд». Честно признаться, чем больше я узнаю об этом фальсификаторе, тем тверже верю в существование других «поселений». Вот, например, та самая башня в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Разумеется, фальсификатор ее не строил, так как она известна с семнадцатого столетия, но стоило поработать там как-нибудь ночью, в начале столетия девятнадцатого… Что угодно поставить готов: если раскопать ее целиком, несколько скандинавских артефактов найдется и там.

– Захороненные так, что не придерешься, – добавила министр.

– Именно, – согласно кивнул профессор. – Или взять берега Лабрадора, а точнее – мыс Дикобраз, где мореплаватели, согласно сагам, чинили корабль. Там тоже непременно что-нибудь да отыщется. Сюрпризы повсюду, только и ждут, чтобы мы их нашли… или не нашли.

Министр взмахнула пластмассовой кружкой.

– Но уж это-то поселение – определенно венец его мастерства. Выстроить много таких он не мог.

– Да, и я того же мнения, – согласился профессор, надолго припав к кружке и облизнув онемевшие губы. – Разве что еще одно, схожее, в Нью-Брунсвике, но это только мои догадки. А Л’Анс-о-Медоуз, по всей видимости, одна из самых масштабных его затей.

– В те времена такими вещами увлекались многие, – вставил все тот же рабочий из волонтеров. – Атлантида, Лемурия, Му…

– Утоление тяги к неведомому, – поддержала его министр.

– Все это, по большей части, теософия, – проворчал профессор. – Здесь же дело совсем иное.

Волонтер отошел в сторонку. Профессор с министром умолкли, глядя в огонь.

– Вы абсолютно уверены? – негромко спросила министр.

Профессор кивнул.

– Руда, судя по примесным элементам, добыта на севере Квебека. Химические изменения торфа не те. Согласно данным радиометрического датирования, найденная здесь бронзовая заколка пролежала в земле куда меньший срок. Мелочи, мелочи, ничего очевидного на первый взгляд! Работал он с изумительной скрупулезностью, продумал все, что мог, и только о природу вещей споткнулся. Не более.

– Но скольких же это стоило сил! – напомнила министр. – Вот почему мне трудно поверить… И работал он наверняка не один. Закопать все необходимые предметы, возвести стены… к тому же, такую стройку определенно заметили бы!

Профессор, едва не поперхнувшись очередным глотком коньяка, закивал, сдавленно кашлянул раз-другой, с трудом отдышался, обвел все вокруг широким взмахом руки.

– Рыбацкая деревушка в километре к северу. Пансион первой половины девятнадцатого века. Бригада из десяти человек, снимавших комнаты на протяжении лета 1842-го. Счета оплачены неким мистером Карлссоном.

Министр подняла брови.

– Вот как?

Одна из аспиранток вынула из чехла гитару и заиграла. Другие студенты и волонтеры собрались вокруг.

– Стало быть, мистер Карлссон, – проговорила министр. – А еще где-нибудь он не засветился?

– В Бергене – некий профессор Охман. В Рейкьявике – некий доктор Берген. Изучали саги, как раз в те самые годы. Полагаю, все это – тоже он, но утверждать с уверенностью, разумеется, не могу.

– Что вам о нем известно?

– Ничего. Особого внимания он к себе не привлекал. Думаю, пару раз я натыкался на него в списках пассажиров трансатлантических рейсов, но разъезжал он под чужими именами, и, вероятно, большую часть их я не распознал. Американец скандинавского происхождения, очевидно, уроженец Норвегии. Располагающий кое-какими деньгами… движимый своеобразными патриотическими чувствами… враждебно настроенный к научным кругам… кто знает? Все, что у меня есть, – это несколько автографов, подписанных вымышленными именами. Почерк затейливый, вычурный… и это все. Самая яркая его примета! Понимаете ли, большинство фальсификаторов оставляют следы, намеки, указывающие на их личность, так как нередко сами желают разоблачения. С тем, чтоб похвастать изобретательностью или поставить в неловкое положение тех, кто попадется на удочку – да мало ли. Однако этому типу оказаться разоблаченным явно не хотелось, а в те времена для желающего сохранить анонимность…

Профессор уныло покачал головой.

– Человек-загадка.

– Именно. И как узнать о нем еще что-либо, я себе даже не представляю.

В отсветах пламени лицо погрузившегося в раздумья профессора казалось особенно мрачным. Помолчав, он расправился с еще одной порцией коньяка.

– Не стоит расстраиваться, – мягко сказала министр, не сводившая с него взгляда. – Что делать? Такова уж природа прошлого.

– Понимаю…

Выводы

В костер швырнули последнюю порцию толстых поленьев, и желтые языки пламени, взревев, взмыли ввысь, заплясали на воле, среди россыпей звезд. Профессора охватило странное оцепенение, на сердце сделалось холодно, пусто, лица, колеблющиеся в бликах костра, казались примитивными, грубо размалеванными масками, песни звучали резко, пронзительно – ни слова не разберешь. Прохладный ветер усилился, разгоряченные руки и шея покрылись гусиной кожей. Озябший, сверх меры перебравший спиртного, профессор понимал: организм справится со всем этим не скоро.

Министр увела его от костра, вместе с ним поднялась на каменный гребень холма – очевидно, затем, чтобы он не попал в неловкое положение на глазах у студентов и волонтеров. Мерцавшие в небе звезды неплохо освещали заросли вереска и растрескавшийся гранит под ногами, однако профессор спотыкался на каждом шагу, а восстановив равновесие, вновь начинал объяснять спутнице, каково это – быть археологом, доказавшим, что часть их прошлого – сплошной обман, и ничего более выдающегося в науке не достигшим.

– Будто мозаика, – говорил он, с хмельным упрямством преследуя по пятам ускользавшую мысль. – Мозаичная картинка, только большей части кусочков нет. Будто вышивка. Выдернешь нитку – все расползется. Погибнет. Как мало на свете незыблемого… а ведь нам важна любая мелочь, какая только отыщется!

Похоже, министр прекрасно все понимала. В ответ она рассказала, как в годы студенчества работала официанткой в одном из монреальских кафе, а долгое время спустя решила пройтись по той самой улице и взглянуть на него – просто так, чтоб молодость вспомнить. Однако кафе на прежнем месте не оказалось. Вся улица изменилась до неузнаваемости, и даже имена тех, кто работал с ней вместе, начисто стерлись из памяти.

– А ведь это мое собственное прошлое, не какая-нибудь седая древность!

Профессор кивнул. Коньяк струился по жилам. Невыразимо прекрасная в свете звезд, министр казалась кем-то сродни музе, духу, ниспосланному ему в утешение, а может, наоборот, устрашения для – как знать, как знать… «Клио, – подумал он. – Муза истории. Та, с кем можно поговорить».

Министр негромко рассмеялась.

– Порою кажется, будто наши жизни гораздо длинней, чем мы думаем. Будто наше существование – долгая череда перевоплощений, а оглянувшись назад, в прошлое, увидишь только…

Оборвав фразу, она махнула рукой.

– Бронзовые заколки, – сказал профессор. – Железные заклепки.

Министр перевела взгляд на него. Глаза ее ярко блеснули в звездном свете.

– Да. Нам настоятельно необходима археология собственной жизни.

Благодарности

Позже профессор проводил ее назад, к костру, поугасшему, превратившемуся в груду алых тлеющих углей. По пути министр слегка опиралась на его плечо, и ее прикосновение словно бы предвещало что-то, но что – этого он не понимал. Изрядно же он набрался… а ведь с чего так расстраиваться, с чего? Поиски истины – его работа, отыскав ее, он должен бы радоваться! Почему никто не предупреждал, каково после этого сделается на душе?

Министр пожелала ему спокойной ночи. Она собиралась спать и посоветовала профессору последовать ее примеру. Взгляд ее лучился сочувствием, но голос звучал ровно, твердо.

Стоило ей уйти, профессор отыскал бутылку и допил остававшийся в ней коньяк. Костер догорал, студенты с волонтерами разбрелись кто куда – одни разошлись по палаткам, другие парами скрылись в ночи. Оставшись один, профессор двинулся вниз, к раскопу.

Низкие холмики, остатки никогда не существовавших стен… За раскопом курганами высились округлые строения, макеты, сооруженные обслугой парка, дабы демонстрировать туристам, как выглядели «настоящие» в те времена, когда викинги встали лагерем здесь, на краю нового мира. Чинили ладьи. Добывали пищу. Бились между собой, обезумевшие от эпической ревности. Бились с жаждущими крови индейцами. Гибли в боях и в итоге были изгнаны с этих земель, земель много богаче, плодородней Гренландии.

Шорох в кустах! Профессор испуганно вздрогнул. Да, так оно все и было: смерть, крадущаяся из ночных зарослей! Стоило обернуться, и… вот оно! Каждая тень, любой сгусток мрака кишмя кишит скрелингами[68]: луки туго натянуты, острие каждой стрелы нацелено прямо в сердце! Охваченный дрожью, профессор сжался в комок.

Но нет, на самом-то деле все было не так. Вовсе не так. На самом деле то был неизвестный в очках, с саквояжем, набитым древними побрякушками, – он и указывал десятку безработных матросов, где копать ямы, а где возводить землянки. Неприметный, неразговорчивый, безымянный, однажды он отошел вон туда, в лес, пал жертвой сердечного приступа, и остался от него только скелет, кожаная броня, перевязь для меча да очки поверх опустевших глазниц – анахронизм, который его в итоге и выдаст…

Твердо решив отыскать его нечаянную могилу немедля, профессор побрел через невысокие холмики к опушке леса…

Но нет, на самом-то деле никакого скелета там не найти. Не настолько был прост этот неразговорчивый тип. Умер он далеко-далеко, не оставив ни следа, ни намека на дело, которому посвятил многие годы жизни. Еще один пациент в больнице для неимущих… а не замеченную доктором бронзовую заколку в его кармане украдкой прибрал к рукам помощник гробовщика. Создатель Винланда… Безымянный при жизни, безымянным сошел он в могилу и канул в забвение.

Одолеваемый тошнотой, профессор растерянно огляделся. Невдалеке обнаружился камень высотою по пояс, эрратический валун, принесенный сюда ледником. Усевшись на камень, профессор подпер подбородок ладонями. Нет, так не годится. Совершенно непрофессионально с его стороны. Все эти книги, читанные еще мальчишкой… а что подумает о нем министр?! Да, кстати: новые гранты, финансирование… нет, в самом деле расстраиваться вовсе не из-за чего!

Летние ночи в этих широтах недолги, и праздник затянулся далеко за полночь. Небо на востоке уже посерело, внизу ясно виднелись землянки, длинные дома под торфяной кровлей. На берегу покоились три остроносые, крутобортые ладьи. Из длинных домов высыпала толпа невысокого роста людей, закутанных в шкуры. Все они двинулись к морю. Профессор шел среди них, слышал их разговоры на каком-то из диалектов норвежского и многое понимал. Настал день отплытия; пора грузить корабли. Все нажитое собирались забрать с собой. О возвращении не помышляли: слишком уж много скрелингов там, в лесу, слишком уж много у них смертоносных, быстрых, как молния, стрел. Смешавшись с толпой, профессор тоже взялся за погрузку, но вдруг заметил коротышку в черном пальто, украдкой шмыгнувшего за кузницу. Взревев, бросился он в погоню, а на бегу подхватил с земли камень, готовый прикончить чужака в черном, точно подлого скрелинга…

Разбуженный прикосновением министра, профессор едва не свалился с камня и встряхнул головой. Алкоголь по-прежнему туманил голову. Солнце уже взошло, но до похмелья, пожалуй, оставался еще час-другой.

– Я давным-давно должен был обо всем догадаться, – зло буркнул он. – Они уже до Гренландии добрались на пределе сил, а погода все ухудшалась. Чудо, что хоть туда дошли. Ну, а Винланд… – Профессор махнул рукой в сторону поселения. – Винланд – просто сказка, сложенная каким-то мечтателем.

– По-моему, это не так уж важно, – спокойно, как ни в чем не бывало, сказала министр.

Профессор поднял на нее изумленный взгляд.

– То есть?

– История зиждется на сказаниях, сложенных людьми. Выдумки, сказки, мистификации – тоже. Правдивы они или лгут, это не главное. Главное – сами сказания. Вернее, некоторые их… свойства. Они и делают сказания истиной либо ложью.

Профессор покачал головой.

– Одни события действительно происходили в прошлом, другие же – нет.

– Но как вы наверняка отличите первые от вторых? Вернуться в прошлое и удостовериться мы не в силах. Возможно, Винланд сфабрикован вашим таинственным анонимом, а может быть, викинги все же бывали здесь, только высаживались в другом месте. Так ли, иначе, для нас это всего лишь легенда. Предание.

– Но… – Профессор осекся, сглотнул. – Но ведь достоверность сказания – дело, бесспорно, важное!

Министр неторопливо зашагала из стороны в сторону.

– Как-то раз один из друзей рассказал мне о прочитанной книге, – заговорила она. – Написал ее человек, ходивший по Красному морю в давние-давние времена. В числе прочего он упоминал о мальчишке, слуге с одной из арабских дау[69], с рождения не помнившем ни заботы, ни ласки. Моряком мальчик сделался в три года, а до этого бродяжничал на побережье.

Остановившись, министр бросила взгляд в сторону берега бухты.

– И я частенько воображала себе, как этот мальчик жил. Один, у моря, в таком возрасте – и не пропал. Это казалось настоящим чудом и… и неизменно радовало, – призналась она, вновь повернувшись к профессору. – Но однажды я пересказала эту историю специалисту по раннему развитию детей, и он только головой покачал. «Вероятнее всего, это не совсем правда», – сказал он. То есть не ложь, а…

– Преувеличение, – подсказал профессор.

– Именно, преувеличение. Он предположил, что мальчик на самом деле был несколько старше либо ему кто-нибудь да помогал, понимаете?

Профессор кивнул.

– Однако в итоге, – продолжала министр, – я обнаружила, что его суждение для меня безразлично. В моем воображении этот мальчик так и остался едва выучившимся ходить малышом, ищущим пропитание в лужах, оставшихся после отлива. Значит, для меня эта сказка жива, а остальное – неважно. Точно так же мы судим обо всех прочих подобных историях – чем сильнее они подхлестывают воображение, тем выше их ценим.

Смерив ее долгим взглядом, профессор почесал подбородок и огляделся. Все вокруг обрело необычайную четкость очертаний, словно бы замерцало изнутри, как нередко случается после бессонной ночи.

– По-моему, подобные воззрения совсем не сочетаются с вашей должностью, – сказал он.

– Но я о них прежде даже не подозревала, – пояснила министр. – Все это пришло мне в голову за последнюю пару часов, во время раздумий о вашем открытии.

– Так вы не спали? – удивился профессор.

Министр покачала головой.

– Кому же удастся уснуть в такую ночь?

– В точности мои чувства! – едва ли не просияв, воскликнул профессор. – Как это у вас говорится, «нюи бланш»[70]?

– Да. «Нюи бланш» для двоих, – отвечала министр, не сводя с него все того же слегка насмешливого, теплого взгляда. Казалось… казалось, она понимала его.

Схватив профессора за руки, она помогла ему подняться, и оба двинулись через селение Л’Анс-о-Медоуз, к палаткам. Ярко-зеленая трава под ногами была мокра от росы.

– И все же я думаю, – сказал профессор, шагая рядом со спутницей, – нам необходимы не просто сказки о прошлом. Нам нужно то, что нелегко отыскать… то, чего в прошлом на самом деле и нет. Некая тайна, загадка… нечто, придающее особый смысл нашим жизням.

Ладонь министра скользнула под его локоть.

– Всем нам нужна Атлантида из детства. Но если ее не найти…

Рассмеявшись, министр поддела ногой кустик травы. В капельках брызнувшей вперед росы на миг – всего на миг – ярко вспыхнула радуга.

Иллюстрированная история XX века

«Если истины нет на полках Британского музея, то где ж ее искать?» – спросила я, беря блокнот и карандаш[71].

Вирджиния Вулф

Перевод Д. Старкова

Ежедневные дозы яркого света существенно улучшают самочувствие страдающих от депрессии, и посему Фрэнк Черчилль каждый день, к восьми вечера, шел в клинику на Парк-авеню, где высиживал по три часа под световым потоком мощностью в тысячу шестьсот ватт. Не солнце в комнате, да, однако яркость шестнадцати стоваттных лампочек без абажуров, свисающих с потолка, – это тоже не так уж мало. В данном случае лампочки, по всей вероятности, заменяли длинные трубки, спрятанные под листом матово-белого пластика, отчего с виду казалось, будто светится весь потолок.

В течение трех часов сидел он за столом, исчерчивая пурпурными каракулями страницы розового блокнота, а в одиннадцать вновь выходил во мрак ветреных улиц. Щурясь на огни фар, неспешно плывущие сквозь темноту, шел он домой, в номер отеля в западной части Восьмидесятых. К пяти утра ему предстояло вернуться в клинику, на предрассветные процедуры, но до тех пор Фрэнк мог поспать. Этой возможности он ожидал с нетерпением: лечение продолжалось уже три недели и порядком его утомило. Однако процедуры вроде бы помогали… насколько он сам мог судить: врачи обещали улучшение в среднем на двадцать процентов в неделю, но как в этом убедиться, Фрэнк не понимал.

Автоответчик в номере моргал огоньком. В оставленном сообщении агент просил Фрэнка созвониться с ним как можно скорее. Время близилось к полуночи, однако Фрэнк набрал номер, и агент снял трубку после первого же гудка.

– У тебя СОНФС, – сообщил ему Фрэнк.

– Что-что?

– Синдром отсроченного наступления фаз сна. И я знаю, как от него избавиться.

– Фрэнк! Послушай, Фрэнк, тут для тебя есть превосходное предложение.

– У тебя света много?

– Что? А, да, кстати: с этим как продвигается?

– Возможно, мне уже на шестьдесят процентов лучше.

– Вот и чудесно. Держись, не сдавай. Слушай: у меня такие новости – на все сто должны тебя вылечить. Один издатель из Лондона хочет, чтоб ты поехал туда и написал книгу о двадцатом веке.

– Книгу? Какого рода?

– Как всегда. Ничего необычного, только на этот раз свести все в одну большую картину. В рассуждение, так сказать, обо всех твоих прошлых книгах. Издательство хочет выпустить ее на рубеже столетий, в большом формате, с кучей иллюстраций, крупным тиражом…

– То есть подарочное издание? Украшение кофейного столика?

– Разумеется, кофейный столик такой штукой украсить захочется многим, но это не…

– Я не хочу писать книг для украшения кофейных столиков.

– Фрэнк…

– Сколько им нужно? Десяток тысяч слов?

– Им нужно тридцать тысяч слов, Фрэнк. И они готовы заплатить сто тысяч фунтов авансом.

Вот это заставило призадуматься.

– Отчего так много?

– В книгоиздании они новички. Пришли из компьютерного бизнеса, а там к таким суммам привычны. Масштаб другой.

– Это уж точно. Однако мне все равно неохота за это браться.

– Брось, Фрэнк, работа как раз для тебя! Единственного достойного преемника Барбары Такман[72]! – Так утверждала реклама на обложках дешевых изданий его книг. – Им нужен именно ты! Черчилль о веке двадцатом, ха-ха! Что может быть естественнее?

– Не хочу.

– Брось капризничать, Фрэнк. Деньги тебе пригодятся. Помнится, у тебя проблемы с оплатой…

Похоже, агент решил сменить тактику.

– Да-да. Хорошо, я подумаю.

– Фрэнк, они спешат.

– По-моему, ты говорил о рубеже столетий.

– Верно, но к тому времени подобных книг выйдет целая куча, а им хочется избежать толкотни. Опередить всех, задать тон и продавать книгу в течение нескольких лет. По-моему, идея прекрасная.

– Не пройдет и года, как ее придется распродавать по дешевке. Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в подарочных изданиях, цена на нее упадет еще до выхода в свет.

Агент вздохнул.

– Кончай, Фрэнк. Деньги тебе действительно не помешают. А что касается книги, как напишешь, такой она и получится. Материал твой, ты с ним всю свою карьеру работаешь, а тут – такой шанс свести все воедино. И читателей у тебя хватает, к тебе люди прислушаются. И вообще! – Встревоженный, агент сорвался на визг. – И вообще возьми себя в руки! Случившееся – еще не повод такие возможности упускать! Работа – вот лучшее лекарство от всякой депрессии! Ты только вдумайся: своими руками создать для всех нас образ целого века! Общее мнение о целом столетии сформировать!

– С помощью украшения для кофейного столика?

– А-а, будь оно проклято, не считай ты эту работу пустопорожней безделкой с картинками!

– А чем еще прикажешь ее считать?

Агент Фрэнка шумно, неторопливо перевел дух.

– Сотней. Тысяч. Фунтов, – отрезал он, очевидно, так ничего и не поняв.

Однако наутро, сидя среди яркого света, льющегося с потолка, чертя каракули зеленой ручкой на желтой бумаге, Фрэнк решил отправиться в Англию. Торчать в этой палате ему расхотелось: процедуры пугали, так как он заподозрил, что лечение не подействует. На шестьдесят процентов лучше Фрэнку уж точно не стало, а переключаться на медикаментозную терапию он не желал. С его мозгом все оказалось в порядке, никаких физических проблем, и, хотя это мало что значило, против психотропов Фрэнк решительно возражал. В конце концов он в своем уме, а его чувства – не какие-нибудь пустяки!

Лаборант из светлой палаты счел такую позицию симптомом благоприятным.

– Серотонин у вас в норме, так? Значит, не настолько все плохо. К тому же Лондон намного севернее Нью-Йорка, так что во времени пребывания на свету вы не потеряете. А если больше потребуется, вам ничто не мешает поехать еще дальше на север, не так ли?

Вернувшись к себе, Фрэнк позвонил Чарльзу и Риа Дауленд – узнать, нельзя ли остановиться у них. Как выяснилось, Дауленды на следующий день собирались лететь во Флориду, однако приезду Фрэнка только обрадовались: выходит, квартира во время их отсутствия не будет пустовать. Подобным образом они поступали не в первый раз – у Фрэнка даже ключ в связке с прежних времен сохранился.

– Спасибо, – сказал он, а про себя решил, что так даже лучше. Разговаривать с кем-либо он был вовсе не в настроении.

Собрав рюкзак – и походное снаряжение, и одежду, Фрэнк на следующее же утро отправился в Лондон. К новой манере путешествовать он до сих пор не привык: входишь в ближайшую к отелю транспортную кабину и переходишь из одной кабины в другую часов пять-шесть кряду, так что под открытым небом Фрэнк оказался, только покинув лондонское метро на станции «Камден», в паре сотен ярдов от дома Чарльза и Риа.

Фрэнк пересек Камден-Хай-стрит, миновал кинотеатр, и голоса Лондона словно бы вызвали из прежних времен призрак былой радости. Таким образом он творил многие годы: приезжал в Лондон, останавливался у Чарльза с Риа, пока не подыщет подходящей берлоги, трудился в Британском музее, навещал букинистов на Чаринг-кросс, а вечера коротал за разговорами с Чарльзом и Риа у телевизора. Именно так он написал четыре книги на протяжении двадцати лет.

Квартира Даулендов располагалась над мясной лавкой. Каждый дюйм стен, от пола до потолка, здесь занимали битком набитые книжные стеллажи – плюс полки над унитазом, над ванной, над изголовьем кровати для гостей. Случись землетрясение (что, правда, весьма маловероятно), и гость окажется погребен под сотнями описаний истории Лондона.

Бросив рюкзак на гостевую постель, Фрэнк прошел мимо английских поэтов и спустился вниз. Гостиную почти целиком занимал стол, заваленный кипами книг и газет. Вдоль боковой улочки за окном тянулся съестной рынок под открытым небом; снаружи доносился гомон торговцев, сворачивавших лотки. Несмотря на десятый час вечера, солнце еще не зашло: к концу мая дни удлинились. Почти как в клинике, на процедурах…

Выйдя наружу, он купил риса и овощей, вернулся в квартиру, приготовил ужин. Окна кухни окрасились в цвета вечерней зари, и крохотная квартирка засияла, напомнив о хозяевах так живо, словно они здесь, дома, и Фрэнк вдруг пожалел, что Чарльз с Риа в отъезде.

После ужина он включил CD-плеер, поставил что-то из Генделя, раздвинул шторы в гостиной и устроился в кресле Чарльза с бокалом болгарского вина в руке, пристроив на колене открытый блокнот. Любуясь розовым, точно мясо форели, солнечным светом, сочащимся сквозь облака над северным горизонтом, принялся он размышлять о причинах Первой мировой.

Наутро его разбудил глухой – «тумп-тумп-тумп» – стук топора, вонзавшегося в мороженое мясо. Спустившись вниз, Фрэнк позавтракал овсянкой, пролистал «Гардиан», затем добрался на метро до Тоттенхэм-Корт-Роуд и вошел в Британский музей.

Благодаря Belle Époque[73], предвоенный период он уже изучил неплохо, но не хотел отступать от ритуала: работая в Британской библиотеке, Фрэнк продолжал традиции Маркса и многих других. Предъявив библиотекарю все еще действующий читательский билет, он отыскал свободное место в обычном, прежнем ряду: в этой самой кабинке, под фронтальными долями огромного черепа-купола, из-под его пера вышла большая часть «Entre Deux Guerres»[74]. Открыв блокнот, он долго взирал на страницу, наконец медленно вывел: «1900–1914»… и снова надолго замер, уткнувшись взглядом в блокнот.

Та, прежняя книга была посвящена «вакханалии роскоши в среде господствующих классов довоенной Европы», как весьма едко заметил один молодой, явно левых воззрений обозреватель из «Гардиан». Заводя же речь о причинах Великой войны, Фрэнк придерживался общепринятых взглядов: всплеск национализма, дипломатия на грани конфликта, плюс ряд коварных, дезориентирующих прецедентов на протяжении двух предыдущих десятилетий. Испано-американская, Русско-японская, Балканские войны – все они так и остались локальными, не столь уж катастрофическими, а «инциденты» наподобие Марокканских кризисов, конечно, не раз приводили оба великих альянса к краю пропасти, однако за край не столкнули. Спрашивается, кто же в такой обстановке мог предсказать, что немыслимые требования, предъявленные Австро-Венгрией Сербии после убийства эрцгерцога Фердинанда, разросшись, как снежный ком, докатятся до траншей и кровавой бойни?

История как череда несчастливых случайностей… Что ж, в этом, бесспорно, имелась немалая доля истины. Однако теперь Фрэнку пришло в голову кое-что новое – мысли о ликующих толпах, высыпавших на улицы всех крупных городов, едва газеты сообщили о новой войне; о бесследном исчезновении пацифизма, казалось бы, так прочно завладевшего умами; о, коротко выражаясь, явно единодушном одобрении войны среди преуспевающих граждан европейских держав. О всеобщем одобрении войны, для которой не имелось никаких реальных причин!

Во всем этом чувствовалась некая серьезная, крайне серьезная загадка, и на сей раз Фрэнк твердо решил заняться ею вплотную. Для этого необходимо было принять во внимание предыдущий век, так сказать, Pax Europeana[75], по сути – эпоху кровавых завоеваний, раздела мира между великими державами, высшую стадию империализма. В те времена великие державы разбогатели за счет колоний, прозябавших в унизительной нищете, а полученные богатства пустили на вооружение, после чего обратили оружие друг против друга и уничтожили сами себя. Такой поворот событий казался дьявольски справедливым: как будто массовый убийца в итоге приставил дуло к виску. Кара… свобода от чувства вины, свобода от душевных терзаний… вправду ли этим можно все объяснить? Живя в Вашингтоне, с умиравшим отцом, Фрэнк посетил Мемориал Линкольна, а там, на правой стене, была высечена его вторая инаугурационная речь. Заглавные буквы и опущенные запятые странным образом придавали словам Линкольна эпическую, библейскую весомость, особенно когда речь шла об идущей войне: «ОДНАКО ЕСЛИ БУДЕТ ВОЛЯ ГОСПОДНЯ НА ТО ЧТОБ ОНА ПРОДОЛЖАЛАСЬ ДО ТЕХ ПОР ПОКА ВСЕ БОГАТСТВО НАКОПЛЕННОЕ ЗА ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ БЕЗВОЗМЕЗДНОГО НЕВОЛЬНИЧЬЕГО ТРУДА НЕ ИССЯКНЕТ И ПОКА КАЖДАЯ КАПЛЯ КРОВИ ПРОЛИТАЯ ПОД ПЛЕТЬЮ НЕ БУДЕТ СПОЛНА ОПЛАЧЕНА КРОВЬЮ ПРОЛИТОЙ ПОД УДАРОМ МЕЧА ЧТО Ж КАК СКАЗАНО БЫЛО ТРИ ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД ТАК НАДЛЕЖИТ ПОВТОРИТЬ И СЕЙЧАС “СУДЫ ГОСПОДНИ ИСТИНА, ВСЕ ПРАВЕДНЫ».

Жутковатая мысль, порожденная той темной стороной Линкольна, которую он никогда особенно и не скрывал… однако в качестве гипотезы о первопричинах Великой войны все это пока что казалось неубедительным. Ладно еще короли с президентами, генералы и дипломаты, имперские офицеры по всему миру: эти осознавали, что делают, и подсознательное чувство вины вполне могло подтолкнуть их к массовому самоубийству, но как же быть с обычными гражданами метрополий, в восторге встречавшими всеобщую войну на улицах и площадях? Пожалуй, это просто еще одно проявление нелюбви к чужакам. «Все мои неприятности из-за тебя»… Сколько раз они с Андреа бросали друг другу в лицо эти слова? Кто их ни разу в жизни не слышал?

И все же… и все же Фрэнк никак не мог отделаться от впечатления, будто первопричины ускользают от него, как и от всех остальных. Возможно, дело просто в удовольствии, доставляемом разрушением. Какова первобытная, простейшая реакция на монументальное здание? Разрушить, сровнять с землей. Какова первобытная, простейшая реакция на чужака? Напасть, уничтожить.

Однако, углубившись в метафизику «человеческого естества», недолго забыть о главном. В эссе такого объема подобные проблемы возникают на каждом шагу. А между тем, каковы бы ни были к тому предпосылки, впереди – упрямый, неумолимый, необъяснимый – возвышается он, год 1914-й. «И ВОЙНА НАЧАЛАСЬ».

В прежних книгах о войнах Фрэнк не писал. Подобно многим другим, он полагал, что настоящая история, История с большой буквы, творится в мирное время, а исход войны с тем же успехом можно разыграть в кости либо вовсе сразу перейти к мирному соглашению. Что для всех, кроме военных историков, самое интересное начинается лишь после того, как война завершится.

Теперь он был не настолько в этом уверен. По всему выходило, что общепринятые взгляды на Belle Époque искажены, так как ее неизменно рассматривают сквозь призму покончившей с нею войны, а следовательно, Великая война оказалась важнее, значительнее Belle Époque, или по крайней мере значительнее, чем он думал. Очевидно, на этот раз придется писать и о ней, иначе сути столетия не раскрыть. А чтобы писать, нужно ориентироваться в материале…

С этими мыслями Фрэнк подошел к столам общего каталога. Солнце скрылось за тучами, в зале сделалось сумрачно, по спине пробежал холодок.

Одна только статистика надолго выбила его из колеи. Окопы и укрепления линии обороны преодолевали при помощи артиллерийского огня потрясающего масштаба: на Сомме британцы разместили орудия через каждые двадцать ярдов вдоль четырнадцатикилометровой линии фронта и выпустили по противнику полтора миллиона снарядов. Французы в течение апреля 1917-го истратили шесть миллионов. Германская «Большая Берта» забрасывала снаряды на высоту семидесяти пяти миль, фактически в космос, а «битва» при Вердене, продолжавшаяся, ни много ни мало, десять месяцев, стоила жизни почти миллиону человек.

Протяженность британского участка фронта составляла девяносто миль. Каждые сутки войны вдоль линии фронта гибло или получало ранения около семи тысяч человек – причем не в каких-либо стоящих упоминания боях, а попросту, от пули снайпера или под артобстрелом. Называлось это «сопутствующими потерями».

Тут чтение пришлось прекратить: из глубин памяти внезапно всплыла на поверхность стена Мемориала ветеранов Вьетнама. Туда Фрэнк заглянул сразу же после Мемориала Линкольна, и это зрелище, множество имен и фамилий, высеченных на черных гранитных плитах, потрясло его до глубины души. Казалось, на миг погибшие предстали перед ним – все разом, по крохотной белой строчке на каждого.

Однако к концу каждого месяца, максимум двух месяцев Великой войны, британцы теряли убитыми по целому Вьетнамскому Мемориалу. Каждый месяц, максимум два… и так – в течение пятидесяти одного месяца.

Заполнив бланки требований, Фрэнк отдал их библиотекарям, дежурившим посреди зала, в кольце столов, забрал книги, затребованные накануне, и вернулся к себе в кабинку. Здесь он раскрыл блокнот и принялся, листая труды историков, делать заметки. Особого внимания удостоились цифры, статистика. Британские заводы и фабрики произвели двести пятьдесят миллионов снарядов. Во всех крупномасштабных сражениях вместе взятых погибло более полумиллиона солдат. Около десяти миллионов пали на поле боя, еще десять миллионов свели в могилу революция, болезни и голод.

Время от времени Фрэнк бросал чтение, пытался писать, но далеко не продвинулся. Как-то раз набросал с полдюжины страниц об экономике военного времени. Мобилизация сельского хозяйства и промышленного производства, особенно в Германии при Ратенау и в Англии при Ллойд Джордже, живо напомнила ему постмодернистскую экономику, правящую бал ныне. Корни современного капитализма явно тянулись туда, к инновациям времен Великой войны, описанным Ратенау в «Kriegsrohstoffabteilung» («Департамент военного сырья») и «Zentral Einkaufs-Gesellschaft»[76]. Все предприятия были мобилизованы на борьбу с врагом, но после того, как война завершилась победой, система их организации осталась прежней. Люди так и продолжали жертвовать плодами своих трудов, только теперь – в пользу корпораций, занявших в системе места правительств военного времени.

Вот вам и век двадцатый в годы Великой войны… В одиннадцать часов 11 ноября 1918-го воюющие стороны подписали Перемирие, однако с утра, как обычно, обменялись артиллерийским огнем, и к одиннадцати часам многие успели погибнуть.

В тот вечер Фрэнк со всех ног поспешил домой и едва успел опередить грозу. Небеса потемнели, будто закопченное стекло.

А война вовсе не завершилась.

Мысль о том, что две мировые войны на самом деле были одной, принадлежала вовсе не Фрэнку. В свое время так говорил и Уинстон Черчилль, и идеолог наци Альфред Розенберг. Оба рассматривали двадцатые и тридцатые как междуцарствие, паузу в двустороннем конфликте. Глаз бури.

И вот как-то утром… Девять часов, а Фрэнк все сидел и сидел дома, у Даулендов, за миской овсянки, листая «Гардиан», а после – свои заметки. С каждым утром он поднимался все позже, и дни, хотя дело было в мае, словно бы нисколько не становились длиннее. Скорее, наоборот.

Аргументов, опровергающих мнение, будто две мировые войны – единое целое, имелось немало. Двадцатые годы отнюдь не казались слишком зловещими – по крайней мере после 1925-го: Германия оправилась от финансового кризиса и гиперинфляции, экономика вроде бы повсеместно крепла, набиралась сил. Однако тридцатые продемонстрировали истинное положение дел: депрессия, новые демократии, скатившиеся в фашизм, кровопролитная гражданская война в Испании, искоренение «кулаков», царящий повсюду дух обреченности… стойкое ощущение, будто мир неудержимо скользит в пропасть новой войны.

Но на этот раз все обернулось иначе. «Тотальной войной». Этот чеканный термин родился в головах германских военных стратегов, анализировавших знаменитый «марш Шермана к морю», еще в 1890-х. Сами немцы, торпедируя корабли под нейтральными флагами в 1915-м, тоже считали, будто ведут тотальную войну, но ошибались: до тотальной Великой войне было еще далеко. В 1914-м слуха об убийстве германскими солдатами восьми бельгийских монахинь оказалось довольно, чтоб потрясти весь цивилизованный мир, а гибель «Лузитании» породила такой шквал возмущения, что Германия согласилась оставить пассажирские суда в покое. Подобное могло произойти только в мире, где люди еще придерживаются мнения, что на войне армии бьются с армиями, солдаты стреляют в солдат, ну, а мирные жители терпят лишения, порой случайно гибнут, но вовсе не подвергаются целенаправленному уничтожению. Так велись войны в Европе многие сотни лет: та же дипломатия, только средства иные.

В 1939-м всему этому настал конец. Вероятно, ситуация изменилась только благодаря технологической базе, открывшей для человечества возможности тотальной войны в виде массированных воздушных бомбардировок с дальнего расстояния. С другой стороны, причина вполне могла состоять в усвоении уроков Великой войны, в осмыслении ее последствий. Вот, например, истребление Сталиным кулаков: пять миллионов украинских крестьян погибли из-за того, что Сталину требовалась коллективизация сельского хозяйства. Продукты питания, целенаправленно вывозимые из основной житницы государства, отказы в предоставлении необходимого из резерва, уничтожение утаенных припасов – и несколько тысяч деревень исчезают, так как все жители умерли с голоду. Что это, если не тотальная война?

Каждое утро Фрэнк листал огромные тома каталогов, будто ожидал отыскать в них какой-то другой двадцатый век. Заполнял требования, забирал книги, заказанные накануне, нес их в кабинку и куда больше читал, чем писал. Погода стояла пасмурная, под куполом зала царил полумрак. Заметки становились все более неразборчивыми. Бросив работу в хронологическом порядке, он вновь и вновь невольно возвращался к Великой войне, хотя фронт чтения уверенно продвигался через поля сражений Второй мировой. Двадцать миллионов погибших в первой войне против пятидесяти во второй. Львиную долю разницы составляли потери среди мирных жителей. Ближе к концу войны на крупные города, в надежде пробудить к жизни огненные смерчи, воспламеняющие саму атмосферу, были сброшены тысячи бомб. Дрезден, Берлин, Токио… Целью ударов сделалось мирное население, а стратегические бомбардировщики превратили его в легкую добычу. В этом смысле Хиросима и Нагасаки стали чем-то вроде восклицательного знака в конце фразы, звучавшей из уст войны с первого ее дня: мы покончим с вашими семьями. Как сказал Шерман, война есть война: хочешь мира – сдавайся!

Они и сдались. После двух бомбардировок. Нагасаки подвергся атаке через три дня после Хиросимы, прежде чем японское правительство успело оценить урон и хоть как-то отреагировать. Причем если о бомбе, сброшенной на Хиросиму, в литературе спорили без конца, то защитников Нагасаки среди историков и публицистов обнаружилось исчезающе мало. По сему поводу, как правило, говорили, будто Трумэн с советниками поступили так, дабы показать Сталину: a) что бомба у них не одна; и b) что бомбу Штаты готовы пустить в ход даже в качестве угрозы или предостережения; и Нагасаки послужил тому наглядным примером. Еще один Вьетнамский Мемориал мирных граждан, сгоревших в долю секунды только затем, чтоб Сталин принял Трумэна всерьез. Что ж, Сталин принял…

А на Тиниане в честь возвращения экипажа «Энолы Гэй» устроили барбекю.

Вечера Фрэнк проводил у Даулендов, в тишине. Книг не читал – любовался летними сумерками, лучами вечерней зари, лениво сочившимися в окно с неба на севере. Дни становились короче, и, по всем ощущениям, ему настоятельно требовалось возобновить процедуры. Свет! Больше света! Именно так сказал кто-то на смертном одре – Ньютон, Галилей, Спиноза, кто-то вроде. Несомненно, в то время тоже страдавший депрессией.

Как не хватало ему Чарльза с Риа! Будь они рядом, поговорив с ними, он наверняка почувствовал бы себя куда лучше. В конце концов этим друзья и отличаются от всех остальных. Они с тобой. Они поймут и поддержат. Такова дружба – по определению.

Однако Чарльз с Риа все еще отдыхали во Флориде. А в сумерках Фрэнк обнаружил, что книжные стеллажи вдоль стен их квартиры действуют, будто свинцовая обшивка в радиоактивной среде: изложенные на бумаге мысли сделались своего рода защитой от губительной реальности. Возможно, лучшей защитой из существующих, вот только ее уже не хватало – по крайней мере ему: казалось, от книг остались одни корешки.

И вот как-то вечером, в преждевременной, недоношенной синеве заката, Фрэнку почудилось, будто квартира – стены, пол, потолок – сделалась прозрачной, а его кресло парит над бескрайним, укутанным мрачными тенями городом.

У Холокоста, подобно Хиросиме и Нагасаки, тоже имелся ряд прецедентов. Русские и украинцы, турки и армяне, белые поселенцы и аборигены Америки… однако механизированное, рациональное уничтожение немцами евреев поразило мир ужасающей новизной. В очередной стопке Фрэнку попалась книга о создателях лагерей смерти – архитекторах, механиках, строителях. Кто омерзительнее: все эти деятели или безумные доктора и садисты-охранники? Этого Фрэнк для себя так и не решил.

Вдобавок само число уничтоженных. Шесть миллионов… уму непостижимо! В одной из прочитанных книг упоминалась некая иерусалимская библиотека, взявшая на себя труд собрать и сохранить все, что удастся узнать о каждом из этих шести миллионов. Тем вечером, возвращаясь домой по Чаринг-Кросс-Роуд, Фрэнк вспомнил об этом и замер на месте как вкопанный. Шесть миллионов имен в стенах одной-единственной библиотеки – еще одна прозрачная комната, еще один мемориал… На миг перед ним возникли все, уничтоженные в лагерях – масса народу, население целого Лондона, но образ их вскоре померк, а Фрэнк, вновь оказавшийся на углу улицы, перед пешеходной «зеброй», заозирался направо-налево, опасаясь попасть под колеса.

Двинувшись дальше, он взялся подсчитывать, сколько Вьетнамских Мемориалов потребуется под перечень из шести миллионов имен. Грубо говоря, два на сто тысяч. Следовательно, двадцать на миллион, а на шесть миллионов – сто двадцать. Сосчитай-ка по одному, шаг за шагом…

С тех пор он начал проводить вечера в пабах. «Веллингтон» казался ничем не хуже других, а еще туда время от времени заглядывали знакомые, приятели Чарльза и Риа. Тогда Фрэнк подсаживался к ним, слушал их разговоры, однако то и дело уходил в себя, задумавшись о прочитанном за день. Беседа продолжалась без него, но бритты, чуть более снисходительные к чужим чудачествам, чем американцы, неприязни к нему не проявляли.

В пабах было шумно и светло. Десятки человек расхаживали по залам, выпивали, болтали, курили. Тоже своего рода комната, обшитая свинцом. Пива Фрэнк не любил и поначалу оставался трезвым, но вскоре открыл для себя подававшийся в пабах сброженный сидр. Напиток пришелся ему по вкусу, и Фрэнк начал пить сидр так же, как остальные пили пиво, причем набирался изрядно. Опьянев, он порой становился весьма разговорчивым, принимался рассказывать соседям о двадцатом столетии то, что им было известно и без него, и соседи кивали, из вежливости подбрасывали Фрэнку факт-другой от себя, а после мягко, в манере ничуть не обидной, возвращали беседу в прежнее русло.

Но чаще всего, набираясь, Фрэнк только глубже погружался в себя и начисто терял нить разговора, мчавшегося вперед так быстро, что не уследишь. А поутру всякий раз просыпался поздно, вялый, с гудящей головой, проспав немало утреннего солнца. Страдающим от депрессии пить вообще не рекомендуется, и потому он, бросив ходить в «Веллингтон», завел обычай ужинать в пабах возле дома Даулендов. Один назывался «На полпути», другой – «Край света». Неважное название, если вдуматься, однако Фрэнк ужинал там все равно, а после сидел за угловым столиком, нянча в ладони бокал с виски, листая блокноты с заметками и изгрызая кончик ручки в пластиковую шрапнель.

С завершением Второй мировой столкновения, как утверждало заглавие одной из книг, отнюдь не закончились, однако благодаря атомным бомбам вторая половина столетия оказалась совсем не похожей на первую. Некоторые (в основном, американцы) окрестили этот период «Pax Americana»[77], но большинство называли его Холодной войной. Продолжалась она с 1945-го по 1989-й, причем велась не слишком-то «холодно». С молчаливого одобрения сверхдержав повсюду, то тут, то там, полыхали тупиковые, ни к чему не ведущие локальные конфликты, войны, в сравнении с двумя мировыми войнами казавшиеся сущей мелочью, однако всех вместе таковых насчитывалось больше сотни, и каждый год в них гибло около 350 000 человек, а общее количество погибших составляло, по одним оценкам, примерно пятнадцать миллионов, по другим же – все двадцать: подсчетам более точным потери не поддавались. Львиная доля их приходилась на десяток крупнейших войн: две Вьетнамские, две Индо-Пакистанские, Корейскую, Алжирскую, гражданскую войну в Судане, индонезийскую резню 1965-го, а также Биафранскую войну и войну Ирана с Ираком. Еще десять миллионов мирных граждан вымерло от голода в результате целенаправленных военных действий, так что итог Холодной войны мало чем уступал итогу Первой мировой. Правда, времени на это ушло в десять раз больше. Можно сказать, прогресс.

Отсюда, наверное, и всплеск жестокости, возросшей, как будто ужас индивидуализированных зверских расправ мог компенсировать меньшее число убитых. Возможно, действительно мог: далее изучаемые материалы представляли собой длинную череду описаний и цветных фото жертв изнасилований, расчленения, пыток: тела, тела, тела отдельных людей в гражданском, распростертые на земле, в лужах крови… Вьетнамские деревни, залитые напалмом. Камбоджа, Уганда, Тибет – причем тибетского геноцида в мире снова практически не заметили, хотя там каждый год в процессе, именуемом «тамцинг»[78] (то есть перевоспитание), уничтожалось по нескольку деревень. В захваченных китайцами селениях крестьян убивали самыми разными способами: «хоронили заживо, вешали, обезглавливали, вспарывали животы, обваривали кипятком, распинали, четвертовали, побивали камнями; детей принуждали стрелять в родителей; беременных женщин подвергали принудительным абортам, а зародыши складывали в кучи на площадях».

Тем временем власть над планетой медленно, но верно переходила в руки все более и более узкого круга людей. Вторая мировая война оказалась единственным средством, позволившим успешно преодолеть Депрессию, и лидеры государств об этом не забывали, а потому консолидация экономики, начатая в Первую мировую, продолжалась и во время Второй, и во время Холодной войн. С каждым годом на шее мира все туже и туже затягивалось ярмо экономики военного времени.

Поначалу казалось, что 1989 год с этим покончил. Однако теперь, всего семь лет спустя, проигравшие Холодную войну выглядели нисколько не лучше Германии в 1922-м: деньги ничего не стоят, полки магазинов пусты, демократии рассыпались в прах, уступив власть нечистым на руку хунтам. Вот только на сей раз хунты обзавелись корпоративными спонсорами: подобно странам Третьего мира, бывшим советским блоком заправляли международные банки, и благодаря «жестким экономическим реформам», навязываемым банкирами во имя «свободного рынка», половина земного шара каждый день ложилась спать натощак, дабы выплатить долги кучке миллионеров. В то время, как атмосфера неуклонно накалялась, численность населения неуклонно росла, и «локальные конфликты» по-прежнему полыхали в двадцати местах разом.

Однажды утром, не желая выходить из дому, Фрэнк вновь засиделся над миской овсянки. Развернув «Гардиан», он узнал, что в этом году мировой военный бюджет в общей сложности достигнет примерно триллиона долларов.

– Свет. Больше света, – сказал он, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок.

День выдался хмурым, дождливым. Казалось, Фрэнк чувствует, как напряглись расширившиеся зрачки. Май на дворе, однако дни явно становились короче: Лондон словно бы вновь затянуло пеленой викторианского смога, угольным чадом, пропитавшим насквозь ткань самого мироздания.

Перевернув страницу, он начал читать статью о конфликте в Шри-Ланке. Сингальцы дрались с тамилами вот уже целое поколение, и как-то, на прошлой неделе, жена с мужем, поутру выйдя из дома, обнаружили на газоне выложенные рядком головы шестерых своих сыновей. Отшвырнув газету, Фрэнк вышел наружу, в копоть и муть лондонских улиц.

До Британского музея он добрался на автопилоте. Первой книгой в поджидавшей его стопке оказался статистический сборник, оценки военных потерь за столетие. Около ста миллионов человек.

Сам не поняв, как вновь оказался на темных улицах Лондона, Фрэнк побрел, куда глаза глядят. Перед глазами мелькали, мелькали длинные вереницы цифр. Весь день бродил он по городу, не в силах собраться с мыслями, а к ночи, вернувшись домой, задремал, однако цифры, подсчеты не оставляли его и во сне (хотя, может, то были гипнагогические галлюцинации). Чтоб перечислить всех, погибших в войнах на протяжении века, требовались две тысячи Вьетнамских Мемориалов. Откуда-то сверху увидел он себя самого идущим вдоль вашингтонской Национальной аллеи. Весь парк, от Капитолия до Мемориала Линкольна, был сплошь усеян черными V Вьетнамских Мемориалов, как будто на газоны опустилась стая гигантских стелс-птиц, и Фрэнк до утра шел мимо их черных стен-крыльев на запад, к белоснежной гробнице на речном берегу.

Назавтра верхняя книга в стопке оказалась трудом об истории Японо-Китайской войны 1931–1945 гг. Подобно большей части азиатской истории, эту войну на Западе помнили плохо, однако масштабы ее поражали воображение. Во имя победы японцы обратили в рабство, согнали в трудовые лагеря весь корейский народ. Японские концентрационные лагеря, развернутые в Маньчжурии, погубили не меньше китайцев, чем германские – евреев, причем многие тысячи погибших пали жертвой «научных» медицинских пыток в лучших традициях доктора Менгеле и прочих нацистских медиков. К примеру, на счету японских экспериментаторов числилось немало своеобразных трансфузий: выкачивая из пленных китайцев кровь, ее заменяли кровью лошадиной, чтобы проверить, как долго подопытные проживут. Срок жизни подопытных варьировался от двадцати минут до шести часов – от двадцати минут до шести часов жуткой агонии.

Закрыв и отложив эту книгу в сторону, Фрэнк выхватил из мрака вторую, сощурился, вглядываясь в обложку. Старинный увесистый том, переплетенный в темно-зеленую кожу, украшенную потускневшим золотым тиснением, «Иллюстрированная история XIX века»… иллюстрации – выцветшие, поблекшие от времени раскрашенные фотографические снимки, опубликована в 1902-м издательством «Джордж Ньюнс Лимитед». Очевидно, столетней давности эквивалент его собственного проекта. Эту книгу Фрэнк заказал, подстегнутый любопытством. Теперь он открыл ее, пролистал, и взгляд его остановился на послесловии. «Я верю: Человек по природе своей добродетелен. Я верю: в грядущем веке нас ждет жизнь куда более мирная, куда более обеспеченная, чем когда-либо прежде в истории»…

Отложив в сторону и этот том, Фрэнк покинул Британский музей. В красной телефонной будке он отыскал адрес ближайшего агентства по аренде автомобилей, филиал вездесущего «Эйвис» невдалеке от Вестминстера, спустился в метро, от станции дошел до агентства пешком и взял напрокат синий «Форд-сьерра» с кузовом «универсал». Руль, разумеется, располагался справа. Устроившись на водительском месте, Фрэнк, никогда прежде не водивший машин в Великобритании, изо всех сил постарался скрыть от агента тревогу. Слава богу, сцепление, тормоз и газ оказались расположены как обычно, слева направо. Рычаг переключения передач тоже занимал обычное место, только по левую руку от водителя.

Неловко переключившись на первую передачу, Фрэнк выехал из гаража, свернул налево и покатил вперед по левой стороне улицы. Ничего, ничего. Не привыкший вести машину, сидя справа, он наверняка не собьется, не забудет о левостороннем движении. Подрулив к обочине, он развернул полученную в «Эйвис» карту лондонских улиц, уточнил маршрут, вновь перестроился вправо и поехал на Камден-Хай-стрит. Там он припарковался возле подъезда Даулендов, поднялся наверх, собрал вещи, отнес в машину рюкзак и вернулся в квартиру, чтобы оставить записку: «Уехал в страну полуночного солнца». Снова спустившись к машине, он сел за руль, поехал на север, к хайвэям и вскоре покинул Лондон.

День выдался мокрым, ненастным, над землей низко нависли пузатые серые тучи, то брызжущие черной метелкой дождя, то расступающиеся, освобождая путь лучу солнца, яркому, точно с полотна Блейка. Повсюду вокруг зеленели холмы, а между ними тянулись вдаль желтые, бурые, нежно-зеленые просторы полей. Поначалу всего этого – холмов, полей – было великое множество, но затем хайвэй свернул к Бирмингему и Манчестеру, и по обеим его сторонам потянулись плотные шеренги домов, одна за другой, одна за другой, разделенные узкими улочками без единого деревца, опрятными, ровными… и все же рукотворных пейзажей мрачнее этого Фрэнк в жизни еще не видал. Улицы, будто траншеи… Сомнений быть не могло: мир переполнен до самых краев. Очевидно, плотность населения, как в тех экспериментах с популяциями крыс, достигла уровня, на котором крысы массово сходили с ума. Что ж, объяснение – не хуже любого другого. В обоих случаях безумие прежде всего поражает особей мужского пола, охотников, защитников территории: рожденные, чтоб убивать ради пищи, а ныне запертые в крохотных ящиках, они-то первыми и свихнулись. «Я верю: Человек по природе своей таков-то и таков-то», – писал тот эдвардианский автор, и почему бы нет, однако факт остается фактом: все происходящее, по большей части, дело мужчин. Стратегия, дипломатия, войны, насилие, убийства…

Самый очевидный выход – передать управление миром в женские руки. Да, верно: Тэтчер и Фолкленды, Индира Ганди и Бангладеш… однако попробовать стоило бы: ведь хуже-то не станет наверняка! А если вспомнить о материнском инстинкте, возможно, положение улучшится. Взять да передать должности мужей «первым леди». Пускай мужчины воспитывают детей – пять, пятьдесят тысяч лет, по году за каждый год кровопролитного патриархата!

К северу от Манчестера Фрэнк миновал огромные радиовышки и нечто вроде энергоблоков ядерного реактора. С небес доносился гул реактивных истребителей. Двадцатый век… неужто тот эдвардианский писатель не замечал, куда катится мир? Почему? Возможно, человек просто не в силах вообразить себе будущее? А может, тогда, в 1902-м, положение не казалось настолько скверным? Глядя в будущее из эпохи процветания, современник короля Эдуарда видел впереди то же самое, ее продолжение, однако на смену ей пришло столетие немыслимых прежде ужасов. Теперь, глядя вперед из эпохи ужасов, сам Фрэнк по аналогии ждал от грядущего века чего-то запредельно ужасного, а благодаря новым технологиям уничтожения возможным становилось практически что угодно. Химическое оружие, ядерный терроризм, биологический холокост – наноубийцы, пронизывающие намеченную жертву насквозь; вирус в системе водоснабжения; особого рода смертоносный телефонный звонок; наркотики, пытки, нервные газы, мозговые имплантаты, превращающие человека в зомби; обычная пуля в голову; голод… способов, от высокотехнологичных до примитивнейших, не перечесть, тем более, что мотивы станут вески, как никогда. Рост населения при истощении природных ресурсов погонит людей в бой не за власть – за саму жизнь. Какая-нибудь крохотная страна под угрозой поражения вполне может спустить на соперника эпидемию и чисто случайно уморить население целого континента, а то и всего земного шара… одним словом, в сравнении с двадцать первым двадцатый век, чего доброго, покажется детскими шалостями.

Очнувшись от подобных раздумий, Фрэнк осознал, что миновал уже двадцать, а может, тридцать, а может, и шестьдесят миль, не замечая ничего вокруг. Автопилот на дорогах с обратным обычному порядком движения! Нет, так не годится. Нужно сосредоточиться.

Находился он чуть к северу от Карлайла. Судя по карте, добраться до Эдинбурга можно было двумя путями: свернув с хайвэя незадолго до Глазго, или на другую дорогу, поменьше, зато намного прямее. Ехать Фрэнк предпочел напрямик и, покинув хайвэй на ближайшей развязке, погнал автомобиль по A702, двухполосному шоссе, ведущему к северо-востоку. Черный асфальт был мокр от дождя, по небу быстро неслись темные тучи. Миль через семь на обочине мелькнула табличка «Туристский маршрут», а это значило, что в выборе он ошибся, но возвращаться назад не хотелось. Теперь он, пожалуй, во времени нисколько не потеряет, только работы предстоит больше: частые повороты, объезды, деревни со светофорами, узкие участки там, где дорога окаймлена живыми изгородями или заборами. Солнце склонилось к закату. Ехавший целый день, Фрэнк порядком устал. Казалось, черные грузовики, выскакивавшие навстречу из сумерек и пелены дождя, идут прямо на него, лоб в лоб. Вопреки всем инстинктам держаться левее, а не правее, удавалось все с большим и большим трудом. На этом уровне «право» и «лево» следовало поменять местами, однако на уровне ног все оставить по-прежнему – передачи переключаешь левой, не правой рукой, однако коробка устроена точно так же, и все это расплывалось, смешивалось меж собой, пока навстречу на полном ходу не вывернула громадина лесовоза. Фрэнк, как положено, принял влево, но вместо тормоза нажал на газ. Машина рванулась вперед, Фрэнк для надежности принял еще левее, и левые колеса, съехав с асфальта, угодили в топкий кювет, отчего машину вновь вынесло на дорогу. Фрэнк что было сил ударил по тормозам. Лесовоз с ревом пронесся мимо, а машина остановилась, развернувшись юзом на мокром асфальте.

Съехав к обочине, Фрэнк включил аварийку, а выбравшись из кабины, обнаружил, что бокового зеркала заднего вида с водительской стороны и след простыл. На месте зеркала осталось только прямоугольное углубление, две пары круглых, слегка вытянутых назад дыр от заклепок, да большое отверстие, гнездо для поворотного механизма, тоже пропавшего без следа.

Фрэнк обошел машину кругом, чтоб вспомнить, как выглядят боковые зеркала «Форда-Сьерры». Надежная, прочная конструкция из пластика и металла… Поискать надо бы. Но, прогулявшись вдоль дороги ярдов на сто назад, зеркала Фрэнк нигде не нашел. Исчезло, будто испарилось.

У окраины Эдинбурга он остановился и позвонил Алеку, одному из давних приятелей.

– Кто? Фрэнк Черчилль? Привет! Ты здесь? Ну, так заезжай!

Следуя его указаниям, Фрэнк доехал до центра города, миновал железнодорожный вокзал и углубился в лабиринт узких улочек. Левосторонняя параллельная парковка стоила ему всех оставшихся сил: подогнать машину к обочине удалось только с четвертой попытки. Но вот, слегка подпрыгнув на булыжной мостовой, «сьерра» остановилась. Заглушив мотор, Фрэнк выбрался из кабины, однако все тело продолжало вибрировать, будто огромный камертон, гудящий в вечернем сумраке.

Проезжавшие мимо машины озарял свет магазинных витрин. Пекарь, мясник, индийские деликатесы…

Жил Алек на третьем этаже.

– Заходи, старина, заходи! – Несмотря на энергичный тон, выглядел он откровенно неважно. – Я думал, ты в Америке! Что тебя к нам занесло?

– Сам не знаю.

Алек, сощурившись, взглянул на него и повел гостя в кухню, совмещенную с гостиной. За окном, над крышами окрестных домов, высился Эдинбургский замок. Против обыкновения молчаливый, Алек остановился у кухонного стола. Фрэнк бросил на пол рюкзак и подошел к окну. Неловко как-то… В прежние времена они с Андреа приезжали к Алеку с Сьюзен, ученой-приматологом, раз этак семь, а то и восемь. Тогда друзья жили в огромной, на три этажа, квартире в Новом городе, и по приезде Фрэнка с Андреа все четверо засиживались за бренди и разговорами в высоченной георгианской гостиной далеко за полночь. Как-то раз они вместе отправились путешествовать в Хайленд, а в другой раз, когда Фрэнк с Андреа провели в Эдинбурге неделю фестиваля[79], посетили все спектакли, все представления, какие только смогли. Теперь же Сьюзен с Алеком расстались, Фрэнк с Андреа развелись, и вся та, прошлая, жизнь рассеялась, будто дым.

– Я что, не вовремя?

– Да нет, не то, чтобы, – звеня тарелками в раковине, отвечал Алек. – У меня ужин с друзьями намечен, и ты к нам присоединишься… ты ведь еще не ужинал?

– Нет. Но я там, наверное, не ко двору придусь…

– Ничего подобного. Роджа с Пег ты, по-моему, знаешь, а развеяться нам всем очень даже не помешает, точно тебе говорю. Мы сегодня утром собирались на похоронах. Сынишка у наших друзей скончался. «Смерть в колыбели», как это называют.

– Господи Иисусе… То есть просто-напросто…

– Ага. Синдром внезапной смерти в младенческом возрасте. Отвезли его на день в ясли, а он уснул и не проснулся. Всего-то пяти месяцев от роду.

– Бог ты мой…

– Ага.

Вернувшись к кухонному столу, Алек налил в бокал «Лафройга».

– Виски будешь?

– Не откажусь.

Наполнив еще бокал, Алек осушил свой одним глотком.

– По-моему, в наши дни считается, будто достойные похороны помогают родителям справляться с такими вещами. И вот несут Том с Элизой гроб, а гроб-то – всего ничего… вот такой примерно.

С этим Алек развел ладони в стороны примерно на фут.

– Быть не может.

– А вот представь. Ни разу в жизни еще таких не видал.

Выпили молча.

Устроенный на втором этаже, над пабом, ресторан оказался роскошным, богемного толка заведением, специализирующимся на дарах моря. Там к Фрэнку и Алеку присоединились Пег с Роджем, еще одна семейная пара и женщина по имени Карен. Зоопсихологи, все они в течение двух следующих недель отбывали в Африку – Родж с Пег в Танзанию, а остальные в Руанду. Несмотря на утреннее событие, разговор за столом завязался легко. Попивая вино, Фрэнк слушал, как вокруг горячо обсуждают африканскую политику, проблемы съемки приматов, рок-музыку… О похоронах упомянули только раз, после чего все дружно склонили головы. Что тут особого скажешь? Разве что губу подожмешь.

– По-моему, так оно лучше, чем года в три или в четыре, – нарушил молчание Фрэнк.

Сидящие за столом уставились на него.

– О нет, – ответила Пег. – Я лично так не думаю.

Прекрасно понимая, что ляпнул глупость, Фрэнк решил оправдаться:

– Понимаете, я в том смысле, что… чем дольше, тем больше у них времени на…

Покачав головой, он беспомощно замолчал.

– Насколько я понимаю, речь о сравнении абсолютов, – мягко заметил Родж.

– Да. Именно, – согласился Фрэнк и поспешил поднести бокал к губам.

Ему очень хотелось продолжить. «Верно, – сказал бы он, – любая смерть есть абсолютная катастрофа, даже смерть малыша, еще не понимающего, не сознающего, что происходит, однако представьте, каково приходится тем, кто всю жизнь растил шестерых сыновей, а однажды утром, выйдя во двор, обнаружил их головы на газоне у крыльца! Быть может, этот абсолют несколько абсолютнее?»

Он был уже здорово пьян. Голова болезненно ныла, тело все еще трепетало после целого дня за рулем и шока от столкновения с зацепившим его лесовозом, а порожденный усталостью ступор намертво сковал его разум, включая моральные принципы, вывернул все наизнанку, и потому Фрэнк, стиснув зубы, сосредоточился на вине. Вилка в руке гудела, бокал дробно позвякивал о зубы, в зале было темно.

После ужина Алек, остановившись у двери подъезда, покачал головой.

– Нет, не готов я еще домой возвращаться, – сказал он. – Заглянем в «Презервейшн Холл»[80]? По средам там как раз на твой вкус. Традиционный джаз.

– Стоящий?

– На вечер сойдет.

В джазовый паб шли пешком – широким, мощенным булыжником бульваром под названием Грассмаркет, а после свернули на Виктория-стрит. У дверей паба оба остановились. Сегодня вечером вход оказался платным: обычную группу заменили фуршетом и выступлением полудюжины разных других групп. Весь сбор шел в пользу семьи одного музыканта из Глазго, недавно погибшего в автокатастрофе.

– Бог ты мой! – будто выругавшись, воскликнул Фрэнк и отвернулся от двери.

– А какая нам, собственно, разница? – придержал его Алек, вынимая бумажник. – Я плачу.

– Но мы уже поужинали.

Но Алек, не обращая внимания на возражения, вручил официанту на входе двадцать фунтов.

– Идем.

Просторный зал оказался набит битком – яблоку негде упасть. Огромный фуршетный стол ломился от мяса, хлеба, салатов и всевозможных морепродуктов. Взяв в баре по бокалу, Фрэнк с Алеком устроились на уголке окруженного плотным кольцом посетителей столика для пикника. Вокруг гомонили наперебой, да с таким жутким шотландским акцентом, что Фрэнк понимал не больше половины. На сцене сменяли друг друга выступающие из местных – постоянный традиционный джаз-банд, комик-пародист, певица с репертуаром из эстрады сороковых, исполнители кантри-вестерн… Алек с Фрэнком по очереди ходили к бару за добавкой, а между тем Фрэнк разглядывал и выступавших, и слушателей. Публика в пабе собралась разношерстная – всевозможные возрасты, всевозможные типы. Всякий, кто выходил на сцену, начинал выступление с пары слов о погибшем музыканте, очевидно, хорошо всем известном, молодом рокере довольно хулиганского поведения. Разбился он по пути домой, сев пьяным за руль после очередного концерта, и этому никто нисколько не удивлялся.

Около полуночи к их столику подсел какой-то изрядно разжиревший юноша. Похватав закуски со всех тарелок вокруг, он поднялся, будто кит, и, всколыхнув брюхом, ринулся к сцене, где готовилась к выступлению новая группа. Его появление зал встретил восторженным ревом. Взявши гитару, толстяк склонился к микрофону и принялся с пылом, неожиданно бойко наяривать попурри из ритм-энд-блюзов и ранних рок-н-роллов. Предшественников он со своей группой превосходил на голову. Паб обезумел. Большая часть слушателей поднялась, заплясала на месте. Юному панку, сидевшему рядом с Фрэнком и объяснявшему седовласой леди, за счет чего держит форму его ирокез, пришлось перегнуться через стол. «Кельтские поминки», – подумал Фрэнк, опорожнил кружку с сидром и вместе со всеми взвыл во весь голос: толстяк, ударив по струнам, заиграл «Рок-н-ролл мьюзик» Чака Берри.

После всего этого, когда группа в последний раз вышла на бис и Фрэнк с Алеком, пошатываясь, двинулись в ночь, к дому, на душе стало необычайно легко. Однако пока они сидели в пабе, на улице здорово похолодало, темные улицы опустели, а «Презервейшн Холл» стал всего-навсего крохотным деревянным ящичком света, погребенным под холодной каменной громадой города. Оглянувшись назад, Фрэнк обнаружил, что блики уличных фонарей на черном булыжнике мостовой Грассмаркет под ногами кажутся тысячами коротких белых строк, вроде имен, высеченных в черном граните, как будто вся земная поверхность замощена исполинским мемориалом.

На следующий день он тронулся дальше, на север, за Четвертым мостом свернул к западу, вдоль берега озера, а там – к Форт-Уильям и дальше, в глубину Хайленда. Над Аллапулом, среди болотистых голых холмов, торчали рыбьими плавниками крутые скалы. Повсюду блестела вода – то лужи, то озера, с самых возвышенных мест виднелись волны Атлантики, а за морем, на горизонте, едва-едва различимые, темнели вершины Внутренних Гебрид.

Фрэнк гнал и гнал машину на север. С собой у него имелся спальный мешок и пенковый коврик. Остановившись на смотровой площадке, он сварил на портативной газовой горелке суп, лег спать на заднем сиденье машины, а с рассветом проснулся и поехал дальше. За все это время он не обменялся ни с кем ни словцом.

В конце концов он достиг северо-западной оконечности Шотландии, и тут ему, хочешь не хочешь, пришлось направиться на восток, по шоссе, проложенному вдоль берега Северного моря. Вечером того же дня, и даже не слишком поздним, шоссе привело его к северо-восточной оконечности Шотландии. Доехав до доков, Фрэнк выяснил, что паром на Оркнейские острова отправляется завтра в полдень, и решил им воспользоваться.

Уединенного места для стоянки в окрестностях не нашлось, и потому на ночлег он остановился в отеле, поужинал в ресторанчике по соседству свежими креветками под майонезом с жареной картошкой и отправился спать. Наутро, в шесть, древняя старуха, заправлявшая отелем, постучала в дверь и сообщила, что через сорок минут отбывает еще паром, вне расписания, так не желает ли Фрэнк отправиться с ним? Ответив, что да, желает, Фрэнк поднялся, оделся, но тут почувствовал себя слишком усталым, решил дождаться обычного рейса, разделся и снова улегся в кровать. Однако вскоре ему сделалось ясно: как он ни устал, а сон его не берет. Ругаясь, едва ли не плача, он вновь поднялся и оделся. Старуха, жарившая внизу бекон, соорудила ему на дорогу пару толстенных сэндвичей, так как дождаться обычного завтрака он не успевал. Сэндвичи Фрэнк проглотил в кабине «сьерры», дожидаясь очереди на паром. Загнав машину в трюм, он запер дверцу, поднялся в жаркую, душную пассажирскую каюту, улегся на мягкие сиденья искусственной кожи и снова заснул.

Проснулся Фрэнк уже у пристани, в Стромнессе. На время забывший о том, как въезжал на паром, он поначалу никак не мог сообразить, куда подевался номер скрабстерского отеля, но, в изумлении выглянув наружу сквозь мутный от морской соли иллюминатор, увидел множество рыбачьих лодок и вспомнил обо всем. Он на Оркнеях…

В пути вдоль южного берега главного острова архипелага Фрэнк обнаружил, что представлял себе Оркнеи совершенно превратно. Он ожидал увидеть продолжение Хайленда, а вместо этого все вокруг оказалось куда больше похожим на восточные земли Шотландии, округлые зеленые низменности. Большая часть земель была отведена под пахоту или пастбища. Зелень полей, ограды, домики фермеров… все это чуточку разочаровывало.

Однако в крупнейшем из городов острова, Керкуолле, взгляд Фрэнка привлек готический собор, только очень маленький, можно сказать, карманный. Подобных Фрэнк в жизни еще не видал. Остановив машину, он вышел наружу, подошел ближе. Собор Святого Магнуса, строительство начато в 1137-м. Так давно, так далеко к северу! Неудивительно, что он так мал. Должно быть, стройку вели мастера с континента, переправленные сюда, в рыбацкую деревушку, и оказавшиеся среди домишек, насухо, без раствора, сложенных из дикого камня и крытых дерном. Странное же, наверное, то было явление, своего рода культурная революция… а завершенное здание на этом фоне наверняка выделялось, словно нечто инопланетное.

Но, обойдя дворец епископа по соседству, а после – небольшой музей, Фрэнк понял, что собор вряд ли мог показаться жителям Керкуолла чем-то настолько уж потрясающим. В те дни Оркнеи были, так сказать, перекрестком морских дорог, здесь встречались друг с другом скандинавы, и скотты, и англичане, и ирландцы, и все они привносили в культуру островитян, уходившую корнями прямиком в каменный век, нечто свое. Подумать только, некоторым из полей и пастбищ, мимо которых он проезжал, уже по пять тысяч лет!

А лица на улицах? Уверенные взгляды, яркие черты… Нет, его представления о местной культуре так же неверны, как и представления о земле. Он ожидал обнаружить здесь обветшалые рыбацкие поселения, приходящие в упадок по мере того, как жители их перебираются в крупные города, однако Керкуолл оказался совсем не таким. Куча говорливых, шумных компаний подростков, за уличными столиками у ресторанов в час ленча заняты все места… В книжных магазинах Фрэнку сразу же бросились в глаза большие отделы, посвященные местной тематике – путеводителям туристическим, путеводителям археологическим, истории, сказкам о море, романам. Около полудюжины авторов, очевидно, весьма популярных, пишущих только об островах! Похоже, местные жители искренне полагают Оркнеи центром мира.

Купив путеводитель, Фрэнк снова взял курс на север, вдоль восточного берега Мейнленда[81], к Брох-оф-Гернесс, развалинам крепости и деревни, населенной со времен Христа до скандинавской эпохи. Собственно брох[82] представлял собой округлую каменную башню высотой футов около двадцати. Стена толщиной, самое меньшее, в десяток футов, была сложена из плоских камней, подогнанных один к другому так точно, что дайма между ними не втиснуть. Стены домов окрестной деревни оказались гораздо тоньше: как объяснял путеводитель, от нападений ее жители укрывались в крепости. Прочитав эту сентенцию, Фрэнк согласно кивнул. Верно, монополией на зверства двадцатый век вовсе не обладал. Очевидно, здесь тоже творилось немало всякого – ну, разве что брох мог врага отпугнуть.

С берега открывался вид на узкий пролив, отделявший Мейнленд от островка под названием Раузи. Взглянув вниз, Фрэнк заметил в синей воде белые буруны, пенные гребни несущихся мимо волн. Очевидно, здесь сходились друг с другом несколько морских течений, и в эту минуту воды пролива мчались к северу быстрее всякой реки.

Следуя рекомендациям путеводителя, Фрэнк пересек остров с востока на запад. Впереди его ждали памятники неолита – Бродгар, Стеннесс и Мейсхау. Первые два представляли собой кромлехи, церемониальные кольца стоячих камней, а Мейсхау – курган с гробницей внутри.

Круг Бродгара оказался мегалитом внушительным, трехсот сорока футов в поперечнике. Более половины из шести десятков тысячелетних камней стояли на месте твердо, как в древние времена. Источенные дождями и ветрами, грубо отесанные глыбы песчаника обрели поразительную индивидуальность, сродни скульптурам Родена. Обходя кромлех, Фрэнк снова и снова любовался его красотой, игрой солнечных бликов на камне.

От Стеннесса, на вид куда менее впечатляющего, осталось только четыре каменных монолита колоссальной высоты. Стеннесс внушал скорее любопытство, чем благоговейный восторг. Как древним удалось поставить эти громадины на попа? До сих пор никому не известно…

Мейсхау с дороги казался всего лишь островерхим холмом, поросшим травой. Чтоб заглянуть внутрь, пришлось дожидаться организованной экскурсии, по счастью, начинавшейся через четверть часа.

К тому времени, как к памятнику подкатил пикап с невысокой, коренастой девушкой за рулем, других желающих осмотреть гробницу так и не появилось. Лет двадцати пяти, в «левисах» и красной ветровке, экскурсовод отперла калитку в ограде, окружавшей курган, поздоровалась с Фрэнком и проводила его по дорожке, усыпанной гравием, к входу, устроенному в южном склоне. Тут им пришлось, опустившись на четвереньки, проползти футов тридцать подземным ходом в три фута высотой.

– Во время зимнего солнцестояния заходящее солнце опускается за горизонт прямо напротив входа, освещая заднюю стену главной камеры, – оглянувшись, пояснила экскурсовод.

Ее «левисы» были новенькими, будто только что из магазина.

Главная камера гробницы поражала высотой свода.

– Ого, – выдохнул Фрэнк, выпрямившись и оглядевшись вокруг.

– Да, велика, – согласилась экскурсовод и принялась небрежно, по-домашнему, рассказывать о гробнице.

Стенами ей служили плиты вездесущего песчаника, вход обрамляли несколько чудовищных каменных монолитов. И – вот неожиданность: в двенадцатом веке (спустя четыре тысячи лет после постройки!) в гробницу вломился отряд скандинавских мореплавателей. Моряки просидели внутри трое суток, пережидая шторм, а ради времяпровождения вырезали на стенах руны, надписи, благодаря чему об этой истории и стало известно.

– «Счастлив тот, кто находит великие сокровища», – перевела девушка, указывая на строки. – А вот здесь: «Нет в мире женщины прекраснее Ингрид».

– Шутите?

– Так здесь написано. А вот сюда поглядите: тут и рисунки есть.

С этим экскурсовод указала на три изящные линейные фигурки, по всей вероятности, высеченные в камне лезвиями топоров – моржа, нарвала и дракона. Всех трех зверей Фрэнк уже видел в керкуоллских магазинах, вычеканенных из серебра – хочешь, в ухе носи, а хочешь, на шее.

– Просто прекрасно, – сказал он.

– Верный глаз был у этого викинга.

Зверей Фрэнк разглядывал долго, а после еще раз обошел камеру, чтобы взглянуть на руны. Многозначительный алфавит – угловатый, суровый… Экскурсовод, по всему судя, никуда не спешила и на вопросы отвечала весьма обстоятельно. Экскурсоводом она работала в летнее время, а зимой шила килты и свитера. Да, зимы темны, но не слишком-то холодны. Средняя годовая температура – около тридцати.

– Здесь так тепло?

– Да. Гольфстрим, понимаете? Оттого и в Британии настолько тепло, и, кстати сказать, в Норвегии.

В Британии так тепло…

– Понимаю, – осторожно согласился Фрэнк.

Оказавшись снаружи, он заморгал, сощурился в лучах яркого солнца, не так давно миновавшего зенит. Он только что вышел из гробницы, построенной пять тысячелетий назад. Внизу, у озера, виднелись стоячие камни обоих кромлехов. Нет в мире женщины прекраснее Ингрид… Отсюда Круг Бродгара казался кольцом черных точек близ серебристой глади воды. Еще один мемориал, только о чем он должен был напоминать, давным-давно позабыто. О великом вожде; о смерти одного года и рождении следующего; о луне, солнце и планетах вокруг или о чем-то ином, куда проще? «Вот они, мы», – чем плохо?

Судя по солнцу, до вечера было еще далеко, и потому Фрэнк здорово удивился, взглянув на часы. Как, уже шесть? Потрясающе. Да это ведь все равно, что его процедуры! Только лучше: свежий воздух, солнце, ветер… Что, если лето проводить на Оркнеях, а зиму на Фолклендах – там, говорят, почти то же самое?

Снова доехав до Керкуолла, он поужинал в ресторане отеля. Официантка, рослая, симпатичная женщина лет сорока, спросила, откуда он, а Фрэнк расспросил ее, когда ждать наплыва туристов (в июле), сколько в Керкуолле жителей (наверное, тысяч с десять) и чем она занимается в зимнее время (счетоводством). Ужин состоял из поджаренных гребешков и бокала белого вина. Покончив с едой, Фрэнк вернулся в «сьерру» и развернул карту. Ночевать он предпочел бы в машине, но укромного места для стоянки пока присмотреть не успел.

Северо-западная оконечность Мейнленда выглядела весьма многообещающе, и потому он вновь пересек остров, еще раз миновав Стеннесс и Бродгар. Камни Бродгара чернели над западным горизонтом, окаймленные оранжевым, розовым, белым и пурпуром.

В самом северо-западном уголке острова, на мысу Баккой, обнаружилась небольшая автостоянка, совершенно безлюдная поздним вечером. Великолепно. От подножия мыса тянулась вдаль перемычка, низинка, в этот час залитая приливом, а в сотне ярдов за ней возвышался островок под названием Бро-оф-Берсей, плоская глыба песчаника, наклоненная к западу так, что со стоянки ее вершина была видна целиком. У ближнего берега островка среди зеленой травы темнели руины и домик музея, а на западной его оконечности имелся небольшой маяк. Определенно, завтра на все это стоило взглянуть поближе.

К югу от мыса западный берег острова плавной дугой изгибался назад, образуя широкую, открытую всем ветрам бухту. За бухтой виднелись прекрасно сохранившиеся развалины дворца шестнадцатого века. Заканчивалась бухта утесом под названием Марвик-Хед, а на вершине утеса стояла башня, с виду похожая на еще один брох, но оказавшаяся, как гласил текст путеводителя, Мемориалом Китченера. Именно здесь, невдалеке от берега, в 1916-м, подорвавшись на мине, затонул крейсер королевского флота «Хэмпшир», а с ним погибли в воде шестьсот человек, включая Китченера.

Как странно было все это видеть… Еще пару недель (а будто бы пару лет) назад Фрэнк читал о том, что немецкие солдаты на передовой, узнав о гибели Китченера, от радости принялись звонить в колокола, колотить о сковороды и котелки, и этот звон разнесся вдоль немецких траншей от бельгийского берега до швейцарской границы.

Развернув спальный мешок и пенковый коврик в багажном отсеке, он лег спать. Для освещения у него имелась с собою свеча, однако читать не хотелось. Внизу грохотал прибой. За окном еще не совсем стемнело: вечерние сумерки северного лета оказались на удивление долгими. Солнце словно бы не опускалось, а скользило направо, и тут Фрэнк вдруг понял, каково в середине лета за полярным кругом: склоняясь вправо, солнце касается северного горизонта и снова полого поднимается в небеса. Определенно, ему нужно туда, на Крайний Север!

Машина слегка покачивалась под порывами ветра. Ветер не утихал весь день, а вполне вероятно, вообще никогда – оттого и деревья здесь, на островах, не растут. Лежа на спине, Фрэнк глядел в потолок. Палатка из машины вышла прекрасная: ровный пол, никаких тебе течей… Засыпая, Фрэнк снова представил себе окопное торжество, праздник шириной в милю и тысячу миль в длину.

Проснулся он на рассвете, незадолго до пяти утра. Его тень и тень от машины тянулись вдаль, в сторону бро, по-прежнему остававшегося островом, так как перешеек вновь оказался под водой. Очевидно, он обнажается только в отлив, часа этак на два.

Позавтракав в машине, Фрэнк решил не дожидаться отлива и поехал на юг, вокруг бухты Берсей, мимо Марвик-Хед, к бухте Скайл. Утро выдалось тихим, спокойным, однополосная дорога принадлежала ему одному. Вокруг зеленели пастбища, из труб фермерских домиков поднимался, тянулся к востоку дым. Домики все как один были белыми, крытыми шифером, с двумя белыми дымоходами справа и слева. Невдалеке от дороги и в глубине пастбищ виднелись развалины точно таких же домиков.

На следующей стоянке обнаружилось пять-шесть машин. Среди высокой травы у берега бухты виднелась тропинка, ведущая к югу. Пройдя ею около мили вдоль берега, Фрэнк миновал большой, похоже, до сих пор обитаемый особняк девятнадцатого века. Чуть дальше, у южного края бухты, впереди показалась невысокая волноотбойная стенка из серого бетона, небольшое современное здание и какие-то ямы среди прибрежной травы. На вид – ямы как ямы, однако ноги сами собой ускорили шаг, направляясь к группе, сгрудившейся вокруг человека в твидовом пиджаке. Еще один экскурсовод? Да. Вот оно, Скара-Брей.

Ямы в земле зияли на месте рухнувших кровель домов, построенных в каменном веке, а затем занесенных песком так, что пол ушел под землю на добрых двенадцать футов. Стены и все остальное внутри были сложены из тех же каменных плит, что и все прочее на острове, с той же точностью подогнанных одна к другой. Каменные очаги, каменные каркасы кроватей, каменные шкафы – из-за нехватки дерева, как пояснил экскурсовод, большая часть мебели делалась из камня, который всегда под рукой, потому-то мебель и уцелела доныне с тех давних пор.

Штабеля плит коротких служили опорой плитам большей длины – точно так же, из досок, уложенных на кирпичи, обычно делают полки студенты колледжей. Полки для посуды были устроены прямо в кладке стен. В одном из домов Фрэнк углядел что-то вроде каменного буфета со ступой и пестом внизу. Все выглядело необычайно знакомым: сразу же ясно, что для чего.

Между домами пролегали узкие проходы. Некогда они, очевидно, тоже были крытыми: балки из плавника, а может, китовьих ребер, поверх балок кровля из дерна над всем поселением, так что во время сильных штормов жители могли вовсе не выходить наружу. «Первый в мире торговый центр», – подумалось Фрэнку. Среди плавника обнаружились стволы канадских елей, приплывшие, ни много ни мало, от берегов Северной Америки. Снова Гольфстрим!

Стоя за спинами группы из семи человек, Фрэнк слушал экскурсовода – бородатого, крепко сложенного, лет пятидесяти – и глядел вниз, в жилища древних оркнейцев. Подобно девушке из Мейсхау, экскурсовод знал свое дело прекрасно: расхаживал от дома к дому без какого-либо очевидного плана, делился познаниями обстоятельно, неторопливо, без заученных штампов. Обитаемым селение оставалось около шестисот лет, начиная примерно с трехтысячного года до нашей эры. Как раз в то время были сооружены Круг Бродгара и Мейсхау, а значит, здешние жители, весьма вероятно, тоже участвовали в их строительстве. Бухта скорее всего в те времена представляла собой пресноводный пруд, отделенный от моря перешейком. Проживало здесь человек пятьдесят-шестьдесят, а жизнь их в немалой мере зависела от коров, овец и, разумеется, от даров моря. После того, как деревню забросили, дома были занесены песком, а поверх заросли травой. В 1850-м сильный шторм, сорвавший слой дерна, обнажил их, и дома оказались совершенно целыми, нисколько не пострадавшими, если не считать крыш…

Просачивающаяся сверху вода скруглила, сгладила все острые грани, все шероховатости, и теперь каждая плита сверкала на солнце, словно отполированная. Каждый дом – блестящее произведение искусства, и вдобавок построен пять тысяч лет назад, однако так знаком и привычен: те же потребности, те же решения… Охваченный дрожью, Фрэнк только сейчас заметил, что смотрит на все это в буквальном смысле с отвисшей челюстью. Закрыв рот, он едва не расхохотался в голос. Порою рот, разинутый от изумления, так естественен, материален, безотчетно искренен…

Вскоре остальные туристы ушли, но он продолжал бродить по селению. Почуяв в нем собрата, энтузиаста, экскурсовод присоединился к нему.

– Совсем как во «Флинтстоунах», – со смехом заметил Фрэнк.

– Э-э… где?

– Так и ждешь, что в очередном доме окажется каменный телевизор и тому подобное.

– О да. Выглядит очень по-современному.

– Просто чудо.

Фрэнк шел от дома к дому, экскурсовод следовал рядом, и мало-помалу оба разговорились.

– Отчего тот дом называется домом вождя?

– На самом деле это всего лишь догадки. В нем все чуточку больше, лучше, чем в остальных. В нашем мире такой дом принадлежал бы вождю.

Фрэнк понимающе закивал.

– А вы живете где-то неподалеку?

– Да.

Экскурсовод указал на небольшой жилой дом за пределами поселения. Когда-то он владел отелем в Керкуолле, но продал его: Керкуолл всегда казался ему слишком уж суматошным. Продал отель, получил место экскурсовода, переехал сюда и очень этому рад. Сейчас получает ученую степень по археологии, заочно. И чем больше узнает, тем лучше понимает, что это за чудо, жить и работать здесь: в конце концов Скара-Брей – один из важнейших археологических памятников во всем мире. Лучшего нет нигде. Нет надобности строить догадки о меблировке и утвари…

– А главное, все это так ясно показывает, насколько их мышление было подобно нашему!

Именно. Именно.

– А отчего же они, в конце концов, ушли отсюда?

– Этого не знает никто.

– Вот как…

Наверное, двинулись дальше.

– По крайней мере следов боя не обнаружено.

– И то хорошо.

Экскурсовод спросил, где Фрэнк остановился, и Фрэнк рассказал о «сьерре».

– Понимаю! – воскликнул новый знакомый. – Ну что ж, если вам нужно воспользоваться ванной, ванная там, на задах дома. К примеру, побриться… похоже, такой возможности вам давненько не представлялось.

Со скрипом почесав щетину на подбородке, Фрэнк покраснел. Правду сказать, о бритье он перестал вспоминать задолго до отъезда из Лондона.

– Спасибо, – сказал он. – Возможно, поймаю вас на слове.

Затем они еще малость побеседовали о руинах Скара-Брей, а после экскурсовод отошел к волноотбойной стенке, предоставив Фрэнку спокойно гулять среди древних домов.

Гуляя, Фрэнк заглядывал в комнаты, мерцавшие, словно освещенные изнутри. Шесть веков долгих летних дней и долгих зимних ночей… Может быть, они взяли да на Фолкленды уплыли? Те самые пять тысяч лет назад.

Перед уходом он попрощался с экскурсоводом издали, а тот помахал в ответ. По пути назад Фрэнк остановился и оглянулся. Под ковром облаков ветер трепал высокие травы у берега. Каждый колышущийся стебелек отчетливо различим, подбрюшья туч украшены зубчатыми фестонами, и все это окаймлено тоненьким, едва заметным ореолом серебристого света…

Обедал он в Стромнессе, невдалеке от доков, любуясь рыбачьими лодками, покачивавшимися на якорях. Солидный, внушительный флот: металл, резина, яркие пластиковые буйки… После обеда он вновь сел за руль, обогнул Скапа-Флоу и проехался по мосту через восточный пролив – тот самый, который его однофамилец Уинстон приказал перегородить затопленными судами. Небольшой островок на юге был сплошь покрыт зелеными полями и белыми сельскими домиками.

Чуть позже Фрэнк не спеша вернулся к мысу Баккой, а по пути завернул поглядеть на руины дворца ярлов шестнадцатого века. В главном зале, лишенном кровли, мальчишки азартно гоняли футбольный мяч.

Настало время отлива. Отступившее море обнажило мостик из бетонных плит, уложенных поверх россыпей мокрого бурого песчаника. Припарковавшись, Фрэнк вышел из машины и двинулся навстречу крепкому ветру, к Бро-оф-Берсей.

Развалины поселения викингов начинались у самого берега: подточенная волнами, часть строений рухнула в море. Поднявшись наверх, Фрэнк оказался среди частого лабиринта стен высотой по колено. В сравнении со Скара-Брей городок этот был довольно крупным. Посреди скопища невысоких фундаментов поднимались до уровня плеч стены церкви. Двенадцатый век, претенциозный романский стиль, однако всего пятьдесят футов в длину да двадцать в ширину! Вот уж, действительно, карманный собор. Тем не менее к церкви примыкал монастырь, а кое-кому из молившихся в ней довелось повидать Рим, Москву, Ньюфаундленд.

До викингов здесь жили пикты: развалины нескольких пиктских построек лежали чуть ниже скандинавских. Очевидно, пикты ушли с островка до появления скандинавов, хотя полной ясности на сей счет в хрониках не имелось. Ясно было одно: люди жили на острове с давних-давних времен.

Без спешки оглядев развалины, Фрэнк двинулся наверх, к западу. От маяка на утесе, современной белой постройки с широкой, приземистой башней, его отделяли всего-то несколько сотен ярдов.

За маяком склон, преграждавший путь ветру, заканчивался. Поднявшись к краю обрыва, Фрэнк покинул укрытие, и неожиданный шквал едва не сбил его с ног, однако он устоял и устремил взгляд вниз.

Ну вот, наконец-то! Наконец-то хоть что-то выглядит именно так, как он и ожидал! До воды было далеко-далеко, возможно, футов сто пятьдесят. Вдоль утеса тянулись книзу жуткие трещины, исполинские глыбы камня угрожающе кренились вперед, словно в любую минуту, от любого толчка готовые рухнуть в волны. Громады утесов ослепительно сверкают на солнце, прибой крушит в щебень подножие скал… столь очевидный, столь пафосный Край Европы – и не захочешь, а расхохочешься. Прекрасное место, чтоб броситься вниз. Покончить с болью и страхом, следом за Хартом Крейном[83] прыгнуть с кормы Европы… вот только здесь скорее не корма, а нос. Нос титанического корабля, несущегося на запад, рассекающего волны так, что дрожь пятками чувствуешь. Тонущего корабля – это Фрэнк чувствовал тоже: тряска, качка, последний ленивый крен… Что ж, если так, прыгать в море по меньшей мере бессмысленно. Конец настанет хоть так, хоть эдак. Навалившись грудью на ветер, чувствуя себя пиктом, а может, викингом, Фрэнк понимал, что дошел до точки – до конца континента, конца столетия, конца культуры.

Но вдруг из-за Марвик-Хед, с юга, вывернуло суденышко, тихоходная рыбацкая лоханка из Стромнесса. Рисково взлетая на гребни высоких волн, она устремилась в открытое море, на северо-запад, к… а в самом деле, куда? Островов дальше нет. Только Исландия, Гренландия да Шпицберген. Куда этот рыбак направляется на ночь глядя, перед самым закатом, да при таком крепком западном ветре?

Охваченный странным восторгом, Фрэнк долгое время смотрел тральщику вслед, пока суденышко не превратилось в темную точку у самого горизонта. Море покрылось барашками пены, ветер крепчал, набирал силы; чайки, подхваченные токами воздуха, одна за другой опускались на скалы внизу. Скользившее к северу солнце склонилось к самой воде, катерок вдалеке казался не больше щепки, и тут Фрэнк вспомнил о мостике к Мейнленду. О приливе.

Сбежав вниз, к воде, он с замиранием сердца увидел, что бетонные плиты заливает белой, кипучей волной, прихлынувшей справа. Застрянешь здесь – придется вламываться в музей или жаться в уголке церкви до утра… но нет, накрывшая бетон волна отступила. Если поторопиться…

Грохоча подошвами, Фрэнк миновал лестницу и со всех ног помчался по шероховатому бетону. Слева над водой возвышались десятки параллельных гребней песчаника, но правую сторону уже затопило, а разбившаяся о плиты волна вновь захлестнула мостик, вымочив штаны до колен, наполнив морской водой башмаки и перепугав Фрэнка сверх всякой разумной меры. Выругавшись, он побежал дальше.

Вот и скала, и пять ступеней наверх. Возле машины он остановился, с трудом перевел дух, забрался на пассажирское место, снял башмаки, носки и штаны, переоделся в сухое, сменив башмаки на кроссовки, и снова вышел наружу.

Усилившийся ветер дул ровно, яростно, точно стремясь сорвать с места, поднять к небесам и машину, и мыс, а заодно и весь океан. Приготовление ужина обещало стать задачей нелегкой: от ветра машина защищает из рук вон плохо; задувая под днище, ветер погасит пламя горелки.

Развернув пенковый коврик, Фрэнк прислонил его стоймя к подветренному борту «сьерры» и подпер мокрыми башмаками. Вместе с бортом коврика оказалось довольно, чтобы кое-как укрыть от ветра крохотный синий венчик огня. Усевшись на асфальт рядом с горелкой, Фрэнк устремил взгляд на огонь и на море. Под натиском ураганного ветра бухта Берсей вспенилась от края до края, стала скорее белой, чем голубой. Машина покачивалась на амортизаторах. Солнце наконец полого соскользнуло в море, за горизонт, однако синие сумерки обещали затянуться еще на долгое, долгое время.

Когда вода закипела, Фрэнк всыпал в котелок пакетик «Кнорра», размешал варево, подержал на огне еще пару минут, выключил газ и принялся за еду, черпая исходящий паром гороховый суп прямо из котелка. Ложка супа, ломтик сыра, ломтик салями, глоток красного вина из жестяной кружки, еще ложка супа… Ужин в такой обстановке доставлял невероятное, абсурдное удовольствие: ветер, небось, просто в ярости!

Покончив с едой, Фрэнк отворил дверцу «сьерры», убрал внутрь походную кухню, надел ветровку и непромокаемые штаны, обошел автостоянку, а затем прошелся по невысокой скалистой кромке мыса Баккой, любуясь Северной Атлантикой, раздираемой в клочья штормовым ветром, разгулявшимся во всю мощь. Точно так же ходили здесь люди и до него, многие тысячи лет. В густо-синем вечернем сумраке казалось, будто шторм не закончится, не утихнет вовек.

В конце концов Фрэнк вернулся к машине, достал из рюкзака блокноты и вновь подошел к краю мыса. Ветер хлестнул по уху, точно ладонью. Усевшись, Фрэнк свесил с обрыва ноги. Океан окружал его с трех сторон, ветер свистел над головой слева направо, горизонт стал границей чернейшей синевы с самой синей из черных красок на свете. Фрэнк поболтал ногами, постучал каблуками о камень. Света как раз хватало, чтоб отличить исписанные страницы от чистых. Их-то он и принялся срывать со спиралей, скатывать в шарики и швырять прочь. Белые мячики один за другим улетали вправо и тут же исчезали во мраке, среди пенных волн. Расправившись со всеми записями, Фрэнк выдернул из скреплявших блокноты спиралек зубчатые бумажные ленточки и тоже швырнул их в море.

Над мысом заметно похолодало, натиск ветра не ослабевал. Вернувшись к машине, Фрэнк устроился на пассажирском месте, а блокноты бросил на сиденье водителя. Западный горизонт затянуло густой синевой. Должно быть, уже не меньше одиннадцати.

Посидев в темноте, Фрэнк зажег свечку и поставил ее на приборную доску. Машина покачивалась на ветру, пламя свечи заплясало, затрепетало на фитильке, черные тени в кабине задрожали точно в том же ритме, что и огонек.

Фрэнк развернул один из блокнотов. Под отсыревшей картонкой обложки осталась всего пара-другая страниц. Отыскав в рюкзачке для прогулок ручку, он прикрыл страницу рукой, коснулся кончиком стержня бумаги в колеблющейся тени ладони и написал: «Я верю: Человек по природе своей добродетелен. Я верю: в грядущем веке нас ждет жизнь куда более мирная, куда более обеспеченная, чем когда-либо прежде в истории».

В темноте за стеклом протяжно выл ветер.

Мьюр на Шасте

Перевод Д. Старкова

– Твоему великодушию непременно должна быть граница, – сказал Эмерсон, будто за неделю знакомства, проведенную среди райских кущ Йосемити, возможно разобраться в чертах чужого характера, во всех его гранях и острых углах.

Однако совет его, если вдуматься, определенную ценность имел, так как все грани и острые углы характера Мьюра были надежно погребены под залитыми солнцем лесными полянами, в журчании ручья, и, может быть, старый философ просто хотел сказать, что скрывать острых углов характера ни к чему, что в жесткости характера нет ничего дурного. Действительно, ценный урок.

«Шаста – гора совершенно эмерсоновская», – думал Мьюр, сидя на одном из зубцов ее вершины. В юности она вознеслась к небесам, поднялась над окрестными равнинами на десять тысяч футов, теперь же состарилась, покрылась корой ледника, просторный пик ее округлился, кратер зарос землей, созидательный жар поостыл. Однако вдоль склонов по-прежнему тянулись острые выступы застывшей лавы, а огня, поднимавшегося из недр горы, вполне хватало, чтоб вскипятить жидкую грязь в озерце невдалеке от вершины, а главное – сама заснеженная громада горы, уединенной, могучей, задумчивой, богоподобной. Точно таким же был и он, Эмерсон…

Мьюр взвесил в ладони медный барометр. В то утро он и его знакомец, Джером Биксби, поднялись на Шасту, чтоб сделать кое-какие метеонаблюдения, однако на самом деле метеонаблюдения были всего лишь поводом взойти наверх и оглядеться вокруг. Отсюда, с вершины, горы виднелись повсюду – Береговой хребет, Сискию, Тринити Алпс, и северная Сьерра, и заснеженный, плосковерхий Лассен – горы на всех румбах компаса, дикая мешанина хребтов и пиков.

Из долин на глазах поднимались, переплескивались через горные гребни пушистые облака, вскоре укрывшие все вокруг, кроме Шасты. Мьюр оказался на снежном островке посреди облачного океана. На западе вспухала, росла грозовая туча. Сверкающий «лоб» грозы казался твердым, как мрамор. Окинув тучу взглядом ценителя, чувствуя, как ветер треплет бороду, пронизывает насквозь ткань куртки, Мьюр замер в восторге, охватывавшем его при каждом восхождении на гору… однако Биксби уже плелся к нему, увязая в белом снегу, укрывавшем вершину, – ни дать ни взять, угодивший в сугроб муравей. Биксби ждал его ниже, на склоне, но сейчас, пыхтя, одолел невысокий каменный гребень (все, что осталось от стенки кратера, высшую точку горы) и, едва подойдя к Мьюру, заговорил:

– Спускаться пора: гроза на нас движется!

– Еще серия замеров, – раздраженно откликнулся Мьюр.

Показания приборов его, правду сказать, ничуть не заботили: просто уж очень спускаться вниз не хотелось.

Так ли, иначе, оба остались на вершине горы. Вскоре ветер окреп, посвежел, а чистый воздух над головой подернулся прядями тумана вроде оческов шерсти. Стоило Мьюру покончить с измерениями, обоих окутала туча, ветер усилился, а как только он следом за Биксби преодолел стенку кратера, шестигранные градины застучали по истерзанному красному камню, глухо забарабанили по слежавшемуся снегу и по спине.

Пока они с трудом пробивали себе путь на запад, мимо шипящих фумарол горячего источника, между глыб черной лавы, с неба волнами повалил снег, да настолько густой – порой даже собственных ног не разглядишь. Порывы ветра хлестали по уху, кристаллики снега жалили щеки, а вокруг вмиг стало так холодно, что Мьюр, охваченный любопытством, остановился и вынул термометр. В какие-то десять минут температура воздуха упала на двадцать два градуса, опустившись ниже нуля.

Среди туч неярко сверкнула молния, над склоном загрохотало так, что раскаты грома эхом отдались во всем теле.

– Ух ты! – завопил Мьюр, сам не расслышав своего голоса.

Лицо его озарилось широкой улыбкой. Сказать откровенно, грозы в горах он любил, а попадал под них столько раз, что давно убедился: никакие грозы, никакие метели не страшны, если продолжать двигаться, так как тепла разогретого движением тела вполне довольно, чтоб устоять перед любой непогодой. Потому Мьюр и сейчас шел вперед, сквозь сокрушительную, воющую круговерть вьюги, ветра и грома, склонив книзу голову, а грудью словно тесня назад старшего брата самого Геркулеса, радостно хохоча над кипением страсти, великолепием буйства грозы, над ее грубой мощью, достойной олимпийских богов, над ее безоглядным бесчинством…

Однако за всем этим он совершенно забыл о Биксби, а Биксби, надо сказать, поотстал так, что скрылся из виду. Укрывшись за огромной глыбой застывшей лавы, одной из вех на пути вдоль гребня, Мьюр подождал минуту-другую. Вскоре из пелены снега появился и Биксби. С первого же взгляда было ясно: ему, в отличие от Мьюра, вовсе не весело.

Оба прижались друг к другу, защищенные от ветра камнем. Над головами то и дело сверкали причудливые сполохи молний, гром и вой ветра начисто заглушали голос.

– Дальше идти нельзя! – прокричал Биксби.

– Что? – в изумлении переспросил Мьюр.

– Дальше идти нельзя!!!

– Надо! Иначе никак!

– Это же верная смерть!

– Ничего подобного… вдоль гребня пойдем, путь мне известен!

– Место слишком открытое!

Именно по этой причине держаться гребня и следовало. На склонах, куда ни сунься, наверняка накроет лавиной, а нет – заплутаешь в пурге и забредешь на ледник, а вот скальный гребень, когда с него сдует снег, станет твердым, надежным путем к спасению. Да, ветрено здесь, спору нет, но человека со скал никакой ветер не унесет: особо сильные, угрожающие порывы всегда можно переждать лежа.

Раздосадованный, Мьюр пустился в объяснения, но Биксби слушать ничего не желал.

– Нельзя идти дальше! – вновь заорал он, замотав головой.

Выглядел спутник, как ни в чем не бывало: с виду спокоен, истерических ноток в голосе не слыхать… однако от своего отступаться он явно не собирался, а когда Мьюр выкрикнул:

– Я путь вдоль гребня наизусть помню! – уставился на Мьюра, точно на умалишенного.

А гром грохотал, а ветер свистел над гребнем, раздираемый миллионами острых клыков застывшей лавы, визжал, плакал, выл, перекрывая голоса жалких людишек.

– Вниз идти нужно! – снова закричал Мьюр. – Другого выхода нет!

– Нельзя вниз, нельзя! Не дойдем! Погибнем!

– Если остановимся, точно погибнем! – не на шутку разозленный, ответил Мьюр.

Вот недоумок, неужели всерьез думает, будто этого камешка хватит, чтоб уберечь их?

– Другого выхода нет! – повторил он.

Но Биксби качал головой. В эту минуту он очень напоминал отца Мьюра, упорно твердящего одну из библейских догм.

– Я дальше не пойду!

– Здесь оставаться нельзя!

– Я дальше не пойду!

И ведь, действительно, не пойдет. Страх вселяет в людей упорство, перед которым пасует даже самая безупречная логика.

В бешенстве Мьюр рванул себя за бороду.

– Что ты предлагаешь?! – прокричал он.

Биксби утер снег с лица, огляделся, моргая, будто корова.

– В фумаролах тепло, – сказал он.

– Фумаролы кипят! – заорал Мьюр. – Там раскаленные ядовитые газы!

Злость распирала грудь. Как ему захотелось схватить этого тупицу за ворот да встряхнуть хорошенько, чтоб вспомнил о мужестве!

Но Биксби, сгорбившись, шатаясь из стороны в сторону под натиском ветра, уже ковылял назад, к фумаролам.

– Дурак! – крикнул Мьюр ему вслед и обругал его, на чем свет стоит.

Сам он остался за камнем, выискивая среди туч хоть какую-то брешь, способную послужить аргументом в споре, помочь убедить Биксби продолжить путь, но ничего подходящего не нашел. Гроза разгулялась вовсю, и Мьюр вдруг понял: злость на Биксби – не что иное, как опосредованное проявление его собственных страхов. Оставить спутника он не мог, и посему оба оказались в нешуточной беде.

Фумаролы невдалеке от вершины являли собою последние жалкие рудименты былого вулканического великолепия Шасты. Раскаленные газы, пробивавшиеся наверх сквозь трещины в жерле кратера, вырывались наружу в небольшой впадине на западном склоне, где, нагревая смесь талого снега с песком и вулканическим пеплом, породили на свет озерцо черной, непрестанно кипящей грязи.

К нему-то Мьюр и подошел. На холоде, принесенном грозой, озерцо окуталось клубами густого пара. Жутковатое зрелище… казалось, тучи не только несутся над головой, но и рвутся наверх из самих недр горы. Биксби, съежившись в комок, жался к краю озерца. Мьюр твердым шагом подошел к нему. Биксби поднял взгляд.

– Вот! Здесь не замерзнем!

– О да, не замерзнем, это уж точно! – саркастически хмыкнул Мьюр. – А от ожогов как убережемся? А легкие от едких газов как защитим? А как будем спускаться с горы в промокшей одежде? Хоть в грозу, хоть при ясной погоде замерзнем в пути! Придется остаться здесь до утра, а как знать, что за погода будет назавтра?

Биксби самым позорным образом задрожал.

Мьюр, задержав дыхание, глубоко, тяжко вздохнул. Ничего не попишешь, дело безнадежное. Присев на корточки, он оглядел курящуюся паром яму, окаймленную снегом. Все тепло, источаемое грязью, ветер сразу же уносил прочь, так что «убежище», занимавшее площадь не меньше четверти акра, в высоту достигало не более осьмушки дюйма. Ни дать ни взять, объятия Сциллы и Харибды…

Снова вздохнув, Мьюр шагнул за край ямы и сразу же погрузился в грязь по колено. Жар ощутимо обжигал икры. Извергающая пузыри газа грязь выглядела, словно жидкая лава. Однако с наветренной стороны озерца газ им, пожалуй, ничем не грозит, пока ветер не переменится… а ветер меняться, похоже, не собирался: ревел, дуя с запада, пронизывал одежду насквозь. На таком ветру долго не протянуть. Глухо рыча, Мьюр присел у самого края, там, где помельче, погрузившись в грязь до самых плеч. Штаны, а за ними куртка с рубашкой, тут же отяжелели, пропитываясь горячей водой. Мьюр лег на спину, примостил голову на заснеженный бережок, вытянулся в грязи во весь рост, точно в ванне. Змейки поземки щекотали лицо. Порядком онемевший нос явственно чуял вонь серы. Разогретая грязь обжигала кожу, но, следовало признать, превосходно спасала от студеного ветра. Смех вырвался из горла, словно газ из грязи, но тут струйка рвущихся кверху газовых пузырей обварила спину. Вскрикнув от боли, Мьюр поспешил повернуться на бок, а локтем сгреб к обожженному месту побольше снега пополам с грязью. От серной вони закружилась голова. Теперь грязь облепила его целиком, штаны и куртка промокли до нитки. Биксби приходилось нисколько не лучше, однако, поднявшись на ноги, оба немедля превратятся в обледеневшие статуи. Деваться некуда.

Лежа в озерце, обоим то и дело приходилось ворочаться с боку на бок, погружая в грязь замерзшую руку и выставляя наверх обваренную. О ходе времени оповещала боль. Непогода не унималась, свист ветра отрезал путников друг от друга, и с тем же успехом каждый мог бы застрять здесь в одиночестве, если б Мьюр время от времени, подняв голову, не окликал Биксби, на что Биксби отвечал неразборчивым криком, и оба вновь умолкали, уходили в себя. Снег валил густо – не продохнешь, заметал части тела, торчащие над поверхностью, и тут же превращался в корку льда, потрескивавшую, стоит лишь шевельнуться.

Солнце, очевидно, село: вокруг стало черным-черно. Бывало, грязь казалась чернее неба, бывало, небо казалось чернее грязи. Точно такая же тьма затянула весь мир многие годы назад, когда Мьюр на время ослеп. Напильник летит прямо в глаз, внутриглазная жидкость течет на ладонь, со стороны пострадавшего глаза все вдруг темнеет… а после, той же ночью, дрожа под чужим одеялом, Мьюр обнаружил, что тьма неумолимо застилает и второй глаз. Так он оказался в мире, лишенном света. Вот это действительно было страшно; естественная, природная темнота, окутавшая все вокруг, не шла с той ни в какое сравнение. Что такое буйство грозы? Стихия, знакомая и любимая. Возведу очи мои к горам… и узрю. В слепоте Мьюр провел три недели, три недели выслушивал заверения докторов и скрывал ужас, а когда зрение восстановилось, ушел от собственной жизни и никогда не вернулся к ней, ни разу не оглянулся назад, наотрез отказался от участи, уготованной для него отцом и страной – от участи фермера, механика-изобретателя и тому подобного. Бросил все это, целиком посвятил себя диким дебрям, а посему пребывание здесь, в кипящей кальдере вулкана, под завывания вьюги в ушах, собственно говоря, не что иное, как благословение, один из даров природы…

Тут его размышления прервал громкий стон Биксби. Бросив взгляд в его сторону, Мьюр обнаружил у берега бесформенную фигуру, барахтающуюся в грязи, изо всех сил старающуюся не утонуть в фумароле. Кое-где грязь была вязкой, как глина, кое-где жидкой, словно кипящий в котелке черный чай. Под поверхностью ее плавали какие-то комья – вероятно, намокшая пемза, и Биксби старался соорудить из них ложе, защищающее от струй раскаленного газа, но комья упорно разъезжались под его весом. Ветер выл, не смолкая, однако тучи редели. Должно быть, снег, заметавший тела обоих, был просто поземкой: в небе над головой показалась звезда. «Видишь хоть одну звездочку, продолжай путь» – так гласит поговорка. Да, верно… но не сегодня.

Вскоре тучи унесло на восток, и с неба на землю заструился свет звезд. Ночное небо украсилось очертаниями знакомых созвездий, нарисовавших вокруг образ всех прочих ночей, проведенных в лесах и в горах. Глаз есть цветок, способный видеть звезды. Продолжив спуск, к этому времени они дошли бы до снежных склонов внизу, где звездный свет, разогнав темноту, указал бы им путь домой. Теперь же, промокшими, милю продуваемого всеми ветрами скального гребня им не одолеть, а значит, придется остаться здесь до утра… однако Мьюр не сказал Биксби ни слова упрека. Зачем? Сделанного не вернуть. Вдобавок на вершине они задержались именно из-за него, а свет звезд свидетельствовал: несмотря на все неудобства, путники, вероятно, останутся живы. Все остальное неважно. Холодных ночей в горах Мьюр провел столько, что не сосчитаешь. Можно сказать, благодаря кипению грязи эта ночь еще не из самых худших, хотя – вот как раз спину точно огнем опалило! – хотя столь откровенно мучительных среди них не было ни одной. Однако к боли Мьюр давно привык, притерпелся, вырос с нею, трудясь на захудалой ферме отца, гнусного, недалекого человечишки, живого примера тому, каким не следует быть христианину, целыми днями с утра до ночи изучавшего Библию, пока сыновья добывают хлеб и себе, и ему, а по вечерам лупившего их то прутом, то ремнем…

Грязь обожгла ногу. Согнув колено, подставив его под ледяной ветер, Мьюр ненадолго, на миг, почувствовал запах газа. Однажды, когда отец пристроил его рыть колодцы, на глубине семидесяти футов в яму начал сочиться газ. Надышавшийся им, Мьюр еле-еле пришел в себя, едва успел вскарабкаться по веревочной лестнице к чистому воздуху и только поэтому остался в живых.

– Джером, ты цел? – окликнул он Биксби, приподняв голову.

Хрип. Что-то про холод. Стало быть, цел.

Мьюр снова улегся в грязь. Забудь весь прежний мир, всю прежнюю жизнь, все, от чего холодеет в желудке. Забудь. Смотри в звездное небо. Глаз есть цветок, способный видеть звезды далеко в вышине, среди первозданного жара и стужи. В левом башмаке, упершемся в снег на краю озерца, влажно захлюпало. Пошевелить пальцами, нащупать намокшую кожу, убедиться, что с ними порядок… Нет. Замерзшие пальцы не чувствовали почти ничего, онемели от холода, хотя правую ногу обварило так, что Мьюр едва не вскрикнул, а стона уж точно сдержать не сумел. Стоило выдернуть ногу из грязи, промокшая штанина под натиском ветра облепила ногу, примерзла к бедру, а обожженная ступня по-прежнему болезненно ныла.

– Что, очень больно? – окликнул его Биксби.

– Да! – А он, остолоп, как думает? – Замерз, и ожогов хватает! Но ничего, это все не смертельно!

До тех пор, пока их не накроет газом.

Струя пузырей ударила в спину. Откатившись вбок, Мьюр принялся забрасывать пузыри грязью, яростно молотя по ней онемевшим, обмороженным кулаком.

Каждый час превращался в год. Звезды оставались на тех же местах, где были, когда рассеялись тучи, а значит, лет миновало не так уж много. Мьюр пристально вглядывался в звезды у горизонта, стараясь разглядеть, как они ползут к западу. Вон та, почти скрывшаяся за невысоким лавовым взгорбком: сосредоточься на ней, смотри же, смотри же, смотри… шевельнулась? Нет. Время остановилось. Возможно, они продолжили спуск и погибли в пути, и лежат теперь где-нибудь на самом дне ада, устроенного по отцовскому вкусу, или в одном из кругов дантовской преисподней, где жар и холод сходятся вместе, ничуть не препятствуя один другому, порождая боль, незнакомую обитателям кругов поскромнее, попроще. Вон они, там, стонут в муках…

Ага, а звездочка-то скрылась! Полчаса миновало в одно мгновение. Как будто время превратилось в череду неуловимых скачков от вечности к вечности… а впрочем, чем-то подобным время казалось нередко – например, в те ясные, теплые дни, когда Мьюр, лежа в траве, посреди одной из полянок Сьерры, возле бурлящего ручейка, смотрел в облака и погружался в мечты ни о чем, пока вдруг вновь не окажется на той же полянке, только тени вытянулись вдвое длиннее прежнего, укрыв безупречные контуры трав, а жаворонки выводят извечное: «Ви-эро, спи-эро, ви-ио, ви-ирло, вить».

Так Мьюр то забывался, то вновь приходил в себя. Биксби вяло, бессильно отозвался на очередной оклик. По крайней мере жив, и то ладно. Лопнувший рядом пузырь обрызгал горячей грязью лицо, и Мьюр, кое-как отплевавшись, утер нос ладонью. Левой руки он не чувствовал, и шевельнуть ей не мог, и даже не заметил, когда это началось. Рука с наветренной стороны – наверное, онемела под натиском бури. Мьюр заворочался, стараясь поглубже погрузить ее в грязь. Только бы не перестараться, иначе уйдешь в черную хлябь с головой. Ну вот, теперь рука словно огнем вспыхнула, а отчего? Фумарола кипит? Нет. На самом деле он невзначай сунул руку в сугроб, правая рука тому свидетельница… но как же снег жжется!

Новый пузырь газа поднял кверху колено, и сгиб ноги словно бы окатило талыми водами ледника. Колено заныло от холода так, что сустав захрустел! Мьюр застонал. Теперь уже холод жжет, а жар остужает, и поди разбери, где тут что!

А впрочем, так ли уж это важно? Стиснутая меж холодом разума и огнем страсти, невежественная плоть неминуемо поплатится за все грехи. Отличить одно от другого нельзя было никогда. Больно-то как… невероятно больно! Самое лучшее – оставить все это позади.

Выход пришел в голову сам собой. Мьюр поднялся и, оглянувшись, увидел собственное тело, распростертое навзничь, погруженное в грязь почти целиком. Губка, насквозь пропитанная бессмертием… скопление вечных атомов, связанных воедино именно так, чтобы узреть всю красоту мироздания.

Да: вот он стоит, глядя под ноги, на собственное тело – обожженное, обмороженное… Слегка развеселившись, Мьюр сделал для пробы пару шагов, обошел вокруг озерца и направился прочь, через открытое всем ветрам снежное поле, к скальному выступу, торчащему над сугробом. Рядом стояла избушка – небольшая, приземистая, белая в свете звезд. Подойдя ближе, он обнаружил, что ее стены сложены из безупречно белого кварца. Кристаллы кварца обрамляли окна и двери, створка двери и кровля были вытесаны из аспидно-серого сланца в пятнах лишайника, окна остеклены тончайшими, гладкими листами прозрачной воды.

Отворив дверь, Мьюр вошел внутрь. Стол оказался гранитной плитой, до глянца отшлифованной ледником. Вокруг стола стояли скамьи – стволы упавших деревьев. Кровать заменяло ложе из соснового лапника. Ковер – мягкий зеленый мох.

Вот он, его дом. Присев на одно из бревен, Мьюр опустил ладонь на столешницу. Ладонь погрузилась в гранит, тело кануло вниз – в бревно, в мох, в кварц.

Медленно падая, паря в толще камня, Мьюр растворился в громаде горы, слился с Шастой в единое целое.

– Я есть, – пророкотала гора ему на ухо, надула щеки, и мощный выдох вулкана вознес Мьюра вверх, рассеяв его атомы по небу.

Подхваченные ветром, они разлетелись во все стороны света, а упав вниз, впитались в самую ткань земли, по атому на каждый камешек, каждую песчинку, каждый комочек почвы, словно газ в грязь, словно вода в губку, так что тело его и Калифорния соединились, смешались, стали неразделимы – одно только зрение, драгоценное зрение и осталось само по себе. Сознание калифорнийской земли соколом воспарило над простором песчаных берегов, над необъятной долиной, над первозданными секвойями, залитыми солнечным светом… только горы оказались другими, непривычными: все, кроме самых высоких вершин, укрывали ослепительно сверкающие ледники, растопыренными пальцами накрывшие склоны холмов, прорубающие себе путь в отвесных стенах Йосемити.

Но вот ледники отступили, иссохли, сбежали прочь. Развернувшись, он стрелою понесся на запад. Настала ночь. Внизу искристо-черной картой простирался залив. Темную воду повсюду пересекали озаренные светом мосты, окрестные холмы мерцали мириадами белых, как звезды, крохотных огоньков, подобно звездам, слагавшимся в очертания башен, проезжих дорог, пристаней, стадионов и монументов – одним словом, огромного, невыразимо прекрасного города, охватившего залив целиком. Но как же много народу! Должно быть, таким все это станет в будущем, спустя тысячи лет, а ледники остались в далеком-далеком прошлом. Выходит, он, покинув тонкое лезвие настоящего, промчался сквозь время назад, к ледникам, и вперед, к эпохе сверхгородов, быть может, по десять тысячелетий в каждую сторону? Десятки тысяч лет – мгновение в жизни камней, а значит, Сьерра выдержит, выстоит… вот только город будущего, пожалуй, изжует, источит ее не меньше, чем древние ледники. Овцы объедают пастбища догола, размалывают землю в пыль всего за одно лето, а их пастухи в этом смысле еще хуже. Если на берегах залива поселится так много людей…

Охваченный любопытством и страхом, Мьюр заложил вираж, свернул к востоку, промчался над огромной долиной, миновал задыхающиеся под тяжестью золотого убранства предгорья, вихрем взмыл над горными пиками и устремил взгляд вниз, к озаренным звездами гранитным утесам. Вон там долина залита водой… возмутительно! Сальто, вираж, разворот… крепись: внизу темным-темно. Куда ни глянь – в горах ни огонька, только спинной хребет Калифорнии поблескивает в свете луны.

Такой невиданной красоте всегда угрожает опасность, этого не избежать. Раз так, ее обитатели должны защищать свой дом. Должны. Все до единого.

Пронесшись над высочайшими пиками, Мьюр оглянулся назад. Полная луна заливала светом крутые восточные склоны. Долина Смерти пылала огнем, Уитни сковало стужей…

Его лодыжка покоилась в фумароле, голова – на грязном прибрежном снегу. Встрепенувшись, Мьюр обнаружил, что карусель звезд совершила почти четверть оборота. С полдюжины долгих, глубоких вдохов, и мало-помалу в глазах прояснилось. Холодный воздух вернул его в настоящее, на ложе в горячей грязи. Он чувствовал собственные легкие, собственный разум, но в остальном они с Шастой по-прежнему казались единым целым, хотя единство их ощущалось разве что смутно, сейсмически… однако теперь ему было ясно, где он и что с ним. Подхваченный ураганным ветром, он совершил полет сквозь эпохи, но теперь снова стал просто-напросто Джоном, лежащим в грязи на спине, коченея от холода.

Однако привидевшееся он помнил во всех подробностях. Какое же путешествие даровала ему великая Шаста! Возможно, из-за подобных видений индейцы и поклонялись ей…

Что же до содержания… увы, «пояс жизни» никогда не бывает слишком широк. Стиснутые между прошлым и будущим, мы весь век свой ютимся в пространстве угрожающе тесном, не более осьмушки дюйма. Возможно, так устроено все мироздание. Вот, например, атмосфера тоже пугающе тонка: день пешего пути – и пройдешь большую ее часть, как, скажем, во время подъема на ту же Шасту. Все вокруг туго обернуто тоненькой кожицей газа… да и сама Земля кружит вокруг Солнца в узеньком пояске умеренных температур, в зоне, где жар светила не вскипятит океанов, но и не позволит им обратиться в лед. Может статься, ширина этого пояска в обе стороны тоже не превышает футов двух-трех, а то и осьмушки дюйма, как знать? И какое же чудо, что наша планета держится именно в его границах! Хрупкая, драгоценная капелька, росинка мира, безошибочно отыскавшая себе место под солнцем, подобно любой капле утренней росы на любой нити паучьих тенет…

Карусель звезд повернулась вновь. Биксби заворочался, бормоча что-то, словно во сне. Черные сплошь небеса на востоке сделались иссиня-черными, затем подернулись граничащей с черным синью. Свет проникал, сочился в мир с неба, как будто зрение являло собой некий новый дар, чувство, постепенно пробуждающееся в созданиях, прежде слепых. Звезды начали гаснуть одна за другой: на глазах Мьюра одна из них, потускнев, исчезла из виду. Странное зрелище. Глаза – цветы, что могут видеть звезды.

Биксби прохрипел что-то насчет возвращения, однако оба находились к западу от вершины, и до появления солнца времени оставалось немало. Между тем холод на склоне стоял такой, что шагу не ступишь. Стоило шевельнуться, куртки потрескивали, словно отлитые из тонкого стекла.

Небо, хоть и безоблачное, отливало тусклой, унылой голубизной изморози. На земле Мьюр не мог разглядеть ничего, кроме грязевого озерца да окаймлявшего грязь снега и лавы. Казалось, он – все еще часть горы: бог весть, где кончается кожа и начинается грязь. Набирающий силу утренний свет будто бы наполнял его, лился в глаза и уходил в камень, и Мьюр чувствовал себя кровеносной жилой невероятно огромной общности, живого, дышащего вселенского существа. Жар, заключенный, пылающий в его сердце, согревал настолько, что ледяная короста на куртке начала таять, а жаром этим с ним поделился вулкан, получивший свой жар от Солнца, получившего свой жар от самого сердца Млечного Пути, получившего свой жар от самого сердца Вселенной, исторгшего свой жар наружу с первым ударом, положившим начало всему. Перед лицом единства столь фундаментального бледнел любой дуализм: он, Мьюр, являл собой атом бескрайнего тела Господа и вполне сознавал этот факт.

Окрестные земли и его разум – два проявления, две стороны одного и того же чуда.

Там, на уединенной вершине почти угасшего вулкана, два черных пятнышка разума наблюдали рассвет.

И вот наконец-то настала пора возвращения. Воображение превыше рассудка, действие превыше раздумий – так полагал Мьюр всю жизнь, а уж теперь-то особенно! Самое время обоим обратить мысли к спуску с горы.

Снежная пыль заискрилась над головой, точно осколки слюды, и над вершиной горы взошло солнце. Путники казались парой только что вылепленных из глины големов: с груди осыпается лед, со спин течет жидкая грязь… Стоило им хлопнуть ладонью о ладонь, в кончиках пальцев запылал, загорелся весь мир. Природа – величайший наставник для тех, кто соблаговолит к ней прислушаться, а Мьюр давным-давно убедился: сколько ни мучайся, силы в резерве останутся. Кому-кому, а альпинистам нередко выпадает шанс убедиться в этом на опыте.

Покачиваясь, точно подвыпившие, путники двинулись вдоль скального гребня. На заснеженных склонах спуск пошел быстрее: скользи себе по заносам, оседлав гребень крохотной лавины, а упадешь ничком – так все равно вниз, а значит, тоже на пользу, и слабость только ускорит путь.

Наконец сквозь серную вонь в волосах пробился свежий аромат сосновой смолы. Остановившись у опушки, Биксби привалился спиной к дереву, сел отдохнуть, а Мьюр двинулся дальше, на поиски их благодетеля, Сиссона. Богоподобный, шел он через лесную поляну, и полевые цветы, завидев его, распускались один за другим, вспыхивали яркими, блестящими от росы мазками краски на зеленом ковре. Вскоре среди деревьев показались лошади Сиссона, навстречу пахнуло кофе, кипящим на костерке. Дым костерка клубился в косых лучах солнца. Он дома. Теперь-то он дома.

Половой диморфизм

Перевод А. Агеева

В палеогеномике всегда находилось место для галлюцинаций. При оценке исходного вида ультрамикроскопических окаменелостей важны не только инструменты, но и изменения в самом материале – и в ДНК, и в содержащей ее породе, поэтому данные неизменно получались неполными, а зачастую и разрозненными. Таким образом, следовало иметь в виду и возможность психологической проекции на те пятна в духе Роршаха, которые на самом деле могли оказаться лишь чистым следствием минеральных процессов.

Доктор Эндрю Смит знал об этой возможности, как никто другой, ведь она составляла одну из основных проблем в его области. Он пытался убедительно рассортировать следы ДНК в окаменелости, вычленив их среди множества возможных псевдоокаменелостей. Последние существенно засоряли всю историю дисциплины – начиная с ранних ложных наутилоидов и заканчивая известными марсианскими псевдонанобактериями. А в палеогеномике ничего не сдвинется с мертвой точки, пока ты не сумеешь показать, что говоришь о том, о чем в самом деле говоришь. Поэтому доктор Смит после своей находки в мусорной ДНК окаменелого дельфина не стал сразу впадать в восторг.

К тому же его работу затрудняло множество помех. Он жил на южном берегу Амазонского моря, в глубокой бухте опоясывающего планету океана восточнее Элизия и неподалеку от экватора. Летом, даже если оно выдавалось холодным, как в последнее время, вода в прибрежной мели становилась теплой, как кровь, и дельфины, созданные из земных речных дельфинов, вроде китайских байцзи, амазонских бото, гангских сусу или индских буланов, резвились у самого берега. Утренний солнечный свет проникал сквозь волны и выхватывал их мелькающие силуэты, иногда группами по восемь-десять особей, играющих в одной волне.

Морская лаборатория, в которой он работал, располагалась в прибрежной части городка Эвменид-Пойнт, сотрудничала с Ахеронскими лабораториями, что находились западнее. Работа в Эвмениде была во многом связана с меняющейся экологией моря, чья соленость стабильно повышалась. В своем текущем проекте доктор Смит занимался исследованием адаптации различных видов вымерших китообразных, живших на Земле, когда там в Мировом океане был другой уровень солености. Ему присылали из земных лабораторий окаменелые образцы для изучения и множество литературы по теме, включая полные геномы всех живых потомков этих животных. Передача окаменелостей с Земли прибавляла ко всем проблемам изучения ископаемых ДНК еще и радиоактивное заражение образцов, но большинство не придавало значения этому воздействию, считая его слабым и несущественным – в противном случае их бы и вовсе не стали переправлять по космосу. И конечно, после недавнего распространения скоростных кораблей на термоядерных двигателях подверженность космическому излучению значительно сократилась. Смит, таким образом, имел возможность изучать солеустойчивость млекопитающих как древних, так и современных, и это проливало для него свет на текущее положение, складывающееся на Марсе, а также на спор по поводу палеогалоциклов двух планет, считавшийся сейчас одной из наиболее горячих областей исследований в сравнительной планетологии и биоинженерии.

Тем не менее эта область оставалась такой загадочной, что, если не окунуться в нее как следует, в нее было сложно поверить. Это было ответвление, в котором смешивались две сложные области, а ее польза была не так очевидна, как у большинства других исследований, что проводились в лабораториях Эвменид-Пойнта. Смит обнаружил, что борется с кажущимся выпадением из общества, посещая различные собрания и встречи, кофе-лаунжи, коктейльные вечеринки, пляжные обеды и морские экскурсии. И везде он выглядел чудаком, равно как и его коллега Фрэнк Драмм, изучавший воспроизведение популяций прибрежных дельфинов и проявлявший большой интерес к его работе и способам ее применения. Но что еще хуже, работа Смита теряла свое значение для его руководителя и нанимателя Влада Танеева, который как человек из первой сотни, сооснователь Ахеронских лабораторий был, казалось, самым сильным наставником, какой мог достаться марсианскому ученому, но на деле стал практически недоступным и, по слухам, испытывал проблемы со здоровьем. Поэтому Смит работал так, будто у него и не было никакого начальника, равно как и доступа к техническому персоналу лаборатории и всему прочему. Горькое разочарование.

Но, конечно, у него была Селена, его… партнерша, сожительница, подруга, любовница, вторая половина… Их отношения можно было описать многими словами, но ни одно не казалось идеально подходящим. Женщина, с которой он жил, с которой прошел выпускной курс и два постдока, с которой переехал в Эвменид-Пойнт. Они жили в небольшой квартирке у пляжа, неподалеку от конечной станции берегового трамвая, где, если обернуться на восток, само местечко словно высилось над горизонтом, будто плавник, торчащий из моря. Селена преуспевала в своей области – генной инженерии дистихлиса[84], очень важного здесь, где требовалось стабилизировать тысячекилометровую береговую линию, состоящую из мелких дюн и зыбучих болот. Прогресс в науке и биоинженерии, серьезные достижения, находящие применение в жизни, – все это у нее было, равно как и предложения поучаствовать во множестве заманчивых кооперативных проектов.

И это касалось не только профессиональной стороны жизни. Смит всегда считал ее красивой, а теперь замечал, что с ростом ее успехов это стали понимать и другие мужчины. Разглядеть ее красоту было нетрудно: под потертым лабораторным халатом и общей неряшливостью угадывалось стройное, с правильными изгибами тело и острый, почти беспощадный ум. Нет, в лаборатории Селена мало отличалась от остальных лабораторных крыс, но летними вечерами, когда они выходили на теплый золотистый пляж, чтобы поплавать, она выходила в своем купальнике на мелководье, словно богиня, словно Венера, вернувшаяся в море. Все притворялись, будто ничего не замечают, но ничего с собой поделать не могли.

И все бы хорошо, да только она теряла интерес к нему. Смит боялся, что этот процесс был необратим или, если точнее, что если он дошел до той степени, где он мог его заметить, то было уже слишком поздно, чтобы это остановить. Так что он просто наблюдал за ней, незаметно и беспомощно, пока они занимались своими домашними делами, – в его ванной будто бы жила богиня, которая принимала душ, сушила волосы, одевалась, и каждое ее движение словно было частью танца.

Но больше она с ним не болтала. Ее занимали собственные мысли, и она все чаще поворачивалась к нему спиной. Нет – она просто будто бы уходила от него.

Они познакомились в плавательном клубе в Мангале, когда были еще студентами. Сейчас, будто желая вернуть то время, Смит принял предложение Фрэнка вступить в такой же клуб в Эвменид-Пойнте и вновь стал регулярно заниматься плаванием. По утрам он ездил на трамвае к большому пятидесятиметровому бассейну, располагавшемуся на террасе с видом на океан, и плавал так усиленно, что потом весь день ощущал поток бета-эндорфинов, едва замечая трудности, возникающие на работе или дома. После работы он приезжал домой и чувствовал, как у него появляется аппетит. Он громыхал на кухне, стряпая себе еду и съедая приличную ее часть, еще пока готовил, сердясь на Селену (если она вообще была рядом) за то, что она мало ему готовила, зато радостно рассказывала о своей работе, хотя на самом деле он был раздражен из-за голода и страха перед возникшей перед ним ситуацией – перед этим притворством, будто между ними все хорошо. Но если он срывался на крик в этот хрупкий час, она замолкала до конца вечера – и это случалось довольно часто. Поэтому он старался держать себя в руках, быстро готовить и быстро ужинать, чтобы поскорее вернуть свой уровень сахара в норму.

В противном случае она вдруг засыпала часов в девять, и ему оставалось либо читать до временного сброса, либо выйти на короткую, на несколько сотен ярдов прогулку по ночному пляжу. Однажды ночью, прогуливаясь на запад, он заметил, что в небе неожиданно возник Псевдофобос, будто выпущенная кем-то сигнальная ракета, а вернувшись домой, обнаружил, что Селена не спала и разговаривала с кем-то по телефону: увидев его, она вздрогнула и бросила трубку, не зная, что сказать, а потом объяснила:

– Это был Марк, в нашем тамариске-359 повторился третий ген солеустойчивости.

– Это хорошо, – проговорил он, заходя в темную кухню, чтобы она не видела его лица.

Ее такой ответ рассердил.

– Тебе совсем не интересно, как продвигается моя работа, верно?

– Конечно, интересно. Это хорошо, я же сказал.

Фыркнув, она больше ничего не сказала.

Потом он однажды вернулся домой и обнаружил в гостиной Марка. С первого взгляда, как только он открыл дверь, было видно, что они над чем-то смеялись, сидя близко друг к другу. Он не подал виду и держался, насколько мог, любезно.

Следующим утром в бассейне он заметил, что на его дорожке плавали какие-то женщины. Их было три, и они явно занимались плаванием всю жизнь: их движения казались вывереннее, чем в любом танце, они выполняли миллионы повторений совершенно произвольно, будто настоящие рыбы. Он видел в воде их тела – их плавные изгибы, как у Селены; широкие плечи в непрерывном движении; грудь и спина, также играющие мышцами; животики, спускающиеся к тазу и подчеркнутые вырезами купальников; поясницы, переходящие к округлым ягодицам, а ниже – сильные бедра, длинные голени и вытянутые, как у балерин, ступни. Чтобы описать красоту их движений, даже танец казался слишком слабой аналогией. Так продолжалось взмах за взмахом, заплыв за заплывом, и его заворожило настолько, что он больше ничего не замечал, ни о чем не думал.

Та, что сейчас плыла впереди всех, была беременна, но все равно выглядела сильнее остальных. Во время коротких перерывов она не хватала ртом воздух, как Смит, а смеялась и, тряся головой, восклицала:

– Каждый раз, когда я разворачиваюсь, он пинается внутри!

Она была на восьмом месяце, и живот у нее был круглый, как у маленькой китихи, но это не мешало ей носиться по дорожкам с такой скоростью, какой не могла достичь ни одна из остальных пловчих. Лучшие в их клубе просто поражали. Вскоре после начала своих занятий Смит поставил себе цель проплыть стометровку свободным стилем меньше чем за минуту, и однажды ему это удалось, но затем он как-то услышал, что женская команда местного колледжа на тренировке делает целую сотню стометровых заплывов, и каждый раз укладываются в минуту. Он понял, что, хотя все люди выглядят примерно одинаково, некоторые на самом деле гораздо сильнее других. Эта беременная находилась в нижнем эшелоне сильнейших пловцов, и сегодняшние заплывы были для нее легкой разминкой, хотя занимавшиеся на соседних дорожках не могли с ней тягаться, как бы они ни старались. Нельзя было оторвать взгляд от того, как она проплывала не просто быстро, но и ритмично, совсем без усилий, делая меньше взмахов, чем остальные, и все равно показывала гораздо лучшее время. Это казалось волшебством. Не говоря уже о приятном изгибе живота, в котором находился ребенок.

Дома все становилось только хуже. Селена часто задерживалась на работе и говорила с ним меньше, чем когда-либо.

– Я люблю тебя, – говорил он. – Селена, я люблю тебя.

– Знаю.

Он пытался окунуться в работу. Они работали в одной лаборатории и могли уходить домой вместе. Могли говорить о работе, как раньше, хотя теперь что-то изменилось – хотя оба занимались геномикой и, казалось, их области не могли быть друг к другу ближе. Как им тут было не сблизиться…

Но геномика – очень обширная наука. Можно было заниматься разными ее разделами, и они вдвоем служили тому примером. Смит упорно глядел в свой новый и более мощный электронный микроскоп и начинал добиваться кое-каких успехов в расшифровке ДНК ископаемых животных.

Судя по всему, в полученных им образцах не содержалось почти ничего, кроме того, что называется мусорной ДНК. В прежние время это считалось бы неудачей, но недавно лаборатория Коль в Ахероне здорово продвинулась в расшифровке различных функций этой мусорной ДНК, которая оказалась вовсе не бесполезной, как можно было предположить. Эволюция в самом деле была весьма расчетливой штукой. Прорыв случился после того, как научились определять короткие повторяющиеся последовательности в мусорной ДНК. В этих последовательностях были зашифрованы инструкции для процессов более высокого уровня, чем генный, на котором их рассматривали прежде, – для дифференцировки клеток, для очередности передачи информации, апоптоза и прочих.

Применять это новое знание к частично разрушенным мусорным ДНК ископаемых, конечно, было непросто. Но он видел в своем микроскопе нуклеотидные последовательности – или, если точнее, характерные минеральные замены пар аденин-тимин и цитозин-гуанин, хорошо описанные в литературе и легко идентифицируемые. По сути, это были наноокаменелости, но вполне постижимые для тех, кто умел их читать. А прочитав, можно было воссоздать идентичные им последовательности нуклеотидов – точно такие же, как у ископаемых животных. Теоретически это позволяло воссоздать и самих этих животных, но на практике никогда не удавалось раздобыть целый геном, так что это было невозможно. Хотя были и те, кто все равно пытался это сделать с более простыми организмами, либо воссоздавая его целиком, либо по методу гибридной ДНК, добавляя участки ДНК современных существ – потомков тех ископаемых.

В частности, в случае с этим ископаемым дельфином, почти наверняка пресноводным (хотя многие из них неплохо переносили и соленую воду, живя в устьях рек), полное оживление было невозможно. Но Смит и не пытался это сделать. Ему было интересно найти фрагменты, у которых не было бы аналогов в геноме ныне живущих потомков, потом синтезировать их, вставить в современные ДНК и провести на получившихся животных опыты – скрестить их, поместить в различные среды. И посмотреть, чем они будут отличаться.

Также он при возможности проводил митохондриальные тесты, которые в случае успеха позволяли ему точнее определить время появления новых видов. Он мог найти каждому конкретное место в родовом дереве морских млекопитающих, хотя для раннего плиоцена[85] это было очень непросто.

Оба пути исследований были достаточно трудоемкими, отнимали много времени и сводились практически к бездумной работе – одним словом, идеальное занятие. Он корпел над ними по многу часов каждый день, на протяжении недель, потом месяцев. Нередко у него получалось ездить домой на трамвае с Селеной. Она вместе с соавторами, в основном с Марком, уже писала о результатах своих последних исследований и теперь работала нерегулярно. Смит, пока был занят делом, об этом не задумывался – поэтому и работал постоянно. Это ни решало проблем, ни представляло хорошей стратегии – напротив, даже усугубляло ситуацию. Его охватывало все возрастающее чувство отчаяния и потери, но он все равно это делал.

– Что думаешь об этом ахеронском проекте? – спросил он как-то Фрэнка, указав на свежую стопку распечаток из лаборатории Коль, лежащую у того на столе.

– Очень интересно! Похоже, гены наконец-то превращаются для нас в полноценную инструкцию.

– Если, конечно, такое возможно.

– Уж должно быть, а? Хотя я не уверен, что лаборатория Коль подставит достаточно высокие значения доли быстро адаптирующихся мутантов. Ота и Кимура предложили установить верхний предел десять процентов, и это вполне согласуется с тем, что видел я.

Смит довольно кивнул.

– Наверное, они просто слишком консервативны.

– Несомненно, но нужно же как-то соответствовать данным.

– Так… в этом контексте… думаешь, мне есть смысл заниматься этой мусорной ДНК ископаемого?

– Да, конечно. О чем ты? Это обязательно покажет нам что-нибудь интересное.

– Только это будет невероятно долго.

– Почему бы тебе не прочитать какую-нибудь длинную последовательность, дополнить ее, вставить и посмотреть, что получится?

Смит пожал плечами. Секвенирование полных геномов «методом дробовика» представлялось ему делом небрежным, пусть и куда более быстрым. Чтение небольших кусочков одноцепочных ДНК, называемых экспрессирующимися маркерными последовательностями, позволяло быстро идентифицировать большинство генов в человеческом геноме. Однако некоторые оказывались пропущены – игнорировались даже регуляторные последовательности, ответственные за протеин-кодирующие сегменты генов, не говоря о самой так называемой мусорной ДНК, заполняющей длинные промежутки между последовательностями, имеющими более явное значение.

Смит выразил Фрэнку свои сомнения, тот кивнул, но ответил:

– При нынешних данных это будет уже другое дело. Теперь у тебя есть столько точек привязки, что свои сегменты ты уже не потеряешь даже в большой последовательности. Достаточно загрузить свои результаты в аппарат Ландера – Уотермена, провести окончательную обработку с учетом изменчивости Коля и тогда, даже если получится много повторений, будет все равно хорошо. А эти твои сегменты, ну, они же так плохо сохранились. Так что попробовать тебе стоит.

Смит кивнул.

Тем вечером он ехал домой вместе с Селеной.

– Что, думаешь, будет, если секвенировать синтезированные копии, которые у меня есть, «методом дробовика»? – смущенно спросил он.

– Грязновато, – ответила она. – Двойной риск ошибки.

Они стали жить по новому распорядку. Он работал, плавал, возвращался на трамвае домой. Селены, как правило, еще не было. На автоответчике часто оставались сообщения от Марка, рассказывавшего что-то по работе. Или сообщения Смиту от нее – она предупреждала, что задержится допоздна. Тогда он, бывало, ходил ужинать с Фрэнком и другими товарищами по бассейну. Один раз в кафе на набережной они заказали несколько бокалов пива и пошли гулять по пляжу – в итоге закончили тем, что бегали по мелководью и, смеясь, плескались в темной теплой воде, так сильно отличающейся от той, что у них в бассейне. Было весело.

Но когда он вернулся тем вечером домой, его ждало новое сообщение на автоответчике от Селены – она предупредила, что они с Марком перекусили и продолжают работать над статьей, так что она придет еще позже.

Она не шутила: два часа ночи, а ее все не было. В долгие минуты после временного сброса Смит понял, что никто не задерживается на работе из-за статьи до такого времени, не позвонив домой. Значит, это было сообщение иного толка.

Он почувствовал боль, начал злиться. Скрытность Селены показалась ему трусостью. Он заслуживал правды, признания, сцены. В эти долгие минуты он злился все сильнее и сильнее, пока вдруг не испугался, что с ней могла приключиться беда или что-то еще. Но это было не так. Ее не было, потому что она где-то развлекалась. И вдруг его охватила ярость.

Он достал из кладовки картонные коробки, распахнул все ее ящички и принялся как попало запихивать в коробки всю ее одежду. От вещей исходил характерный запах хозяйственного мыла и самой Селены – и, почуяв его, он издал стон и сел на кровать, ощутив слабость в коленях. Если он завершит начатое, то никогда больше не увидит, как она надевает или снимает эту одежду. С этой мыслью простонал еще раз – совсем как дикий зверь.

Но люди – не животные. Он побросал оставшиеся вещи в коробки, вынес их к входной двери и поставил там.

Она вернулась в три. Он услышал, как она пнула ящик ногой и что-то сдавленно воскликнула.

Он распахнул дверь и вышел к ней.

– Это что такое? – Она была изумлена от такой неожиданности и теперь начинала сердиться. Она – и сердиться! Его это привело в еще бо́льшую ярость.

– Сама знаешь, что.

– Что?

– Ты и Марк.

Она пристально посмотрела на него.

– Так ты заметил, – проговорила она наконец. – Спустя год после того, как это началось. И это твоя первая реакция. – Она указала на коробки.

Он ударил ее по лицу.

В следующее мгновение он наклонился к ней и помог ей сесть.

– Господи, Селена, прости, прости, я не хотел! – Он хотел только дать ей пощечину за ее пренебрежение, которое он не смог заметить раньше. – Не могу поверить, что я…

– Убирайся!.. – кричала она, плача и отмахиваясь от него кулаками. – Убирайся, убирайся… Ты ублюдок, жалкий ублюдок, да как ты посмел меня ударить! – Она чуть ли не вопила во все горло, но старалась не слишком повышать голос, помня, что ее мог слышать весь комплекс. Она поднесла к лицу ладони.

– Прости, Селена. Прости меня, я очень разозлился, когда ты сказала, но я знаю, это не так, что не… прости.

Теперь он злился уже на себя не меньше, чем на нее. О чем он себе думал, почему вот так отдал ей моральный перевес, ведь это она нарушила их узы, это она должна чувствовать себя виноватой! Она – которая теперь всхлипывала, отвернувшись, а потом резко встала и ушла в ночь. В паре окон загорелся свет. Смит остался стоять у коробок с ее милыми вещами, чувствуя, как пульсируют костяшки пальцев на правой руке.

С этой жизнью было покончено. Он жил один в квартире у пляжа и продолжал ходить на работу, но остальные, зная, что случилось той ночью, теперь его сторонились. Селена не выходила на работу, пока не сошел синяк, а после не стала ни подавать в суд, ни говорить о случившемся, а просто переехала к Марку и, насколько могла, избегала Смита на работе. А кто бы не избегал? Изредка она заглядывала в его угол и беспристрастным голосом решала некоторые логистические вопросы их разрыва. Он не мог смотреть ей в глаза. Как и всем остальным, с кем работал. Даже странно, как можно было общаться с людьми и будто встречаться с ними взглядом, тогда как на самом деле не они не смотрели на него, а он не смотрел на них. Это была хитрость приматов, отточенная за миллионы лет жизни в саваннах.

Он потерял аппетит, лишился былых сил. По утрам он просыпался с вопросом, ради чего ему вставать с кровати. Потом смотрел на голые стены спальни, где когда-то висели распечатки Селены. Иногда он начинал сердиться, и доходило до того, что на шее и во лбу неприятно пульсировала кровь. Это заставляло подняться с постели, но идти ему было некуда, кроме как на работу. А там все знали, что он бил жену, что он домашний тиран, что он мерзавец. Марсианское общество не выносило таких людей.

Стыд или гнев, гнев или стыд. Грусть или унижение. Обида или сожаление. Потерянная любовь. Обращенная ко всему ярость.

Теперь он почти не плавал. Смотреть на пловчих теперь было ему слишком больно, хотя они и вели себя с ним, как всегда, дружелюбно – они не знали из лаборатории никого, кроме него и Фрэнка, а Фрэнк ничего не рассказывал о случившемся. Но все равно – он отрезал себя от них. Он знал, что должен плавать больше, но сам плавал все меньше. А когда решал наконец взяться за дело, то мог позаниматься два-три дня подряд, а потом снова бросал.

Однажды, в конце вечерней тренировки, на которую он заставил себя прийти, он, как и всегда, чувствовал себя гораздо лучше. Стоя у дорожек, три его самые постоянные напарницы на ходу решили после душа пойти в соседнюю тратторию. Одна посмотрела на него.

– Пицца в «Рикос»?

Он покачал головой.

– Гамбургеры дома, – печально ответил он.

Они рассмеялись.

– Да ладно, брось. Они у тебя до завтра не испортятся.

– Давай, Энди, – поддержал Фрэнк с соседней дорожки. – Я тоже пойду, если вы не против.

– Конечно, – одобрили женщины. Фрэнк тоже часто плавал в их компании.

– Ну… – протянул Смит. – Хорошо.

Он сидел с ними за столиком и слушал их болтовню. Они все еще были немного разгорячены, с влажными волосами, липнущими ко лбу. Все три женщины были молоды. Даже интересно: вне бассейна они выглядели обычными и непримечательными – худыми, пухлыми, нескладными, серыми мышками… Какими угодно. Когда они сидели в одежде, ничто даже не указывало на их фантастически мощные плечи и спину, на их твердые гладкие мышцы. Они напоминали тюленей в клоунских костюмах, неуклюже передвигающихся по сцене.

– С тобой все хорошо? – спросила одна, заметив, что он долго молчит.

– А, да, да. – Замявшись, он взглянул на Фрэнка. – Просто расстался с подругой.

– Ага! Я знала – что-то случилось! – Она коснулась его предплечья (в бассейне они то и дело врезались друг в друга). – В последнее время ты сам не свой.

– Да, – горестно улыбнулся он. – Было тяжело.

Он никогда бы не смог рассказать им о содеянном. Не стал бы этого делать и Фрэнк. Но без этого вся остальная история не имела бы смысла. Поэтому он не стал ничего говорить.

Они это почувствовали и заерзали на стульях, думая, как бы сменить тему.

– Ну и ладно, – помог им Фрэнк. – Рыбы в море хватает.

– И в бассейне, – пошутила одна из девушек, ткнув его локтем.

Он кивнул и выдавил улыбку.

Они переглянулись. Одна попросила у официанта чек, а другая обратилась к Смиту и Фрэнку:

– Идемте с нами ко мне, посидим в горячей ванне, расслабимся.

Она снимала комнату в небольшом домике с закрытым внутренним двориком, и других жильцов в тот вечер не было. Через темный дом они прошли во дворик, сняли одежду и забрались в горячую воду. Смит смущенно присоединился к остальным. На марсианских пляжах все постоянно загорали без одежды, и ничего особенного в этом не было. Фрэнк будто бы не обращал внимания и казался совершенно расслабленным. Но в бассейне они никогда не плавали голыми.

Почувствовав, какой горячей была вода, все ахнули. Хозяйка дома ненадолго отошла, а потом вернулась с пивом и бокалами. Когда она ставила на пол пиво и раздавала бокалы, на нее упал свет из кухни. Смит, проведя с ней много часов на тренировках в бассейне, и так знал, что у нее идеальное тело, но когда увидел его целиком, был поражен. Фрэнк же, не подав виду, принялся наполнять бокалы.

Они пили пиво и болтали ни о чем. Две девушки работали ветеринарами, а главная пловчиха – та, что недавно родила, – была старше их и оказалась фармацевтом в лаборатории недалеко от бассейна. За ее ребенком тем вечером присматривали в кооперативе. Остальные относились к ней с заметным почтением – Смит видел это, даже плавая в бассейне. В последнее время она приходила на тренировки с ребенком, оставляла свою сумку-кенгуру у самого края бассейна и плавала, как всегда, быстро. Смит чувствовал, как его мышцы таяли в горячей воде, и, слушая женский разговор, потягивал пиво.

Одна из них посмотрела на свои груди в воде и рассмеялась.

– Они плавают, как колобашка![86]

Смит это уже заметил.

– Неудивительно, что женщины плавают лучше мужчин.

– Если только грудь не слишком большая и не нарушает гидродинамику.

Главная, опустив взгляд, посмотрела сквозь запотевшие очки. Порозовевшая, с собранными волосами, она с серьезным видом проговорила:

– Интересно, мои хуже держатся на воде из-за того, что я кормлю грудью?

– В них же молоко.

– Да, но вода и молоко одинаковой плотности, а на поверхности держится жир. Поэтому может быть, что грудь без молока всплывает сильнее, чем с молоком.

– Где больше жира – ага.

– Я могу провести опыт: покормить одной грудью, а потом залезть в воду и посмотреть… – Но остальные рассмеялись так громко, что она не смогла завершить свой план. – Это сработает! Чего вы смеетесь?

Но это их лишь сильнее раззадоривало. Фрэнк был готов лопнуть от смеха, он словно пребывал в каком-то блаженстве. Эти подруги полностью им доверяли. Но Смит все равно чувствовал себя немного отстраненным. Он посмотрел на главную пловчиху – порозовевшая богиня, в очках, рассеянная и недоумевающая, ученая-героиня, первый по-настоящему совершенный человек.

Но позднее, когда он попытался объяснить это чувство Фрэнку или хотя бы просто описать его, тот покачал головой.

– Это большая ошибка – преклоняться перед женщинами, – заявил он. – Грубая системная ошибка. Мужчины и женщины на самом деле так похожи, что разницу между ними нечего и обсуждать. Гены почти полностью идентичны, сам знаешь. Пара экспрессий гормонов – только и всего. Так что они такие же, как ты и я.

– Да побольше, чем пара.

– Но не слишком. Мы же все начинаем как женщины, верно? Поэтому лучше думать, что с тех пор ничего существенно не меняется. Пенис – это просто очень большой клитор. Мужчины – это женщины. Женщины – это мужчины. Две части репродуктивной системы, полностью эквивалентные одна другой.

Смит молча смотрел на товарища.

– Шутишь, что ли?

– Почему?

– Ну, я еще никогда не видел, чтобы у мужчины набух живот и он кого-нибудь родил, скажем так.

– И что? Бывает, это особая функция. Ты также не видел и чтобы женщина извергала семя. Но все равно мы возвращаемся к одному и тому же. Детали воспроизводства имеют значения лишь на протяжении небольшого периода времени. Нет, мы все одинаковые. Разницы никакой.

Смит покачал головой. Такие мысли производили бы успокаивающее действие. Но факты не подтверждали гипотезу. Девяносто пять процентов всех убийств в истории были совершены мужчинами. Вот в чем была разница.

Он сказал об этом, но Фрэнка не впечатлило. Он ответил, что на Марсе число убийств, совершенных представителями разных полов, было почти одинаковым, но происходили они гораздо реже – это наглядно демонстрировало, что убийства обусловлены культурой, и артефактов земного патриархата на Марсе больше нет. Главное – воспитание, а не природа, хотя противопоставлять их нельзя. Природой ничего не докажешь, настаивал Фрэнк. Самки гиены считались отменными убийцами, самцы обезьян бонобо и мирики – ласковыми и дружелюбными. Это ничего не значило, говорил Фрэнк. И ничего не подтверждало.

Но Фрэнк не бил женщину по лицу, не имея на то умысла.

Закономерности в данных окаменелых амазонских дельфинов прояснялись все лучше. Программы стохастического резонанса выявляли все, что в них было запечатлено.

– Глянь-ка сюда, – подозвал как-то Смит Фрэнка однажды в конце рабочего дня, когда тот заглянул к нему, чтобы попрощаться. Смит указал на экран. – Это последовательность моего бото, участок GX304, возле стыка, видишь?

– Значит, это самка?

– Не знаю. Но кажется, если оно здесь, то да. Только дело не в этом: видишь, насколько этот участок совпадает с геномом человека. Это в «Хиллис 8050»…

Фрэнк заинтересовался и всмотрелся в экран.

– Если сравнивать мусор с мусором… Даже не знаю…

– Но здесь совпадает более сотни элементов подряд, видишь? И они ведут к самому гену выработки прогестерона.

Фрэнк сощурился, глядя в экран.

– Хм, ну да. – Он бросил быстрый взгляд на Смита.

– Мне интересно, есть ли в мусорной ДНК какие-нибудь неизменные участки, которые встречались бы на очень долгом отрезке времени. Скажем, вплоть до общего предка этих двоих?

– Но дельфины нам не предки, – возразил Фрэнк.

– Но когда-то же общий предок у нас был.

– Разве? – Фрэнк выпрямил спину. – Ну, может, и так. Я просто не слишком уверен насчет самого сходства этих участков. Да, они похожи, но знаешь…

– Ты о чем, неужели не видишь? Посмотри же!

Фрэнк взглянул на него удивленно, затем отрешенно отвел взгляд. Смит, увидев это, вдруг чего-то испугался.

– Вроде того, – проговорил Фрэнк. – Вроде того. Может быть, тебе стоит провести несколько скрещиваний, посмотреть, насколько они в самом деле совпадают. Или проверить с ахеронцами на повторения в некодирующей ДНК.

– Но здесь идеальное сходство! Целые сотни пар – как это может быть совпадением?

Фрэнк теперь выглядел еще отрешеннее. Он взглянул на дверь, немного помолчал и наконец произнес:

– Я не вижу, чтобы они так сильно совпадали. Прости, просто не вижу, и все. Слушай, Энди, ты в последнее время чертовски много работаешь. И был в депрессии, верно ведь? С тех пор как Селена ушла?

Смит кивнул, ощутив, как у него сжимается все внутри. Он признал это еще несколько месяцев назад. Фрэнк теперь был одним из немногих, кто мог посмотреть ему в глаза.

– Ну, вот видишь. Депрессия имеет химическое воздействие на мозг, сам знаешь. Иногда это приводит к тому, что ты начинаешь видеть закономерности, которые не могут видеть другие. Это не значит, что их нет. Они есть, несомненно. Но так ли они существенны, действительно ли они что-то большее, чем простая аналогия или сходство… – Он посмотрел на Смита и немного помолчал. – Слушай, это не моя область. Тебе стоит показать это Амосу или отвезти в Ахерон и поговорить со стариком.

– Ага. Спасибо, Фрэнк.

– О нет, нет, не нужно. Прости, Энди. Наверное, мне не стоило ничего этого говорить. Это просто… ну, сам понимаешь. Ты провел здесь чертовски много времени.

– Ага.

И Фрэнк ушел.

Бывало, он засыпал прямо за столом. И даже делал часть работы во сне. Бывало, он мог уснуть и на пляже, завернувшись в пальто на мелкозернистом песке, убаюканный звуками набегающих волн. На работе он вглядывался в ряды букв и точек на экранах, вырисовывал схемы последовательностей, нуклеотид за нуклеотидом. Большинство их получались довольно точными. Корреляция между двумя основными схемами выходила крайне высокой – случайности здесь быть не могло. X-хромосомы человека четко показывали следы некодирующей ДНК далекого водоплавающего предка, кого-то вроде дельфина. В Y-хромосомах их не было, зато они совпадали с шимпанзе сильнее, чем X-хромосомы. Фрэнк в это будто бы не верил, но сомневаться не приходилось: все было видно на экране. Только как такое могло быть? И что значило? Как они стали теми, кем стали? Их природа определялась с рождения. Почти пять миллионов лет назад – когда шимпанзе и люди развились как отдельные виды от общего предка – древесной обезьяны. Окаменелый Inis geoffrensis[87], над которым работал Смит, жил примерно 5,1 миллиона лет назад. Около половины всех половых контактов орангутангов приходится на изнасилования.

Однажды ночью, закончив работу в лаборатории, он сел не на тот трамвай и уехал в центр города, сам не понимая, что делает, пока не оказался перед комплексом у крутого склона, где жил Марк. Поднявшись по лестнице вдоль склона, он сумел заглянуть прямо в его окна. У окна кухни стояла Селена – она мыла посуду и смотрела через плечо, разговаривая с кем-то. В свете ламп было видно, как шевелятся жилки на шее. Она смеялась.

Домой Смит пошел пешком. Путь занял около часа. Несколько трамваев проехали мимо него.

Уснуть в ту ночь он не мог. Он спустился на пляж и завернулся там в пальто. И только тогда уснул.

Ему приснился сон. По пляжу где-то в Восточной Африке, сгорбившись, шагал маленький волосатый двуногий примат. В небе светило предзакатное солнце. Теплая вода зеленовато сверкала у берега. В волнах резвились дельфины. Примат брел по мелководью. У него длинные мощные руки – эволюционировали, чтобы он мог драться. Быстрое движение – и он поймал дельфина, ухватив его за хвост и спинной плавник. Тот легко мог вырваться, но не стал. Это была самка; примат перевернул ее, спарился с ней и отпустил. Затем ушел и вновь вернулся, чтобы найти на мелководье дельфиниху, родившую двойню – самца и самку. Тут подоспели сородичи примата – они убили и съели обоих детенышей. А дельфиниха, отплыв от берега, родила еще двоих.

Смита разбудили лучи рассвета. Он встал и вышел на отмель. Увидел в темно-синих волнах дельфинов. Зашел чуть дальше в воду – та была лишь немного холоднее, чем в бассейне. Солнце еще не успело высоко подняться над горизонтом. Дельфины были лишь немного крупнее его – гладкие и грациозные. Он стал кататься на волнах вместе с ними. Они двигались быстрее, но иногда окружали Смита. Один перепрыгнул через него и опустился на гребень волны впереди. Потом другой пронесся под ним, и Смит непроизвольно ухватил его за плавник и вдруг стал двигаться быстрее вместе с волной и дельфином – это был лучший бодисерфинг в его жизни. И дельфина он не отпускал. Тот вместе со всей своей группой развернулся и поплыл в открытое море, а Смит никак не отпускал. «Вот и все», – подумал он. А потом вспомнил, что они тоже дышат воздухом. А значит, все будет хорошо.

Обнаружив жизнь

Перевод Д. Старкова

Последний отрезок пути к Лаборатории Реактивных Двигателей, узкая дорога, взбегающая наверх по склонам безобразных буро-коричневых гор, возвышающихся над Лос-Анджелесом, в обычных обстоятельствах вполне неплоха, но в случае чего-либо, достойного освещения в прессе, с наплывом журналистов, как правило, не справляется. В то утро вереница машин и трейлеров тянулась от поста охраны у въездных ворот почти до самого съезда со скоростной автострады. Дюйм за дюймом продвигаясь вперед, Билл Докинз не без тревоги поглядывал на датчик температуры двигателя старенького «Форда-Эскорта». Температура неуклонно росла. Выхлопы множества автомобилей клубились за окнами, будто явственно различимый туман. В конце концов он миновал пост охраны, свернул на стоянку для персонала, а после пешком пересек гостевую стоянку, битком набитую трейлерами телекомпаний, увенчанными тарелками спутниковых антенн. Ну, разумеется: сегодня здесь собрались все языки, все народы планеты, и оборудование каждая группа, конечно же, прихватила с собой.

В холле Билл повернул направо и заглянул в конференц-зал. Там тоже яблоку упасть было негде. На сцене, за длинным столом, сплошь уставленным микрофонами, под объективами камер, в лучах прожекторов, перед толпой репортеров сидели рядком коллеги. Друг Билла, Майк Коллинсворт, как раз отвечал на вопрос насчет заражения, старательно делая вид, будто крайне доволен собой и происходящим. Однако ученых, которым нравится объяснять что-либо неученым в присутствии других ученых, на свете исчезающе мало, так как в этом случае рядом есть, кому оценить вопиющую грубость их упрощений, и потому подобные мероприятия по природе своей – дело малоприятное. Вдобавок положение усугублялось тем, что корреспондентский корпус представлял собой весьма разношерстное сборище, от специалистов, в некоторых материях (скажем, в социально-исторической обстановке) разбиравшихся лучше самих ученых, до «говорящих голов», едва способных прочесть бегущую строку телесуфлера. Все это, плюс эмоциональность обсуждения, граничащая с истерией, превращало сегодняшнюю пресс-конференцию в сущую пытку, за коей Билл в эту минуту с неким извращенным удовольствием и наблюдал.

Дождавшись кивка Джона, весьма телегеничная девица поднесла к губам переходивший из рук в руки радиомикрофон.

– Что для вас значит это открытие? – спросила она. – Каково, на ваш взгляд, его значение для человечества?

Семеро сидящих на сцене переглянулись. По залу волной прокатился смех.

– Майк? – сказал Джон.

Гримаса на лице Майка породила в зале новую волну смеха, но Джон свою команду знал, как облупленных: в жизни Майк, личность довольно язвительная, за словом в карман не лез. Билл вполне представлял себе, как накалит атмосферу одна из его характерных реплик: дескать, для меня оно означает необходимость отвечать на дурацкие вопросы перед миллиардами зрителей, или, например, шанс прекратить пахать по восемьдесят часов в неделю и вспомнить о настоящей жизни… однако Майк, вдобавок ко всему, прекрасно умел общаться с прессой, и, глазом не моргнув, принялся отвечать на второй из вопросов теледевицы, показавшийся Биллу наиболее трудным.

– Ну что ж, значение нашего открытия в известной мере зависит от того, что смогут выяснить экзобиологи, в полной мере исследовав обнаруженные существа. Если их организмы функционируют согласно тем же биохимическим принципам, что и организмы обитателей Земли, вполне возможно, они состоят в родстве с земной жизнью, занесенной каким-нибудь метеоритом на Марс… или наоборот. В таком случае исследования ДНК позволят определить, когда именно оба семейства расстались, на какой из планет жизнь старше. Вполне может оказаться, что все мы в итоге происходим от марсиан.

Тут Майк сделал паузу, пережидая предсказуемый смех.

– С другой стороны, исследования могут выявить совершенно чужую, инопланетную биохимию, исключающую общность происхождения, а это уже сценарий совсем другой…

На сей раз Майк осекся, осознав, что подошел вплотную к границе выступления перед телекамерами, а далее начинается довольно зыбкая почва, и решил поскорей закруглиться.

– Как бы ни обернулось, отныне мы будем знать, что жизнь в высшей степени адаптивна, способна преодолеть межпланетное пространство, или возникнуть дважды в пределах одной и той же звездной системы, и в любом случае сможем вполне обоснованно предполагать, что жизнь распространена во вселенной довольно-таки широко.

Билл улыбнулся. Майк свое дело знал назубок: его ответ обеспечивал журналистам краткое, внятное описание положения, основные тезисы, потенциальные заголовки вроде: «Жизнь на Марсе означает, что жизнь существует во всей Вселенной»… что, строго говоря, не совсем верно, однако в играх «говорящих голов» выигрыша не бывает.

Покинув холл, Билл пересек внутренний дворик и вошел в огромное здание северного крыла лабораторного комплекса. Наверху, в кабинетах и боксах, все двери были распахнуты настежь, а портативные телевизоры настроены на репортаж с той самой пресс-конференции, что проходила под боком, в каких-то ста ярдах. Повсюду царил дух праздника, включая гирлянды и воздушные шарики, но Билл общего праздничного настроения отчего-то не разделял. Там, на экранах, под логотипом CNN, из его друзей старательно лепили героев, Молодых Самоотверженных Ученых-Ракетостроителей, заменивших собой космонавтов, так как исследования Марса полностью роботизированы – да, глупость, однако намного предпочтительнее ситуации, когда что-либо пойдет наперекосяк, когда их изобразят Криворукими Выскочками В Чужом Огороде, каковым совершенно напрасно доверен крайне важный (хотя по финансированию этого и не скажешь) проект, управление космическими исследованиями из-за письменного стола. В обеих ролях сотрудникам ЛРД довелось побывать не раз и не два, и все они давно поняли: середины для прессы, а может, и для широкой общественности, не существует, обычными людьми, занятыми своим делом, нелегкой, но интересной работой в нелегких, однако вполне терпимых условиях, их не признает никто. Весь мир видел в них только чудо, свершающееся раз в полугодие и длящееся ровно девять часов, высокоученых героев либо безмозглых козлищ, о которых на следующий же день в любом случае благополучно забудут.

Однако так уж оно сложилось, так повелось с давних пор, и беспокоило Билла вовсе не это. Да, он чувствовал себя не у дел: проект завершен, список текущих задач почти опустел, и на сердце тоже сделалось как-то пусто, но все же причина заключалась в чем-то другом. Ему по-прежнему предстояло отвечать на вопросы – и по телефону, и по электронной почте, и с ними он разбирался на автопилоте: ответы отточены, отшлифованы опытом прошлой недели. Спускаемый аппарат пробурил в грунте скважину и извлек из-под песков возле устья Шалбатана Валлис, где термодатчики засекли тепло вулканического канала, означающее, что в вечной мерзлоте данного региона имеются грунтовые воды в жидком состоянии, образец почвы. Помещенный в герметичную металлическую сферу, образец был доставлен на орбиту Марса, а после сближения с орбитальной станцией отправлен на Землю, выпущен в атмосферу Земли без единого витка вокруг околоземной орбиты и благополучно сброшен на испытательный полигон Дагуэй, штат Юта, с промахом всего в десять ярдов относительно заданной точки. Да, своего рода искусственный метеорит. Нет, треснуть при падении шар не мог: на такую ударную нагрузку он рассчитан и выдержал бы даже удар об асфальт, о стену или стальную плиту, а потому целым и невредимым был извлечен из им же проделанного кратера… извлечен, разумеется, роботом, и автоматически, посредством телеуправления, переправлен в Хьюстон, в Космический центр имени Линдона Джонсона, где помещен в изолированную от внешней среды камеру внутри изолированной от внешней среды лаборатории, расположенной в здании, также полностью изолированном от внешней среды; то, и другое, и третье разработаны именно для этой цели. Нет, в стерилизации Дагуэя либо всего штата Юта необходимости нет. В ядерном ударе по Хьюстону (по крайней мере ради уничтожения марсианских бактерий) тоже. Все в порядке. Инопланетная жизнь надежно изолирована и наружу не выберется. Людям ничто не грозит.

Отвечая на множество подобных вопросов, Билл не раз думал, что в мире слишком много людей, которым настоятельно необходимы хотя бы краткие курсы в области оценки риска. Садятся за руль, выезжают на автострады, дымят сигаретами, держат у самых висков мощные радиопередающие устройства, и все – чтобы, добравшись до редакций, с великой тревогой выяснить, не опасны ли для их драгоценного здравия микробактерии, запертые где-то в Хьюстоне за тремя рубежами герметичной защиты. К обеденному перерыву Билл чувствовал себя скорее подавленным, чем раздраженным. Что говорить, люди невежественны, близоруки, скверно образованы, боязливы, суеверны, по самые уши погрязли в магическом, примитивном мышлении… однако на самом деле и это не являлось настоящей причиной его беспокойства.

Застав в кафетерии Майка, за обе щеки уписывавшего обеденный набор флавоноидов и антиоксидантов, Билл подсел к нему и разом воспрянул духом. Майк конспективно пересказывал содержание утренней пресс-конференции (вполголоса, так как вокруг собралось немало журналистов, просочившихся в кафетерий по гостевым пропускам).

– Что значит «жизнь»? – напористо шептал Майк. – «Жизнь» – значит метаболизм, голод в обеденный перерыв, Господи, хлеб наш насущный даждь нам днесь, вот что это значит!

Тут телевизор под потолком начал трансляцию пресс-конференции в Хьюстоне, и оба, подобно всем остальным, умолкли, подняли взгляды, слушая, что говорят крохотные человечки с экрана. Экзобиологи Космического центра Джонсона представили предварительный отчет: длина марсианских бактерий – примерно сто нанометров, таким образом, они крупнее ископаемых нанобактерий, предположительно обнаруженных в материале ALH 84001[88], однако мельче большинства бактерий земных; одноклеточные, состоят из протеинов и рибосом, а нити их ДНК составлены из обычных пар азотистых оснований – аденина, тимина, гуанина и цитозина.

– Родственнички, – объявил Майк.

В общем и целом, ДНК марсианских бактерий схожи с ДНК определенных земных организмов, наподобие архей Methanospirillum jacobii из бассейна реки Колумбия, а следовательно, те и другие вполне могли произойти от общего предка.

– Ну, точно, родственнички!

Весьма вероятно, детальный анализ митохондриальных ДНК позволит установить, когда произошло разделение.

– Разлучены в колыбели, – сострил кто-то из джонсоновских ученых, вызвав всеобщий смех.

На выступлениях с телеэкранов джонсоновцам приходилось не слаще, чем ученым из ЛРД. Спонтанное возникновение против панспермии, регулярная транспермия между Землей и Марсом… весь ворох имеющихся гипотез вывалили на головы зрителей разом, в полупереваренном виде, однако и это не помешает людям требовать ядерного удара, уничтожения Хьюстона, а заодно и Юты, дабы спасти мир от инопланетной заразы, от штаммов «Андромеда», от вымышленных инфекций – «ин-фикций», как, скаля зубы, выразился Майк.

Джонсоновские ученые вещали с экрана серьезно, торжественно, довольные тем, что оказались в центре внимания: капризы политики НАСА целиком отдали марсианский проект в руки ЛРД, взвалив одно из самых амбициозных начинаний в истории человечества на крохотную университетскую лабораторию, в то время как куча конкурирующих лабораторий, устроившихся, будто птенчики, в федеральном гнездышке, только и ждут возможности выклевать ЛРД глаза. Теперь к проекту наконец-то подключились группы экзобиологов из Джонсона и Эймса[89], и сцена больше не принадлежала одной ЛРД, хотя они, те, кто обеспечил доставку на Землю нашумевшего марсианского образца, не говоря уж о разработке и пилотировании предыдущих посадочных модулей, по-прежнему оставались штаб-квартирой проекта. Конечно, разделение труда принесло некоторое облегчение, но и без разочарования дело не обошлось – а как же, своего рода конец эпохи… однако сейчас, глядя в экран телевизора, Билл понимал: причина его тревог даже не в этом, а в чем-то другом.

Вернувшись к себе, Билл и Майк с Нассимом продолжили смотреть пресс-конференцию в Центре Джонсона по настольному телевизору.

По-видимому, в образце содержится не одна разновидность бактерий – возможно, не менее пяти, а может быть, даже больше, это пока не установлено. По мнению экзобиологов, их можно будет сохранить живыми в искусственно созданной марсианской среде, однако полной уверенности в успехе у них пока нет. Зато в том, что инопланетные организмы надежно изолированы от земной среды и никому ничем не угрожают, джонсоновцы уверены на все сто.

Кто-то из журналистов поинтересовался, как повлияет сделанное открытие на дальнейшие исследования Марса людьми, и тут мнения разделились.

– Вопрос крайне сложный, – ответил кто-то.

Да уж, разумеется: проблемы такого масштаба решаются на высшем уровне, и не только НАСА. Тут к обсуждению подключится и Государственный научный фонд, и Академия наук, и Международный астрономический союз, и разнообразные комитеты ООН – одним словом, все научные власти планеты.

Майк рассмеялся.

– Похоже, ребята, занимающиеся высадкой человека на Марс, волосы на себе сейчас рвут.

Нассим согласно кивнул.

– Клуб «Ад Мартем»[90] уже заявил, что эти твари – всего-навсего бактерии, вроде тех, что живут в любом унитазе: подобных мы миллиардами уничтожаем каждый день, и покорению Марса их существование не помеха.

– Они это всерьез?

– Всерьез, только кто их послушает? Теперь мы на Марс долго еще не высадимся. А то и вообще никогда туда не полетим.

Вот тут Билл и понял, что с ним творится.

– Печально, – сказал он. – Я же сам из мечтающих о людях на Марсе.

Майк, усмехнувшись, покачал головой.

– Тогда лучше сверх меры не торопись.

Уйдя к себе в кабинет, Билл немного прибрался, а после позвонил на работу Элеоноре. Как же ему хотелось поговорить с ней, как хотелось сказать: «Мы справились, проект завершился полным успехом, однако этот успех разбил Мечту вдребезги»… однако Элеоноры на месте не оказалось. Оставив ей сообщение, что вернется домой в обычное время, Билл сосредоточился на списке текущих дел, уже не добавляя строк снизу быстрей, чем вычеркивает верхние, просто стараясь отвлечься, но это ему не удалось. Чем дальше, тем яснее осознавал он, что с самого начала считал свою работу подготовкой к заселению Марса, к обустройству там нового, лучшего мира, и именно этим оправдывал всю свою жизнь: работу допоздна, на износ; выражения лиц домашних; Элеонору, всецело ему сочувствовавшую, но огорченную тем, что их брак, как они ни старались, обернулся чем-то в стиле 1950-х, когда мужа, что ни день, допоздна не бывает дома… вот только сама Элеонора тоже работала до ночи, так что ребятишки их все рабочие дни, с утра до вечера, проводили в детсаду, в школе да на продленке. Как-то утром, в понедельник, Билл отвез младшего, Джо, в детский сад, а уезжая, оглянулся назад и увидел в глазах мальчишки обреченность, неизбывное одиночество, стоическое предчувствие еще десяти часов в тех же старых стенах, угрюмую готовность пережить их не хуже всех остальных. Подобные чувства во взгляде трехлетнего сына поразили Билла в самое сердце, и все это, весь его труд, все силы, все дни и годы, отданные работе, посвящались тому, чтоб однажды люди, поселившись на Марсе, наконец создали достойную цивилизацию. Вся его жизнь сгорела за рабочим столом, так как вначале судьба грандиозного проекта висела на волоске, так как в замысел этот мало кто верил, не говоря уж о понимании его сути – потому-то работу и свалили на них, на крохотную лабораторию, честно старавшуюся претворить в жизнь план, подчиненный принципу «быстрее, лучше, дешевле», помимо прочих проблем, противоречивший (на что и он, и коллеги нередко указывали) второму закону термодинамики. Да, все понимали, что в реальной жизни достигнуты могут быть только два из трех упомянутых качеств, но, невзирая на это, за дело взялись и вскоре выяснили: «дешевле» относится только к их собственному труду и к уровню их жизни, жизни ученых-ракетчиков, мечущихся, как белки в колесе, чтоб воплотить в жизнь заселение Марса – проект, который сумеют оценить по достоинству лишь будущие марсиане в каком-нибудь далеком-далеком веке… ну, а теперь и никаких будущих марсиан в грядущих столетиях не предвидится.

После шести Билл вышел наружу, в знойное марево позднего лета. Сегодня была его очередь везти домой Майка с Нассимом. Выехав на автостраду 210, они довольно резво катили вперед, пока полоса, выделенная для автомобилей с тремя и более пассажирами, тоже не встала перед перекрестком 210-й со 110-й. Дальше пришлось ползти, тормозя через каждые пару метров, вместе со всеми прочими. Как же знакомы им эти длинные вереницы алых огней, стоп-сигналов, уходящие вдаль, то растягивающиеся, то сжимающиеся, словно меха аккордеона… Средняя скорость движения по лос-анджелесским автострадам по вечерам не превышала одиннадцати миль в час, а потому многие «анджелено»[91] пытались проехать по городским улицам, однако компьютерные модели Нассима и эмпирический опыт яснее ясного доказали: для расстояний свыше пяти миль закупоренные пробками автострады все-таки предпочтительнее закупоренных пробками улиц.

– Ну что ж, еще один красный день календаря, – провозгласил Майк, вынимая из сумки бутылку скотча.

С хрустом свинтив пробку, он сделал глоток и передал бутылку Биллу с Нассимом. Так он поступал в торжественных случаях, по поводу любых великих свершений или неудач ЛРД. Билл с Нассимом находили этот обычай настораживающим, однако глотнуть пару раз не отказывались. Сделав еще глоток, Майк туго завернул пробку и сунул бутылку назад, в сумку: похоже, сия процедура внушала ему ощущение, будто бутылка снова приведена в законное, закупоренное состояние. Билл и Нассим уже не раз вышучивали его заблуждение, и сейчас Нассим сказал:

– Ты бы карманный паяльник себе завел, чтобы бутылки закупоривать, как полагается.

– Ха-ха.

– Или возьми за образец стратегию НАСА, – подхватил Билл. – Глотнул, и бутылку за борт.

– Ха-ха. Кусаем, стало быть, руку, которая вас кормит?

– Ее-то люди что ни день и кусают.

Майк пристально взглянул на него.

– Билл, а ведь ты не слишком-то рад грандиозному открытию, а?

– Да, так и есть! – откликнулся Билл, не снимая ноги с тормоза. – Так и есть! Я все это время думал, что мы… что мы трудимся для освоения Марса. Думал, люди заселят его, терраформируют и все такое, добавят к красному цвету зеленый и голубой… построят там новый мир, вторую ветку истории, а мы навсегда останемся ее начинателями. А что теперь? Оказывается, Марс уже заселен этими клятыми бактериями, и мы никогда не высадимся на него. Будем и дальше торчать на Земле, оставив Марс марсианам… микроскопическим, бактериальным марсианам!

– Ага. Крохотным краснокожим аборигенам.

– А мы, выходит, чему положили начало? Ничему! Все это было зря!

– Галиматью несешь, – оборвал его Майк.

Странно, но настроение Билла слегка поднялось, все тело изнутри обдало жаром, словно скотч заструился по жилам. Да, может, он и спалил десять лет жизни, горбясь за рабочим столом, трудясь, как ишак, чтобы дать старт тупиковому проекту, проекту, который никогда не будет реализован, но, по крайней мере, ему довелось работать вот с такими людьми, за все эти годы ставшими ему, точно братья, гениальными чудаками, способными со всей серьезностью употребить в разговоре словечко «галиматья», с тем же Майком, развлечения ради читающим викторианские романы для юношества, забавным не меньше, чем их герои, ни на секунду не появившимся на телеэкране в роли Важного Ученого-Ракетостроителя, дурацкой роли, порожденной вопросами и ожиданиями журналистов, играющих каждый свою дурацкую роль в той самой дурацкой мыльной опере, от которой Билл мечтал однажды избавиться: «Что для вас значит «жизнь», доктор Каквастам, каково значение этого открытия? – Ну, оно означает, что мы спалили собственные жизни, трудясь над тупиковым проектом»…

– Что значит «галиматью»? – вскричал Билл. – Теперь Марс превратят в заповедник, в заповедник бактерий, это ж надо! Там даже посадку никто не рискнет совершить, а тем более – что-то терраформировать!

– Еще как рискнут, – возразил Майк. – Люди на Марс полетят. Со временем. И заселят его, и терраформируют – все, как в твоих мечтах. Может быть, позже, чем ты думаешь, но ведь тебе туда в любом случае не лететь, так куда торопиться? Главное, это произойдет.

– Не думаю, – угрюмо проворчал Билл.

– А зря. Как бы ни произошло, но произойдет.

– Ну, спасибо! Спасибо тебе огромное! Как бы ни произошло, но произойдет? Весьма обнадеживающе!

– Не самая проверяемая из твоих гипотез, – заметил и Нассим.

Но Майк только заулыбался.

– Тебе проверять ее не придется, так к чему волноваться?

Билл резко, саркастически рассмеялся.

– Жаль, ты тому репортеру этого не сказал! «Что ни случится, случится, Наше открытие означает то, что означает»!

Тут смех разобрал всех троих.

– Наше открытие означает, что на Марсе есть жизнь!

– Наше открытие означает все, что вам угодно!

– Значения – они такие! Всегда означают, хоть режь их, хоть ешь!

Но вскоре веселье угасло. Машина по-прежнему ползла вперед, то снимаясь с места, то тормозя в унисон с вереницами алых огней, тянущимися вдоль огромного виадука, рассекшего надвое город под небом цвета кислого молока.

– Вот дерьмо, – процедил Майк, махнув рукой за окно. – Ладно. Придется нам вместо Марса Землю терраформировать.

Прометей, наконец-то освобожденный

Перевод Д. Старкова

Краткое изложение содержания

Данный роман постулирует следующее: наука есть бессрочный протополитический, утопического толка эксперимент, крайне слабо обоснованный теоретически как таковой, и сверх того лишенный парадигмы, в рамках коей объемы энергии, вкладываемые в дела человечества, соизмеримы с его реальным продуктивным потенциалом и способностью к поддержанию приемлемого уровня жизни. В предыстории (написанной в стиле триллера времен Холодной войны) ученые отстранены от принятия крупномасштабных решений: наука секвестирована стараниями неких правительственных агентов, убедивших Трумэна и проч. в том, что метастазировавшая во время войны способность науки к созданию новых технологий, обеспечивающих преимущества, необходимые для победы (радар, пенициллин, атомная бомба и т. д.), может являть собою угрозу для послевоенной, гражданско-корпоративной власти над обществом.

Как следствие, исключенные из процесса распределения прибавочной стоимости и прочих активов, ученые не осознают себя единой группой, а индивидуально готовы трудиться в рамках существующей, в долгосрочной перспективе весьма неустойчивой иерархической системы производства за 100,000±50,000 долларов годового жалованья, плюс пенсия, опционы на покупку акций и легкая преподавательская нагрузка. (Главе придано явное сходство с романами о нашествии зомби, что выглядит крайне забавно.)

Но вот усовершенствованная стараниями ученых человеческая популяция катастрофически превышает долговременную емкость земной биосферы. Объединенные в разнообразные беззубые организации, ученые приходят к выводу: весьма вероятно, антропогенные изменения климата и обусловленное оными массовое вымирание человечества угрожают благополучию их потомков, а следовательно, их собственному эволюционному потенциалу. Спящие просыпаются.

Тем временем определенная часть человечества анализирует соотношение затрат и выгод, сравнивая пятнадцать лет изучения наук с фразой «я верю», и, предприняв ряд политических действий, получает в свое распоряжение большее количество калорий на человека, чем ученые, а также – большую власть над распределением финансирования и куда лучшие возможности для размножения. Многие приходят к выводу, что паразитирование на науке, основой коего служит вера, обходится индивидууму не столь дорого и, таким образом, повышает его приспособленность. (Вампиры, паразитирующие на зомби, пальба, ночные погони: в этом фрагменте произведение приобретает явственный бульварный душок.)

Затем на одной из прогностических конференций возникает дискуссия касательно правила Гамильтона, гласящего, что альтруизм оправдан, когда его стоимость для «донора», C, меньше эволюционной выгоды, B, достигаемой посредством помощи другому индивидууму, родственному «донору» на величину r, где r исчисляется как доля генов, унаследованных обоими от общего предка (см., например, Хрди, 1999): C ≤ Br.

Один из участвующих в конференции генетиков указывает на следующее: поскольку доля общих генов у человека и плодовой мушки равна, ни много ни мало, 60 %, а все эукариоты в целом обладают 938 общими ядерными генами, значение r, вероятнее всего, в любом случае много выше, чем было принято считать до сих пор. Один из экологов вспоминает о нашумевшей статье из «Нэйчур», где выгода, извлекаемая человечеством из биосферы, оценивается в 33 триллиона долларов в год (см.: Р. Констанца с соавт., «Нэйчур», № 387, с. 253–260; 1997). Затем кто-то из экономистов предлагает концептуализировать вклад каждого из ученых, желающих сохранить сии выгоды на будущее, в виде взаимного хедж-фонда с первоначальным взносом, условно говоря, по 1000 долларов с головы.

Далее следует комическая сцена, спор прогностов о числах и суммах. Один из биологов утверждает, что выгода в виде жизни для каждого живого существа справедливо может быть определена как равная бесконечности, а это существенно меняет результат уравнения. (Крики, скандал, общая драка, разгром салуна в манере Дикого Запада.) В итоге участники конференции приходят к выводу, что альтруизм оправдан, и вот хедж-фонд учрежден. (Читатели романа, желающие сделать предварительные инвестиции, отсылаются на веб-сайт http://www.sciencemutual.net.) Общим голосованием участников конференции утверждается совет директоров и модель конституции, обязательная для всех правительств, учреждается институт политических исследований, коему поручается составление политической программы, а также лоббистская компания. К участию в фонде призываются все научные организации мира. Юридические представители фонда обращаются в Международный суд с требованием компенсации всего будущего ущерба для биосферы, каковую надлежит взыскать в пользу фонда с причиняющих данный ущерб, и правительства мировых держав это допускают.

Далее следует множество встреч и знакомств, вследствие чего эта глава, несомненно, и содержит большую часть сексуальных сцен романа. По-видимому, автор прекрасно знаком с литературой о бонобо[92], а может быть, даже чрезмерно увлечен ею.

Энергичные попытки максимизации репродуктивного успеха в Давосе, Санта-Фе, Лас-Вегасе и т. д.

Стиль повествования становится сплавом юридического триллера с толкинистским эпическим фэнтези: ученые отнимают власть у корпоративной военно-промышленной мировой элиты. Механизм достижения данного результата в реальной жизни скрыт за стратегической непрозрачностью в духе Спинрада, создаваемой при помощи сложного синтаксиса, фраз с откровенно бедным смысловым содержанием (т. н. «информационный каскад»), особенно в описаниях активных действий (сквозь него герой вовсе несется как угорелый), взрывов, автомобильных погонь, а также воззвания к шекспировским Огромной Суммы Цифрам, что пробуждают в нас воображенья власть[93] – в данном случае, потенциальным активам «Научного Взаимного», если Международный суд вынесет решение в его пользу, после чего следующая глава (с суммой, свободной от налогообложения, вместо эпиграфа!) переносит нас в новый, утопический мир, вполне правдоподобный для тех, чей разум все еще пребывает в состоянии кольриджевского добровольного отказа от недоверия.

Темп повествования нарастает. Вмешиваясь в ход всех и всяческих выборов, «Научный Взаимный» повсеместно приводит к власти своих кандидатов. Хедж-фонд неуклонно растет. Научные организации объединяются под эгидой международной супраорганизации. Черные вертолеты[94] множатся на глазах. Все человечество соглашается следовать новым научным веяниям, указующим на то, что максимальный уровень репродуктивности обеспечивают поведенческие нормы, максимально близкие к поведенческим нормам эпохи палеолита: именно этот стиль жизни способствовал увеличению объема головного мозга в три раза на протяжении каких-то 1,2 миллиона лет. Повсеместное распространение данных поведенческих норм вкупе с усовершенствованиями человеческого организма при помощи новых (особенно стоматологических) технологий, невзирая на демографический всплеск, увеличивший численность населения планеты до предсказанных ООН, округленно, десяти миллиардов человек, на порядок снижает глобальную потребность в ресурсах. Разумно сбалансированный положительный резонанс максимизирует всеобщий эволюционный потенциал. (Финал романа стандартен: песни, пляски, воспроизводство. Отныне и во веки веков все живое на Земле живет оптимально.)

Рекомендации рецензента

Рецензент рекомендует принять роман к публикации, но предлагает снизить явную величину стратегической непрозрачности текста как минимум до трех угловых секунд. Издателю необходимо закрепить за собой права на доменное имя sciencemutual.com. (А также – побольше автомобильных погонь.)

Литаврщик из Берлинской филармонии, 1942

Перевод Д. Старкова

Часть первая: Allegro Ma Non Troppo, Un Poco Maestoso[95]

Первая часть – о смерти. Начинается она с небольшой шутки. Таков уж Бетховен: самую страшную музыку всех времен он начинает так, словно рожечники разогревают губы и мундштуки, а струнные подстраиваются под ноты гобоя, а медные, будто испытывая на прочность саму гармонию, добавляют к сему нисходящий тритон, а после все это рушится вниз, с обрыва, оборачиваясь чем-то настойчивым, громким, изломанным, невообразимо мрачным. Литаврщику же следует направить, довершить внезапное падение самым буйным вступлением в жизни. Удар судьбы, дурные вести – и он бьет, лупит по барабанам «ре» и «ля», словно кузнечным молотом Смерти, несущим гибель всему живому. Весь «Götterdämmerung»[96] в шестнадцати нотах… другими словами, прекрасная музыка для сегодняшнего вечера, ибо все присутствующие обречены.

Фуртвенглер[97], конечно же, понимал это лучше всех остальных. На возвышение он поднялся, точно на эшафот и, как всегда, без промедления взмахнул дирижерской палочкой, но на этот раз выглядел совсем не свойственным ему образом: беспрецедентно мрачное выражение его лица повергало в дрожь. За его спиной, среди публики, заполнившей огромный зал Филармонии до отказа, литаврщик видел множество людей в военной форме, безногих, с руками на перевязи, с повязками поверх глаз и носов. Краешком глаза видел он и исполинские свастики на полотнищах по сторонам сцены, и еще одну свастику несколько выше и позади. В переднем ряду сидели нацистские бонзы, в том числе Геббельс, по-кроличьи закусивший нижнюю губу. На них лучше всего было не смотреть. Во время недолгих пауз между атаками, во время второй темы, пока мелодия контрапункта раз за разом пыталась прокрасться на цыпочках к выходу, литаврщик не сводил глаз с дирижера, однако по-прежнему видел и раненых, и строго одетых дам (лица искажены жалостью, страхом, скорбью, тоской) среди них. Когда возобновление главной темы застало их всех врасплох, он ударил в литавры с невиданной, небывалой силой, мерным боем пророча им гибель.

Нет, эта музыка рассказывала не только о смерти. Первая часть Девятой Бетховена заключала в себе целый мир, и всякий, в очередной раз пересекавший его из края в край, в очередной раз переживавший эти семнадцать-восемнадцать минут, разворачивающиеся в греческую трагедию, способную длиться многие годы, узнавал это заново. В этом мире находилось место и переменам, и передышкам, и неустанным поискам, и толике добросердечия; в определенных местах деревянные духовые нарушали тишь пауз небольшими кантабиле, негромким биением жизни, а струнные подхватывали мелодию, тревожно, слегка недоверчиво удивляясь: «Да может ли существовать на свете такая краса? Пройдет ли нам даром столь хрупкий и нежный напев? Удастся ли нам миновать, оставить весь прочий мир позади?» – однако ответом им всякий раз было «НЕТ». Нежный напев заглушала, захлестывала волна новых ударов судьбы, мрачного рокота, погребального звона в сердце основной темы, ее терции, квинты, словно бы падали, катились с высоких скал вниз, в бездну – падали, падали, хотя противились этому, что было сил. Все это нисколько не походило на знаменитую главную тему Пятой, совсем иной клич, вызов невзгодам, вызов самой Судьбе: ее восемь нот быстро набирали силу, переплетались друг с дружкой, воспаряли ввысь, достигая высот поистине героических; да, первая часть Пятой повествует о героизме, тогда как начало Девятой – попросту смерть, неотвратимая гибель, явившаяся прямо сюда, в большой зал Филармонии, прямо сейчас, 19 апреля 1942-го.

Понимал это каждый – каждый, кто не совсем уж дурак, а дураков, не понимающих столь фундаментальных вещей, на свете найдется немного. Возможно, Геббельс именно из таковых, хотя он скорее расчетливый оппортунист, или просто безумец… однако большинство из собравшихся в зале все понимали прекрасно. Все они слышали бомбардировщики по ночам, все под вой сирен воздушной тревоги спускались в метро и, стоя там, в темноте, слышали, как мир наверху содрогается от грохота сотен, тысяч литавр. Все они видели израненных, изувеченных юношей среди публики. Все читали газеты, все слушали радио, все допоздна разговаривали на кухнях с друзьями, которым верили. Берлинцы, они понимали все.

Вскоре литаврщик обнаружил, что концовки буйных пассажей посреди первой части, затяжных дробных фраз, написанных для него Бетховеном, могут звучать в точности как ночные бомбардировщики над головой, причем бомбардировщики разных марок – смотря, как быстро, как близко к ободу чаши бьешь. Таким образом ему удалось воспроизвести и басовитый рокот «Хейнкелей», отрывающихся от земли, и высокое стаккато «Де Хэвилендов», и жирный, масляный гул волны атакующих «Ланкастеров». Гудение моторов перемежалось взрывными ударами в середину литавр, вроде зенитного огня… сходство выходило поразительное. Как будто в своем пророческом одиночестве глухой старик услышал, почувствовал эхо неумолимого будущего, перевел его на язык иксов, и «tr», и «sf», и «fff»[98], и косых черт поперек нот, означающих «бомбардировщик».

Теперь назад, к роковому, неумолимому ритму главной темы. Тут он сумел воссоздать грохот тяжелых пушек прошлой войны. Дравшемуся на той войне, ему довелось слышать пушки любого сорта столько раз, что и не сосчитать, и порой канонада гремела в том самом ритме, какого требовал от музыканта Бетховен, целыми часами напролет. Пятьдесят километров «Больших Берт», палящих всю ночь до утра… да, сейчас этот опыт как нельзя кстати! Окрыленный мелодией, он вдохновенно бил в литавры – изо всех сил, а то и еще сильнее. Сомнений быть не могло: каждый сидящий в зале узнал эту музыку сразу.

Конечно же, вне музыки о войне говорили редко: нельзя. В стенах Филармонии литаврщик держался с той же осторожностью, что и все прочие, а уж рядом с виолончелями, поблизости от Раммельта, Клебера, Бухольца, Шульдса или Войвота, вовсе держал рот на замке – эти пятеро были до одиозности рьяными членами партии. Какие-то пять человек, однако этого вполне хватало, чтоб отравить атмосферу во всем оркестре. Однажды Войвот на глазах у литаврщика рыкнул на Ганса Бастиана, мягкохарактерного маленького скрипача:

– Теперь «хайль Гитлер» говорить надо, когда здороваешься!

А Бастиан отвечал:

– Ах, но и просто доброго утра пожелать тоже неплохо, не так ли?

А Войвот так уставился на него, что Бастиан, будто мышонок, засеменил прочь.

Однако таких среди музыкантов было совсем немного. Во всем, что касалось политики, они разбирались не лучше малых детей, не знали, что о ней говорить, да и знать этого не желали. Прошлой войны большинству повидать не довелось: многие всю жизнь прожили в музыке. Хотя порой, когда в репетиционном зале еще почти никого, кто-нибудь заглядывал через плечо коллеги в газету и бормотал:

– Бог ты мой, похоже, последняя победа в России вдвое уступает предыдущей. Просто-таки фронтовой парадокс Зенона…

А некоторые просто ядовито шептали себе под нос:

– Ха-ха, я-я, ну, разумеется…

В подобном расположении духа все пребывали по крайней мере с двадцатых. Согласно последним известиям, сотни британских бомбардировщиков в одну ночь уничтожили Гамбург, сожгли, сровняли город с землей. Разумеется, дальше настанет черед Берлина, в этом никто нисколько не сомневался, однако и вслух об этом никто не заговаривал: как можно, когда среди них нацисты, жалкие самодовольные подлецы? В прошлом Берлинская филармония принадлежала самим музыкантам, каждый имел в ней долю, но Геббельс заставил их продать паи за бесценок, ограбил, можно сказать! Теперь они – что птицы в клетке, да еще вынуждены остерегаться предателей. За полуночными ужинами кое-кто из самых возмущенных даже обсуждал сложившееся положение и вел разговоры о том, что они сделают, как только войне настанет конец: во-первых, немедля выставят за порог Раммельта, Клебера, Бухольца, Шульдса и Войвота, а во-вторых, откроют первый послевоенный концерт какой-нибудь из увертюр Мендельсона. Таков был их план, вот как они поступят, когда все это кончится, под хмельком убеждали друг друга коллеги… а дальше им оставалось только перемигиваться да кивать, и тут Эрих Хартман сводил разговор к своей обычной коде:

– Ага. Когда все передохнем.

И вот сейчас, беспомощно глядя в зал сквозь беспощадный, слепящий свет прожекторов, литаврщик видел крохотные лица слушателей и понимал: все они – так ли, иначе – реплику Хартмана слышали. Эта мысль била каждого в грудь, отдавалась внутри, словно колокольный набат: еще год-другой, и немногие из собравшихся останутся в живых. Сколько? Меньше половины? Десятая доля? Вовсе ни одного? Неизвестно… однако в исходе не сомневался никто, сама музыка настойчиво пела: «Знай, знай, знай» – а палочки литаврщика вколачивали, вгоняли этот напев в головы публики. А вот и недолгая, монотонная погребальная песнь контрабасов, предшествующая коде, фраза, повергшая в дрожь самого Берлиоза, убедившая его, что с безумием старик давно на «ты», переполняет слушателей, пробирает до самых кишок, и никуда от нее не уйти, нигде от нее не укрыться. Шесть нот вниз, две ноты вверх, снова, и снова, и снова… Так первую часть оркестр не играл еще никогда: сейчас за них пело, играло связующее их знание. И вот монолитное, грузное финальное «ре-минор» неумолимо накрывает зал, теснит все и вся в бездонную пропасть, не щадя ни единой нотки:

– Бах-бум! Бах-бум, бах-бум, бах-бум-ммммм,

– Бах-бум-бум-бах! Бах! Бах! Бах! Бум-м.

Часть вторая: Scherzo Molto Vivace[99]

Это скерцо вернее всего рассматривать как концерт для литавр с оркестром, особенно если за литаврами ты сам. Сольные ноты литавр в пятом такте – часть общей мелодии, только отстоящая от нее на октаву: оба «ре» повторяются, служа якорем, основой синкопированной дактилической темы, а порой отбивают соло, тогда как все остальные держат гулкие паузы. Солист и оркестр… как тут не полюбить Бетховена, позаботившегося о литаврщике?

Литаврщик отстучал три веские, массивные ноты, расставив их по местам, и ноты резво, бездумно помчались вперед, оседлав эпической мощи махину, колесницу рока, которая не остановится ни перед чем. «Мольто виваче» – да, разумеется, «живо», однако жизнь эта бездумна, беспечна и безрассудна, сродни насекомому или бактерии, не замечающей перед собой никаких преград. Жизнь, маниакально, неуклонно стремящаяся вперед. Жизнь, несущая смерть. Слепая, безумная энергия мироздания.

Фуртвенглер правил этой махиной в своеобычном хаотическом, судорожном стиле, подгоняя оркестр вперед загадочными телодвижениями. Дерганый, неуклюжий, таинственный… Подобно всем остальным, литаврщик давным-давно уяснил себе: необходимый Фуртвенглеру темп яснее всего читается в движениях рук от локтя до плеча, или же плеч вообще. На прочие части его тела в вопросах темпа полагаться не стоило: пожалуй, во всех этих содроганиях мог разобраться один Господь Бог. Оставалось только предполагать, что они означают некие тонкости, жестами не передаваемые, однако Фуртвенглер все же пытался их передать, хотя сам на словах эти тонкости описать затруднялся, даже на репетициях. Чуточку не в своем уме, говорил он порывисто, с долгими паузами между фразами, а в объяснениях, чего ему хочется от данной части, порой становился изумительно косноязычным. Вогнанный в ступор очередным вопросом, он надолго умолкал, стучал пальцем по листам партитуры, раздраженно прищелкивал языком, и, наконец, отвечал:

– Просто смотрите на музыку. Просто сыграйте, что там…

Так они и делали. В конце концов репетиции и выступления превратились во что-то сродни сеансам группового чтения мыслей. Отчасти они всегда таковы, но под управлением Фуртвенглера дело дошло до логического завершения. Ничего другого не оставалось, обо всем приходилось догадываться самим. Бремя внезапной самостоятельности, возложенная на оркестр ответственность – все это оказалось неожиданным, непривычным, пугающим, а временами поражало, словно разряд электричества. И вдобавок вполне соответствовало коварному, неустойчивому сопротивлению Фуртвенглера нацистам. Не позволяя наци распоряжаться собой, он не диктовал своей воли оркестру, хотя именно в этом, можно сказать, и заключается ремесло дирижера. Но самое удивительное – как часто оправдывал себя этот подход, как часто, следя за его содроганиями, музыканты видели, что дирижер сбился с темпа, однако, веря в него, играли, словно единый организм, единый разум. Лучшего ощущения в мире не существовало и существовать не могло.

Естественно, Фуртвенглера полюбили бы только за одно это. Некоторые из других дирижеров были ревнителями строжайшей дисциплины, как, например, Кнаппертсбуш, или идиотами, как, например, Краусс, не говоря уж об омерзительной холодности величайшего из врагов маэстро, фон Караяна. Нет, хорошего дирижера всегда ценят, а дирижеров великих нередко любят… однако в случае Фуртвенглера дело этим не ограничивалось. Подобные чувства литаврщик испытывал большую часть сознательной жизни: в юности он играл на контрабасе, удостоился места в оркестре Берлинской Филармонии, рядом с самим Эрихом Хартманом, однако с началом прошлой войны отправился на фронт, во время атаки, с переломами левой руки и ноги, застрял на ничейной полосе, после чего одиннадцать суток проторчал там, под огнем с обеих сторон, питаясь пайками убитых, стараясь укрыться либо отползти к немецким окопам, казалось, с каждым днем отодвигавшимся, отступавшим дальше и дальше. Наконец наткнувшиеся на него среди ночи патрульные оттащили его к своим, но прежним он так и не стал, ни телом, ни разумом, а главное, частенько не мог унять легкую дрожь левой кисти. Казалось, его музыкальной карьере конец, но Фуртвенглер, поглядев на его игру, сказал, что тремор, возможно, пройдет, если бить в барабаны, что изъян только сделает его «быстрее».

Так перед ним снова открылась дорога вперед. Большое дело… однако среди оркестрантов могло отыскаться немало других, обязанных местом в оркестре, а может быть, даже жизнью, одному только Фуртвенглеру. Боттермунд, Цимолон, Лейшнер и Бруно Штенцель – наполовину евреи, еще с полдюжины человек, включая сюда концертмейстера, Гуго Кольберга, женаты на еврейках…

– Она всю жизнь была такой, – с грустью объяснял Кольберг. – Жаль, но вот, поди ж ты. Что я могу поделать?

Ничего… однако Фуртвенглеру кое-что удалось. К великому огорчению маэстро, вопреки всем его возражениям, «чистых» евреев выжили из оркестра, вытеснили из Германии еще в тридцатые, но после этого он настоял на том, чтобы его музыкантов и их жен оставили в покое. Естественно, Геббельс вознамерился его сломать, и, дабы удержать фронт, маэстро пришлось пожертвовать музыкальной карьерой, уйти в отставку с поста директора Филармонии и Государственной оперы, отказаться от всех официальных должностей, так что теперь он дирижировал только в качестве гостя, принимая приглашения на индивидуальной основе, а в завоеванных странах не выступал никогда. И никогда не салютовал по-нацистски – даже в присутствии Гитлера всякий раз поднимался на возвышение с палочкой в руке и сразу же подавал знак к началу, причем в совсем необычной, не свойственной ему прежде манере. Все понимали, чувствовали: это протест.

Теперь он пребывал в дальней дали, с головой ушел в музыку Бетховена, величайшего из немцев. Что ж, в добрый час. Бетховена несложно счесть кем-то сродни божеству: его музыка естественна, точно солнечный свет или морские волны, однако он был глухим стариком, усердным тружеником, день за днем корпевшим над нотной бумагой. Фуртвенглер каким-то неведомым образом умел и отразить все это, и придать музыке новизну, свежесть, превратить ее в импровизацию, созданную под влиянием случая и настроения. Именно это он и старался объяснить музыкантам. Все они видели, как он бьется за них, как защищает их всеми средствами, и говорили об этом в пустых полуночных кафе, в кругу самых надежных друзей, тоже хлебнувших горя: по их расчетам, маэстро берег от нацистов около сотни человек, не считая сотни музыкантов оркестра. Вот сколько народу рискованно, шатко балансировало на его нервных, подвижных плечах!

И, разумеется, Фуртвенглера в оркестре любили. Литаврщик, не задумываясь, отдал бы за него жизнь, и был в этом вовсе не одинок. А на концертах его туманная манера дирижировать вынуждала их следовать за ним в тот самый таинственный иной мир, изо всех сил стараясь перенести этот мир назад, в зал. Партия литавр во второй части отводила литаврщику множество крохотных соло, повторяющих ее синкопированную тему, ужасающе мерную, ровную, словно дикое буйство финала Пятой, каким-то образом втиснутое в рамки вала механического пианино, слепая энергия, не знающая ни покоя, ни сострадания. Снова литавры загремели артиллерийским огнем, и даже бомбардировщики пронеслись по небу над городом. Услышав это, Фуртвенглер мрачно кивнул. Ради сегодняшнего концерта его выдернули из Вены. В преддверии очередного дня рождения Гитлера он, как всегда, уехал туда: ведь из Вены не выехать без разрешения венского гауляйтера, а фон Ширах, ненавидевший Гитлера, в разрешении вполне мог отказать, так что лучшего убежища и не придумаешь. Увы, по слухам, Геббельс, телефонировав фон Шираху, пригрозил ему такими карами, что Фуртвенглера немедля отослали назад, и вот все они здесь, среди полотнищ со свастикой, играют концерт в честь дня рождения фюрера – под запись, под объективами кинокамер, чтобы их выступление увидел весь мир, чтобы оно сохранилось навеки. Все старания маэстро уклониться от выступления пошли прахом, и сейчас тело его словно сковало льдом, палочка конвульсивно плясала в воздухе, отрешенное, однако исполненное муки лицо раз за разом искажалось в гримасе гнева. Всем видом своим, каждым жестом, он давал музыкантам понять: дело швах, катастрофа, враг победил. В будущем люди услышат грамзапись, увидят фильм и осудят их, не поймут. Только исключительная, выдающаяся игра оркестра может заставить их призадуматься, прийти в замешательство, вспомнить о преступлениях собственных стран, вспомнить, как сами они отворачивались в сторону, надеясь, что скверные времена кончатся сами собой, вспомнить, как им самим не хватило храбрости сказать «нет». Может статься, тогда люди услышат, почувствуют, каково это – когда скверные времена не проходят, когда верх берут преступники и убийцы, а ты ничего не можешь с этим поделать. Что б ты ни сделал – не спасет, не поможет. «А если они вообразят, будто поступили бы на нашем месте иначе, – с внезапной силой (форте!) ударив в литавры, подумал он, – вранье это будет! Вранье!»

Но нет, услышав их, люди все поймут, непременно поймут, а раз так, остается одно: играть как одержимым, вжиться в Бетховена, бросить его творение в морды мучителям, спрятаться внутри музыки, словно за крепостными стенами, и оттуда бросить нацистам вызов. Судя по первым двум частям, это понимал весь оркестр, не считая предателей: все до единого играли с невиданной яростью – никогда еще так безжалостно не шпорили они старых боевых коней! Напрягая все жилы, молотя палочками, точно парой дубинок, литаврщик отстучал финальные ноты скерцо с такой силой, что мембрана барабана «ре» лопнула поперек, от края до края.

Часть третья: Adagio Molto e Cantabile[100]

Будь все как всегда, в начале третьей части литаврщик отдохнул бы, сидя на табурете, около восьми минут, а после ему предстояли еще передышки: далее он больше отдыхал, чем играл. Отдыхая, он слушал бы нежное пение струн и вспоминал свою жизнь – по порядку, будто перебирая четки: вначале мать, затем отца, затем детство и юность, и, наконец, музыку.

Однако на сей раз ему пришлось усесться на пол за чашами барабанов, как можно тише вытащить из футляра запасную мембрану, ослабить винты, снять обруч, удерживающий лопнувшую, натянуть новую, и при всем при том не опоздать к моменту вступления. Возможно, начало партии литавр в третьей части, в адажио, удастся сыграть на остальных барабанах и продолжить ремонт до следующего вступления. Чтоб пересечь это длиннейшее из адажио от края до края, маэстро потребуется почти двадцать минут. В самом худшем случае, к финалу он уж точно будет готов, однако лучше все сделать, как подобает, и литаврщик, изо всех сил стараясь соблюсти тишину и остаться невидимым для зала, поспешил взяться за дело. Юрген из группы ударных, заметив случившуюся беду, пополз к нему на помощь.

– Гюнтер, ты что натворил? – шепнул он литаврщику на ухо.

– Брось болтать, помоги лучше, – шепнул литаврщик в ответ.

Усевшись на пол, оба потянулись к ободу у краев медной чаши. За работой литаврщик продолжал вслушиваться в музыку. Адажио… одна из любимых его частей! Многие, он замечал, склонны недооценивать адажио из Девятой – по крайней мере в сравнении с прочими тремя частями, столь монументальными каждая на свой лад, однако это ошибка: адажио – тоже настоящее чудо. Мало этого, если уж какую-нибудь из четырех частей Девятой симфонии счесть не столь поразительной, как остальные, то скорее вторую, хотя кому-кому, а литаврщику совсем не пристало так говорить. На самом деле лучше всего просто слушать и принимать музыку такой, какова она есть: вся симфония великолепна, а адажио – воистину благословение Божье.

Обычно Фуртвенглер вел его, точно сироп лил, а в этот вечер с самого начала задал оркестру невиданно медленный темп. Величавая мелодия неспешно текла сквозь череду вариаций, с каждым разом все более затейливых, богатством оттенков напоминающих произведения Брюкнера. Попросту выражаясь, прекрасная песнь… Воодушевленный, литаврщик твердой рукой ослабил винты, не обращая внимания на тревогу во взгляде, устремленном на него снизу вверх, из медной чаши.

Но вот кое-что изменилось: песнь прервала вторая тема, недолгое, словно донесшееся из дальней дали пение труб. Возможно, то был сигнал, призыв возвращаться в город, но обращен он был совсем к другим, и песнь возобновилась, понесла слушателей вниз по течению, прочь. Навевающий дрему темп Фуртвенглера не утратил ни грана изящества, ни грана подтекста: мелодия плыла вперед так, что всякий чувствовал под ее безмятежной поверхностью иные, глубинные токи. Сомнений быть не могло: именно к ним и прислушивается маэстро там, в собственном мире; именно этим глубинным течениям следуют струнные повсюду вокруг.

Сменить мембрану, соблюдая полную тишину, – дело из разряда невыполнимых. Ослабленный обруч с металлическим лязгом задел край нотного пульта. Звукооператор маэстро, Фридрих Шнапп, выглянул из кабинки, повернул голову вбок. Разумеется, он все слышал. Увидев, что происходит, Шнапп ожег возмутителей спокойствия яростным взглядом, покосился на свои пульты, вновь устремил взгляд на них. Ему, как всегда, отчаянно хотелось закурить, однако ни фюрер, ни маэстро курения не одобряли, а значит, не видать ему вожделенной сигареты, пока концерт не подойдет к концу. Тоскуя по доброй затяжке, Шнапп закусил ус, а Гюнтер с Юргеном натянули новую мембрану на барабан, прижали обручем и, передвигаясь по кругу, один напротив другого, принялись аккуратно, по пол-оборота, затягивать винты. Увы, настраивать новую мембрану придется по ходу дела, во время собственной партии, хотя до ее начала вполне можно рискнуть, простучать ее sotto voce[101]. Раз или два, когда к тому призывала мелодия, он такое уже проделывал. Услышав эти тихие, почти незаметные дополнения к партитуре, маэстро склонял набок голову, будто раздумывая, позволительно ли подобное, а после не раз велел литаврщику повторить прегрешение, едва заметно покачивая кончиком палочки, словно бы говоря: если уж, дескать, тебе хватает на это храбрости, я в принципе не возражаю, пожалуйста, но не иначе, как по указанию дирижера. Стало быть, в эту позорную Вальпургиеву ночь можно настроить литавру таким же образом, и маэстро наверняка все поймет… или не поймет, но в этом случае литаврщик все объяснит ему позже.

Казалось бы, он целиком сосредоточился на кропотливой безмолвной работе, однако мысли его, как обычно, обратились к «четкам»: очевидно, мелодия подталкивала память в нужную сторону, что бы ни произошло. Так вот, мать. Как он по ней тосковал! Как усердно она работала… Всю жизнь пекшая хлеб, мать и сына растила в пекарне, пока муженек в отъезде или в барах торчит. Усердный труд с утра до ночи до сих пор оставался в памяти ее главной чертой. Еще мальчишкой он поражался ее трудолюбию и даже сейчас вспоминал о матери с благоговейным восторгом. Так много, так тяжело не работал никто из его знакомых. Ну, а теперь… теперь мать уж двадцать восемь лет, как мертва.

Затем отец, отчаянный, бесшабашный отец, слишком старый даже для первой войны, однако же посейчас служащий автомехаником при грузовиках на Восточном фронте. Недавно, приехав в Берлин на побывку, он пригласил сына выпить и весь вечер потчевал множеством рассказов о том, что такое служба механика, сопровождающего автоколонны числом до полусотни машин, когда весь текущий ремонт на тебе да парне по имени Маттиас из инженерно-дорожной роты.

– Каждый рейс, мать его так, целая «Илиада» с «Одиссеей» в придачу, дороги разбиты, грязи везде – по самые оси, а в последний раз Маттиаса с нами не было, а грузовики то и дело с дороги соскальзывают, вязнут в кюветах, складываются пополам, что твой нож перочинный, а мы подъезжаем, выходим, и все на меня смотрят, помощи ждут! А я гляжу на весь этот бардак и думаю: «Маттиас, братишка, отзовись, выручай, подскажи, как бы ты разбирался со всей этой мешаниной»… и, клянусь тебе, Гюнтер, перед богом клянусь, матушкой твоей клянусь: Маттиас отзывался! Отзывался, а я остальным его указания пересказывал, распоряжался, хотя сам во всем этом – ни сном ни духом! Это Маттиас вот здесь, в черепушке моей, появлялся: командует через меня – и, глядишь, дело в шляпе. Вытащим из канавы машины, затор ликвидируем да катим дальше. Я тебе так скажу: мы все друг у друга вроде как в головах сидим. И говорить друг с другом мысленно можем, прислушаешься – услышишь.

– Знаю, – ответил литаврщик. – У нас, когда выступаем, точно так же.

Однако отец явно понимал все это буквально. Ну, не смешно ли: судьба русской кампании – другими словами, самой войны, покоится на плечах шестидесятилетнего автомеханика с потусторонними голосами в голове!

Тем временем Фуртвенглер плыл, плыл вперед. Действительно, адажио он вел медленнее обычного – несомненно, в укор Геббельсу и его шайке. «Вы собрались здесь ради огня и великолепия других частей, – слышалось во взятом Фуртвенглером темпе, – но я торопиться в угоду вам не намерен. Сейчас вы – пленники, взятые в плен Бетховеном, а омывающая зал музыка – тот самый, отнятый у нас вами мир. Та самая поляна в лесу, та самая дочиста вымытая улица на заре воскресного утра. Тот самый медленный ток времени, часы безлюдья, часы тихих раздумий. То самое, чего мы теперь лишены из-за вашей злобы и глупости. Слушайте же и запоминайте, запоминайте, если сумеете. Если хоть что-нибудь слышите и понимаете».

Главная тема весьма походила на гимн, и оркестр, разумеется, исполнял ее соответственно. Оркестр пел, пел моление Господу, однако моления, которые поешь, когда тебе всего двадцать три и ты только-только нанят контрабасистом в Берлинскую Филармонию, совсем не похожи на те, что бормочешь себе под нос в метро, под рык «Ланкастеров» наверху. Именно это, последнее, музыканты и пели сейчас с укором и с сожалением, слагавшимися в некую глубочайшую тоску по прежнему миру – по прежнему миру, утраченному безвозвратно.

Подчеркнутые, акцентированные щипки струн контрабасов послужили великолепным прикрытием, позволившим легонько обстучать барабан «ре» вокруг обода и проверить настройку. В целом слегка резковато, однако вполне, вполне. Взять педаль вовремя, и все будет в порядке.

Тут дело дошло до точно таких же легких ударов, предусмотренных партитурой. Как же Бетховен любил биение пульса! Ни одному из композиторов до него и лишь немногим после приходило на ум таким образом использовать литавры!

Шнапп по-прежнему яростно таращился на них из кабинки. Определенно, меняя мембрану, они нашумели, однако публика тоже время от времени взрывалась недолгими приступами неудержимого кашля, так что, на взгляд литаврщика, ничего особенно страшного не произошло. Сейчас ему следовало сосредоточиться на своей партии, легких ударах в такт общей мелодии. Когда еще ему доведется так петь? Когда еще доведется услышать такую нежную, мирную музыку?

Но вот и оно, легкое «банг»: финал близок. Здесь мелодия, как указывала сама кода, особенно замедляла темп, однако литаврщику по-прежнему надлежало мягко, негромко вторить ей. Вот и те самые веские, глухие удары, возвещающие завершение, но третьей части еще не конец (тут Бетховен вновь решил пошутить) … а вот теперь – да. Третья часть сыграна.

Часть четвертая: Presto[102]. Ода «К радости»

Первый же выстрел финальной части симфонии вновь поверг зал в буйство первой и второй частей. Огромные медные чаши литавр приняли в этом самое живое участие, вмиг отшвырнув слушателей назад, к настоящему и к войне. Краткие, отрывочные напоминания о трех первых частях промелькнули одно за другим, но каждое, в свою очередь, неизбежно преображалось в войну. Битва гремела, кружилась водоворотом, тянущим всех ко дну. Да, все эти новые мрачные проявления охвативших мир бурь вскоре прервет человеческий голос, резкий, грубый мужской крик, но до тех пор над всем вокруг будет властвовать непроглядная тьма.

И – вот она, прославленная тема, сырой материал, с которым оркестру предстоит бороться следующие полчаса, входит в мир, словно некое новое ощущение в желудке, простым шепотком контрабасов. Очень любивший именно это самое пианиссимо, маэстро, как обычно, приурочил выход на сцену хора к нему, дабы негромкое покашливание певцов и неизбежный скрип досок подиумов под их подошвами звучало почти так же громко, как контрабасы. Конечно, Шнапп снова скроил зверскую рожу, однако маэстро все это нравилось. «Главная тема, – говорил он, – должна являться, будто призрак».

Итак, хор Бруно Киттеля как можно тише вышел на сцену, встал по местам, а в это время (довольно, надо сказать, продолжительное) великую мелодию подхватили струнные, пробудили к жизни ее основной напев, вознесли его к гребню волны, разбившейся о медь духовых. Вокруг литаврщика и за его спиной собралась огромная толпа, шеренги певцов и певиц на ступенях подиумов. По правую руку выстроилась добрая сотня певиц в белых блузах, с безукоризненными прическами. Казалось, литаврщик чувствует их присутствие всей кожей; запах шампуней и пота напоминал аромат хлеба, вынутого из печи. В эту минуту оркестром сделался весь немецкий народ.

Квартет солистов встал вместе, внизу, справа от Фуртвенглера. «О друзья, не эти звуки!» – проревел бас, положив начало грандиозной, хаотической мешанине вокала и музыки, в тот же миг захлестнувшей сцену от края до края. Столкнувшись, ноты высекали одна из другой новые смыслы: «Нечто лучшее должно существовать, непременно должно, обязательно, – словно бы говорили они, – а иначе мы создадим нечто лучшее из ничего», – так понимал их литаврщик, и строки стихов нередко совпадали с его догадками. К голосу баса, повторяя те же самые строки, присоединился весь хор – прекрасное начало буйной скачки вперед, к величественному финалу!

Структурно четвертая часть состояла из множества цельных, завершенных фрагментов и фраз, каждая сродни континенту, который оркестру с хором следует пересечь. То была не совсем симфоническая поэма – скорее, набор вариаций, столь разных, что в некоторых вариации и не узнать, однако в основе каждой лежал все тот же великий напев, надежно укрытый вуалью всевозможных инверсий, реверсий, изменений склада и темпа, являющих слушателю всевозможные стороны великолепия музыки. Поддержание порядка, управление переходами от фрагмента к фрагменту были частью работы маэстро, одной из граней его дирижерского гения.

Среди всего прочего, он учил музыкантов приглушать звук во время пения квартета солистов, чтоб голоса их слышала публика в зале. На сей динамической модуляции он настаивал неуклонно, и музыканты научились играть, так сказать, «piano furioso»[103], с прежним жаром, однако не заглушая певцов. Оркестру это удавалось куда лучше, чем хору Киттеля – по крайней мере так казалось литаврщику, когда в дело вступали и солисты, и хор: в общей массе голоса квартета терялись до полной неразличимости… но, может быть, это и не играло особой роли. Все они пели соло мысленно, в головах, слышали его так же, как папаша литаврщика слышал подсказки Маттиаса.

Разумеется, в середине заключительной части на свете не было и быть не могло человека счастливее, чем тот, кто сидит за литаврами. Здесь партитура требовала стука, грома, рокота, рыка, рева, долгой и частой дроби. Литаврщик вел, подчеркивал напев, играл в его волнах – казалось, в этом месте Бетховен только и думал, чем бы его порадовать. Так называемую «турецкую вариацию» с соло тенора исполнили залихватски, празднично: коллеги-ударники отстучали ее, точно пьяные оттоманы, и тенор был очень хорош. В каждом квартете есть некто один, лучший, и на сей раз его жемчужиной оказался тенор, некто Хельге Росвенге, в чьем голосе чувствовалось дружелюбие и даже царственное благородство. К несчастью, всю роскошь финала соло, его взлет к небесам совершенно заглушил хор. Слушать его приходилось, как самому Бетховену.

Финал соло привел мелодию к торжественным аккордам того пассажа, где хор очень медленно тянет: «Ввысь, в надзвездные селенья»[104], – и так далее. Это тоже прошло превосходно. Снова молитва. Голоса певиц казались чем-то потусторонним: сравниться с их неземной красотой не мог ни один инструмент на свете.

Оркестр плыл вперед, будто из одного чертога небесного в другой. Каждая часть симфонии выходила просто чудесной, неслыханно прекрасной, и ставки поднялись, и дух оркестрантов воспарил ввысь, и всех охватил восторг. Литаврщик слышал: хор воодушевлен не меньше, чем музыканты – голоса, голоса, Боже мой! Грандиозная сила увлекала их за собой, к звездам и выше, а Фуртвенглер глубоко, живо воспринимал ее, собирал воедино, и все ради них, чтоб каждый из них слушал и пел. По лицу маэстро явственно было видно: исполнив симфонию во всей ее красоте, они смогут все вместе покинуть планету. О, да, каждый из них грешен, но ведь грешил ненамеренно. К греху их толкнули невзгоды. Они сошли с ума, однако в безумии своем только что сотворили чудо. Что, если худшая из культур породит прекраснейшее произведение в мире, что люди скажут на это? Может быть, все сложнее, чем им кажется на первый взгляд? По крайней мере, это навеки останется щекотливым вопросом: посмотрев фильм, послушав записи, услышав вот эту музыку, люди призадумаются, увидят птиц в клетке, услышат, что не все здесь куплены с потрохами, что кое-кто, оставшись самим собой, по мере сил бьется с врагом изнутри, сопротивляется всеми средствами – хотя бы всего лишь играя музыку, напоминающую слушателям, склонившимся к радиоприемникам, о существовании иного, лучшего мира.

И тут дело дошло до его любимого, самого любимого фрагмента всей симфонии, до большой фуги, помеченной: «Allegro energico, sempre ben marcato»[105], фуги из множества прядей, где хор вначале делится надвое, а затем переходит к другим мелодиям, тогда как изначальную пару сменяют новые голоса, после чего оркестр, также разбившись на части, присоединяется к той или другой вокальной партии, а скрипки и контрабасы тем временем перебрасываются быстрыми облигато[106] – то выше, то ниже, а порою и то, и другое разом. Таким образом, большие группы исполнителей одновременно ведут мелодии совершенно различные, однако отчетливо различаемые:

– Радость, пламя неземное, опьяненные тобою, мы вошли в твой светлый храм…

– Там, где ты раскинешь крылья, люди – братья меж собой…

– Ниц простерлись вы в смиренье? Мир! Ты видишь Божество? Выше звезд ищи его; в небесах Его селенья…

Все эти фразы накладываются друг на друга в одной и той же точке пространства и времени, однако переплетающиеся линии создают нечто общее, неразрывное, верное, полифонию из такого множества взаимосвязанных мелодий, что литаврщик просто не мог поверить, будто пораженный глухотою Бетховен действительно мог представить себе, как все это звучит: должно быть, собственное творение так и осталось для него лишь вязью нот на листе бумаги да надеждой в душе – надеждой, захлестнувшей зал до краев, блистательным хаосом, что на поверку оказывался вовсе не хаосом (именно это надлежало подчеркнуть боем в литавры): хаос порождал порядок, хаос порождал красоту, красоту столь сложную, что умом не объять. «Должно быть, этот пассаж, – думал Гюнтер, как думал всякий раз, исполняя его, – и сбил Бетховена с толку на том самом концерте, во время премьеры». Сидя на сцене, бок о бок от дирижера, старик старался помочь ему с темпом, однако сбился со счета, и дирижеру пришлось продолжать без него, а когда все завершилось и публика закричала, захлопала, Бетховен остался сидеть лицом к оркестру, спиной к залу, глухой, ни о чем не подозревавший, возможно, расстроенный тем, что сбился, и посему сопрано, фрейлейн Унгер, подошла к нему, взяла за руку, развернула так, чтоб он увидел слушателей, заскакавших на месте, бросая вверх шляпы, дабы показать композитору весь свой восторг. Вот это – его страна, вот это – его соотечественники, народ музыкантов, независимых даже в оковах!

– Там, где ты раскинешь крылья, люди – братья меж собой…

В конце фуги литаврщик отгремел, выстучал эти чувства в точности так, как требовал от него Бетховен. Все лица вокруг разрумянились. Краснощекие, ясноглазые, музыканты не сводили взглядов с маэстро или с партитур, словно опасались, оглядевшись, увидеть нечто невыносимое. Хор напряженно, настойчиво, покачиваясь вправо-влево, вышептывал следующий фрагмент. Шепчущее стаккато «выше… огнен… ных соз… вездий» завершилось внезапным, пронзительным криком:

– Братья! Есть блаженный мир!

Вверх-вниз, вверх-вниз, шепот-крик, шепот-крик, вот это веселье… а теперь все кричат вместе, во весь голос, во всю силу легких, во сто, в двести крат мощнее обычного – столь громкой музыки литаврщик не слышал еще никогда. Исполнение достигало все новых и новых высот, и все это слышали: сотворенная ими музыка увлекала их прочь!

Наконец дошел черед и до финала квартета солистов, означавшего скорый конец, на вкус литаврщика – любопытной, замысловатой вещицы, вроде четырех нитей шерстяной пряжи сплошь перекрученной, в узелках, однако с цветистой, пышной партией сопрано, взмывающего к кульминационной точке, а после, на слове «крылья», плавно клонящегося книзу:

– Там, где ты раскинешь кры-ы-ы-ылья…

Где благодать нисходит с небес, осеняя наши души.

Едва отзвучали последние слова сопрано, «люди – братья меж собой», Фуртвенглер направил, повел оркестр сквозь сложную коду, вначале очень быстро, в нешуточной спешке, а после – финальное ритардандо[107], голоса, рушащиеся со скалы, вновь нисходящий тритон – и здесь, у самого дна, маэстро ускорил темп до нечеловеческой быстроты. Таким образом он поступал всякий раз, поясняя: «Мчите, будто летучая мышь из пекла», – но все же гнал не так быстро, как в эту ночь ночей. Даже обычный его темп требовал от флейты-пикколо сверхъестественной быстроты и громкости, но сегодня Франсу пришлось просто пустить шляпу по ветру, перебирать клапаны, как одержимому, а литаврщику надлежало вторить каждой из его нот, и он смог, справился!

Еще миг – и хор, и оркестр замерли. Казалось, эхо финального аккорда звенит, звенит, звенит во всем теле. С трепетом вслушиваясь в его отголоски, литаврщик не сводил глаз с лица Фуртвенглера. Вот-вот станет тихо, и в этом безмолвии все ужасы, которых он ждет от грядущего, сбудутся, непременно сбудутся, однако все, что нависло над этим вечером, словно дамоклов меч – и их затянувшееся преступление, и неизбежный суд, и сама смерть – все это больше не страшно. Они ушли. Ушли.

Послесловие

Перевод Д. Старкова

Прежде всего большое спасибо вам, читателям моих выдумок: ведь это вы, уделяя им время, размышляя над ними, пробуждаете их к жизни.

Далее, здесь вполне к месту поблагодарить всех редакторов, помогавших в работе над этими рассказами. Дэймон Найт был моим первым редактором и одним из главных учителей. Мне очень его не хватает, как и моего второго редактора, Терри Карра. Спасибо также Эду Ферману, Бет Мичем, Лу Аронике, Шоне Маккарти, Эллен Датлоу, Гарднеру Дозуа, Роберту Сильвербергу и Карен Хабер, Дину Уэсли Смиту и Кристин Кэтрин Раш, Грегори Бенфорду, Джен О’Нэйл, Дэвиду Принглу, Генри Джи и Джейн Джонсон. Многие из этих рассказов появились на свет благодаря их просьбам, просьбам друзей и коллег.

С особым удовольствием благодарю в этой книге Джонатана Стрэна, задумавшего и составившего сборник именно так, как сделал бы это я сам… если б сумел.

Немаловажную роль в создании этих рассказов сыграли мои наставники, учившие меня писательскому ремеслу, и я по сей день остаюсь благодарен им – Дональду Уэслингу, Фредерику Джеймсону, Сэмюэлу Р. Дилэни, Джину Вулфу, Роджеру Желязны, Джо Холдеману, Кейт Вильгельм, Урсуле К. Ле Гуин и Гэри Снайдеру.

Научная фантастика, среди всего прочего, община – нечто вроде небольшого городка, словно какой-то космической катастрофой рассеянного во времени и пространстве. Эти рассказы я писал как один из его жителей, в беседах со всем сообществом. Кое-кто из друзей повлиял на мою короткую прозу особенно сильно – посредством ли замечаний, или личным примером, и мне хотелось бы отдельно поблагодарить соучеников по Клариону[108], а также Картера Шольца, Люциуса Шепарда, Джеймса Патрика Келли, Джона Кэссела, Джона Клюта, Терри Биссона, Пола Парка и Карен Фаулер. Знакомство с ними – большая удача.

О рассказах, включенных в книгу

Что я могу сказать о рассказах, собранных под этой обложкой? Не так уж много. Вижу и сходство их, и несхожесть, однако никаких глубоких откровений в этом не нахожу. Вижу также, как менялся с годами мой стиль и используемые литературные методы, вижу идеи и обыкновения, выдержавшие испытание временем, но и в них не нахожу ничего особенно примечательного. Наверное, лучше сказать пару слов о каждом из рассказов отдельно: все они пробуждают некие воспоминания или раскрывают для меня нечто новое, и вот это вполне может представлять кое-какой интерес. Давайте так и поступим.

«ВЕНЕЦИЯ ПОД ВОДОЙ»

Летом 1977-го я путешествовал по Европе с друзьями, и по пути в Триест поезд остановился на венецианском вокзале, чтоб наш вагон прицепили к другому составу. Мне едва-едва хватило времени прогуляться возле главного входа в вокзал, взглянуть на широкие лестницы, спускавшиеся прямо к каналу, а там уж пришлось поспешить, чтобы не опоздать к отправлению.

Однако прогулка прочно засела в памяти, и, кое-что почитав о Венеции (к примеру, поэма Шелли «Джулиан и Маддало» поведала мне об островном приюте для умалишенных), я написал этот рассказ, оказавшийся первым произведением, проданным Терри Карру, и положивший начало нашей, к несчастью слишком короткой, дружбы. Каким же он был замечательным малым!

После публикации этого рассказа, в декабре 1985-го, мы с женой, Лизой, отправились в Венецию паромом из Афин, и только тогда я действительно смог увидеть и город, и лагуну, и почти обезлюдевший остров Торчелло, и его церковь со знаменитой мозаикой, изображающей Деву Марию – той самой, которую пытаются увезти туристы в моем рассказе. В прошлом году я посетил Венецию снова и обнаружил там множество огромных плакатов с Марией Торчелльской, словно бы говорящей мне: я все еще здесь.

Подъем уровня моря, описанный в рассказе, разумеется, деталь чисто фантастическая… однако спустя еще век-другой подобное вполне может стать явью.

«ВЫЛАЗКА В ГОРЫ»

Этот рассказ был начат под конец Кларионовского семинара, летом 1975-го, затем я продолжил работу над ним весной 1977-го, на литературном семинаре Урсулы Ле Гуин в Калифорнийском университете в Сан-Диего, а завершил его в 1983-м, когда «Вылазка в горы» была куплена Эдом Ферманом для «Мэгэзин оф Фэнтези энд Сайенс Фикшн».

То был первый из опубликованных мною рассказов о путешествиях по горам, и я был весьма польщен, когда читатели включили его в номинационные списки «Хьюго»: сей жест великодушия вдохновил меня на всю жизнь.

«ДО ТОГО, КАК Я ПРОСНУСЬ»

Дневник сновидений я вел с 1975-го примерно по 1980-й и обнаружил, что способность запоминать сны – вроде мускулов: чем больше над нею работаешь, тем крепче, сильнее становится. Записывая сны, я нередко удивлялся их сюрреалистичности и жалел, что мне не хватает духа проявить такую же храбрость в творчестве наяву. И вот однажды утром я проснулся с замыслом этого рассказа в голове. Рассказ непременно должен был повествовать о глобальной катастрофе, но катастрофе нового, небывалого типа, достойной пополнить Баллардов перечень способов разнести мир на части. В этом рассказе я использовал некоторые образы из сновидений, так что его действительно можно считать «порождением подсознания».

«ЧЕРНЫЙ ВОЗДУХ»

Эту повесть я написал в начале 1982-го, вскоре после того, как мы с Лизой переехали в Дейвис. Как пришел в голову ее замысел, не помню: как будто однажды сел и начал писать, заранее зная, что и о чем. Загадочное откровение…

Повесть была удостоена Всемирной премии фэнтези, что послужило поводом для крайне приятной поездки в Оттаву, на церемонию награждения. Будучи там, я посетил Национальную галерею Канады и, заглянув на европейский этаж, остался крайне разочарован. И в лифте, по пути к выходу, думал: «Бедные канадцы, как же им не хватает культуры, только и сумели, что раздобыть пять скверных полотен Ван Гога, возможно, пять самых худших полотен Ван Гога», – и тут двери лифта раздвинулись в стороны на канадском этаже, прямо перед полудюжиной огромных холстов Группы Семи. Покинув кабину, я, пораженный увиденным до глубины души, бродил по канадскому этажу целый час и убедился: Ван Гоги Канаде, в сущности, ни к чему.

«ЛАКИ СТРАЙК»

Однажды, в 1983-м, когда мы жили в крохотной квартирке в центре Дейвиса, мне представилась «Энола Гэй», летящая к Японии, но вдруг, клюнув носом, рухнувшая в море. Разумеется, рассказ из этого выйдет, только о чем? Потратив пару недель на изучение материала, я написал его довольно быстро.

«ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ К НАЧАЛЬНЫМ УСЛОВИЯМ»

Написав «Лаки Страйк», я невольно начал задумываться об альтернативной истории послевоенного времени, описанной в его конце. Вернувшись после швейцарских приключений в Вашингтон, округ Колумбия, готовясь к работе над марсианскими книгами, я принялся за чтение всех новинок, касавшихся теории хаоса, плюс кое-чего об историографии, и мне показалось, что историю человечества вполне можно счесть своего рода хаотической системой. В результате на свет появился этот рассказ. Форма его может казаться странной, однако свое дело она сделала, желаемый результат принесла, а «форма определяется функцией» – правило, на мой взгляд, превосходное.

«КРУЧЕНЫЙ МЯЧ НА МАРСЕ»

«Крученый мяч» я написал в 1998-м, но его замысел родился еще во время двух лет жизни в Цюрихе (1986–1987), где я играл в бейсбольной команде «Цюрих 85». Товарищи по команде были ребятами замечательными: благодаря им мы чувствовали себя в Швейцарии почти как дома.

Кроме этого, Артур Стернбах появляется в одном из моих «горных» рассказов 1983 года под названием «Зеленый Марс».

«СЛЕПОЙ ГЕОМЕТР»

В 1985-м, когда мы жили в Вашингтоне, а Лиза проходила летнюю стажировку в Агентстве охраны окружающей среды, я был поражен грозами, бушевавшими чуть ли не ежедневно, грозами много сильнее тех, что мне когда-либо доводилось видеть в Калифорнии.

Перед самым переездом в Вашингтон я решил, что повествование от первого лица, с точки зрения слепого, может стать неплохим литературным приемом. Наш друг из Дейвиса, Уорд Ньюмейер, свел меня со своим другом, Джимом Гэммоном, многое рассказавшим о жизни и чувствах незрячего во время прогулок по кампусу Калифорнийского университета в Беркли. О музыке, которую слушает Карлос, мне рассказал Картер Шольц.

Впервые «Геометр» вышел в свет отдельной тонкой брошюрой, а Гарднер Дозуа, редактируя его для публикации в «Азимове», намного улучшил текст. В то время я экспериментировал с бинарными парами значимых слов в начале и конце рассказа: отсюда «война» из первой фразы «Лаки Страйк» и «мир» из последней, а «Память белизны» начинается с «сейчас» а завершается на «вовек». Нечто подобное я пытался проделать и с этим рассказом, однако Гарднер указал мне на то, что, устраивая этот трюк, я упустил из виду куда лучшую финальную строку, расположенную всего-то парой абзацев выше. Концовку мы изменили, отчего рассказ (спасибо, Гарднер!) стал значительно лучше, а баловство с первыми и последними словами я на том прекратил.

«НАШ ГОРОДОК»

Этот рассказ я написал осенью 1985-го, пока мы с Лизой долгим окольным путем добирались из Вашингтона в Швейцарию. Первая половина была написана в ночном поезде, по дороге из Бангкока на Самуй, а вторая – в ночном поезде из Каира в Луксор.

«ПОБЕГ ИЗ КАТМАНДУ»

Осенью 1985-го мы с Лизой, собираясь в Швейцарию, избрали изрядно длинный маршрут, побывали в Таиланде, в Непале, в Египте и в Греции. Жемчужиной путешествия оказался непальский поход от селения Джири, где заканчиваются дороги, до базового лагеря у подножия Эвереста и обратно. Определенно, то был один из лучших месяцев нашей жизни. Катманду тоже оказался чудесен, и атмосферу его глуповатого, бестолкового дружелюбия я попытался передать в этой повести. В Намче-Базаре мы случайно столкнулись с Джимми и Розалин Картерами и их группой, а уже в номере «Звезды» я подумал: «Это непременно нужно использовать».

«ПЕРЕКРАИВАЯ ИСТОРИЮ»

Составляя серию альтернативно-исторических антологий, Грег Бенфорд попросил меня внести в нее свой вклад, и я отправил ему вот это, один из пяти включенных в настоящий сборник рассказов, написанных в 1987-м. Наверное, то был мой личный Год Коротких Рассказов.

«ПЕРЕВОДЧИК»

А этот рассказ появился на свет благодаря просьбе Роберта Сильверберга и Карен Хабер написать что-нибудь для антологии «Вселенная». В то время мы с Лизой, изучая немецкий, много смеялись, заглядывая в желтый немецко-английский словарь и обнаруживая, что проку от него – кот наплакал. Некоторые определения многозначных слов, встречающиеся в тексте, взяты прямо оттуда, а остальные вдохновлены им.

Будучи в Цюрихе, я впервые прочел «Улисса» Джойса, а во время пробежек поднимался на холм возле нашего дома, к памятнику на его могиле (подробнее об этом рассказано в авторском предисловии к сборнику «Планета на столе»). Думаю, толика стиля и характера главного героя «Улисса», Леопольда Блума, просочилась в моего переводчика.

«ЛЕДНИК»

Еще рассказ, написанный в 1987-м. Незадолго до этого я совершил несколько походов по ледникам, послужившим источником множества новых незабываемых впечатлений. Опыт походов на ледники смешивается с воспоминаниями о годе, прожитом в Бостоне (1974–1975), и о том, как мы с Лизой, уже в Дейвисе, присматривали за кошкой по имени Стелла. Кроме того, дело не обошлось без впечатлений от журнала «Китайская литература», где публикуются рассказы современных китайских писателей, нередко – прекрасные образчики социалистического реализма. Ария Гилберта и Салливана, которую поет мама главного героя – «Печален удел (той, чья любовь слишком крепка)», на самом деле взята из комической оперы «Корабль Ее Величества “Пинафор”[109]», однако Линда Ронстадт включила ее в свою постановку «Пензанских пиратов», что и ввело меня в заблуждение относительно ее источника. Исправлять ошибки я здесь не стал, так как хотел оставить «Пиратов» любимой музыкой всей семьи; считайте, что герои тоже слушают их в постановке Ронстадт.

Работая над рассказом, я снова и снова слушал альбом Пола Уинтера «Певец Солнца»[110], на мой взгляд, прекрасный саундтрек к тексту. До сих пор, вспоминая его, словно гляжу из окна напротив письменного стола в нашей квартирке: статные липы, величавые древние здания, крыши Цюриха тянутся вдаль… да, для меня все это в тексте есть тоже.

«ЛУНАТИКИ»

Если не ошибаюсь, замысел этого рассказа родился после того, как мне на глаза, в таблице Менделеева, лежавшей на кухонном столе у друзей (мы в те времена вращались в кругах химиков), попался элемент под названием «прометий». Прежде я даже не подозревал о его существовании, и название меня здорово рассмешило.

Вдобавок, рассказы одного из моих южноафриканских студентов, Табо Моэти, учившегося в Калифорнийском университете в Сан-Диего и познакомившего меня с пьесами Атола Фугарда, и мои путешествия по Азии, и жизнь в Вашингтоне – все это заставило меня взглянуть на многие вещи по-новому. Этот рассказ примыкает к «За бортом жизни в году 2000-м (Down and Out in the Year 2000)», «Нашему городку» и «Поперечному разрезу (A Transect)», к небольшому циклу рассказов, которые я считаю своим «южноафриканским» циклом. Всеми ими я во многом обязан знакомству с Табо.

Во время работы над этим рассказом Бет Мичем попросила меня написать что-либо для антологии, составляемой ею в память о недавно умершем Терри Карре. «Лунатики», на мой взгляд, прекрасно подходили к случаю, и я посвятил их памяти Терри, а затем вспомнил, что на выступление описанного в тексте джазового трубача нас с Лизой еще в начале восьмидесятых водил именно он – возил по всему Ричмонду, штат Калифорния, прежде чем отыскал ту самую заштатную забегаловку. После этого рассказ показался мне еще лучше подходящим для памятной антологии Бет. «Ох, продырявилось ведерко»…

«ЦЮРИХ»

Да, так оно все и было. Как же любили мы те швейцарские годы…

Уже из Вашингтона я отправил этот рассказ нашему учителю немецкого, Оскару Пфеннигеру, некогда жившему в Японии. В ответном письме он сообщил, что в Японии и в Корее белый – цвет скорби, траура.

«ВИНЛАНД, СТРАНА МЕЧТЫ»

Мальчишкой я очень любил истории о викингах в Северной Америке, включая сюда и рассказы о Кенсингтонском камне, свидетельстве тому, что викинги добирались до самой Миннесоты. Когда археологи со всей убедительностью распознали в нем подделку (известие о том, что длина линий всех его рун кратна дюйму, разом лишило меня всех иллюзий), я был потрясен до глубины души. А позже, читая о сомнительном характере знаменитой карты Винланда, хранящейся в Йеле, задался вопросом: если две составляющие истории – подделки, а оставшиеся свидетельства ограничиваются поселением на берегу Л’Анс-о-Медоуз да тремя исландскими сагами, что, если?..

Примерно в то время, как я написал этот рассказ, мы с Лизой остановились у небольшой каменной башни в Ньюпорте, штат Род-Айленд, также считающейся наследием викингов. Действительно, выглядела она весьма необычно.

«ИЛЛЮСТРИРОВАННАЯ ИСТОРИЯ XX ВЕКА»

В 1987-м я сам объехал Шотландию и Оркнейские острова, отправившись в путь из лондонской квартиры Клютов, где получил известие о смерти Терри Карра, а рассказ этот написал год спустя, в Вашингтоне. Кажется, он был последним перед тем, как я начал работу над «Красным Марсом». К рассказам мне предстояло вернуться только спустя лет около десяти.

«МЬЮР НА ШАСТЕ»

Эта история сопутствует рассказу самого Джона Мьюра о восхождении на Шасту под названием «Опасный ночлег на горе Шаста», включенному во многие сборники его работ – например, в «Крутые тропы» и «Дикий Мьюр». Его викториански сдержанное, учтивое описание разногласий с партнером по восхождению изрядно меня насмешило, и я подумал, что изобразить действительный, правдоподобный ход событий будет крайне забавно, а кроме того, их приключением можно воспользоваться, дабы отдать дань памяти Мьюра. Прочитав оба текста подряд, вы обнаружите, что я воспользовался несколькими его фразами, слишком хорошими, чтоб ими не воспользоваться, а описывая иллюзорное путешествие его духа, прибег к полудюжине образов из ранних дневников, включая сюда избушку, целиком выстроенную из природных, присущих горе материалов. Ранние (и во многих отношениях лучшие) произведения Мьюра можно найти в книге «В Йосемити и далее».

«ПОЛОВОЙ ДИМОРФИЗМ»

А это рассказ из сборника «Марсиане», написанный в Дейвисе, в 1998-м. Именно в том году была создана большая часть рассказов для «Марсиан», в дополнение к двум старым рассказам, «В каньоне окаменелостей» и «Зеленый Марс». К этой паре я добавил еще одну историю о Роджере с Эйлин, несколько – о персонажах «Марсианской трилогии» и еще несколько – о героях, не встречающихся ни в трилогии, ни в цикле о Роджере с Эйлин. Да, основные идеи моих марсианских книг можно назвать утопическими, но и в утопии дела могут пойти наперекос.

«ОБНАРУЖИВ ЖИЗНЬ»

Моя подруга Джейн Джонсон, редактор из британского «Харпер-Коллинз», попросила меня о рассказе для личного тома в честь пятой годовщины ее издания в «Харпер Вояджер». В пасаденской ЛРД я до того уже пару раз побывал, а недавние новости о том, что ученые НАСА обнаружили в материале марсианского метеорита ископаемые бактерии, оказались неожиданностью для каждого. Впоследствии рассказ был включен в американское издание «Марсиан» 2000 г.

Не удивлюсь, если в один прекрасный день его сюжет станет явью. Сезонные изменения содержания метана в марсианской атмосфере вполне могут свидетельствовать о наличии жизни.

«ПРОМЕТЕЙ, НАКОНЕЦ-ТО ОСВОБОЖДЕННЫЙ»

Генри Джи из «Нэйчур» попросил у меня рассказ на 800 слов для «последней страницы», где еженедельно вот уже более года публикует НФ. Мне показалось, что 800 слов – это ужасно мало, и, дабы втиснуть в этот объем как можно больше содержания, я решил придать рассказу форму внутрииздательской рецензии. Сам я смеюсь над ним до сих пор, хотя в нем, помимо прочего, содержатся мои «предсказания» на двадцать первый век, каковые (по крайней мере на это стоит надеяться), весьма вероятно, сбудутся. А если не сбудутся, нас ждут немалые беды.

«ЛИТАВРЩИК ИЗ БЕРЛИНСКОЙ ФИЛАРМОНИИ, 1942»

Прошлой осенью, взяв на пробежку iPod, я слушал запись Девятой симфонии Бетховена, исполненной оркестром Берлинской филармонии в марте 1942-го, и вдруг мне показалось, что литаврщик имитирует рев двигателей бомбардировщиков. Из этого впечатления и из того, что мне удалось узнать, глубже вникнув в этот вопрос, рассказ и родился.

Последние пять минут исполнения, описанного в рассказе, можно посмотреть и послушать на YouTube. Это отрывок из германской кинохроники, превращающий концерт в честь дня рождения Гитлера в нацистскую пропаганду. До наших времен сохранился только фрагмент, использованный в кинохронике, и потому я, ради цельности картины, сделал вид, будто полная запись симфонии от 22–24 марта (та самая, которую я слушал во время пробежки), сделана 19 апреля. Судя по уцелевшим свидетельствам, оба исполнения практически одинаковы.

Ну, а за то, что я как раз в то время искал сюжет для рассказа, следует поблагодарить Джонатана Стрэна, влияние учеников, слушавших мои лекции на Кларионе 2009-го, и, конечно, пример моей подруги, Карен Фаулер. Сердечно благодарю их, и еще раз спасибо вам, всем моим читателям.

Ким Стэнли Робинсон

январь 2010 г.

Сведения о первых публикациях произведений, включенных в книгу

«Венеция под водой» («Venice Drowned»), Universe 11, ред. Терри Карр, 1981 г.;

«Вылазка в горы» («Ridge Running»), The Magazine of Fantasy & Science Fiction, январь 1984 г.;

«До того, как я проснусь» («Before I Wake»), Interzone № 27, январь 1989 г.;

«Черный воздух» («Black Air»), The Magazine of Fantasy & Science Fiction, март 1983 г.;

«Лаки Страйк» («The Lucky Strike»), Universe 14, ред. Терри Карр, 1984 г.;

«Чувствительность к начальным условиям» («A Sensitive Dependence on Initial Conditions»), Author’s Choice Monthly #20: A Sensitive Dependence on Initial Conditions, 1990 г.;

«Артур Стернбах открывает крученую подачу» («Arthur Sternbach Brings the Curveball to Mars»), The Martians, 1999 г.;

«Слепой геометр» («The Blind Geometer»), Cheap Street Press, 1986 г.;

«Наш городок» («Our Town»), Omni, ноябрь 1986 г.;

«Побег из Катманду» («Escape from Kathmandu»), Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine, сентябрь 1986 г.;

«Перекраивая историю» («Remaking History»), Other Edens II, ред. Кристофер Эванс и Роберт Холдсток, 1988 г.;

«Переводчик» («The Translator»), Universe 1, ред. Роберт Сильверберг и Карен Хабер, 1990 г.;

«Ледник» («Glacier»), Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine, сентябрь 1988 г.;

«Лунатики» («The Lunatics»), Terry’s Universe, ред. Бет Мичем, 1988 г.;

«Цюрих» («Zürich»), The Magazine of Fantasy & Science Fiction, март 1990 г.;

«Винланд, страна мечты» («Vinland the Dream»), Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine, ноябрь 1991 г.;

«Иллюстрированная история XX века» («A History of the Twentieth Century, with Illustrations»), Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine, апрель 1991 г.;

«Мьюр на Шасте» («Muir on Shasta»), Author’s Choice Monthly #20: A Sensitive Dependence on Initial Conditions, 1990 г.;

«Половой диморфизм» («Sexual Dimorphism»), The Martians, 1999 г.;

«Обнаружив жизнь» («Discovering Life»), Voyager 5: Collector’s Edition, изд. 2000 г.;

«Прометей, наконец-то, освобожденный» («Prometheus Unbound, At Last»), Nature, 11 августа 2005 г.;

«Литаврщик Берлинской филармонии, 1942» («The Timpanist of the Berlin Philharmonic, 1942») публикуется впервые.

Благодарности переводчика

От всей души благодарю тех, кто помогал мне в работе над переводом: Артура Гроховского, Валентина Ваулина, Андрея Колчанова, Валерия Ушакова, Алексея Перкина, Константина Гаврилова, Юрия Андрейчука, Святослава Альбирео, Ника Бёрна, Майю Белякову, Сергея Боровикова, Алексея Сережкина, Алексея Гусева, Михаила Масленникова и, конечно, мою дочь Настю… и на всякий случай прошу простить меня, если я забыл кого-либо здесь упомянуть.

Примечания

1

Площадь Сан-Марко – главная городская площадь Венеции, логически делящаяся на две части: пространство от Гранд-канала до колокольни собора Сан-Марко (Пьяцетту) и собственно площадь (Пьяццу). (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Кампанила – колокольня, обычно стоящая отдельно от здания храма.

3

Пьяцца – здесь: главная площадь города.

4

Томболо – подушка для плетения игольных кружев.

5

Паташ (patache) – небольшое посыльное судно.

6

Антверпенский огонь – особый род брандеров, по сути – плавучие бомбы, впервые примененные при осаде Антверпена во время войны за независимость Нидерландов.

7

«Конские широты» – штилевая полоса Атлантического океана (около 30 град. с. ш. и 30 град. ю. ш.), где вода намного теплее, чем в Северном море.

8

Джапы (от англ. «japs») – презрительное прозвище японцев.

9

Благодаря сходству Тиниана с о-вом Манхэттен расположение улиц и их названия нередко копируют «сердце» Нью-Йорка.

10

Блиц (также «Большой Блиц», «Лондонский Блиц») – часть Битвы за Британию, бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с сентября 1940 г. по май 1941 г.

11

Флюгирование винта – поворот лопастей воздушного винта на 85–90° относительно плоскости вращения. Применяется для минимизации сопротивления воздуха после отказа двигателя в полете.

12

Эм-пи (от Military Police) – обиходное прозвище служащих Корпуса военной полиции ВС США.

13

Исак Динесен – один из псевдонимов Карен Бликсен, известной датской писательницы середины XX в., писавшей в основном по-английски.

14

Горацио Хорнблоуэр – литературный персонаж, офицер Королевского Британского Флота в период Наполеоновских войн, созданный писателем С. С. Форестером, один из популярнейших в англоязычном мире героев военно-морских приключенческих произведений.

15

Лаки Страйк (англ. «Lucky Strike») в общем смысле – счастливый случай, нежданное везение, однако это выражение может иметь много дословных толкований, в том числе – «удачный удар», «удачная атака».

16

Лайми, лайм (англ. «Limey») – американское прозвище англичан, особенно английских матросов и солдат.

17

«Супердумбо» – «Боинг-СБ-29», вариант Б-29, предназначенный для поисково-спасательных операций.

18

«ЛОРАН» (англ. LOng RAnge Navigation) – система дальней радионавигации.

19

«Дальше фишка не идет» – фраза из жаргона игроков в покер, широко известная, благодаря президенту США Гарри Трумэну, сделавшему ее своим девизом, означающим высшую власть, высшую степень ответственности.

20

Игрок защиты, находящейся между второй и третьей базами.

21

Мяч, посланный низко над землей.

22

Язык западнославянского народа, проживающего преимущественно в Моравии, на юго-востоке Чехии.

23

Игрок, занимающий оборонительную позицию во внешнем поле. В земном бейсболе играют в три аутфилдера.

24

Разновидность бейсбола. Играется на меньших площадках, с бо́льшим мячом, требует меньших физических нагрузок для игроков и отличается более легким набором очков.

25

Удар, при котором мяч улетает через все поле за ограждение.

26

Игрок обороняющейся команды, делающий подачи.

27

Игрок, отбивающий подачи питчера и перемещающийся затем на первую базу.

28

Игровой период, в котором каждая команда играет по разу в нападении и в защите.

29

Резиновый прямоугольник, вкопанный в центре внутреннего поля, которого при вводе мяча в игру должен касаться ногой питчер.

30

Область на севере штата Техас, состоящая из двадцати шести округов, имеющих форму правильных прямоугольников.

31

Уолтер Джонсон (1887–1946) – один из величайших питчеров в истории американского бейсбола.

32

Сильно отбитый в воздух мяч, летящий с небольшой дугой.

33

Ситуация, в которой бьющий имеет три бола и два страйка.

34

Микки Мэнтл (1931–1995) – знаменитый американский бейсболист, выступавший на позиции аутфилдера за «Нью-Йорк Янкиз» в 1951–1968 гг.

35

Пер. Михаила Маяцкого.

36

У. Шекспир, «Король Лир», пер. Г. Кружкова.

37

Хелен Адамс Келлер – американская писательница, лектор и политическая активистка первой половины XX в., в возрасте полутора лет полностью лишившаяся слуха и зрения.

38

Деконструкция – здесь: понятие современной философии и искусства, означающее понимание посредством разрушения стереотипа или включения в новый контекст.

39

Казу – американский народный музыкальный инструмент, чаще всего используемый для исполнения музыки в стиле «скиффл». По устройству и по звучанию больше всего похож на гребешок, обтянутый папиросной бумагой.

40

«Visions de l’Amen» – «Образы слова “Аминь”» (фр.).

41

«Telemusik» – «Телемузыка» (нем.).

42

Упоминавшаяся выше Хелен Келлер, с детства незрячая писательница и политическая активистка, до сих пор служит персонажем множества популярных в англоязычной среде анекдотов, в том числе довольно мрачного свойства, наподобие: «Как родители наказывали Хелен Келлер за непослушание? Переставляя мебель» или: «Отчего Хелен Келлер не любит ежей? На них больно смотреть».

43

Энн Салливан – американский педагог, слабовидящая, была широко известна как учительница Хелен Келлер.

44

Это музыкальное произведение исполнялось на изобретенном Гарри Парчем инструменте, облачно-камерных чашах. Такое название инструмент получил оттого, что «чашами» служили части 12-галлоновых бутылей, обнаруженных Парчем в Национальной лаборатории им. Лоуренса в Беркли, где они служили облачными камерами (или камерами Вильсона) для отслеживания траекторий субатомных частиц.

45

Пер. Михаила Маяцкого.

46

«Catalogue d’Oiseaux» – «Каталог птиц» (фр.).

47

Цикл в секунду – то же, что 1 герц.

48

Дайм (амер.) – монета достоинством в 10 центов.

49

Асафетида – растительная смола, используемая в медицине (одно из народных названий – «чертов кал»).

50

Клик – в фонетике то же, что щелкающий согласный звук.

51

Сераки – ледяные пики и зубцы на поверхности ледников.

52

Пиратский король – один из главных героев популярной комической оперы конца XIX в. «Пираты Пензанса, или Раб долга», написанной композитором Артуром Салливаном и драматургом Уильямом Гилбертом (в пер. Г. Бена – «Пензанские пираты»).

53

То есть на Массачусетс-авеню.

54

«Concierto de Aranjuez» («Аранхуэсский концерт», исп.) – самое известное произведение испанского композитора Хоакина Родриго, сольный концерт для классической гитары с оркестром.

55

Согласно сюжету оперы (ее действие происходит в конце 70-х годов XIX в.), главный герой, Фредерик, вправе оставить ученичество в пиратской команде, достигнув 21 года. Однако родился Фредерик 29 февраля – то есть день рождения у него бывает только раз в четыре года, в високосном году, а значит, в команде он должен прослужить до 84 лет. Мейбл – невеста Фредерика, обещавшая его дождаться.

56

Гиппокамп – часть головного мозга, отвечающая за формирование эмоций, переход кратковременной памяти в долговременную, пространственную память и т. п.

57

«My Bucket’s Got a Hole in It» – популярный блюз первой половины XX в., исполнявшийся многими известными музыкантами, в том числе Луи Армстронгом и Бобом Диланом.

58

Пассакалья – жанр инструментальной музыки, вариации на постоянно повторяющуюся тему.

59

Ауслендер (aüslander) – иностранец (нем.).

60

То есть Соната для фортепиано № 29 («Большая соната для Хаммерклавира»).

61

Соответственно, «Salt Peanuts» в исполнении Чарли Паркера и «Perpetual Change» рок-группы «Yes».

62

Серапе – традиционный мужской плащ-накидка у индейцев Латинской Америки.

63

Местизо (mestizo) – метис, полукровка (исп.).

64

Хохдойч (Hochdeutsch) – здесь: стандартный, литературный немецкий язык (нем.).

65

«Американские древности» (лат.) – труд датского археолога Карла-Христиана Рафна, основателя Копенгагенского общества для изучения северных древностей, редактора изданных обществом памятников древней письменности.

66

«Сага о гренландцах» (исл.) – исландская сага, описывающая путешествия викингов в Гренландию и Америку, а также колонизацию Гренландии Эриком Рыжим.

67

«Книга Хаука» (исл.) – собрание списков различных исландских текстов, составленное Хауком Эрлендссоном.

68

Скрелинги (skrælingjar) – аборигены Гренландии и Америки (исл.). В сагах о Винланде так называются американские индейцы.

69

Дау – легкие быстроходные парусники, приспособленные для перевозки товаров и людей.

70

Нюи бланш (nuit blanche) – белая ночь (фр.).

71

«Своя комната», пер. Н. Бушмановой.

72

Барбара Такман – американская писательница и историк, дважды удостоенная Пулитцеровской премии за документальные произведения. Самое известное из них, «Августовские пушки», повествует о предпосылках и начале Первой мировой войны.

73

La Belle Époque – Прекрасная эпоха (фр.), условное название периода европейской истории между семидесятыми годами XIX века и 1914 г.

74

«Entre Deux Guerres» – «Меж двумя войнами» (фр.).

75

Pax Europeana – Европейский мир (лат.).

76

Zentral Einkaufs-Gesellschaft – Центральная закупочная компания (нем.).

77

Pax Americana – Американский мир (лат.).

78

Тамцинг (тиб.) – «митинг борьбы» или «критики». Выбранную жертву, стоящую, склонив голову или согнувшись в поясе, унижениями, избиениями, пытками или угрозами заставляли «раскаяться в ошибках». Нередко жертва умирала, а иногда тамцинг завершался казнью. Причиной мог стать любой, самый незначительный проступок: согласно свидетельствам, некий тибетский аристократ подвергся тамцингу за то, что угостил осужденного сигаретой.

79

Имеется в виду ежегодный международный музыкальный, театральный и хореографический фестиваль в Эдинбурге.

80

Паб назван в честь знаменитого концертного зала «Презервейшн Холл» в Новом Орлеане, на родине джаза, культового места для многих поклонников джазовой музыки.

81

Мейнленд (англ. Mainland) – крупнейший из островов Оркнейского архипелага.

82

Брох (шотл. broch) – круглое в плане крепостное сооружение железного века, сложенное методом сухой кладки (то есть без скрепляющего раствора).

83

Харт Крейн – американский поэт начала XX века, покончил с собой, бросившись с палубы судна в Мексиканский залив.

84

Многолетнее травянистое растение, распространенное на чрезвычайно соленых почвах.

85

Вторая эпоха неогенового периода, начавшаяся 5,333 млн. лет назад и закончившаяся 2,58 млн. лет назад.

86

Приспособление в виде поплавка в форме восьмерки, которое пловцы зажимают между бедрами, чтобы отработать плавание только при помощи рук.

87

Амазонский дельфин.

88

ALH 84001 – метеорит, обнаруженный в Антарктиде; по мнению исследователей, один из марсианских метеоритов, найденных на Земле.

89

То есть из Исследовательского центра Эймса, одного из основных исследовательских центров НАСА.

90

«Ад Мартем» (Ad Martem) – «На Марс!» (лат.).

91

Анджелено (Angeleno) – житель Лос-Анджелеса (амер. англ.).

92

Бонобо, или карликовый шимпанзе – самое близкое к человеку из существующих животных, проявляющее больше свойственных человеку поведенческих черт, чем обыкновенные шимпанзе.

93

У. Шекспир, вольная цитата из «Генриха V» (пер. Евгении Бируковой).

94

Черные вертолеты – американская городская легенда, составляющая многих «теорий заговора», таинственные вертолеты без опознавательных знаков, принадлежащие некоей могущественной тайной организации.

95

Allegro ma non troppo, un poco maestoso – живо, но не слишком; несколько величаво (итал.).

96

«Götterdämmerung» – «Гибель богов» (нем.), опера Рихарда Вагнера.

97

Вильгельм Фуртвенглер – немецкий дирижер и композитор, один из крупнейших дирижеров первой половины XX в.

98

Символами X задается ритм, остальные сокращения означают тремоло (дробь), сфорцато (резкое увеличение громкости) и форте-фортиссимо (крайне громко).

99

Scherzo molto vivace – шутливо, весьма живо и быстро (итал.).

100

Adagio molto e cantabile – очень медленно и певуче (итал.).

101

Sotto voce – вполголоса, тихо (итал.).

102

Presto – быстро (итал.).

103

Piano furioso – тихо, бешено (итал.).

104

Здесь и далее использован русский перевод оды «К Радости», выполненный И. Миримским.

105

Allegro energico, sempre ben marcato – быстро, энергично, в прежней манере, как можно лучше подчеркнутой (итал.).

106

Облигато (итал.: обязательный, непременный) – музыкальная партия, которая не может быть опущена и при этом должна исполняться указанным инструментом.

107

Ритардандо (ritardando) – постепенное замедление темпа (итал.).

108

Кларион (Clarion Workshop) – регулярный шестинедельный семинар литературного мастерства для авторов научной фантастики и фэнтези.

109

«Пинафор» («Pinafore») – передник, фартук (англ.).

110

Оригинальное название – «Sun Singer».

Content

Ким Стэнли Робинсон
Черный воздух. Лучшие рассказы

Венеция под водой

Вылазка в горы

До того, как я проснусь

Черный воздух

«Лаки Страйк»

Чувствительность к начальным условиям

Артур Стернбах открывает крученую подачу

Слепой геометр

Наш городок

Побег из Катманду

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Перекраивая историю

Переводчик

Ледник

Лунатики

Цюрих

Винланд, страна мечты

Аннотация

Введение

Методика изысканий

Анализ полученных результатов

Выводы

Благодарности

Иллюстрированная история XX века

Мьюр на Шасте

Половой диморфизм

Обнаружив жизнь

Прометей, наконец-то освобожденный

Краткое изложение содержания

Рекомендации рецензента

Литаврщик из Берлинской филармонии, 1942

Часть первая: Allegro Ma Non Troppo, Un Poco Maestoso

Часть вторая: Scherzo Molto Vivace

Часть третья: Adagio Molto e Cantabile

Часть четвертая: Presto. Ода «К радости»

Послесловие

О рассказах, включенных в книгу

Сведения о первых публикациях произведений, включенных в книгу

Благодарности переводчика

Примечания