Томаш Колодзейчак

Черный горизонт. Красный туман

Tomasz Kołodziejczak

CZARNY HORYZONT

Copyright © 2010 by Tomasz Kołodziejczak

CZERWONA MGŁA

Copyright © 2012 by Tomasz Kołodziejczak

© С. Легеза, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Черный горизонт

Пролог

Красное солнце уже скрылось за горой, чья карминная тень опрокидывалась на растущий у подножия лес и спрятавшийся в нем поселок.

Это было довольно крупное поселение. Угрюмые дома с трех сторон обступали центральную площадь. Уцелевшие бетонные стены послевоенных руин обшили деревом и камнем, небрежно и без особого умения. Большая часть домов была без окон, а немногочисленные отверстия в стенах закрывали деревянные ставни. Четвертая сторона площади выходила на поля, сюда вела широкая дорога, остатки асфальтового шоссе старых времен: посыпанная шлаком, чернившим босые стопы путников.

Именно этим трактом пришел конвой: черный червяк, воняющий потом, калом и кровью, состоящий из нескольких десятков взрослых и такого же числа детей в возрасте четырех-пяти лет.

– Стоять! – хриплый крик прорезал воздух, долетев до идущих в две шеренги людей.

Резкий удар боли прошил их спины, словно удар бичом. Почти одновременно все они упали на колени, повернувшись в сторону йегера и непроизвольно склонив головы. Дети плакали, пытаясь придвинуться к родным, но те не реагировали. Девочка, маленькая и худая блондинка со спутанными волосами, вместо того, чтобы упасть на колени, подбежала к матери. Но дождалась только удара по лицу. Кровь брызнула у нее из носа, ребенок покачнулся, упал, заревел в голос. Женщина даже не взглянула на дочку, лишь еще сильнее скорчилась, согнулась в поклоне, впиваясь пальцами в землю. Не помогло.

– Ты! – Скакун йегера даже не шевельнулся, но на миг показалось, будто слуга балрогов приблизился к женщине, склонился над нею, вырос.

Черная немезида вынесла приговор.

Женщина затряслась, пала лицом вниз, изо рта ее потекла пена, из ушей – кровь. Корчилась на земле, но, даже умирая, она не отважилась произнести ни слова.

– Плохо воспитывала. Слишком ласково.

Йегеры редко говорили длинно. Не давали они и хороших советов. Порой, как этот вот ваффенриттер, они поучали. Не слишком часто – похоже, любили, когда люди нарушают правила, поскольку тогда их можно было наказывать.

Как эту мать, которая не научила свою дочь покорности и послушанию. Дальше на западе детей отбирали у рабынь сразу после родов, но тут, в Восточной Марке, система все еще не работала как должно.

Но заработает. Ordnung muss sein[1].

Но пока что йегеру нужно было доставить этих людей в указанное место. Детей проверят, а потом – отдадут. Родители погибнут, а смерть их насытит кожу транспортов, ежедневно уходящих отсюда к столице. Боль умирающих даст силу охранным фагам и выстроит вокруг экипажей магические барьеры, Миражи, охраняющие их от шпионских глаз, да будут они прокляты.

Ваффенриттер уже чувствовал силу этого места, странную и чуждую магию Горы. Он хотел как можно быстрее вернуться на запад, где логова Владык наполнят его сознание наслаждением. Чтобы успокоиться, он несколько раз хлестнул плетью магии своих пленников. Помогло.

Потом он махнул рукой. Местные рабы, до того времени ожидавшие в стороне, прошли меж стоящими на коленях людьми. Они были скорее подростками, чем взрослыми, с изуродованными лицами, со следами ужасных ран, некогда им нанесенных. Левые глазницы их заслоняли грязные и потрепанные полотняные повязки. Они поднимали детей, всматривались в их лица, порой били по щекам, следя за реакцией. Приближали к себе головки малышей, и тогда из-под повязки на глазу проскакивала вспышка, искра яркого света, на миг конденсируясь в воздухе в тонкую, жилистую ветку, прикасавшуюся ко лбам и глазам детей.

Они знали: каждое движение их отслеживается йегером, и если совершат ошибку, то и сами присоединятся к колонне. Отбор должен дать Дракону лучшую кормежку, чтобы попадалось как можно меньше похожих на них: клейменных, но отринутых.

Родители ожидали в молчании, а ваффенриттер время от времени стегал их болью, чтобы заглушить зуд чужой силы, проникающей под его черный доспех, да еще чтобы дать себе предчувствие лукуллового пира, который начнется одновременно с вечерними убийствами.

Глава 1

Тропинка шла параллельно реке, обычная земляная насыпь, со слоем щебенки, облицованная вязанками хвороста. Достаточно широкая, чтобы между деревьями хватило места коню и всаднику, сильно заросшая; ею пользовались только военные патрули, что присматривали за этими землями, и геоманты, ухаживавшие за поставленными на берегу пограничными столпами. За рекой начиналась ничейная земля.

Ночь была ясной: почти полная луна золотистым сиянием расцвечивала небосвод, гладкий, словно зеркало темного стекла с впаянными желтыми крошками звезд. Когда Каетан поднимал глаза, то видел над собою ленту этого бескрайнего свода, совпадающую с ходом лесной тропы. Ветки деревьев, вырастающие над ней, казались царапинами и трещинами на черной поверхности неба.

Конъюнкции были хорошими, время Рака, что звался также Вратами Человечества. Марс лучился силой, Юпитер прекрасно виден. Подходящий момент для начала опасных предприятий.

Конь ступал неспешно, словно с осторожностью, а то и неохотой. В какой-то момент даже тряхнул головой, фыркнул, дернул шеей. Каетан склонился в седле, похлопал скакуна, тихо шепнул:

– Что, старый друг? Снова я беру тебя в место, где не найдется уже хорошего овса из армейских складов. Ха, это и вправду будет небезопасное путешествие. Но не покидай меня, прошу. Один за всех, все за одного.

Титус снова дернул головой, но на этот раз уже спокойней.

– Ну, конек, мы справимся. Всегда справлялись.

«Всегда» означало последние пару лет. К счастью, новые кони удобней новых любовниц: они не спрашивают, что случилось с предыдущими. А Каетан не смог бы рассказать им ничего веселого. Булат сгорел живьем. Гед, со сломанными ногами, добит выстрелом в голову. Майор пропал без вести. И Крак, и Герильяс, и множество прочих. Четырнадцать имен, вытатуированных на правой руке, четырнадцать составных частей силы, которая позволяет вести очередных скакунов сквозь огонь, туман магии, сквозь залпы, смрад йегеров. На смерть.

– Ты вернешься, Титус. Я обещаю, что вернешься. Пусть бы и без меня.

Заверение это, похоже, успокоило коня, и хотя он фыркнул снова, теперь в этом звуке слышались спокойствие и доверие. Каетан не обманывал. Верил, что удастся. Верил, как и все прошлые разы.

Поворот к реке был засажен деревьями, что поросли светящимися в темноте трутовиками. Сияние их было тошнотворным, зеленовато-синим, многие из путников его и не заметили бы среди сплетенных ветвей и густой листвы. Вскоре тропа чуть раздалась, а деревья начали редеть. К шуму леса, нарушаемому только перекличкой ночных созданий, добавился монотонный звук – мелодия текущей реки. Некоторым людям кажется, что шумят только горные ручьи и что гремят лишь падающие с высоты водопады. Что широкие реки долин, усыпленные своим неспешным течением, беззвучно несут воды к предназначению, к нирване пресной Н_2О, растворенной в космосе океана. Возможно, так когда-то и было – когда мир казался простым и безопасным, описанным квантовой физикой и теорией эволюции, четко очерченным Эйнштейном, Банахом[2] и Хокингом. Но не теперь. Нынче река рассекает не только скалу, но и геомантические поля, несет песок и частички растворенной магии, дает дом как щуке, так и созданиям куда опасней. Река может плакать и спать, может рассказывать, если кому хватит сил ее расслышать. Даже когда она течет медленно, равнинно-сонная, меж-ивово-сентиментальная, сторожкое ухо все равно выхватит ее шум и прочтет подаваемые знаки.

Каетан реку сначала услышал, а увидел ее, лишь выехав из леса прямо на песчаный пляж. Темная вода была мутной, отражала свет звезд, но бледно, размыто, так, что лишь слабый отблеск скользил волнами. Круглый диск луны превращался в размытое овальное пятно, рябящее в ритме движения воды. Но благодаря этим отблескам удавалось заметить, как меняется течение. Оно было неровным, плоским, привычным для равнинных рек. О нет! Раз за разом здесь вставали волны, иногда широкие, от берега до берега. Внезапные преграды бугрили ее течение, волна росла, двигалась, чтобы через десяток секунд расточиться и уступить место новой. Одновременно на поверхность прорывались и поперечные потоки, неритмичные и пугающие. Эти рождались реже, но неожиданней; вода тогда вставала почти вертикальной стеной, на миг недвижно замерев, а потом резко неслась к противоположному берегу. Порой такие фронты рождались одновременно по обе стороны реки, бежали друг к другу, будто фаланги двух армий, чтобы столкнуться, разбиться и рассеяться посреди потока. Возможно, так оно и было – возможно, это напряжение геомантической магии, хранящей польский берег, отражало атаки хаоса, как боевые отряды защищают отчизну от орд варваров.

Столь же внезапно в реке возникали и водовороты, способные проглотить лошадь вместе с всадником, то и дело здесь слышались всплески, когда нечто огромное било хвостом по воде; растопыренные тени выныривали и проходили под поверхностью.

Все эти водовороты, волны, водопады раз за разом взблескивали отраженным светом, перекрывали друг друга, погружаясь в тень, сплетались и расточались. Порой блеск на поверхности, казалось, складывался в сложные узоры, изменяясь согласно ритму неясных, но реальных правил. Матрицы эти сливались в огромные световые пятна, чтобы через миг вновь распасться на тысячи дробинок. Пятна света и тьмы, казалось, строили и размывали картины, множась и погибая в столкновениях с более сильными узорами. Словно они были частями мгновенного эволюционного процесса, слишком быстрого для человеческого взгляда и его инструментов познания, но при этом подобного идущей миллионы лет эволюции живых существ.

Каетан глядел на реку молча. Наконец он сдвинулся с места, направив коня вправо, к вырисовывающейся в темноте высокой сглаженной форме. Геомантический монолит стоял, вдавленный в поросший редкой травой песок, примерно на половине расстояния между лесом и берегом. Его окружала низенькая ограда из медных прутьев, покрытых усиливающими заклинаниями. Да и сам камень, параллелепипед высотой метра в четыре, был исписан охранительными рунами и надписями. Геоманты позволили себе несколько без малого агрессивных заклятий, которые сумели бы – при благоприятных асцедентах – даже атаковать пришельцев на другом берегу. На верхушке монолита стоял каменный крест, а на каждой из граней был вырезан орел в короне.

Каетан остановился у камня. Не сходил с коня, просто склонил голову, произнося молитву перед последним отчим ларом. Уже через миг он ощутил мурашки на коже – словно по ней бежали миллионы мушиных лапок. Но это не было неприятным – скорее, ласковым, мягким. Камень одарял его накопленной силой. Каетан чувствовал, как воздух вокруг него и коня сгущается от нанокадабр. Он завершил «Отче наш» и плавно перешел к защитным мантрам, желая усилить воздействие монолита.

Когда он решил, что готов, то легким толчком пяток заставил коня развернуться. Направил его чуть в сторону, к маленькому каменному столбу у самого берега, тому, что обозначал брод. Титус не протестовал, тоже, видимо, чувствуя, что он в безопасности. И только когда вода намочила его копыта, тихо заржал. Что-то плеснуло неподалеку справа, гладь реки впереди забурлила, газовый пузырь тихо лопнул чуть ли не под ногами. Но конь шел спокойно. Казалось, вода отодвигается от всадника, создает углубление, ровик, идущий от берега к берегу. Неспокойная река зло зашумела, принужденная к движению против своей воли, но не решилась атаковать броню нанокадабр, охраняющих человека и его коня.

Когда они добрались почти до середины потока, там, где власть менгиров резко ослабевала, река вскипела, приподнялась, хаотическая магия пыталась захлестнуть пришельцев. Встала высокой волной, будто брызгами от водопада, бьющего снизу, наперекор силам гравитации. Усиливаясь с каждым мгновением, та перла на всадника, уже превосходя его ростом.

Каетан не подгонял коня. Он привстал в седле, отпустив повод, прошептал заклинание. Пальцы его выплетали сложные знаки боевых ката, двигаясь в беззвучном ритме, будто играя на невидимой арфе. А потом человек резко оборвал эту игру, поднял руки. Между его ладонями появилась светящаяся лента, которую он резко швырнул в сторону волны. Сверкающая полоса на лету сформировала петлю, та перерезала водяную гору, а потом захлестнулась на ней, словно на шее огромного монстра.

На миг все замерло, а река утихла. А потом волна распалась с громким плеском, в брызгах, заливая коня и всадника струями воды.

На другой берег они выехали мокрыми, но в безопасности. По крайней мере, на время.

Позади осталась Речь Посполитая, перед ними раскидывались дикие, почти безлюдные земли Зоны.

Он оставил позади далекую Польшу, мир стабильной географии, удерживаемой в неподвижности магией эльфов, мегалитами и церквями – гвоздями, прибивающими горизонт к основаниям мира. Теперь же он покидал и Западные Кресы[3], пояс земли, шириной примерно километров в сто, что тянулся вдоль границы – куда едва-едва вернулась власть людей. Здесь ставили крепости, здесь геоманты стабилизировали географию, здесь почти каждый день велись битвы с тварями и силами, насылаемыми балрогами. Но все же это была уже Польша: возвращаемая с трудом и в постоянных стычках, но – Польша, земля людей и эльфов. Вокруг военных твердынь вырастали пригороды, вставали фермы и фабрики по переработке пищи, малые биоперегонные заводы, водные электростанции и ветряные мельницы. За армией шли гражданские: поляки, беженцы из Украины и Венгрии, русские и финны. Оседали здесь и немногочисленные беглецы с запада, которым удавалось выбраться из-под власти Черных.

И вот эту наполовину безопасную, все еще отравленную магией землю нынче и покинул Каетан. Он не впервые пересекал пограничную реку, чтобы открывать новую Европу, лежащую под властью балрогов. Он, Каетан Клобуцкий, королевский географ.

Он въезжал в Зону – пространства дикие и безлюдные, анойкумену[4], прочесываемую разведчиками и контролируемую из космоса через ясенево-мифрильные спутники, но по большей части неописанную и неисследованную. Обитатели этих мест, кто сумел, годы назад сбежали на польскую сторону, а прочих балроги угнали на запад, в рабство. И теперь это была ничейная земля, которой лишь иногда проходили военные отряды: йегеров – на восток, людей и эльфов – на запад. Но было ясно, что какое-то время спустя именно за эти пустоши начнется очередная война, потому как тот, кто их захватит, получит кусок земли и базу для дальнейшей экспансии. Дальше на запад лежала зараженная балрогами Марка. А еще дальше – их царство, Геенна.

Порой пограничную реку Зоны пересекали отважные купцы и искатели довоенных сокровищ. Бывало, что в глубь неизведанной территории отправлялись монастырские и гуманитарные экспедиции. Разведка поддерживала контакты с немногочисленными живущими здесь людьми, у нее были свои укрытия и схроны с амуницией. В случае необходимости можно было обеспечить вылазку вертолетов и на двести километров в глубь этой территории.

Как оно и произошло однажды, более двадцати лет назад… Когда он потерял сестру и мать, но нашел отца. В тот проклятый и благословенный день, который принес ему свободу и лишил всего, что он знал.

Он въезжал в землю текучей географии и пространства. Туда, где дороги меняли направления, а взгорья выпирали в местах, где всего год назад лежали равнины. Реки здесь исчезали, а на месте лесов раскидывались озера. Карты, сделанные на основе смазанных спутниковых данных, менялись чуть ли не еженедельно, словно земля и покрывающий ее ковер растительности, человеческих селений и вод были текучей массой, постоянно меняющейся под воздействием геомантических сил.

Он исследовал эти изменения. Регистрировал. Порой ему даже казалось, что он понимает, как все это действует. Случалось, он пытался растолковывать это другим.

– Не понимаю, – сказала ему как-то Лучия, – как это возможно? Как география может меняться? Как город однажды может быть на этом месте, а на следующий день – в другом?

Они сидели в ее квартире, на кухне, за вечерним чаем. Обычно, когда ему случалось навещать Варшаву, ночевал он именно у тетки. Некогда он бывал в столице чаще.

– Это еще ничего, – отвечал он. – В марте через тот город течет река, а в июле – уже нет.

– Вот именно.

– Вот именно, – согласился он, посматривая на нее прищуренными глазами.

– Не делай так, – сказала она резко.

– Это как же?

– Не таращись на меня этим своим телячьим взглядом.

– Телята щурятся? Впервые слышу. Большинство телят, каких я знавал в своей жизни, обладали большими, черными, распахнутыми глазами – конечно, не считая тех, которых я знавал на тарелке, при помощи ножа и вилки.

– Не задавайся, паренек. Молодые человеческие телятки именно так и глядят – молодые самцы то есть. На старых коров, таких, как я, на самок то есть. Если так вот прищурятся, то лица женщин после сороковника становятся красивее. Не видны морщинки, редеющие волосенки превращаются в легкую дымку, а поскольку глаза твои слезятся, то и глаза женщин, за которыми наблюдаешь, начинают словно бы блестеть. Женщины после пятидесяти такого не любят. Таких взглядов то есть.

– Но тебе, тетя, еще нет пятидесяти.

– Но будет, увы. Так что?

– Что – так что?

– Эта география. Как она работает? Не понимаю. – Она поднялась с кресла, чтобы прикрутить радио.

– Тетя, ты понимаешь, как действует компьютер? Как он устроен, и что такое транзистор? Ты ведь пользуешься компьютером ежедневно.

– Хотела бы я ежедневно. Но в институте такая очередь в зал с терминалами, что мне удается туда пролезть в лучшем случае дважды в неделю. – Тетка имела привычку перескакивать с одного на другое, отступала от темы, вводила новые сюжеты, касалась личных проблем. Но ей, как правило, удавалось найти обратную тропку к главной теме, словно, даже произнося очередные фразы, она удерживала Тезееву нить беседы. Порой переходы бывали внезапны, и Каетану требовалось некоторое время, чтобы понять, о чем теперь у них идет речь. Как сейчас, например. – А ты, юноша, слишком-то не задавайся. Понятное дело, я, конечно, не понимаю, как работает транзистор, хотя и использую радио. Но я знаю, что кто-то знает, потому как он же его создал. А ты у нас – географ, а стало быть – специалист по географии. А потому я готова поспорить, что ты сумеешь мне объяснить, как оно действует. В смысле – подвижки местности, а не компьютеры.

– Это как плодовый кисель.

– Разверни метафору, юноша.

– Представь себе миску с густым киселем, в котором есть плоды. Структура упругая, но связная. Пока без движения, но… ложка уже торчит внутри. – Каетан сделал драматическую паузу.

– Ну и?

– Ты начинаешь его мешать. Очень медленно, осторожно. Масса движется, кусочки фруктов изменяют взаимное расположение, сближаются, удаляются, порой слипаются, порой ложка твоя разотрет один из кусочков так, что тот исчезнет или смешается с другим. Но сколь упорно бы ты ни мешала, получаешь тот самый кисель в той самой миске, вот только отдельные плоды теперь в других местах.

– А что с Германией и Францией?

– Если приблизительно, то границу создают Одер, Атлантика, Альпы и Пиренеи. Водоразделы, тектонические плиты, культуросферы. Балроги воткнули в эту миску свои магические пальцы и принялись мешать. Мы тоже приложились во время Великой Войны. Теперь уже поспокойней, но кисельные слои и фрукты продолжают потихоньку менять свое положение.

– А ты? – Теперь она для разнообразия поднялась, чтобы сделать музыку погромче. Радио чуть затрещало, но уступило стараниям. Из динамиков полилась мягкая старая мелодия и хриплый голос вокалиста, что пел о сне в долине. Как видно, Лучия нынче была настроена на тематику странствий, пусть бы даже и в такой олдскульной версии.

– А я – географ. Обладаю силой Ключа Перехода. Нахожу путь напрямик. Создаю лоции. Знаю, где нахожусь, даже если кисель перемещается. Умею читать местность. Есть вероятность, хотя это и не подтверждено, что я локально стабилизирую географию. Как если бы кисель ко мне не приставал.

Он поднялся, подошел к кухонному шкафчику, выдвинул ящик.

– Ну ладно, однако как это возможно, что река один раз протекает через город, а другой – нет. Ведь если один раз уничтожить плод в салатнице – второй раз ему взяться неоткуда.

– Тетя, не знаю. Кисель – это просто упрощенная аналогия. Так оно приблизительно действует. Ну, а сейчас… – пробормотал он, копаясь в плотно втиснутых в ящичек мешочках, коробочках и сверточках из шоколадной фольги.

– Такого я тоже не люблю.

– Э-э… чего, собственно? – Он выпрямился, улыбаясь, держа в руке бумажный кулек.

– Когда роешься в кухонных шкафчиках.

– Ну что ты, тетя. Я бы киселя съел. С фруктами.

Как помнилось, кисель был первоклассный. Малиновый.

Каетан любил вспоминать. Его экспедиции тянулись неделями. Случалось, что большую часть времени он не встречал людей. Потому разговаривал с лошадьми и восстанавливал в памяти беседы с близкими людьми. Порой болтал сам с собой. Но эта привычка всегда, когда он возвращался, исчезала. Будто в мозгу переключалось какое-то реле, приспосабливая работу разума – а в результате и язык с поведением – к новым условиям. Эти подсознательные направляющие разума прорезывались и раньше. Он уяснил их себе еще подростком. С отцом разговаривал совсем другим языком, чем с теткой, с которой не позволял себе никакой вульгарности. Но когда шел на тренировку, входил в раздевалку и встречал приятелей, моментально принимался ругаться как сапожник. Едва лишь заканчивал упражнения и покидал тренировочный зал, снова переключался на образ «культурный подросток».

Кстати сказать, это ведь забавное определение: «ругаться как сапожник». В селе у них был сапожник, одноногий лысый Ян Валюшевич, и от него Каетан ни разу не услышал ни единого непристойного слова. Даже когда йегеры сожгли скотный двор – не проклинал их. Даже когда позже они убили единственного сына сапожника. Он просто повесился у себя в доме, где всегда стоял тяжелый запах, смесь пота, кожи и клея. Вежливый и тихий, как и при жизни.

Нынче, перейдя границу реки, Каетан возвращался в мир сапожника Яна Валюшевича. И других, кого он прекрасно помнил, несмотря на то что они были давным-давно мертвы.

Глава 2

Заклинания порхали в воздухе, как многоцветные осенние листья, поднятые внезапным порывом ветра. Проблема для дворников, радость для дошколят и вдохновение для сентиментальных поэтов. К счастью, на улицах сейчас не было ни одного ребенка или дворника, не говоря уже о поэтах. Времена не способствовали лирическим стихам.

Зато несладко пришлось голубю, которого гром взрыва испугал и оглушил настолько, что птица утратила свои обычные, хотя и редко приписываемые этому виду летные умения. Голубь взлетел с улицы, вознесся вверх, но не сумел разминуться с одним из заклинаний. Когда коснулся крылом желтого квадратика бумаги, раздался громкий скрип, словно кусок жести прошелся по бетонной стене. Заклинание вспыхнуло, а птица превратилась в чудовище. Крылья его внезапно удлинились, головка раздвоилась, потом учетверилась, а коготки блеснули, превратились в алмазные когти. Бывший голубь ударил новыми крыльями, а потом внезапно нырнул, несясь прямо к Роберту. Уже даже выбрал цель атаки. Левый глаз человека.

Глаз этот Роберт считал предельно полезным, и когда вдруг понял, что может бесповоротно его лишиться из-за глупого заколдованного голубя, ему сделалось крайне печально. Голубей он не любил: те пачкали балконы и, как крысы, разносили насылаемые балрогами болезни. Но раньше он воспринимал их лишь как обременительных, но мало интересных вредителей. Теперь же ситуация обострилась. Те, кто покушался на его жизнь, идеально выбрали место нападения.

Трасса через Кавенчин шла через центр городка, между шеренгами четырехэтажных жилых домов, где на первых этажах были магазинчики и ремесленные мастерские. Улица не была широкой, по одной полосе движения в каждом направлении, по обеим ее сторонам – узкие тротуары.

Взрыв, который разорвал военный фургон, выбил и стекла во всех окрестных окнах, засыпав сапожные и портняжные мастерские слоем стеклянного крошева, известки и щепок. Фонарные столбы покосились к стенам домов так, что издали походили на руки некоего гигантского Шивы. Грузовик встал поперек улицы, чуть наискосок, идеально заблокировав при этом возможность проезда для арьергардного мотоциклиста. Потому солдаты остановили свою машину и теперь лупили из тромбонов[5] по носящимся в воздухе заклинаниям. Каждая из липких карточек, попади она на дом, улицу или – что хуже – на человека, собаку или обычную муху, могла активироваться и превратить атакованный объект во что-то опасное. В лучшем случае – в неопасное, но требующее потом немалого усилия военных чародеев, чтобы вернуть этому чему-то изначальный облик и функцию. Мотоцикл, что двигался перед грузовиком, тоже взлетел на воздух. К счастью, с обоими солдатами ничего не случилось. Теперь они укрывались за останками своей машины. Один вызывал помощь по рации, второй обстреливал карточки с заклинаниями.

Хуже всего выглядел водитель фургона. Он вывалился из кабины, залитый кровью, с обвисшей рукой и, похоже, оглушенный. Когда спрыгнул на асфальт, выругался, левая нога под ним подломилась, он припал на колено. Это, кажется, привело его в чувство: увидев, как один из мотоциклистов пробирается к нему на помощь, отрицающе махнул здоровой рукой. Движение ее сопровождалось – будто риска тушью на комиксовой картинке – полосой из капелек крови. Постанывая от боли, он потянулся к висящему на груди плоскому футляру, вынул оттуда круглый металлический амулет. Пробормотал формулу заклинаний, вбросил кружок в кабину и так быстро, как только позволяла распоротая нога, захромал от фургона прочь.

Все это Роберт видел своим прекрасным, совершенно незаменимым глазом еще до того, как голубь решил, что обязательно желает продырявить его алмазным когтем.

На месте нападения Роберт оказался совершенно не случайно. Оно притянуло его, как черная дыра притягивает метеориты, а пентаграммы, рисуемые наивными студентами, притягивают парней из ЦСБ[6]. Роберт оказался в Кавенчине именно потому, что здесь должно было что-то взорваться, а на улице Варшавской он стоял, поскольку четвертью часа раньше сообразил, что и когда взлетит на воздух. Если, конечно, он, Роберт Гралевский, не остановит террористов. Увы, мало того, что он не сумел выделить нападавших среди прогуливающихся по кавенчинскому бульвару горожан, так еще и опоздал. Именно поэтому он, задыхающийся и злой, смотрел сейчас на порхающие в воздухе карточки с боевыми заклинаниями, что транспортировал атакованный конвой. И на птицу, превращенную одним из заклинаний в боевого монстра.

У него было мало времени, чтобы отреагировать. Даже не успел бы выхватить спрятанный под мышкой «вальтер». Потому он сложил ладони, создавая автомираж, и отпрыгнул в сторону. Голубь ударил в лицо фантома, воткнув коготь в место, где должен был находиться глаз жертвы. Зло каркнул, поняв, что спутал цель, резко повернул, почти чиркнув брюхом по асфальту. Чуть поднялся, развернулся, набрал скорость и снова атаковал. Однако на этот раз Роберт уже ждал. Ему удалось ухватить одно из падающих заклинаний: напечатанное на бурой бумаге нейтрализующее лого. Добавил от себя магический импульс, чтобы активировать и усилить нанокадабровую печать, и выставил бумажку в сторону птицы. Почувствовал знакомую щекотку в пальцах, карточка исчезла, волшебство растворилось в воздухе. Птица ворвалась в его сферу, снова заскрежетало, а она опять превратилась в голубя. Ошеломленный, тот с мягким шорохом грянулся оземь у ног солдата.

А мигом позже сработал вброшенный в фургон амулет. Роберт почувствовал идущий от машины бесшумный импульс, который выбил остатки стекол в окрестных окнах, но при этом нейтрализовал и испепелил все заклинания.

– Стоять. Руки вверх! – Роберт услышал громкий приказ и увидел направленные на себя стволы автоматов. Эскорт фургона наконец смог заняться непрошеным гостем – то есть им.

– Полковник Роберт Гралевский, – сказал он быстро, при этом послушно поднимая руки. – Проверьте мои документы, ну! Вызовите помощь и займитесь раненым. Я не могу здесь оставаться. Нападавший взорвал бомбу с небольшого расстояния. Он еще где-то здесь. Попытаюсь его выявить.

Они подходили недоверчиво. Профессионально. Один все время стоял сбоку на безопасном расстоянии, целясь Роберту в грудь, с пальцем на спусковом крючке.

– Никаких резких движений, – предупредил он спокойно. Ему было двадцать, может, двадцать два года. Светловолосый, невысокий, чуть полноватый. Он не казался опасным человеком. Так, обычный срочник. Но кто-то послал его в охране транспорта магического оружия. Через территории теоретически безопасные, но даже внутри страны фургоны с чарами не сопровождают кто попало. Светловолосый полноватый сержант должен был владеть магией, как и все его товарищи.

Второй солдат осторожно приблизился к Роберту.

– Покажи значок!

– Никаких резких движений, – повторил блондин, похоже, считая, что у подозрительного мужчины проблемы со слухом.

– Хорошо, только давайте спокойно. – Роберт развел полы куртки, расстегнул верхнюю пуговицу рубахи. Серебристо заблестел прямоугольник «бессмертника», толстый кусок металла, покрытый охранными инскрипциями. Импульсы поплыли к «бессмертникам» солдат.

Те опустили оружие, отдали честь.

– Можем чем-то помочь?

– Нет, занимайтесь своей машиной и ранеными. Проверьте, не пострадали ли гражданские. И ждите подмогу.

– Господин полковник…

– Это не ваша вина. Вы не могли предвидеть этой атаки. Я так и напишу в рапорте.

– Спасибо. – Блондин вздохнул с облегчением. – Господин полковник…

– Что еще?

– Вы очень быстрый, я заметил, как вы ушли от птицы.

– Полагаю, вы еще не видели быстрых людей, сержант. Я был слишком медленен. Помните: не расслабляйтесь, охраняйте место.

– Процедуры нам известны. А вы?

– А я попытаюсь их достать, – сказал Роберт и бегом двинулся вдоль Варшавской, зная, что через минуту сбежится толпа, забьет ауру и заблокирует дальнейшую погоню.

– Удачи! – услышал он за спиной крик молодого солдата, но уже сосредоточился на задаче. У него была проблема. За нападение отвечал слуга Черных, человек, поскольку никто другой не пробрался бы столь глубоко на польскую территорию. А значит, должен источать ауру, ржавый запах врага. Но Роберт не мог различить этот запах и припоздал на место нападения. Это могло означать две вещи. Или Черные наконец-то создали хорошее маскирующее заклинание. Или же на конвой напали обычные, незачарованные люди, члены одной из сект, держащихся культа балрогов, на чей след контрразведка еще не вышла. Первая возможность означала бы смертельную опасность для оборонительной системы Польши, вторая – реальную угрозу для гражданской территории. Вот только зачем – вне зависимости от истинных объяснений – они напали на не слишком важный конвой с запасом печатных заклинаний, тем самым выдав свое присутствие? Разве что это некая попытка. Тест возможности. Предупреждение.

Роберт быстрым шагом двигался по улице. Искал след, знак, завихрение реальности. Люди вокруг вели себя привычно для подобных ситуаций. Некоторые, не слишком умные, бежали к месту нападения, чтобы понять, что происходит. Другие, более осторожные, поспешно укрывались в подворотнях или в магазинчиках. Матери успокаивали плачущих детей, мальчишки гнали вверх по улице, чтобы взглянуть, что стряслось, кто-то кричал им вслед, кто-то пытался их удержать. Некоторые окна широко распахивались, и на лежащих там чуть не столетиями подушках поудобней умащивались кавенчинские матроны, чтобы, как и в любой другой день, поглазеть на улицу, на которой наконец-то случилось нечто и вправду интересное. Другие же окна захлопывались, а из-за стекол выглядывали перепуганные, гротескные лица с расплющенными о стекло носами. Старик, которому расколовшаяся витрина ранила голову и спину, громко кричал о помощи, с тротуара поднималась женщина, оглушенная, похоже, грохотом, беспомощно пытаясь собрать рассыпавшиеся вокруг яблоки. Из поперечной улочки выскочил молодой полицейский, на бегу расстегивая кобуру, в десятке метров позади двигался еще один, в звании сержанта, постарше и потолще. Мундир наполовину расстегнут. Сам без фуражки, красный и вспотевший, сопел и хрипел, но упорно пытался не отставать от младшего коллеги. Завыли сирены, призывая к ратуше всех ветеранов и членов городских добровольческих служб. Кавенчин толково реагировал на угрозу.

Это городское движение было на первый взгляд хаотично, но, возникая из статистически предсказуемых человеческих поступков, обладало своим рваным ритмом, внутренней логикой толпы. Обострившееся восприятие Роберта искало нарушения в этом потоке. Искало реакции, отличные от стандартных. И нашло.

Он увидел мужчину, что входил в небольшой продуктовый магазинчик. Роберт прошел мимо, не в силах заглянуть внутрь сквозь заклеенные рекламами окна. Он был уже в десятке шагов, когда услышал, как двери магазина отворяются вновь. Придвинулся к стене дома, остановился, чуть прикрытый сливной трубой, и выглянул. Мужчина высунул голову наружу, нервным взглядом проверил улицу, потом быстро зашагал, держа обе руки в карманах джинсовой куртки. Ему могло быть как тридцать, так и пятьдесят лет, штаны и обувь – изрядно поношены. Это не свидетельствовало ни о чем. Продолжавшаяся четыре десятилетия оборонительная война не принесла стране и ее жителям богатства. В Польше жило достаточно бедных людей, которые носили штаны, пока те не истреплются. Но у этого человека обувь была не только старой, но и грязной, а дыры на куртке и штанах он не штопал. Бедные честные люди не позволяют себе роскоши небрежности, матери штопают детям трусики и носочки, подрастающие мальчишки ходят в брюках, чьи штанины удлиняют понизу все новыми полосками материи, младшие носят одежду после старших родственников. Выстиранную и аккуратную.

Мужчине не повезло: быть может, пойди он вниз по улице, Роберт не захотел бы его догонять. Но зашагал он в противоположном направлении.

Роберт отлепился от стены.

– Стой! – крикнул он, подтверждая приказ «вальтером», направленным в живот мужчины. Тот замер, пойманный врасплох, развернулся, собираясь дать деру, но его удержал второй окрик, решительный как по смыслу, так и по содержанию:

– Стой, стреляю!

Мужчина медленно повернулся. Был напуган.

– Я… но ведь… что… – сумел выдавить он, вынул руки из карманов, поднял вверх, в правой все еще сжимая несколько банкнот.

– Что тут происходит? – Из маленькой сапожной мастерской по другую сторону улицы выскочили двое мужчин. Только теперь они заметили в руке Роберта пистолет. И сразу утратили отвагу.

– Вы его знаете?

– Ну, ясное дело, это Вальдек Ведорчук, но…

– Он только что ограбил магазин, тот, продовольственный.

– Вот сукин сын… На кичу снова отправишься! – оживились кавенчинские мещане. – А вы-то, извините, – кто?

– Польская Армия. У меня нет времени, займетесь им?

– Да, господин Польская Армия. – Отвага горожан росла с каждой секундой, тем более что из соседнего магазина вышли еще несколько человек. – Гляньте, и Каська идет!

– Ты магазин не закрыла, – крикнул кто-то приближающейся чуть ли не в маршевом темпе крепкой женщине. Было ей лет сорок, и наверняка в жизни своей она порядком наработалась, но в буйных ее формах, в слишком резко подведенных губах и облепляющем бедра платье было что-то притягательное.

«Долговато я один, – подумал Роберт. – Женщина, мне нужна женщина!»

Тем временем люди перекрикивались, будто ученики, хвастающиеся перед учительницей недавно полученным знанием.

– Вальдек у тебя кассу ломанул. Так с деньгами его и взяли! Ворюга он, ну!

– Ах ты стервец! – Госпожа Катажина быстро сообразила, в чем дело, и двинулась прямиком к вору. Роберт на миг даже испытал нечто вроде укола совести, поскольку понял, что последствия для несчастного Вальдека могут оказаться куда значительней, чем просто наказание за вынутые из магазинной кассы пару сотен злотых. Но куда больше ему досаждало, что он потерял время на то, что должен был делать участковый.

– Оставляю его! – Он спрятал пистолет, протолкался сквозь толпу и двинулся дальше.

– А это кто? – услышал еще из-за спины звучный голос госпожи Катажины и ответ сапожника:

– Как это кто? Польская Армия!

Улица вела к площади, раздваивалась, как змеиный язык, обходя небольшую церквушку. Дому было лет двести, архитектура – типичная для немецких протестантских храмов. Добрые католики, главным образом репатрианты из Беларуси, которых после Второй мировой принял городок, переделали молельню в церковь и защитили ее от народной власти. Та, однако, в рамках борьбы с предрассудками, развалила старые дома вокруг площади и поставила здесь отвратные серые семиэтажки. Дома эти своими серыми ровными глыбами должны были отрезать церквушку от людей и мира, чтобы та зачахла, как растение, лишенное солнца. Не вышло, приход пережил красных, кое-как пережил непростое время начала двадцать первого века, когда множество молодых кавенчан эмигрировали на работу за границу, а другие посчитали, что с католическим клиром им не по дороге. Религиозное возрождение, что пришло одновременно с приходом балрогов, позволило настоятелю собрать средства для покраски храма и чтобы навести порядок в окружающем скверике. Здесь стояли симпатичные лавочки кованого железа и темного дерева, росли постриженные кусты, стояли даже двое качелей для малышей, что должно было привлекать тех идти сюда с родителями на воскресные мессы.

Здесь тоже царило оживление, часть людей бежала на место нападения, часть – возвращалась оттуда. Молодежь на прицерковной площади обсуждала происшествие. Старшие, помня привычки времен своей молодости и все еще зависимые от сети, сидели по домам и искали новости в городском Интранете.

Роберт пропустил группку велосипедистов, едущих улочкой, и перешел на центральную площадь, чуть не под дверь храма. Остановился. Осмотрелся. Принюхался. Потом вынул из кармана куртки два самоклеющихся листка вроде тех, какие везли через Кавенчин. Пробормотал слова заклинания, послюнил большой палец и растер немного влаги на покрывающих листок символах.

Один из листков начал меняться, его углы загнулись, он сложился пополам. Через миг Роберт держал в руках бумажный самолетик, куда большего размера, чем листок, из которого тот возник. Роберт снова произнес заклинание и выпустил самолетик: тот полетел, слабо реагируя на порывы ветра. Ищейка, на профессиональном жаргоне называемая глядослухом.

Второй листок Роберт приклеил себе на лоб, словно пластырь. Листок изменил цвет на телесный, некоторое время Роберт еще чувствовал его жесткую, жмущую оболочку, но потом та слилась с кожей. Теперь он ощущал самолетик, мог наблюдать и контролировать его полет.

Магические листки ввели для армии без малого шесть лет назад. Были они легкими, ими можно было кодировать самые разные заклинания. Очень хорошо пригождались они в миссиях, где нельзя было воспользоваться помощью эльфийских чародеев. Позволяли сэкономить слабые магические потенциалы людей и усилить действие заклинаний.

Роберт уселся на лавке, прикрыл глаза. Глядослух облетел церковь, погрузился на пару десятков метров в отходящие от площади улочки. Ничего, никакого следа враждебной магии, как нигде не замечал Роберт и подозрительного поведения людей. Может, он изначально выбрал неверное направление? Нет, он был уверен, что пошел в правильную сторону, ту, откуда напали на конвой. Он доверял инстинктам и потому все еще не погиб. А Роберт побывал во многих ситуациях, в которых выжил только благодаря предчувствиям.

Он открыл глаза. Внимательно разглядывал церковь – покрашенные синим стены, витражи в небольших круглых окошках, крыша из красной черепицы.

Слуга балрогов мог войти в храм, если не был изменен фаговой магией. Если был обычным человеком – сектантом, глупым сатанистом, последователем одной из сотни групп раскольников, которые появились одновременно с изменением мира. Да, тогда бы он мог укрыться в церкви.

Роберт, не торопясь, поднялся с лавки. Принялся безголосо повторять боевые мантры, готовя тело к схватке. Подошел к храму, открыл двери. Макнул пальцы в емкость со святой водой, ощущая, как сквозь тело проходит теплая, усиливающая его дрожь.

Несколько рядов лавок, небольшой алтарь с деревянными фигурами апостолов. На стенах – крестный путь, нарисованный в дешевой псевдосовременной манере, деформирующей тела представленных персонажей и превращающей их из свидетелей жестокой и чудесной мистерии в какие-то человеческие карикатуры. Увы, ксендзов все еще не учат красиво говорить, петь и разбираться в искусстве.

Две старые дамы молились на лавках подле алтаря, третья дремала на последнем ряду. Роберт заметил боковые деревянные двери с прилепленным скотчем листком, что гласил: ризница-склеп.

Когда он вынул пистолет из кобуры, старушка на последнем ряду открыла глаза. Он совершил ошибку, не заметив этого, направившись прямиком в проход. Нажал на ручку, и в тот же миг за спиной его раздался крик:

– Он идет! Берегитесь!

Для старушки у нее был воистину сильный голос.

Обострившимся зрением он заметил движение в конце темного коридора. Прижался к стене. Рявкнул выстрел, пуля просвистела над головой. Он ответил огнем. Там забурлило. В него снова кто-то выстрелил, но пуля ударила в потолок, посыпался сухой цемент. Это были любители.

Роберт припал к полу, раз за разом лупил в темноту, в которой вырисовывались две неясные фигуры. Потом услышал отчаянный крик боли и второй голос:

– О Боже! Стой! Мы сдаемся! Ты его ранил!

– Бросайте оружие и медленно подходите с поднятыми руками.

Минута тишины.

– Петрусь не может, он кровью истекает.

– Отбрось оружие! А не то я продолжу стрелять!

– Уже! Не стреляй, не стреляй в поляков!

Он знал, кто они такие. Надо же такому с ним случиться! Надо же, чтобы эти дебилы напали на конвой! Засранцы!

Бабка из костела орала так пронзительно, что голос ее проникал сквозь деревянную дверь. Роберт знал, что должен проделать все быстро: неизвестно, насколько велика здесь организация и как местные отреагируют на стрельбу в своей церкви. Бумажный самолетик кружил вокруг храма, потом нашел отворенное оконце, влетел внутрь и полетел туда, где находились подвалы. Всего двое. И один в самом деле ранен.

– Оружие! – крикнул Роберт. – Быстро!

Продолговатое нечто ударилось в деревянный паркет, скользнуло несколько метров, чтобы остановиться примерно на половине дороги между Робертом и теми. Темная фигура поднялась с пола, двинулась в сторону офицера. Вторая все еще лежала на полу.

– Руки!

Руки поднялись вверх, свободные рукава сутаны опали, обнажая предплечья и вполне пристойные часы. Тихий шепот молитвы понесся коридором:

– Отче наш, иже еси на небеси…

Роберт встал. Опустил оружие, хотя все время контролировал ситуацию в ризнице при помощи бумажного шпиона. Потому увидел лежащего на полу и истекающего кровью из простреленного плеча молодого, лет, может, семнадцати, паренька. Только сейчас, когда глядослух был действительно близко, Роберт мог почувствовать идущий от террориста запах, след настолько же характерный, как мозоль на пальце снайпера или вонь пороха, въевшегося в кожу артиллериста. Парень недавно прикоснулся к магии, хотя сам ею не владел. Ни там, на улице, когда стрелял по военному фургону из добытого непонятно каким образом гранатомета, ни здесь, когда корчился от боли, прижимая к ране ладонь. Кажется, он пел псалом.

– Что же вы, отче, наделали? – спросил Роберт. – Что же вы сотворили?

– Сатана, ты обесчестил дом Божий! – Ксендз прервал молитву, глянул на мужчину с ненавистью. – Слуга диаволов, проклинаю тебя, проклинаю!

Загудели шаги, в коридор вбежали несколько человек, в том числе полицейский, пара пожарников, гражданские.

– Господин, прост… – начал один из них.

– Стоять! – крикнул Роберт. – Стоять! Прошу арестовать этого человека за участие в террористическом заговоре. Там еще – раненый террорист…

– В террористическом заговоре? – повторил один из прибывших, похоже, не в силах поверить в то, что услышал. – Ксендз Марчин…

– Это люди, – продолжил Роберт, – которые напали на конвой.

– Нех жие Польска! – крикнул ксендз. – Слуги эльфов – вон! Да здравствует истинная Армия Польши!

«Да, да здравствует, – подумал Роберт, – да здравствует проклятая Армия Польши!»

А когда, усталый, вышел из церкви, неожиданно перед носом его появился малый дух эсэмэса 2.0, впрыскивая сообщение прямо в разум. Сильные чары, с приоритетной, шифрованной командой.

Он тотчас должен был вернуться в Варшаву и предстать перед лицом самого Эль-Галада.

Глава 3

Вечер был теплым, но в воздухе чувствовался близящийся дождь. Утихло гудение насекомых, даже птицы приумолкли. Территория казалась безопасной и неперечарованной. Каетан решил, что сегодня он встанет на постой пораньше, едва только найдет защиту от грозы. После нескольких дней интенсивной езды им нужен был отдых, и ему, и Титусу.

Потому, когда он наткнулся на след старого шоссе, что, согласно картам, соединяло Вандлиц и Ораниенбург, он решил воспользоваться случаем. Лес уже давно принял дорогу под свою власть: деревья и трава разрывали асфальт, старые обочины заросли. Временами между стволами и ветками торчали бетонные столбики или металлические палки дорожных знаков, желтел рекламный плакат с облупленной краской.

Каетан решил держаться этого пути, поскольку ехать здесь было легче, чем через натуральный лес. Меньше хвощей путалось под копытами коня, более твердым было подножие, деревья росли реже. Во многих местах из-подо мха и травы еще выглядывали черные клочья растрескавшегося асфальта.

Большую часть старых автострад и обычных дорог, как и прочие следы немецкой цивилизации, поглотила Великая Война. Словно резиновый ластик, при помощи которого аквариумист снимает водоросли со стен аквариума, боевая магия и плановые действия балрогов по уничтожению соскребли с поверхности земли целые города, коммуникационные узлы, энергетические линии. Остальное сделала природа.

Немногочисленные уцелевшие дороги все еще использовали для транспортировки войск и товаров. Но все ключевые пути, ведущие в глубь державы балрогов, были перечарованы. Их охраняли отряды черной армии и мощная магия. Для каждого путника, которого не оберегал соответствующий глейт силы, плоская, ровная и обманчиво безопасная асфальтовая дорога оказывалась дистанцией препятствий более смертельных, чем самый сложный уровень довоенной приставочной игры. Но это позабытое шоссе номер двести семьдесят три казалось безопасным, неконтролируемым магией Черных. Более того, оказалось, что оно может предоставить уставшему путнику достаточно интересные элементы роскоши.

В какой-то момент Каетан высмотрел на обочине два металлических столбика. Подъехал ближе и, не сходя с седла, пригляделся к лежащей на земле табличке. Остатки трехцветной картинки сигнализировали, что поблизости есть заправочная станция. К сожалению, расстояние рассмотреть не удалось.

Он решил ехать дальше. Шанс найти ночлег под крышей, пусть бы и частично обрушившейся, стоил усилий.

– Еще немного, старичок, ты справишься, – пробормотал он Титусу, включил дальномер и двинулся дальше. Полчаса спустя, когда счетчик показывал почти пять километров, полоса старой дороги расширилась и пересеклась под прямым углом с другой, более узкой. Чуть в глубине, справа, заросшие деревьями, стояли руины заправочной станции. Каетан соскочил с коня, обернул поводья вокруг ближайшего дерева, а сам начал осторожно подходить к строению. Он не думал, что здесь окажутся враги, но нужно было оставаться настороже. В таких местах часто можно было наткнуться на ловушки, поставленные в старые времена – как йегерами, так и людьми. Это могли быть обычные мины или проклятия, а то и просто какой-нибудь примитивный самострел. На старых заправочных станциях стоило следить и за такой прозаической вещью, как отравление земли топливом, вытекшим из емкостей. Высеченная подкованным сапогом искра могла привести к пожару и убить невнимательного путника столь же верно, как и ловушка боевой магии йегеров.

Каетан быстро понял, что подобных проблем не будет, поскольку станция уже когда-то горела. Было это лет двадцать, может, двадцать пять назад, если судить по возрасту деревьев, что росли на старом паркинге и на подъездах к бензоколонкам. Между ними стояли несколько сгоревших машин.

Он остановился, прошептал щупательное заклинание, выбил пальцами на лбу усиливающий ритм. Минуту прислушивался – или, скорее, вчувствовался, в то время как заклинание плыло между деревьями подобно легкому дуновению ветерка. Прошло над остатками автомобилей, вползло в здание, облетело паркинг. Вернулось к Каетану, чтобы тихим шепотком рассказать ему, что на станции нет никаких трупов, ни людей, ни животных, но позади, шагах в десяти в глубине леса, находится невысокий холмик земли, поросший травами и мхом, а под ним, тремя шагами глубже, в темноте и влаге, в тишине и забытьи, – двадцать скелетов людей, похороненных здесь давным-давно. Лежат они под крестом из двух металлических прутьев, связанных кабелем, а вместе с ними закопана и закрытая банка с листком бумаги. На листке, в двадцати строках, что-то написано.

Столько-то сумело передать Каетану легкое щупательное заклинание, прежде чем развеялось и исчезло.

Мужчина еще раз окинул взглядом пространство станции, а потом вернулся к Титусу. Эту ночь они могли провести в сухом и безопасном месте.

Но настоящая неожиданность ждала его уже в здании. Правда, одна половина того была совершенно уничтожена и разрушена, но вторая, каким-то попущением судьбы не понесла сильного ущерба во время пожара. Под стеной все еще стояли полки, а на них можно было найти сокровища минувших времен. Были здесь и банки с напитками, и пластиковые пакеты с чипсами, и бумажные – с шоколадками. Конечно, ничего из этого нельзя было есть – все было в гари, пыли, заросло паутиной. Немало упаковок валялось на земле, пакеты были разорваны, пол покрывал слой грязи, что некогда наверняка была едою, а теперь стала питательной средой для низкой серой поросли. Должно быть, сюда наведывались и животные, о чем свидетельствовали несколько кучек костей и остатки сложенного из веточек гнезда в одном из углов.

Но, несмотря на эти разрушения, старая заправочная станция казалась Каетану истинным сезамом, где он мог хотя бы увидеть реальные следы старых добрых времен.

Но прежде всего он занялся Титусом. Привязал его к барьеру, что во время оно блокировал вход в магазин, под морду коня подставил поскрипывающую и расшатанную тележку на колесах. Среди перевернутых полок он нашел большую металлическую миску – крышку от чего-то, что называлось «садовым грилем», как он вычитал на полустертом ценнике. Положил ее на тележку, насыпал корм.

Вышел из дома и взглянул на небо. Погода портилась, ночью наверняка пойдет дождь. Теплая ночь и ливень – идеальная возможность одинокому путнику вдали от благ цивилизации искупаться, но на этот раз Каетану хотелось большего. Он обошел руины, надеясь, что туалетные помещения пережили пожар. Увы, он нигде не нашел душевой, те, вероятно, остались в уничтоженной части здания.

Пользуясь случаем, он проверил территорию вокруг. На задах станции Каетан нашел еще три автомобильных остова, на этот раз – не сгоревших. У одного была не заперта дверь – хватило дернуть посильнее. В лицо Каетану пахнуло теплым, застоявшимся воздухом. Он осмотрел салон, открыл багажник. Внутри лежали чемоданчик и мешок с клюшками для гольфа. И корзина с тремя бутылками вина.

– Не много ли счастья для одного-то дня? – пробормотал он сам себе. Вынул одну из бутылок, протер рукавом от пыли. Это был рислинг, добрый старый эльзасский «Клингельбергер» две тысячи тринадцатого года. Каетан не слишком-то разбирался в винах, а поскольку уже несколько десятков лет по миру не ходили знатоки немецких и австрийских напитков, ему неоткуда было получить знание о тайнах германского виноделия. Но он любил вино и решил, что нынче вечером может себе это позволить.

Каетан спокойно закончил обыск территории, машин и руин станции. Нашел множество действующих предметов, которые, будь они привезены в Польшу, стоили бы немало, пусть даже некогда их производили массово и продавали за сущие гроши. Были это зажигалки, свечи, спички, разного типа лампочки, диски с музыкой и фильмами, карандаши. В маленькой комнатке на задах магазинчика, наименее затронутой пожаром, на полках лежали чехлы, небольшие автомобильные детали: зеркальца, подшипники, фары. Нашел он здесь и несколько по-настоящему ценных вещей – ящики с инструментами с прекрасными наборами ключей, две бензопилы, несколько упаковок с многофункциональными складными ножами, термосы, наборы котелков и даже спальные мешки и складные палатки.

Каетан не мог все это нагрузить на бедного Титуса, но инвентарь склада мог пригодиться другим. Как и содержимое багажников автомобилей – одежда, лэптопы, инструменты. Один из ящиков почти полностью занимал большой телевизор, в другом находилась складная детская коляска. И снова CD-диски, прогнившие книги, а на задних сиденьях, на детских креслах – консоли для игр.

То, что принесло гибель этому месту и смерть столь многому числу людей, должно было прийти внезапно. Была ли это красная фергельтунговая[7] туча, материализовавшаяся над станцией и пролившаяся огненным дождем? Или райза йегеров, проникшая в глубь теоретически безопасных территорий? Или внезапное нападение магических насекомых, перепрыгивающих с человека на человека? Станция сгорела лет двадцать назад, но газеты были времен вторжения в Германию, то есть двадцатью годами ранее, напечатанные перед Великой Войной, нынче называемой Затмением. Во времена резни и уничтожения, когда исчез известный и безопасный мир европейцев.

Самым ценным для Каетана и тем, что он решил забрать в любом случае, оказался калькулятор, лежавший в одном из ящиков. Питаемый от солнечных батарей, он все еще работал, если не обращать внимания на чуть западающие клавиши. В свои сумки Каетан упаковал также несколько зажигалок, свечей, мыло и пару многофункциональных перочинных ножей. И два презерватива.

«На счастье», – подумал он, поскольку не верил, что их еще можно использовать.

Обыск руин занял у него почти час. За это время начался дождь, потому он посчитал, что самое время отдохнуть.

Но прежде чем вернуться в здание, он направился в заднюю часть станции, прошел между деревьями. Могила была в десятке-другом шагов от бывшего паркинга. После долгих лет, особенно в ночной тьме, никто и не обратил бы внимания на заросший холмик, ничем не выделяющийся из окружающего пространства. Конечно, если бы не крест. Некий добрый человек поставил его годы назад, сделав из двух металлических прутьев, собственно, даже трубок, примерно одинаковой длины. По центру скрепил их несколькими витками толстой изолированной проволоки, вкопал в землю и даже обложил камнями, чтобы крест не опрокинулся. И крест выдержал сорок лет одиночества, почти полвека военных маршей, чудовищ, ходящих бездорожьем, туч магии, несущих смерть, подземных рек, разрывающих ткань мира. Стоял, легко накренясь, оплетенный вьюнком, будто он и вырос из этой земли как дерево. Стоял на страже, чтобы после всех этих страшных десятилетий забытья он, Каетан Клобуцкий, мог преклонить колени и помолиться за души умерших, коснуться рукой земли над их телами, прочесть их имена и фамилии из укрытого в закопанной банке листка и понести их в себе. И только-то. Аж столько-то.

Дождь все сильнее молотил по листьям, первые капли начали просачиваться сквозь кроны деревьев и падать на землю. Каетан поднялся и взглянул вверх.

Он молился, но не знал, верит ли в Бога. И наверняка не слишком-то Ему доверял.

* * *

Он проснулся внезапно, посреди ночи. Часы показывали два тридцать семь и восемнадцать секунд. Он успел печально подумать, что ему, увы, снова не приснилась никакая голая женщина, но через миг тело стало перестраиваться в боевой режим. Кто-то приближался.

Все еще дождило, ветер колыхал ветви, издалека доносились приглушенные громыханья грозы. Что-то раз за разом постукивало над головой: наверняка бился о крышу полуоторванный кусок конструкции. Титус тихонько и, пожалуй, спокойно посапывал. И все же кто-то приближался.

Каетан поднялся, автоматически потянувшись к уложенным на привычных – одних и тех же – местах элементам одежды и экипировки.

«Хорошо, что я выпил только одну бутылку», – подумал он, но все равно во рту чувствовал сухость, с трудом сглатывал слюну. Знал, что его организм еще не полностью переварил алкоголь и что ему нужно бы сосредоточиться. Он огляделся. На каждой из уцелевших стен станции загорелся желтым маленький квадратик. Это карточки с охранными заклинаниями почувствовали пришлецов и разбудили Каетана. Одна начала пульсировать, указывая примерное направление, откуда приближались гости. Они шли ночью и в дождь, а потому либо в беде, убегая от чего-то, либо, наоборот, за кем-то гнались.

Каетан пристегнул кобуры, перекинул через голову пояс с мечом, натянул капюшон. Встал, тряхнул головой. Подошел к Титусу, дотронулся, повел скрещенными пальцами по лбу скакуна успокаивающими ката. Конь не боялся людей, но если пришлецами окажутся слуги Черных, магия могла его испугать.

В два тридцать девять и восемь секунд Каетан вышел под дождь. Задрожал от холода, когда капли ударили по коже. Но радовался, что дождит: балроги и их слуги воду не любили. Дождь – это хорошо.

Каетан концентрировался момент-другой, а потом быстро прошептал заклинание, выдыхая клуб пара. Прокрался к зарослям, что окружали станцию. Не обращая внимания на воду, что лилась с задетых веток, он продирался как можно быстрее в глубь леса. Примерно зная, откуда идут пришлецы, он хотел занять позицию, чтобы сперва спокойно их рассмотреть и понять, представляют ли они угрозу и движутся ли в сторону руин станции.

Брошенное миг назад заклинание начало действовать. Пар не развеивался – наоборот: все еще повиснув у лица Каетана, загустел, наливаясь темным светом. Потом пополз вниз, по коже и мундиру, удерживаемый невидимой связью с теплом тела. Переполз на спину, сместился к бедрам, все еще чуть поблескивая. Вода собирала воду – когда на оболочку падала капля дождя, то растворялась в ней, истекая паром. Вскоре все тело мужчины было окружено полупрозрачным туманным доспехом, сплетенным из магии и дождя, – аквараценой. Раздираемый ударами веток, он сразу срастался. От него отрывались большие капли воды, словно Каетан стряхивал их с дождевика, но этот ущерб мигом восстанавливался дождем. Дождь – это хорошо.

Каетан пока не запускал вторую фазу заклинания, после которой нанокадабры превратили бы тончайшую защиту в по-настоящему крепкий водяной доспех. Не хотел активировать на этой территории тяжелую магию, пока не убедится, что это совершенно необходимо.

Он все еще раздумывал, кем могли оказаться пришлецы. Йегеры неохотно ходили под дождем, но могли так поступать, особенно когда их заставляли приказы Владык. Люди, какие-нибудь кочевники, живущие на этих территориях, тоже, скорее, искали бы укрытия в такую грозовую ночь. И не потому, что опасались ослабления своей магии, а просто чтобы не мокнуть. Поэтому, возможно, это экспедиция из Польши – разведчики, купцы, грабители. Он предпочитал быть осторожным: ему стоило избегать контактов даже с союзниками. Чем меньше свидетелей его присутствия здесь – тем лучше.

Он снова заклял дождь, раскидывая вокруг щупальца. Легкие зондирующие чары, перескакивая с капли на каплю и таким образом избегая вражеского пеленга, разлетелись в ночь. Быстро вернулись, неся информацию. Те, кто вторгся, были близко, примерно метрах в пятистах на десять часов по отношению к Каетану.

Он изменил направление, сдержал шаг, желая успокоить дыхание и поймать ритм тела. Рядом со странниками он оказался через несколько минут. Все еще не ощущал частиц чужой магии – ни фагов Черных, ни эльфийских нанокадабр. Конечно, странники могли уже какое-то время и не использовать силы, а дождь хорошо приглушал слабые и частичные чары, наложенные на тела, оружие и инструменты.

Он усилил акварацену. Слой пара, что окружал его тело, загустел, превращаясь в тонкую водянистую поволоку, что все время усиливалась дождем.

Дождь – это хорошо.

Каетан остановился на миг, пригнулся, медленно прошел еще несколько шагов, присел на корточки. Наконец увидел их.

Группка состояла из трех мужчин и одной женщины. Наверняка пришли с востока. У них была приличная амуниция, непромокаемые рюкзаки, прорезиненные ветровки, высокие сапоги, фонари. Оружия не заметно ни у кого. Каетан быстро понял, что это не профессионалы – не военные разведчики, контрабандисты или проводники. Они шумели, светили фонарями, расходуя столь ценные на пустошах батареи. Не заботились о безопасности, могли стать легкой добычей обычных грабителей или йегеров. Эта полная беспечность странно контрастировала с по-настоящему серьезной экипировкой. Непросто было все это объяснить, разве что…

«Волхвы! – подумал он. – Это долбаные волхвы!»

Они прошли от него шагах, может, в десяти. Были уставшими и озябшими, но решительными. Должно быть, верили, что они недалеко от цели. Теперь он мог присмотреться к ним поближе, к каждому в отдельности.

Вел их мужчина средних лет, с резкими, острыми чертами на изборожденном морщинами лице. Пожалуй, он один не был здесь новичком. То, как ставил ноги на скользком грунте, как подсвечивал себе фонариком, как подстраивал тело под вес рюкзака – когда-то этот человек немало постранствовал, хоть и наверняка не по бездорожью Западных Кресов. На нем была темная одежда, из-под капюшона торчали длинные прядки черных мокрых волос. Щетина говорила, что человек не брился уже несколько дней.

Следом за ним шла женщина. Невысокая, приземистая, она несла лишь небольшой рюкзак, зато в руках держала не фонарь, а небольшой рефлектор, режущий темень леса золотым снопом света, искрящегося каплями дождя. Мокрые волосы ее тоже вылезли из-под капюшона на щеки, касаясь больших черных знаков, подобных рунам йегеров. В губах ее торчали гвоздики, три в нижней, четыре в верхней, так что в свете фонарей рот женщины казался пастью некоего глубинного монстра. Головки гвоздиков тоже были украшены рунами.

Идиотка! Но Каетан слишком хорошо знал, что наивность – это лишь один из грехов волхвов, да и к тому же не самый опасный.

Ощутил он и свежую кровь – татуировки и пирсинг были не старше небритого подбородка проводника, женщина наверняка сделала их после того, как перешла границу Польши.

Третий путник, худой юноша примерно возраста Каетана, был без капюшона, а потому географ мог видеть его бритый череп, тоже покрытый узорами, которые, с точки зрения их владельца, наверняка имели магическое значение. Этот тащил самый тяжелый рюкзак с притороченной снизу картофелиной упакованной палатки.

Последний волхв сильнее прочих укутывал лицо, так что из-под капюшона торчали только длинный горбатый нос и солидные усища. Губы мужчины двигались: он пел. До Каетана долетали лишь фрагменты слов, заглушаемые однородной перкуссией дождя и шумом леса, но и этого хватило, чтобы узнать песню. Черный, медленный ритм призыва силы и покорения балрогам. Гимн человеческих ренегатов, тех, что по-русски звались волхвами.

Большая часть культистов – всего лишь экзальтированные идиоты, ищущие сильных эмоций. Обычно молодежь, из мест, где никогда не сталкивались с истинной силой Черных и для кого Великая Война четыре десятилетия назад была только историческим фактом. Соблазняемые одержимыми пророками, начитавшись старых сатанинских книг, они создавали секты и почитали балрогов как воплощение зла. Редко когда становились опасными, разве что владели остаточной магией или обладали настоящими артефактами Черных – фрагментами оружия, тел или хотя бы горстью земли, пропитанной злыми проклятиями во время битв. Артефакты меняли их тела и разумы, заставляли поступать жестоко. К счастью, большая часть таких людей, когда их отрезали от влияния гуру и черной магии, хорошо поддавались ресоциализации.

Опасней были настоящие предатели, расшатывавшие порядок, установленный эльфами, и ищущие на западе поддержки своим действиям. Шпионы, саботажники, агенты влияния, убийцы. Они представляли реальную угрозу в центральной Польше, но особенно опасными оставались в западных, еще не окончательно усиленных воеводствах, где еще шла невидимая война. Королевская контрразведка преследовала их и безжалостно уничтожала.

Ну, а этих – просмотрела! Каетан подумал о своем приемном отце, полковнике контрразведки Второго отделения Генштаба.

Люди, которых он видел, могли быть искателями артефактов, но не казались опытными поисковиками. Потому более вероятным казалось другое: волхвы хотели добраться до территорий, контролируемых Черными, принести клятву обожествляемым хозяевам. Отдаться им на службу и испытать честь общения с балрогами.

Идиоты! Долбаные идиоты!

Каетан еще усилил свою акварацену, теперь шел всего в нескольких шагах за колонной путников, оставаясь невидимым.

Он не мог позволить, чтобы волхвы добрались до крепостей йегеров на западе. Эти кретины не знали, что встреча с их богами будет состоять из акта жертвоприношения. Жертвами же окажутся они сами, а йегеры умеют убивать множеством ужасных способов. Нет, Каетан не слишком-то жалел ренегатов – ну, может, девушку, чуть-чуть, поскольку каждая женщина казалась ему ценной и достойной жизни. Однако эти люди представляли собой угрозу, даже если не несли в памяти никаких ценных разведданных, а разумы их не могли открыть балрогам важные военные сведения. Они могли представлять угрозу для своих родственников, поскольку вообще имели память и чувства, что перед смертью будут отсканированы и выжаты на предмет мельчайших частиц информации о Польше. Йегеры умели это делать, о да, могли удерживать человека в многомесячной спячке страдания и выкачивать мозг – клетку за клеткой – ради любого обрывка информации, картинки, запаха, чувства. А потом из этого они выстраивали магические карты, нанося положения домов и деревьев, фабрик и костелов, точек силы и военных крепостей. И картограммы нематериальных явлений и зависимостей: водных течений, людских взаимоотношений, сети бизнес-связей, потоков налички, эмоциональных связей. Все эти данные могли в будущем помочь при подготовке нападения – как обычного, так и магического или псионического.

Открытый к услужению, готовый принести клятву, знающий других ренегатов волхв мог доставить балрогам куда больше ценной информации, чем схваченный во время битвы солдат Речи Посполитой, обученный ставить ментальные блокады, или отважный и религиозный искатель артефактов, который из неосторожности слишком глубоко проник в западные земли.

Будь Каетан с другой миссией, он наверняка искал бы решений получше. Может, арестовал бы волхвов и доставил их к Одеру 2.0, чтобы передать контрразведке. Одни из них попали бы в тюрьму, другие – на психологическую ресоциализацию. Возможно, он использовал бы какие-то гипнотические заклинания, которыми принудил бы путников вернуться. Но здесь и сейчас для такого не было времени, и он не мог вызвать слишком сильное извержение нанокадабр.

Ускорил шаг, опередил их колонну, встал так, чтобы они проходили мимо него.

Только теперь выпустил пеленгующее заклинание посильнее. Оказалось, что у проводника было оружие: пистолет, скрытый в кобуре под мышкой. Остальные несли только ножи, причем клинок лысого был покрыт магическими знаками. Никто из путников не обладал настоящей силой. Это упрощало дело.

Он вышел им навстречу. Жестом левой руки снял магическую завесу, разбрызгивая акварацену так, чтобы струя воды пролилась на землю. В правой держал «глок».

Проводник увидел его, может, шагах в трех перед собою. Глаза волхва расширились, рот распахнулся в крике. Попытался отпрыгнуть в сторону, одновременно потянувшись рукой за отворот куртки – за пистолетом.

Пуля ударила его в лоб.

Только теперь женщина начала кричать. Почитала владык страха и тьмы, но сама не была отважной. Готовилась ко встрече с балрогами, а запаниковала при виде человека.

– Стоять! А не то всех убью! – крикнул Каетан, а зачарованные капли дождя усилили его голос. – Ни с места! Свет вниз! Понимаете по-польски?!

Понимали, поскольку выполнили его приказ. Лучи фонарей теперь освещали мокрую землю и ноги людей.

– Пограничная служба Польского Королевства! – соврал он. – Вы останетесь здесь! Похороните его! Утром отправитесь на восток! Оставите ваш багаж, за исключением еды! Вернетесь на линию Одера и перейдете в Речь Посполитую. Это пять дней дороги, справитесь. Я буду за вами следить. Если не выполните моих требований – будете убиты. Все поняли?

Тишина.

– Поняли?!

– Да, поняли, – сказал лысый. – Ты не можешь…

– Вы – ренегаты, которые находятся на военной территории! – оборвал его Каетан. – Вы будете убиты, если не оставите своих вещей! Будете убиты, если пойдете на запад! Будете убиты, если его не похороните! Поняли?!

– Поняли, – повторил лысый.

– Отойти на пять шагов! – Каетан присел над телом проводника, перевернул его навзничь, расстегнул молнию штормовки. Пытаясь отстегнуть кобуру, чуть наклонился, на миг опустил взгляд. Татуированный лысый кинулся вперед. Толкнул стоящую перед ним девушку на Каетана. Та пискнула испуганно, безвольно полетела вперед с широко раскинутыми руками. Сам лысый потянулся за висящим на поясе длинным ножом. Каетан отскочил в сторону. Толкнул световой импульс – узкий поток молочно-белого сияния, ударивший прямо в лицо лысого. Снова грянул выстрел. Женщина, рыдая, стояла на коленях на земле. Третий мужчина застыл неподвижно, вскинув руки вверх.

– Я не… я не… – повторял он.

Каетан поднялся, водя стволом между двумя волхвами.

– Похороните два тела! Утром отправитесь на восток! Понятно?!

– Да. – Усач выдохнул, явно успокоенный.

– Если не выполните моих приказов – убью вас.

Он склонился над проводником, наконец достал его оружие.

– Убью, – повторил и исчез в темноте и дожде.

Дождь – это хорошо.

* * *

Утром он нашел здесь только два тела, закопанные в неглубокой могиле и прикрытые ветками три набитых рюкзака. Поставил на могиле крест из кривых веток и отправился дальше на запад. Уже не дождило.

Глава 4

Двери купе невозможно было прикрыть. Роберт рванул раз-другой, а потом оставил это, чувствуя на себе взгляды остальных пассажиров.

– Не напрягайтесь так. – Старик старательно сложил газету и всматривался теперь в Роберта сквозь оправленные в черное дерево очки. – Не работают. Немного шумно, но зато не душно.

– Ага, понятно. – Роберт с благодарностью принял этот жест понимания и перестал морочиться с дверью.

Занял место у окна. Старик еще некоторое время внимательно глядел на него, ожидая, возможно, продолжения беседы. Но тщетно, поскольку Роберт тяжело опустился на сиденье и прикрыл глаза. Мужчина потерял к нему интерес, медленными движениями развернул газету, словно та была бесценным манускриптом, а не куском переработанной бумаги, и углубился в чтение. Остальные пассажиры, выбитые появлением Роберта из дорожного ступора, теперь снова в ступор этот погружались. У дверей сидела худощавая женщина лет сорока – а может, и пятидесяти – с ровно зачесанными и стянутыми в короткий хвостик волосами. Напротив нее дремал юноша в толстых шерстяных штанах и клетчатой фланелевой рубахе. Похоже, не мог дождаться холодных дней и решил приблизить приход зимы, одеваясь слишком тепло. Рядом с элегантным любителем прессы сидел ксендз в черной сутане, лысеющий, с седыми волосами, гротескно зачесанными с затылка. На коленях он держал открытую книгу в твердой обложке, но не читал ее. Прикрытыми глазами всматривался в иконку, висящую на противоположной стороне купе, а на самом деле находился в том характерном для путешествующих состоянии кататонии, что выключала их из мира и позволяла бродить в мыслях, ассоциациях и полуснах.

Роберт сперва тоже намеревался подремать, подозревая, что в ближайшие дни у него не найдется для такого достаточно времени. Но через минуту-другую, когда, как он полагал, остальные пассажиры уже смирились с фактом его присутствия в купе и перестали обращать на него внимание, открыл глаза и выглянул в окно. Соседние пути были свободными, на следующих стоял локомотив с короткой цепочкой грузовых вагонов. Потом еще двое пустых путей и – древнее здание вокзала. Не слишком броский барак из крашенного в зеленый цвет дерева не выглядел как главная перевалочная станция воеводства. Здесь планировали построить более солидное здание, чтоб заменить сожженный во время налета старый вокзал, но, как обычно, временное строение оказалось устойчивей замыслов людей, и деревянный сарай за без малого десять лет принял тысячи пассажиров.

Роберт перевел взгляд на стоящий на соседних путях локомотив, мощную черную машину модели «PT-2018». Паровозы снова стали важны лет тридцать назад, когда взорванные трубопроводы перестали поставлять Европе нефть. Счастливая Польша имела уголь, а инженеры разработали весьма экономные версии котлов, работавших на брикетированной древесине.

А уж леса у нас не переведутся, подумал Роберт, понимая, что восторг от паровозов – это детский атавизм, что сидит в душе большинства мужчин. Мечта о силе и мощи плененной физики, впряженной в арифметику расписания поездов и в геометрию системы рельсов. Это желание контроля и доминирования, когда движением стрелки, переводом рычага, изменением графика можно управлять тысячами пассажиров, миллионами тонн товара, человеческими судьбами и благосостоянием стран.

Демон движения[8] – через сотню лет из архивов извлекли Грабинского и теперь внимательно вчитывались в каждую его фразу. Железнодорожные пути прокладывали согласно новейшему военному искусству так, чтобы стальные рельсы не только соединяли важнейшие из городов Польши, но и создавали на земле мощные знаки. Металлическая сеть связывала территорию Речи Посполитой уже не просто в переносном смысле – рельсы стабилизировали географию как гигантские куски пластыря. А расписание движения, тактированное эльфийскими магами, укрепляло биологические ритмы природы, возбуждая охранные частоты в эфире для всей Средней Европы.

Только теперь Роберт заметил, что на путях перед локомотивом скачут трое воробьев. Присаживаются то на один, то на другой рельс, перепархивают, гоняются друг за дружкой, взмахивают крыльями, топорщат перышки. А над ними вырастает стальное чудовище: голова локомотива, черный снеговой отвал. Воробьи продолжали прыгать – играли или дрались, – не видя, что рядом ожидает левиафан, который может их раздавить, даже не заметив.

Не похожи ли на этих воробьев и мы сами? Строим, организовываем, гоняемся, живем, поскольку не понимаем, что за чудовище стоит напротив нас. Оно еще спит, еще не показало свою мощь, а потому нам кажется, что мы сумеем от него сбежать. Но ведь даже если и сбежим, все равно не сумеем свергнуть его власть. Ну, воробышки, бегите!

Птицы, конечно, не переживали так. Перелетали с рельса на рельс, то приближаясь к паровозу, то отскакивая, занятые своими делами. Пока локомотив не фыркнул, заскрежетал, выпустил клубы пара. Тогда они одновременно поднялись с земли и полетели к зданию вокзала – может, в поисках очередного противника для воробьиного озорства. Стоящий же на соседних путях состав вздрогнул, перед глазами Роберта замелькала цепочка товарных вагонов. Они ехали на запад, к рубежам польского государства и мира людей.

Роберт следил за поездом, а мерный ритм движущихся платформ успокаивал его, позволял вернуться к делам более важным. Отчего же его вызвали так внезапно?

В Кавенчин он прибыл вчера вечером. Тот должен был стать последней остановкой на пути инспекции. Скучная, но необходимая недельная служебная поездка приближалась к концу. Роберт Гралевский инспектировал военные склады, проверяя их готовность, степень обеспечения, правильность ведения документации. По крайней мере – официально. Нынче он должен был заняться складами автомобильного оборудования в Гостыне, где находилась большая транспортная база. Завтра же ему нужно было приехать в Яроцин и провести там целый день в штабе 4-го Кавалерийского эскадрона, согласно приказу инспектируя тылы механизированных отрядов. Конечно, все это было лишь прикрытием, оказией для встречи с агентами, действующими в этих местах. К тому же ситуация со старокатоликами… Но утром он получил приказ возвращаться в столицу и явиться в Генеральный штаб, приказ, подписанный начальником объединенных армий, гетманом Эль-Галадом, опекуном и непосредственным начальником Каетана. Дело было серьезным.

Потому он отложил визит в часть, и ему удалось успеть на утренний поезд в Варшаву. Но он не сумел предупредить о выезде поручика Гжегожа Вонтпиоловского, встреча с которым была истинной целью его визита в Кавенчин.

Он даже представить себе не мог причин этого внезапного вызова. На территории, находящейся под его контролем, было довольно спокойно, вчерашнее покушение было первым чуть ли не за три года. В последнее время удалось даже замирить несколько ортодоксальных групп. Встреча, на которую его вызвали, готовилась в резиденции Эль-Галада. Роберт был там несколько раз, второстепенным участником на совещаниях своих командиров, как адъютант Мокошинского. Зашифрованная телеграмма с вызовом, подтверждающая эсэмэсное поручение, была доставлена военным курьером из делегатуры правительства, а не из части. Роберт получил документ, прочитал сообщение, подтвердил, что понял, и тогда магическая бумага распалась в пыль. Роберт должен был безотлагательно, ни с кем не контактируя, возвращаться в Варшаву. Ему даже запретили пользоваться сетью или магическими эсэмэсками.

Случилось что-то странное и важное.

Когда поезд тронулся, Роберт встал, снял с полки плащ, приложил его к стене купе подле окна, уткнул голову, закрыл глаза. Мерный ритм поезда быстро его усыпил. Снились ему старые путешествия и битвы. Времена, когда Каетан с ним разговаривал.

Пятью часами позже он был уже в Варшаве. Военный паромобиль забрал его с вокзала и повез прямиком к резиденции штаба, на встречу с самим гетманом.

* * *

Эль-Галад для эльфа был скроен крепко. Даже его портной, похоже, не до конца это уловил: мундир кавалериста на теле гетмана казался чуть тесноватым. Двухметровый, с широкими плечами, большими мясистыми ладонями, Эль-Галад наверняка не вызывал восторга у эльфийских судей элегантности и не был любимчиком дам. Впрочем, он не обращал на это внимания. Напротив, он, казалось, почти нарочито оставлял без внимания новейшую моду и старые обычаи. К тому же стригся под ноль, так что остроконечные уши выразительно торчали в стороны. На пальце он носил одно платиновое кольцо.

С десяток-полтора лет тому назад атлантические океанские крепости были атакованы стаей огромных и весьма сообразительных монстров, выведенных балрогами и названных амеботами. В битве с ними принимали участие американские стратегические бомбардировщики с гренландских баз и польские подлодки при поддержке нереид. В теле одной из убитых и исследованных после тварей обнаружилось платиновое кольцо. То самое, которое в феврале тысяча девятьсот двадцатого года генерал Халлер бросил в море в Пуцке как знак обручения Польши с Балтикой. Нет уже Гданьска, по сути, исчезла и сама Балтика, после гибели Скандинавии соединенная с Атлантикой. Но созданное гданьчанами кольцо сохранилось. Эль-Галад, главнокомандующий польской армией, великий коронный гетман, счел это счастливым предзнаменованием. Передал все родовые тотемы в полевой собор на улице Длугой в Варшаве, сам же надел кольцо и повторно обручился на верность с Речью Посполитой.

Только лицо Эль-Галада однозначно указывало на его принадлежность к расе эльфов. Правильные, хотя и резковатые черты, темно-синие, почти черные глаза, ровная линия идеально белых зубов, гладкая кожа. От ран и ожогов, которые он получил в бесчисленных битвах, не осталось и следа. Гетман оставил себе лишь один шрам – длинную белую полоску, пересекавшую лоб и по правому виску спускавшуюся на щеку. Память об ударе, нанесенном польским солдатом, поручиком Каролем Кенджерским на третий день после Пришествия. Знак пролитой крови, символ непонимания, страха и отчаянной отваги.

Гетман не носил ринграф, но, как говорили, изображение Богоматери Ченстоховской было вытатуировано у него на груди красками, полностью состоящими из нанокадабр. Многие полагали, что, когда Эль-Галад ведет армию в бой, он бессмертен в броне благословения. Другие верили, что когда он гибнет, то тотчас возрождается в новом теле, творимом из магических частиц. Ортодоксальное подполье старокатоликов считало его дьяволом. Раскольники епископа Пренчевского полагали его ангелом.

Роберт как-то видел, как Эль-Галад жестом руки опрокинул половину йегерской армии.

Но сейчас гетман вовсе не выглядел ни клоном Ахиллеса, ни полубогом, ни посланником ада – скорее, сконцентрированным менеджером, у которого впереди – серьезная дискуссия с подчиненными и начальством. Стоял он под экраном для слайдов, глядя в сторону двери на другом конце конференц-зала. Входящие гражданские кланялись, а солдаты отдавали честь, искали карточки со своими фамилиями и занимали места за серым столом. Рядом с визитками были квадратные пробудительные подставки. Во время длинных совещаний собравшиеся могли их активизировать, чтобы искусственно убрать усталость и поддержать активность. На столе стояли бутылки с напитками, а еще термос с кофе для любителей более традиционных решений. Черные кресла, такие же тяжелые и солидные, как и стол, с широкими поручнями, с вырезанными растительными мотивами, были выстелены изумрудной, теплой на ощупь, пластичной массой, что всегда эргономично подстраивалась под тело сидящего. Стены помещения были выкрашены однотонной желтой краской, но всякий входящий ощущал фосфоресцирующие магией узоры нанокадабровых заклинаний, совершенно закрывавшие зал для внешнего мира. Над головами собравшихся вращались два вентилятора, чьи лопасти тоже покрывали рунные системы: благодаря круговым движениям лопасти создавали вокруг зала охранный кокон. В полумраке порой удавалось приметить светящийся многоцветный туман распыленных нанокадабр, что, словно дымка, охватывали помещение.

По полу ползали три меморские черепахи, что должны были запомнить каждое слово совещания. Привезенные из мира эльфов четырехлапые, плоские, защищенные панцирем магии тверже алмаза – они регистрировали образ и звук, а еще чувства, псионические эманации, пульсацию аур.

Никто не предполагал присутствия шпионов здесь, в северной башне Пекина[9], но, как знал Роберт, встреча в одном месте такого числа эльфов, одаренных магической силой, могла быть отслежена балрогами на расстоянии.

Последними в зал вошли четверо эльфов и пятеро людей, из которых Роберт знал лишь некоторых. Эль-Галад подождал, пока те займут места, наполнят чашки кофе, разложат свои блокноты. Наконец он и сам уселся во главе стола. Кресло, как и мундир, казалось маловатым для него.

– Приветствую вас от имени короля и Речи Посполитой. Вы были вызваны по делу наивысшей важности, которое касается безопасности державы. Встречу мы начнем с короткой презентации, приготовленной отделом анализа. Прошу, господин майор Жетецкий.

Свет в зале пригас, зато осветился экран, а на нем появилась актуальная компьютерная визуализация спутниковых снимков Европы. Континент вот уже пять лет как оставался почти стабильным, если не считать довольно быстро удаляющихся к северу Скандинавских островов, остатков бывшего полуострова. Атлантика соединилась с Балтикой, что теперь была лишь океанским заливом. Остальная часть континента находилась примерно в том же состоянии, в котором его оставила война двадцать второго года. Виртуальная камера начала наезжать на центр континента, бывшую Среднеевропейскую равнину в окрестностях того места, где перед нашествием находился немецкий город Брауншвейг.

– Приветствую уважаемую аудиторию. Наши спутники семь лет назад доставили довольно интересные данные из этого региона. Это еще Марка, но Завесы там уже задернуты, и теперь возникают новые Горизонты Событий. Во-первых, там мы зарегистрировали странные эмиссии, в том числе и миазм умирающего балрога, но слабый, уже угасший. Согласно нашим расчетам, смерть могла наступить двадцать – двадцать пять лет назад, уже после северной войны. Но тогда загоризонтный хаос все еще был настолько силен, что мы не смогли этого зарегистрировать. Во-вторых, Черные вели там инженерные работы. Вот снимок тех мест. На экране вы видите район со стороной примерно в пятьдесят километров. Семь лет назад Солнце было в конъюнкции с Рыбами, а Меркурий входил в тень Юпитера, завесы Горизонтов разошлись, и нам удалось сделать относительно удачный снимок с неплохим разрешением, до двух километров. Потому все прекрасно видно! – Майор Жетецкий, похоже, был в восторге от своей работы, а возможность поделиться ее результатами с уважаемой аудиторией наполняла его явственной радостью.

Роберт не сумел различить на экране чего-то, кроме невнятных линий и пятен разного оттенка серого, но лектор явно ориентировался в этой белиберде лучше, чем на печатной карте Варшавы. Обслуживаемые NASA спутники из ясеневого дерева и мифрила – насколько знал Роберт – снимков не делали, просто измеряли линии силы, поля магии, зоны биологической активности. Но Свободному Миру этого хватало для получения той степени превосходства, чтобы сдерживать агрессию балрогов в Европе и Америке.

– Увы. Потом Завесы опустились, а Горизонт снова сомкнулся. Охрана этой территории усилилась. Мы потеряли контакт, и вот уже четыре года у нас нет оттуда никаких данных. Прошу, вот разница. – Майор Жетецкий взволнованно повысил голос, а на экране возникла еще одна картинка, состоявшая из серо-бурых узоров. – Невероятно, да?

Роберт мельком осмотрел помещение. Но либо он не дорос до такого общества, либо все остальные, включая Эль-Галада, прекрасно маскировали сосредоточенными лицами свое непонимание темы.

Но вдруг и Роберт заметил разницу – в средней части снимка вместо путаницы линий появилось большое серое пятно, прямоугольник с неровными краями и закругленными углами.

– Вот уже несколько лет мы ведем интенсивное строительство на Марсе, а NASA работало над новым типом спутника. Мы подключили систему три недели назад, ушло на это немало сил и тяжелого труда робинзонов, но на миг мы снова поймали их с орбиты. Балроги что-то построили. Мы не знаем что. Для охраны этой территории от спутниковой разведки они используют сильную магию, одновременно применяя иллюзорные заклинания. Балроги не могут полностью замутить наши наблюдения, а потому пытаются сделать вид, что они охраняют эту территорию, но не больше, чем прочие свои тайные места. Однако мы знаем, что это для них – очень важный объект. Мы зарегистрировали и усиленный трафик из этих мест к Геенне.

Майор Жетецкий замолчал. Установилась минута тишины, а потом слово взял неизвестный Роберту эльф. Когда он начал говорить, взглянул на Роберта, и тот внезапно понял, что вся эта встреча организована для него. Только и исключительно.

– Увы, в последнее время снова возникли проблемы. – Эльф говорил высоким, почти писклявым голосом и так медленно, словно перед каждым словом раздумывал, какое выражение и в какой грамматической форме нужно сейчас использовать. А может, он и правда лишь недавно научился говорить по-польски – или, возможно, эта точность в формулировках возникала от характера дела, которым он должен был заниматься. То есть от разведки. – Завесы уплотнились, Горизонт теперь стабилен. Наши спутники утратили эту территорию. Новая информация не приходит. А инвестиция эта охраняется врагом очень тщательно. И мы делаем вывод, насколько она важна. Но мы не понимаем, отчего они делают это так близко к границе, куда – пусть и с трудом – мы можем добраться, а не в глубине Геенны. Мы полагаем, что тут возможны две причины. Они строят наступательную систему, например, новые метатели, и хотят быть недалеко от территории Королевства. Или сооружают это там, поскольку у них нет другого выхода. Возможно, они открыли нечто, что нельзя передвинуть.

Он замолчал, отвернулся от Роберта. Эль-Галад поднялся с кресла.

– Мы должны раздобыть больше информации. Снова пробить Горизонты Событий. Послать туда кого-то, кто сумеет получить для нас хоть какие-то сведения. Кого-то, кто проберется в глубь их земель, выживет там и доставит нам данные. И прежде всего, кто прорвется сквозь Завесы и откроет нам тропинку доступа. Мы задали вопросы оракулу. Мы бросали кости и читали звезды. Смотрели в кристалл. У нас нет сомнений. Речь идет о вашем сыне, полковник Гралевский. Это на него указало предсказание. Он уже находится в Зоне, а может, даже за Горизонтами. Он должен добраться к этому месту.

Роберт вздрогнул. Взглянул в глаза Эль-Галада. Он вдруг понял, зачем его вызвали.

– Гетман, вы наверняка знаете, что мой сын разорвал со мной контакты, когда ушел из регулярной армии. Решил, что я не желаю помогать ему в поисках сестры.

– Конечно, полковник. Но он все еще работает на меня в силу привилегий, данных ему королем. Он свободен, но у него есть обязанности. И ранее он всегда их исполнял.

– Так далеко никто ранее не добирался, насколько мне известно.

– Вы же понимаете, господин полковник, но я не могу подтвердить или опровергнуть эту информацию?

– Отчего не пойдут эльфы?

– Они не прорвутся сквозь Горизонт без того, чтобы не возбудить тревогу балрогов. Не войдут так глубоко. Это должен сделать человек.

Воцарилось молчание. Эль-Галад спокойно глядел на Роберта, понимая, что у человека нет выхода, что очередные вопросы – лишь попытка оттянуть момент согласия.

– Гетман, вы сказали «выживет там некоторое время». – Роберт предпринял еще одну попытку: – Но вы не сказали «вернется».

– Оракул замолчала. У нас нет полного пророчества.

– Потому что оттуда не возвращаются.

– Этого мы не знаем.

– И собственного сына на эту вылазку должен послать я?

– Да, полковник Гралевский, вы.

– Мой сын не поддерживает со мной контакты вот уже четыре года. И вы об этом знаете, гетман. Он отказал в просьбе Светлейшему Господину. Отказался от службы.

– Да. Я это знаю. Это не имеет значения.

– Он может не услышать моего призыва. Он за Горизонтом. И отказался от меня.

– Но вы от него не отказались, верно, полковник Гралевский?

Снова установилась тишина, Роберт склонился над столом, сложил руки, расставив ладони, вдавливая пальцы в черный лак. Пуговицы мундира застучали о дерево.

– Значит, это я должен послать его на смерть?

– Да, полковник Гралевский, вы, – повторил великий коронный гетман Эль-Галад.

Глава 5

Две изогнутые сосны выглядели, словно пара старичков, скрученных ревматизмом, пытающихся противостоять слабости и бессилию. Они росли друг подле друга, переплетя ветки так, что почти могли показаться одним мутировавшим деревом с двумя стволами.

Каетан посчитал, что их сплетшиеся сучья позволят ему взобраться достаточно высоко. А поскольку росли они почти на вершине холма, то могли стать идеальным наблюдательным пунктом. И правда, когда он, слегка запыхавшись, взобрался по этой сотворенной силами природы лестнице, вдали за лесом увидел лагерь йегеров.

Азимулет просигнализировал об их присутствии еще вчера, когда Каетан искал подходящий брод на реке. Вода текла лениво, поток был шириной метров в десять, и Каетан решил, что может потратить немного времени на поиски такого места, где дно виднелось бы достаточно хорошо. Поиски не затянулись: уже через четверть часа он нашел место, где река широко разлилась между глинистыми откосами, поросшими ивами, березами и кустами боярышника, а под поверхностью воды просвечивало желтоватое дно. Река поворачивала широким изгибом, а берег здесь был достаточно пологим, чтобы по нему удалось удобно съехать. Каетан спустился с коня, подошел ближе. Он внимательно всматривался в поток, но не заметил угроз – никаких подозрительных всплесков или теней опасных тварей под поверхностью. Он вновь взобрался на Титуса и шагом двинулся к воде. Перешел реку наискось, идя вдоль отмели по дну – так что и сапог не намочил. А когда он уже выбрался на другой берег, изоляционное воздействие воды резко уменьшилось, и азимулет сообщил о близости йегеров.

Сигнал был сильным, давал знать, что это не заплутавший дозор, а большой отряд, а то и база Черных. Каетан не рассчитывал встретить слуг балрогов в Зоне так близко от Одера 2.0. Здесь они могли быть замечены польскими пеленгующими системами.

Некоторое время он прикидывал, как должен поступить в этой ситуации. Его задачей был сбор информации, а не битва. Он должен направляться на запад, не занимаясь делами, что были в компетенции рейнджеров и регулярной армии. С другой стороны, пока йегеры находятся в окрестностях, он не мог чувствовать себя в безопасности.

Правда, Черные не сумели бы его обнаружить. Люди, даже с чародейскими способностями, оставались нейтральными для рецепторов балрогов и их слуг, как камни или животные, особенно на такой территории, как Зона, где кипела жизнь. Другое дело – эльфы. Тех балроги могли почувствовать на большом расстоянии. Кроме прочего, именно поэтому среди разведчиков, что глубже прочих входили в Зону, а то и в земли Черных, в Марку, были исключительно люди, хоть они и не обладали силами эльфов.

Потому, пока бы он не активировал сильные чары или не возмутил линии геомантного поля, его было непросто раскрыть магическими методами. Ему, однако, угрожали обычные опасности, которые подстерегают одинокого странника на землях, занятых врагами. Его могли услышать или заметить, запах его могли учуять служебные согготы, а умелые следопыты – отыскать следы лагеря. Именно потому для собственного спокойствия он должен был проверить, сколько йегеров крутится по окрестностям и зачем они здесь. Была и вторая причина. Йегерский разъезд мог направляться к границе, чтобы напасть на Речь Посполитую. В такой ситуации Каетан должен был рискнуть раскрытием и сообщить на польский берег о вторжении.

Азимулет указывал примерное направление, с которого приходил смрад йегеров, и вычислял дистанцию в десять-пятнадцать километров. Восемь из них Каетан преодолел на коне, остальные шесть – пехом, оставив Титуса в природном укрытии из густых кустов. Далеко после обеда он добрался до границы леса. Теперь сигнал из азимулета был сильным и отчетливым. Географ, все время держась линии деревьев, отправился на северо-запад, к взгорью, что чуть поднималось над поросшей травами равниной. Решил, что там он найдет наблюдательный пункт получше, но и не надеялся на столь идеальное для подъема дерево. Вернее – два дерева. Судьба, похоже, была к нему благосклонна.

Он надел «гогглы», обвел взглядом горизонт. Заметил темно-зеленую линию, верный знак, что там есть лес, а травянистая равнинка – всего лишь прыщ на теле чащи, которой поросла вся центральная Европа. Вероятно, перед Нашествием здесь находился некий городок, транспортный узел. Свидетельствовали об этом несколько более темных полос растительности, пересекающихся примерно в центре свободного пространства, – вероятно, следы от старых дорог. Но с такого расстояния не было видно никаких других следов человеческой активности, домов, дорожных столбов или вышек мобильной связи. Плуг войны вспахал Европу, засыпая руины человеческих жилищ подвижными скалами, водами Атлантики и кучами земли. В этом месте наверняка должно было погибнуть изрядное число людей, раз уж йегеры выбрали его в качестве своего лагеря. Они черпали силы из почвы, что помнила страх и боль, грелись в старых отзвуках смерти, словно ящерицы, купающие тела в лучах солнца.

Лагерь находился в полутора километрах от Каетана, на северо-запад. Он состоял из прямоугольных контейнеров, выставленных на вершинах пятиугольника. Были у него темно-зеленые губчатые стены, покрытые черными идеограммами, которые невозможно было прочесть с такого расстояния. Каетан не заметил никаких дверей, окон, надстроек, труб, антенн. Они казались каменными монолитами, поросшими мхом, весящими тонны и лежавшими тут тысячелетиями. Нет ничего более ошибочного. Это были боевые повозки йегеров, во время экспедиций они служили тем военными машинами, домами, местами отдыха и загрузки силы. В официальной военной номенклатуре их называли «танками», но большинство людей звали их просто «матками».

За границами лагеря, ровно посредине каждой из сторон, стояло по трехметровой мачте черного металла, расширяющейся на конце в небольшое сопло, где пылал огонь. Свет его был поразительно белым, резал глаза даже днем. Огонь танцевал над мачтой, складываясь в яркие знаки силы, создавая вокруг базы охранную сеть.

Каетан знал, что положение отдельных столпов – не случайно. Бараки и мачты создавали пентаграмму, наполнявшую лагерь дополнительной силой. А внутри царило движение, организованное и подчиненное одной цели.

Йегеры строили требушет и готовились к психологической атаке.

Пока что поставили лишь фундамент устройства – вверх метра на четыре торчала эдакая перевернутая передняя вилка гигантского мотоцикла, стабилизированная растяжками, наискось идущими к земле. Ее плечо уплощалось кверху, ступицы к оси были обустроены конструкциями эфирных подшипников.

Шестеро йегеров увеличивали машину. На первый взгляд могло показаться, что они ничем не отличаются от бригады строителей, ставящих конструкцию под присмотром инженера. Но внимательный взгляд мог обнаружить разницу. Работали они без передыха, не задерживаясь, не совещаясь. Порой двое, а то и трое делали нечто совместно, но им не приходилось окликать друг друга. Они просто одновременно откладывали то, чем занимались ранее, и собирались там, где необходимо было общее усилие. После, закончив, они снова возвращались к своим обязанностям. Так они были устроены и обучены – стандартные действия и повторяющиеся процедуры всегда исполняли с точностью до доли сантиметра и секунды, как запрограммированные автоматы.

Каетан распознал обмундирование инженерного отряда. Темно-зеленые доспехи покрывали все тело йегеров, лица прятались за плоскими масками. Порой в черных отверстиях для глаз взблескивал симбиотический червь, дар и проклятие балрогов, превращавший человеческих детей в вернейших из слуг Черных. С такого расстояния географ не мог различить формы губ, вырезанных в масках, а именно они указывали на старшинство и статус йегеров. На базе не было рабов, но Каетан нисколько не сомневался, что каждую из пяти антенн, удерживавших сопла силы, крепили не только стальными якорями, но и телами людей, погребенных живьем и проткнутых остриями мачт.

Каетан осматривал бы лагерь до самых сумерек, если бы не обычные, но дающие о себе знать нужды человеческого организма: в еде, выделениях и невозможности долго высидеть на сучковатой, впивающейся в задницу ветке. Он начал осторожно сползать со своего насеста, вдруг поняв, что левая нога так сильно затекла, что он почти утратил над ней контроль. А потом настали последствия этого неприятного факта – он недостаточно твердо оперся об одну из веток, стопа соскользнула, а он полетел вниз, пытаясь отчаянно ухватиться руками за скрученные ветки сосен-близнецов. Не сумел, но притормозил падение настолько, чтобы упасть на землю более-менее сгруппированно. Не считая царапин на лице и руках, он вышел из этой передряги без серьезных потерь. Мысленно описав самого себя несколькими достаточно суровыми словами, он занялся делами, которые согнали его с дерева. Помочился, старательно вытер руки о штаны, после чего вытащил из рюкзака рацион питания и флягу. Больше работы у него нынче не было. Наступали сумерки, а ночь – особенно когда не идет дождь или не полнолуние – это время, усиливающее йегеров.

Каетан посвятил еще немного времени контролю окрестностей, потом вымостил себе постель из травы и мха у подножия большого бука, в месте, где достаточно густо росли деревья. Вода, текущая в стволах и ветках, ослабляет разумы слуг Черных. Потому они избегают лесов, и Каетан мог чувствовать себя в относительной безопасности, пусть и находясь так близко от их лагеря. Конечно же, он не забыл о средствах безопасности. В радиусе двухсот метров от своего логова он воткнул в землю несколько специально очиненных и зачарованных дубовых палочек-колышков. Они не давали сильного сигнала, чтобы разбудить человека, но когда он синхронизировал с ними азимулет, то получил достаточно действенную охрану. Выставил будильник на четыре утра, подложил под голову рюкзак, прикрылся курткой и через минуту уже спал.

А ночью он убил своих сестру и отца, а сам умер трижды.

В первом сне он вновь был мальчишкой, Кайтеком из села Дзершавицы, рабом и сыном йегерских рабов. Он снова стоял над лесным укрытием Хах-хона, пришельца из чужих миров, а гном прижимал его маленькую сестричку к груди, держа у ее шеи острый нож.

– Что выбираешь? – спрашивал он гудящим голосом, словно говоря сквозь медную трубу. – Я убью ее, а ты полетишь в Польшу. Или подарю ей жизнь, но ты всегда останешься здесь, во власти балрогов. Что ты выбираешь?! Сестру или свободу?! Говори!

И Каетан отвечал, как это часто случается во сне, будучи одновременно говорящим слова героем и внешним наблюдателем.

Кричал:

– Нет! Не говори этого! Нет!!

Говорил:

– Убей!

А нож вспарывал горло Дорки, словно рыбье брюхо.

Тогда во сне появлялся Роберт, как и тогда, с автоматом, и начинал стрелять в карлика, но пули попадали и в тело маленькой мертвой девочки. На ее сером полотняном платьице расцветал чудесный узор из красных лепестков роз, с каждым моментом становясь все интенсивней и сложнее.

– Это ты ее убил, не я. – Взрослый Каетан-наблюдатель слышал слова, произносимые мальчиком-Кайтеком. – Это ты – убийца!

Острием ножа он указывал на Роберта. Поднимал другую руку, в которой продолжал сжимать волшебный предмет, украденный у карлика. В глазах Роберта из сна он видел красные огоньки. И страх.

– Это ты!

Тело Роберта моментально вспыхнуло, его автомат выплюнул еще несколько пуль, которые тоже загорелись в полете. Роберт принялся бегать, подскакивая и натыкаясь на деревья, продолжая выть и рыдать.

– Ты не будешь моим отцом! – сказал еще Кайтек-из-сна, а мигом позже живой факел ударил в него, и мальчик тоже загорелся.

Потом еще его убил граф, высосав сперва жизнь из прекрасной эльфийки, Анны Наа’Маар.

В последнем сне Каетан сам выстрелил себе из пистолета в лицо.

Проснулся он задолго до четырех утра, в жуткий предрассветный час. Все еще было темно. А он лежал, свернувшись в своей берлоге из листьев и мха, сжавшийся, потный, в горячке. И плакал.

Требушет йегеров сделал первый выстрел. Суицидальный заряд полетел к Польше.

Это такие машины принесли гибель Бонну и Вроцлаву, Лиону и Копенгагену, а неразорвавшиеся их заряды порой приводили к эвакуации целых кварталов и местечек. Бомбы самоубийц, страшное название, дающее новый смысл понятию «психологическая война».

Каетан видел съемки из Копенгагена. Непонятно, почему именно из этого города осталось более всего записей и почему именно здесь множество людей довольно долго выдерживали атаку и сумели снять те жуткие вещи, что творились вокруг. И да – съемки частных камер, направляемых осознающими все операторами, были ценнее, чем те, из производственных и полицейских аппаратов, что просто регистрировали все, что попадало в поле их зрения. Записи из Копенгагена были лучше прочих. Эльфы говорили, что это из-за самого характера города: спокойного, приветливого, безопасного. Современного, но камерного, предлагающего туристам и жителям чистые улицы, уютные кафе и спокойную, человеческих форматов архитектуру, которой нет в производственных центрах или в небоскребах бизнес-центров. Копенгаген оберегал своих обитателей, даря им лишние минуты или даже десятки их. Многие сбежали, другие, к собственному несчастью, не понимавшие, что происходит, пытались делать съемки.

И регистрировали. Чаще всего – людей, выпрыгивавших из окон на мостовую. Обычно сперва слышались звон и безумный крик. Картинка дергалась – это объектив камеры искал цель. Если оператор был достаточно быстр, а дом достаточно высок, порой удавалось поймать даже силуэт в полете. Если же нет – камера регистрировала только последний аккорд: тупой отзвук ударяющегося о брусчатку тела, а через миг на экране появлялся труп. Были и другие записи. Люди, бросающиеся в канал с Длинного моста. Автомобили на улице адмирала Нильса Юэля, резко направляемые на встречные полосы, прямо на лобовое столкновение. И сцена, которая производила на зрителей самое ужасное впечатление, может, оттого, что разыгрывалась она на одной из самых спокойных улочек мира – Строгете. Толпа рыдающих людей бросалась на витрины, била стекла и перерезала себе вены блестящими на солнце стеклянными ножами.

Бомбы самоубийц.

Каждый день человек находится в безопасности в батискафе собственной воли и оптимизма. Композитная броня психики, выстроенной из хороших воспоминаний, позитивных эмоций и надежды на будущее, охраняет от давления проблем повседневной жизни, от глубинных монстров, кормящихся в безднах сознания, от бескрайней тьмы отчаяния.

Но порой люди не хотят жить. Уступают страданию и одиночеству. Не могут смириться со злом, которое видели или сами причинили. Тоскуют по любимому, что ушел. Ненавидят всех, кто живет рядом и уходить не желает. И тогда они убивают себя.

Бомбы самоубийц – артиллерия балрогов – вызывают наихудшие из воспоминаний, лишают мечтаний, принуждают к отчаянному раскаянию за истинные или выдуманные грехи. Уже просто быть вблизи от стреляющего орудия – смертельно опасно, этого достаточно, чтобы замутить человеческое сознание и исказить его мысли.

Он все еще лежал там, где уснул. Вставать не хотелось. Не хотелось жить. Он предал своих, сбежал, оставив их на верную смерть. А потом предал приемного отца. Отверг его любовь, сбежал, не ища с ним никаких контактов. Обманул и эльфов, у которых научился многому, а потом ушел, чтобы не служить под их началом. Он плохой, плохой, плохой. Не отыщет и тени сестры, никогда не поговорит с Анной Наа’Маар, не поклонится королю. А мир закончится, и все люди станут рабами балрогов. Он плохой. Но ведь есть решение. Способ, чтобы покончить со всем этим. Легкий, такой быстрый и простой. Уже ничего не будет болеть. Обиды будут оплачены. Грехи отпущены. Это так очевидно. Очевидно…

Слишком очевидно. Даже недостойно в своей банальности, слишком просто, чтобы искупить то зло, которое он совершил. А значит, он не может… не должен…

Охранные механизмы в сознании Каетана включились, когда он потянулся за пистолетом. Его сознание проигрывало, но он начал молиться. Тихо, шепотом, сперва запинаясь и повторяясь, он произнес «Славься Мария». Тело возвращало власть над разумом.

Обычно бывает наоборот. Когда ты занят повседневными делами и у тебя есть время оценивать и анализировать ситуацию, именно мозг принимает решение о движении, о натиске, ударе. Но воин тренирует тело, чтобы – когда понадобится – оно перехватило управление разумом. Солдат тысячи раз повторяет ката, чтобы в реальном бою не думать об уклонениях, а просто уклоняться. Стреляет по бумажным щитам, чтобы глаз и рука натренировались до автоматизма. Каждый день проговаривает молитвы и боевые мантры, чтобы получить охрану и поддержку, когда ему это максимально понадобится.

На этот раз спасение пришло от тела, но не от ног, совершающих уклонение, или рук, втыкающих копье во врага. Каетана спасли горло, язык и губы.

Когда сознание его замутилось, глаза заволокло слезами, а рука поползла к рукояти «вальтера», он начал молиться. Автоматически повторяемый ритм резал жуткие воспоминания, как мачете, секущее джунгли в руках умелого проводника. Он открывал горизонты и свет. В черно-белые фотографии добавлял цвета. Звучал ласковой музыкой. Нес чувство близости и опеки, приязни и преданности. Вкус домашнего обеда, приготовленного сестрой Роберта, Лучией. Запах духов Барбары, невысокой смуглой брюнетки, за которой он в последнее время ухаживал. Плюшевое тепло ладошки двухлетнего Кшися, сына одного из знакомых.

Имена. Следующий шаг – это имена, потому что за ними скрыты лица, голоса, глаза, разумы тех, кто его любил и уважал.

Охранный батискаф Каетана почти лопнул, но географ повторял имена своих друзей и близких, и каждое из них было как галлон воздуха, впущенный в скорлупу подводной лодки, – позволяло дышать и одновременно выталкивало со дна на солнце.

Ладонь коснулась холодной рукояти пистолета и замерла в неподвижности. Из глаз еще текли слезы, а судороги жалости, казалось, выкручивали все его внутренности.

Но Каетан вернулся. Снова взял себя в руки. Он не был безоружным, неподготовленным жителем спокойного Копенгагена, богатого Вроцлава, солнечного Лиона. Он был одним из лучших людей, подготовленных эльфами. Обладал мощным артефактом, что назывался Ключом Перехода. Был королевским географом, странствующим по граням известных миров. Был братом, который все еще ищет потерянную сестру. Был солдатом. Открывателем. Каетаном Клобуцким.

Нет, еще рано. Он переломил магию.

* * *

Требушет йегеров более напоминает колесо обозрения в луна-парке, чем средневековую метательную машину, от которой он получил свое название. А еще больше – один из тех старых и, ясное дело, недействующих проектов перпетуум мобиле. На торчащую из земли сваю был посажен зубчатый диск, выполненный из темного литого материала. Зубцы, которых на окружности было двадцать семь, имели форму четверти круга, к каждому был прикреплен бугель на подвижной основе, заканчивавшийся вогнутым ложем.

Сумасшедшие изобретатели, которые в старые времена пытались выстроить вечный двигатель, конструировали такие зубчатые колеса с подвижными грузами, рассчитывая, что соответствующее расположение бугелей всегда будет давать на одной стороне колеса больший вращательный момент, а это, в свою очередь, приведет к вечному движению. Конечно же, в мире физики Ньютона и Эйнштейна, в простой вселенной квантов, барионов и суперструн это не смогло бы работать. Поскольку всегда наступало такое положение бугелей на зубцах колеса, которое тормозило движение, поворачивало его и, после определенного числа оборотов, останавливало.

Но разве эти законы относятся к машинам из мира, наполненного магическим эфиром, из Плана, насыщенного фагами магии, синтезирующими силу из атомов страдания и частиц страха, как вирус выстраивает свое тело из человеческого белка?

Потому возможно, что диск вращался, запитанный каким-то источником энергии – а может, в нашем мире он был настоящим перпетуум мобиле, генерирующим энергию и для своего движения, и для броска на восток убийственных снарядов. Когда зубец выходил в крайнюю верхнюю позицию, прикрепленный к нему бугель становился почти вертикально, а его ложкоподобный конец торчал на добрых шесть метров над землей.

Тогда йегеры замирали на миг, вытягивали руки вверх, складывая из своих тел знаки приказов. Сквозь требушет пробегала легкая дрожь, а от «ложки» отрывался темно-синий шар. Вел он себя как капля воды в состоянии невесомости. Медленно плыл, поверхность его подрагивала синхронно с движениями колеса. Поднимался вверх. Над базой, над деревьями и холмами.

Он будет так вот лететь к востоку. Подталкиваемый ветром и слабым импульсом собственной магии, пролетит над Зоной, Новым Одером и Кресами. Атмосферные фронты передвинут его к северу или к югу, прижмут к земле или поднимут под облака.

Он может не долететь. Его может вымыть обычный дождь или гроза, вызванная ларными чарами планетников. Накинется и порвет его боевой сокол-часовой, стерегущий воздушные границы Речи Посполитой. Ветер снесет его к пустошам, пока не закончится его энергия. Или подтолкнет слишком низко, и шар разобьется где-нибудь в безлюдье. Но если он долетит и почувствует скопление людей, сам начнет снижаться. Над целью изменит форму, сплющится вертикально, увеличится, превратится в темно-синий блин, треснет несимметричной сетью, развалится. И упадет вниз.

И тогда каждый человек в зоне его воздействия покончит жизнь самоубийством, если не будет защищен специальной одеждой или волшебством, если он в этот момент не ныряет в бассейне или не молится в церкви. Выживут и дети, примерно до первого года жизни. Как пять тысяч маленьких датчан в Копенгагене и почти две тысячи детишек в районе Кшики во Вроцлаве.

В воздух взлетел очередной темно-синий мыльный пузырь. Колесо выбрасывало три пузыря в час. Йегеры, едва только запустив заряд, принимались нагружать ложку на бугеле, что как раз находился в самом низком положении и двигался со своим зубцом почти у поверхности земли.

Они по очереди ссыпали туда четыре вида порошка. Последний йегер поливал эту смесь какой-то жидкостью. Каждый раз в этот момент Каетана настигала очередная недолгая, секунды длящаяся депрессия. Словно удар током, только вот географу казалось, что это страдает не он, а некто ему близкий.

Йегерам не повезло. Будь на месте Каетана коммандос, бравые разведчики, подготовленные к нападению на выдвинувшиеся йегерские команды, – они не справились бы. Обычные люди, даже прекрасно тренированные, поддались бы силе, бьющей из этого места. Даже если бы благодаря тренировкам и охранной магии сумели выжить, наверняка у них хватило бы сил лишь на то, чтобы уползти отсюда как можно дальше. Конечно, потом, уже с безопасного расстояния, они бы отметили расположение базы и вызвали боевые вертолеты. А прежде чем «апачам» удалось сюда добраться и атаковать требушет, йегеры получили бы как минимум несколько дней на обстрелы. То есть послали бы на территорию Польши несколько – если не несколько десятков – бомб.

– Ладно, сейчас ты немного поплачешь, а потом – начнешь работать, – сказал Каетан, шмыгая носом и утирая слезы рукавом. Он все еще чувствовал печаль. Хороший знак. Не отчаяние, глубокое, словно Марианская впадина. Не ненависть, высокая, как Новые Рысы[10]. Просто обычная печаль.

Он поднялся со спального мешка, спокойно упаковал инвентарь. Потом взобрался на холм, нашел две кривые сосны-близнеца и начал готовиться.

* * *

Сперва пантограф. Каетан разложил на земле куртку, похлопал по ней, ровняя. Ему часто случалось ронять в подлесок мелкие детали, подкладки, соединительные кольца. Все обычно заканчивалось ползаньем на четвереньках с носом, уткнутым в мох, нервным прочесыванием травы и проклятиями на самого себя и на совершенно не виновные в том гайки. Потом, когда куртка уже стала рабочим столом, он вынул из полотняного футляра шесть плоских мифрильных планок и винты для их стяжки. Со дна мешочка вынул и небольшую шкатулку жасминового дерева. В выстеленных губкой перегородках находились нанокадабровые усилители – мифрильные втулки, наполненные магооптической субстанцией, происходящей из мира эльфов. Они выполняли функцию зеркал и линз, переносящих картинку с одного плеча пантографа на другое. Он разложил все это перед собой и принялся монтировать.

– Осторожно и с чувством, – бормотал он своим пальцам. Работа эта требовала точности. Не сведешь достаточно плечи, оставишь зазоры на изгибах – получишь распадающуюся картинку и неточное отражение. Закрутишь слишком сильно – плечи будут ходить слишком жестко, что затруднит точное прицеливание в уменьшенный объект. То же и с усилителями: их нужно выставить чрезвычайно точно, поскольку любое отклонение рассеивает силу силуэта.

Силуэт… Так называли переколдованный образ.

Забавно, насколько далеко отходит значение слов от их первоначального смысла. В восемнадцатом веке были популярны теневые портреты. Модель садилась перед специальной ширмой из растянутой полупрозрачной бумаги. За ней ставили источник света. На ширму падала тень модели, обычно – профиля, который старательно рисовался оплаченным художником. Потом эту тень уменьшали при помощи именно пантографа: нескольких планок, так изогнуто соединенных, что размеры, пойманные одним концом, переносились на расстояние прутов на другом конце в масштабированном уменьшении. Такого рода подобия, особенно популярные среди людей, которые не могли оплатить обычную картину, называли именно силуэтами, от имени французского министра финансов де Силуэта, призывавшего французов к бережливости и не тратить огромные суммы на обычные портреты.

Теперь, через триста лет, де Силуэт одолжил фамилию магии существ из другого мира, что не имела ничего общего ни с искусством, ни с транжирством.

Каетан скрутил пантограф, прицепил усилители и ноги штатива. Провел ладонью по оборудованию, тихо шепча активирующее заклинание. Почти сразу он почувствовал на коже легкую щекотку. Чувство это быстро исчезло, что означало, что монтаж выполнен верно и все элементы вошли в синхронизацию.

Он сел на разложенной куртке. Перед ним были только деревья, чаща такая густая, что глаз проникал лишь на шестьдесят – восемьдесят метров вглубь ее. Для проверки этого должно хватить. Он выбрал удаленную березу, которая, благодаря цвету ствола, была хорошо видна среди прочих деревьев. Приложил пантограф к глазу. Манипулируя винтами на сочленениях, Каетан медленно сдвигал плечи двух дощечек с одного конца устройства, чтобы те объяли березу от земли до верхушки, едва выделявшейся среди крон прочих деревьев. Как обычно, сдвигающиеся планки защемили ему большой палец, он, как обычно, выругался и поклялся себе, что в следующий раз будет внимательней. Наконец он навел аппарат на березу.

– Ахэ! – подтвердил он на языке эльфов, фиксируя объект. Словно нажал на клавишу фотоаппарата. Подкрутил винты, жестко закрепив плечи пантографа. Сполз с куртки и воткнул штатив в землю. Вызвал картинку. Нанокадабровая оптика замигала, загорелась разноцветными огнями, поплывшими между планками.

Через миг между меньшими плечами оборудования появился образ березы. Трехмерная, похожая на голографию проекция была примерно десяти сантиметров высотой и отображала дерево в фиолетово-черном цвете. Тень объекта. Силуэт.

– И что вы на это скажете, господин де Силуэт? – прошептал он, вынимая из ясеневой шкатулки мифрильную шпильку. Та была сантиметра три длиной, с пластиковой головкой, чтобы удобней было держать. Взгляни кто на нее в электронный микроскоп под миллиардным увеличением, увидел бы вырезанные на поверхности эльфийские руны размером в несколько нанометров, такие мощные, что в макромасштабе их использовали лишь в исключительных случаях. Например, для затопления континентов.

Он сел, разбросав ноги, чтобы силуэт березы был между коленями, и одновременно чтобы видеть настоящее дерево. Аккуратно приблизил кончик иглы к проекции, провел по виртуальному стволу, стараясь не углубиться слишком сильно.

Он ничего не услышал, поскольку береза росла достаточно далеко, но даже с такого расстояния увидел, как кора ее чернеет и как на снежно-белом стволе появляется темная полоса: словно след огненного меча, режущего тело дерева.

Он провел иглой по одной из веток силуэта. Почти одновременно сук настоящего дерева оторвался от ствола, полетел вниз, сгибая и обламывая растущие ниже ветви.

Пантограф действовал и был хорошо синхронизирован.

Одновременно Каетан почувствовал вину. Он ранил дерево. Оно росло тут, красивое и спокойное, а он пришел с чужой магией, выпустил ему внутренности, отломал руки-ветки. Он – плохой человек и служит плохим людям, которые приказывают ему уничтожать красоту и естественный ритм природы. Плохой…

– Стоп, зараза, стоп! – Он закусил губу почти до крови. Боль заставила сознание мыслить трезво, позволила вернуться к действию. Знал, что это йегерский требушет продолжает излучать депрессию, и понимал, что ему необходимо действовать быстро, поскольку в конце концов он может и уступить силе балрогов.

Он встал, машинально проверив, не слишком ли много мха придавил задницей. Красивого, зеленого мха…

– Стоп! – прошипел он. Снова пришлось поддержать себя мантрой.

Дыши. Успокойся. Помассируй виски. Пробормочи психологические формулы, усиливающие хорошее настроение. Мох – не главное. И не береза. Успокойся. Действуй.

Он действовал.

Упаковал ненужные вещи в рюкзак, оставив тот под соснами-близнецами. Снял оружие с предохранителя и двинулся к вершине холма, за которым до этого времени и прятался. Потом с четверть часа шел краем леса, продолжая, однако, скрываться под защитой деревьев. Нашел подходящее место для нападения. С помощью пантографа Каетан мог заблокировать защитные системы лагеря или уничтожить какой-нибудь его элемент, но чтобы полностью очистить пространство, придется атаковать лично.

Он прекрасно чувствовал, как приближается к лагерю йегеров и к их машинам. Вдруг начали болеть глаза. На самом деле это был сигнал, что болит мозг. Что волна депрессии, возбужденная в мозгу требушетом самоубийц, и магия оптимизма, которой он постоянно себя накачивал, сражаются за его мысли и чувства. Что за доли мгновения фрагменты его сознания то проваливаются в бездну отчаяния, то возносятся к вершинам радостной эйфории, словно бы он дышит чистым кислородом.

Но одновременно его сознание, то «я», что управляло телом, выполняло задание, просчитывало варианты – оно оставалось в состоянии стабильного, легкого возбуждения, что сопутствует минутам перед боем.

Он действовал.

И была боль в глазах, дающая знать, что за сетчаткой, там, куда уходят окончания зрительных нервов, в глубине черепа, буйствует шизофрения, тактирующая приступы депрессии и радости в ритме не дней или недель, а в такте миллисекунд.

Он действовал.

Нашел место, достаточно удаленное от базы йегеров, километра на полтора. Отмерил дистанцию биноклем. Ровно тысяча триста восемьдесят метров. Теперь нужно направить пантограф на лагерь, как чуть раньше он сделал это с березой. Вот только зафиксировать одно дерево – задание достаточно простое, которое может выполнить и совершенно немагический человек, если его хорошенько обучить.

Перед Каетаном стояло задание посложнее. Он должен был выстроить картину всего пространства базы, в том числе подвижного механизма и объектов, охраняемых магией. Учесть сбои, вносимые живыми существами и йегерами, которые вспарывали магический континуум, рассеивая вокруг себя фаги. Выставить плечи пантографа, находя такую перспективу, чтоб объять и бараки, и мачты на дальней стороне лагеря.

Вызов, достойный эльфийских мастеров.

Первые попытки не удались. Что-то постоянно уходило из фокуса. Как спальник, заталкиваемый в слишком тесный мешок. Впихиваешь одну часть – вылезает другая, спальник заворачивается, комкается, сопротивляется. Каетана никогда ничто так не раздражало, как упаковка спальника. Кошмар путешественника.

А ему нужно было спешить. Пока его охраняли свет солнца, вода на стволах деревьев, защитное поле, пока йегеры были заняты своей работой. И они ведь, конечно, защитили лагерь, высылая патрульные шпелле или тварей. Те могли наткнуться на пришлеца. Приходилось рисковать.

Быстрыми, многократно отработанными на тренировках движениями он сложил из зачарованного листка шпионский самолетик. В конце послюнил бумагу, начавшую бледнеть, готовую сделаться прозрачной, как пленка. Пустил его вокруг лагеря йегеров. Невидимый глядослух полетел вниз, подчиняясь, впрочем, отнюдь не движениям воздуха, а мыслеприказам. Правда, разведчику приходилось лететь на значительном расстоянии от требушета, чтобы не задеть охранные заклинания, но передаваемые прямо в мозг Каетана картинки позволяли лучше разобраться в устройстве лагеря.

Линзы пантографа наконец-то разгорелись, а перед Каетаном высветилась чернильная миниатюра базы. Пятиугольник маток, мачты, веревки, градиенты сил, которые он не заметил при непосредственном наблюдении за базой. Образ самих йегеров не транслировался, но колесо миниатюрного требушета крутилось: медленно, согласно с ритмом работы оригинала.

Из ясеневой шкатулки Каетан вынул три покрытых нанорунами кольца. Микроскопические надписи содержали боевые формулы и код магической ауры географа. Их не мог использовать никто, кроме владельца. Аккуратно, осторожно, словно он был моделистом, дополняющим макет наиважнейшим, но миниатюрным элементом, Каетан начал накладывать кольца на силуэты мачт охранного поля. Он не мог позволить себе ошибиться. Если кольцо заденет мачту, настоящая конструкция попросту развалится. Конечно, она при этом перестанет работать, но тотчас подаст знак йегерам.

Наконец он насадил кольца на вершину трех ближайших мачт, нейтрализуя возможность своего раскрытия. Охранное поле базы продолжало работать, не подавая сигналов Черным. А он, Каетан, оставался для поля невидимым.

Это-то ему и было нужно.

Он двинулся к лагерю. Низко наклоняясь, перебегал от дерева к кусту, от поваленной стены к поросшей травой куче мусора. Йегеры выстроили свою базу на трупе города. А теперь остатки его скелета должны были помочь человеку.

Каетан поблагодарил обитателей города, которых годы назад поглотила гибель. Ему даже удалось произнести короткую молитву за их души.

Он подобрался на сотню шагов к первому охранному столпу, теперь уже нейтрализованному. Хватит. Наверное.

Снял со спины маркебузу, зарядил двумя патронами. Присел, приложил приклад к плечу, примащивая поудобней. Ласково огладил ствол.

Его снова охватила печаль, снова перед глазами мелькали лица, которых он не хотел видеть, и снова он почувствовал на щеках слезы. Ему нужно уничтожить совершенную конструкцию, творение чуждой техники, машину, на установку которой потребовалось столько сил. Это печально, воистину, действительно, воистину, правда-правда…

– Отец! – сказал – почти крикнул – он. – Папа! Роберт!

Каетан сбежал, может, даже предал его, но тут, сейчас, как всегда в таких ситуациях, вспоминал лицо Роберта, осторожный, словно бы неуверенный, голос. Даже запах.

– Отец! – повторил он, и это снова его успокоило.

Спасибо, Роберт. Спасибо.

Он прицелился и нажал спуск. Освободил силу.

Из ствола маркебузы вырвалась черно-белая струя, которая через миг начала формироваться в образ птицы. Он до сих пор не понимал, отчего нанокадабровая магия ищет формы и использует для себя звериные или символические образы? Отчего йегер умирает, когда прикасается к распятию? Отчего он не может войти за стену, на которой нарисован повстанческий якорь?[11] И отчего теряет силы, когда входит в дом, помеченный красным крестом?

Это просто.

Сила – она как вода. Она строит или ломает, лепит или рушит, дает жизнь или убивает. Воде нужна форма – русла рек, стеклянная бутылка, облицовка колодца, – чтобы существовать как животворящая энергия или смертельная стихия. Форма придает ей функцию, окончательно очерчивает ее, из-за нее сила становится носительницей надежды или страха. Так и магия требует скорлупы воображения, в которую она вливается, словно пластик в фабричную форму. Упаковкой может быть образ, слово, знак, мелодия или положение человеческого тела. И тысяча прочих вещей, названий, символов.

Оборонные системы йегеров все еще молчали.

Черно-белая форма уплотнялась все отчетливей, в ней блеснула и краснота. Существо разрослось больше своего первоначального размера. Воздух вокруг него мерцал от нанокадабр. Наконец птица окончательно сгустилась. И только когда левым крылом она дематериализовала охранную мачту, слуги балрогов поняли, что их атаковали.

Каетан встал из-за укрытия и принялся обстреливать лагерь, а боевой аист несся прямо к требушету врага.

Каетан все еще чувствовал печаль.

Йегеров нельзя бояться. Они черпают силу из страха врагов. От йегеров нельзя убегать. Они – мастера преследования слабой жертвы. Умный не сдается йегерам, потому что это означает страшную смерть. Против Черных нужно воевать храбро, помогать товарищам, помнить, за что ты сражаешься. Тогда дело идет легче, растет сила эгид, а пули летят точнее.

Потому он старался думать позитивно. Вспоминал слова Роберта.

«Мы не сражаемся с балрогами как эмиссары добра. Мы ведь не особенно добры. Мы грешим, блудим, заблуждаемся. Но они-то – абсолютное зло. А потому мы сражаемся с ними как эмиссары нормальности. Защитники людей, которые просто хотят жить в мире. Хотят работать, воспитывать детей, строить карьеры, днями напролет смотреть телевизор или писать наивные стихи. Как наши предки, что встали против Ленина или Гитлера. Они ведь не были ангелами, а их Польша не была раем. Но это не значит, что они заслужили тот ад, который им был уготован. Как и нам. А потому мы сражаемся, у нас нет иного выбора. Помни об этом, когда стоишь против йегеров. Это придает силы».

Он все еще медлил с выстрелом второго аиста. Стоило беречь патроны, поскольку он не знал, когда сумеет восполнить боеприпасы. К счастью, пока и не было нужды стрелять, первый аист неудержимо летел сквозь лагерь, дезинтегрировав двух Черных, которые оказались в тени его крыльев.

Остальные уже пришли в себя. У них не было времени надеть боевые доспехи, но они умело сложили свои тела в боевые стойки. Каждый – по-разному, согласно внутреннему синхронизирующему ритму. Замерли в неподвижности, фигуры их задрожали, замерцали, раздваиваясь и резонируя. Рядом с йегерами начали формироваться формы моров. Фаговые создания, сначала напоминавшие клубы дыма, сгущались в студенистую субстанцию, окончательно обретая цвет и форму. Моры инженерного клана обычно принимают формы октокентавра – ложноконя на коротких ногах, у которого из шеи вместо головы вырастает окруженная восемью щупальцами глотка.

Моры двинулись к Каетану. Они не представляли смертельной угрозы, о чем их творцы наверняка знали, но должны были измучить человека и дать йегерам время на то, чтобы подготовить контратаку.

Каетан продолжал выкрикивать экзорцизмы. Пули рвались из ствола автомата светлой риской, как вода под давлением из резинового шланга, как пульсирующе-гибкий луч лазера. За спиной Каетана как раз формировались боевые энписы, он уже чувствовал затылком их нанокадабровое дрожание. Первой появилась черная пантера, потом тигр, наконец – лев. Отец назвал их однажды Багирой, Шерханом и Муфасой. Воины-помощники, чароматы из основы Плана Земли, измененной эльфийской магией.

Коты двигались в воздухе, шевеля лапами, словно в беге – хотя на самом деле не касались земли. Не мурчали и не рычали. Мышцы под их фантомной шкурой напрягались в пружинистом движении настоящих котов. Грива Муфасы горела. Из глаз Багиры бил поток белого света, прожигавший моров. Шерхан одним укусом разгрыз в кашу голову вставшего у него на дороге йегера.

Каетан хотел назвать своего льва Азианом, но Роберт сказал: «Муфаса». И он принял это, поскольку тогда еще слушал то, что говорил приемный отец.

Коты как раз вступили в бой, когда лагерь Черных провел контратаку из двух действующих охранных мачт, тех, чьи силуэты Каетан не нейтрализовал кольцами.

Он почувствовал парализующую боль в левой руке. Рванул вправо, прячась за Шерханом. Луч башни ударил в тело кота, зашипели выжигаемые эгиды, чаромат задымился, становясь бесформенным, словно он был фигуркой из пластика, поставленной в микроволновку. Погиб, но все время занимал такую позицию относительно башен, чтобы прикрывать своего хозяина. Боль прошла.

Перед Каетаном стоял йегер. Враг. Противник. Несчастная жертва балрогов.

Когда ты сражаешься с Черными, нужно проявлять к ним жалость. Это непросто, но дает силы. Если сумеешь преодолеть себя, видя маску йегера, а в визире ее – утопленного в глаз симбиотического червя. Если хотя бы на миг подумаешь о человеке, которым он когда-то был. О ребенке, двухлетнем, отобранном у родителей, которых всегда убивали. Ребенке, что не был рожден в високосном году или когда Марс находился в конъюнкции с Юпитером, и не во время весеннего или осеннего солнцестояния. Такие дети не подходили – и было непонятно почему. Просто не подходили – и все.

Ребенку, которому имплантируют червя, должно быть точно семьсот двадцать девять дней, три в шестой степени. Якобы балроги считали, что человечество от начал истории неверно отсчитывает длину солнечного года. Что на самом деле тот длится триста шестьдесят четыре с половиной дня, а похищаемым детям – ровно два земных года. И что это особенно их унижает и заставляет страдать. Почему? Просто так.

Каждый йегер некогда был таким ребенком, прежде чем стал янычаром Черных.

Стоит помнить об этом, когда встаешь против него. Подумай на миг обо всех этих страшных процедурах, что превращают человеческих сирот в полностью послушных солдат балрогов. О боли, которую им нанесли, об испытаниях, которые они должны пережить, о ритуалах, в которых участвовали. Почувствуй жалость. Сейчас. Перед первым ударом. Во время боя это уже не будет иметь значения.

Йегера покрывала облегающая одежда, вроде резинового комбинезона ныряльщика: сидела так плотно, словно срослась с кожей. Под ней вырисовывалось худощавое, жилистое тело с крепкими мышцами, изуродованное шишками и наростами. По их размерам и числу можно было узнать возраст Черных, как умелый дендролог оценивает возраст дерева по покрывающему его мху и грибам, без необходимости резать ствол и подсчитывать годовые кольца.

Каетан был таким древознавцем йегеров, умел точно оценивать их возраст. Этому было тридцать, ровно как и самому географу.

По поверхности комбинезона текли полосы тьмы еще более глубокой, словно тени от туч. Внешне хаотичные, они складывались в символы сильнейших боевых проклятий: комы, лепры, ясона.

На груди йегера ветвилось несколько пучков цветных волокон, малых актиний, что непрерывно шевелили щупальцами. Это фаговые электроды, посылавшие и принимавшие в режиме нон-стоп дрожание магических полей, управлявшие морами и самими йегерами.

Черный атаковал, палаш его прорезал защитные эгиды, окружавшие человека.

Конец жалости. Конец милосердию. Бой.

Каетан перебросил автомат в левую руку, продолжая стрелять, но поток пуль разбился о доспех йегера. Каетан потянулся за спину за мечом. Выкрикнул заклинание, чтобы ножны выпустили клинок.

Обычно ножны хранят оружие от внешнего мира, от грязи и влаги, ржавчины и повреждений. Но эти ножны из ясеневых дощечек с мифрильной оковкой, покрытой нанорунами, вырезанными лучшими эльфийскими резчиками, – эти охраняли мир от меча Каетана.

Меч звался Клыком, и ему было три тысячи лет. Происходил он из Плана, который эльфы звали Гаротта и куда они боятся ходить. Каетан Клобуцкий заглянул за его порог и сбежал, унося с собой клинок. Эту историю стоило бы когда-нибудь рассказать.

Не сейчас.

Каетан отбил удар так, что палаш йегера раскололся, как сосулька, наткнувшаяся на железо. Географ же воткнул клинок под маску Черного. Почувствовал смрад. Услышал плач двухлетнего ребенка. Увидел серую лимфу.

Снова почувствовал боль, это охранные башни снова пробили эгиды. Ясоновый удар вошел в тело географа, словно мачете, и разрубил бы его напополам, если бы не охранные чароматы Каетана. Те вовремя изменили частоту основ мира, и на короткий миг Планы балрогов и Земли сделались параллельными мирами, проникающими друг в друга, но не могущими друг на друга влиять. Муфаса разорвал йегера, и через долю секунды Каетан вернулся. Двинулся к очередному противнику. Отпрыгнул в сторону, резко присел, выводя Черного на линию мачты. Йегер заскулил, когда по нему хлестнул луч его же охранной системы, а потом сжался и исчез, как сожженный в костре кусочек бумаги.

Чувствовал ли он, что горит? Страдают ли йегеры? Чувствует ли боль тот, в ком ежедневно течет, словно кровь в венах людей, вкус чужой муки, который дает им силу и жизненную энергию? Каетан не знал. Но видел, что тело йегера дрожит, что вокруг него вьются фаги, что маска покрывается сетью трещин, а потом раскалывается на десятки кусков. Один из фрагментов упал совсем рядом, и географ заметил отодранный кусок тела, приросший к маске изнутри.

Муфаса прыгнул к Каетану, грива льва взорвалась ярким пламенем, голова превратилась в шар белого огня, который выжег с земли остатки и йегера, и его червя.

Он поискал взглядом очередного врага, но в этот момент мир вздрогнул от взрыва. Это боевой аист ударил в требушет йегеров со всей силой своей нанокадабровой конструкции. Каетан припал к земле, Муфаса и Багира прикрыли его телами, поглотили. Он оказался внутри своих энписов, добровольно проглоченный живьем, спасаемый их фантомными внутренностями и шкурой, словно противопожарным комбинезоном.

Требушет взорвался, вернее – расплескался. Аистовый заряд уничтожил его структуру, расплавил, придав конструкции йегеров консистенцию жидкости. Чернильный фонтан плеснул во все стороны, а капли его, все еще насыщенные магией, уничтожали другие объекты на базе. Упали охранные мачты, повалились бараки «маток» и еще действующие йегерские моры.

«Молодец аисток!» – подумалось Каетану, поскольку, когда сражаешься с йегерами, нужно хвалить успех и тех, кто показал себя храбрецом.

Почувствовал, как коты сходят с него. Они тоже пострадали от взрыва. Муфаса хромал, Багира лизала опаленный правый бок. Но они бесшумно и смело бросились окончательно очищать пространство. И Каетан встал, выставив перед собой клинок. Клык.

Последние октокентавры бились на земле, гасли и растворялись. Хозяева их погибли, а потому не хватало разумов, поддерживавших их существование и вливавших в моров способность к самостоятельному действию. Если бы погиб Каетан, исчезли бы и его коты.

Можно было не сражаться – уже не с кем. И он чувствовал себя лучше. Печаль исчезла. Не было угрызений совести. Он выполнил хороший кусок работы. Ликвидировал опасную базу, убил нескольких йегеров. Наверняка спас множество людей.

Всякий йегер был некогда ребенком. Но он уже не ребенок. Да, это жестоко, но другого выхода нет.

Мы должны их убивать, чтобы жить нормально.

Мир вокруг успокаивался. Каетан начал освобождать боевые чары. Два кота уменьшились и исчезли, растворяясь в воздухе, как туманный мираж. Клык насытился – получил кровь, теперь он может возвращаться в ножны, в тепло и влажность самых тайных искусств. Ясень по щепочкам обрабатывали эльфийские женщины – два года, в молчании, согласно таинственным процедурам, привезенным из замирья. Наноруны на мифриле связывались в сильные чары.

Каетану предлагали за меч многое. Еще больше давали за Ключ Перехода. Целое состояние платили за чары, активирующие трех котов. Люди и эльфы. Отец, бывший коммандос, Роберт Гралевский, человек. И Болеслав Арр’Рит, король Польши, эльф.

Каетан отказал им обоим. И многим прочим – тоже.

Он несколько раз обошел пространство базы, проверяя, не уцелел ли какой рабочий элемент инфраструктуры и не выжил ли кто из симбиотических червей. Эти паразиты – своего рода аксоны доминирующего балрога, они превращали йегера в специализированный органеллум Геенны. Они могли выжить без носителя, напасть на другое существо и вернуться к своему господину.

Когда географ убедился, что все в порядке, он направился к себе в лагерь на холме. Ему нужно было собраться и как можно быстрее уйти из этого места. Наверняка тут появятся йегерские и человеческие разведчики, а Каетан не искал ни сражения, ни контакта с польской армией.

Еще до сумерек он направился в сторону заходящего солнца. Эльфы любят смотреть вестерны и сумели передать это солдатам Речи Посполитой.

Глава 6

Дворец Культуры и Науки теперь насчитывал не только двести тридцать метров вверх, а потому сначала им пришлось долго ехать на лифте. Роберт молча поглядывал на сопровождавших его эльфов. Похоже, дело и правда было высочайшей важности, если уж к нему направили их, а не человеческих охранников. Обычно эльфы не выполняли таких простых функций – они были нужны на поле битвы, при обслуживании магических машин, на тренировках людей, для обеспечения безопасности важнейших объектов и персон державы.

Именно эта привилегированная позиция эльфов была одним из главных элементов пропаганды, на который напирали противники Королевства – прибегающие к террору старокатолики и национал-анархисты, а также легально действующие оппозиционные партии: Польская Социалистическая Партия и Международная Демократия. Нужно признать, что порой это вызывало подозрения и у простых людей, соблюдавших законы государства. Эльфы составляли немалый процент офицерского состава и армии, командовали в приграничных крепостях, обладали серьезным влиянием в шпионских службах и в контрразведке, а также в дипломатии. Ну и, конечно, – королем Светлейшей Речи Посполитой был эльф.

У пришельцев из другого Плана были свои тайны, их подозревали в том, что они не делятся с людьми всеми своими знаниями, что реализуют собственные цели и проекты. Старокатолики же и вовсе полагали, что все, что случилось с миром, было результатом заговора эльфов, что именно они наслали балрогов на Землю, чтобы потом – как спасители – завладеть Европой. «Братская помощь – так мы и поверили!» – говорили их плакаты и листовки, которые нелегально изготовляли здесь же, на месте. Большой популярностью пользовались переиздания романа «Выход из тени» Януша Зайделя, писателя двадцатого века[12].

Роберт некогда изучал эту проблему всерьез: было время, когда он и сам сомневался, потом пришлось терпеть бунт Каетана. Но с течением службы недоверие его угасало, как медленно выстывающая нить накаливания. Он видел слишком многих эльфов, погибших в битвах на стороне поляков, когда те несли помощь другим странам, или в самоубийственных рейдах, что должны были сдержать сильнейшие атаки черных сил, пока люди организовывали оборону либо эвакуировали гражданских. Он помнил о Хададриане, который умер, чтобы спасти жизнь и ему, и Каетану. Он слишком часто принимал участие в погребальных церемониях, во время которых эльфы оплакивали своих братьев и сыновей. Он видел лицо короля, когда – под объективами камер – ему принесли весть о гибели младшего сына, Казимежа. Это был ключевой момент, когда большинство поляков поверили эльфам. Люди поняли, что, если они отвергнут договор – усомнятся в добрых намерениях и поверят в заговор, – Польша превратится в один большой концлагерь, каким сделалась половина Европы.

Америка и Австралия поддержали этот союз и начали военное и технологическое сотрудничество с пришельцами. Япония, прежде чем исчезла, залитая океаном, вместе с Восточной Армией эльфов сопротивлялась мощному вторжению, уничтожая огромные силы балрогов. Польша и уцелевшие от разгрома страны Центральной и Восточной Европы не имели выбора, им пришлось принять предложенные эльфами условия, совершенно не обременительные для людей. А потом наступили десятилетия совместной борьбы, крови, пролитой на своей и чужой земле, власти, несомой мудро и справедливо. Мы узнали о страшной судьбе народов, к которым эльфы не пришли. Иоанн XXIV, прежде чем папы сошли в катакомбы, чтобы выжить на охваченном хаосом Апеннинском полуострове, помазал первых эльфийских духовников. Вскоре после этого гнезнинский архиепископ крестил и короновал их владыку, который принял имя Болеслав. Союз креп, а следующее поколение воспринимало его уже как неизменный элемент реальности.

К тому же эльфов всегда было немного. Их не хватало для гарнизонов всех застав, для укрепления военных отрядов, для фабрик по производству эфирных машин, для университетов, где учили магии и знанию о других Планах.

Потому тот факт, что в лифте в качестве эскорта его сопровождали двое эльфов, Роберт посчитал необычным. Он не знал их, но узнавал знаки на мундирах и по ним мог прикинуть возраст. Хорунжему Королевской Роты Охраны было не меньше сорока лет. Довольно слабые магические чувства Роберта – а он обладал чарочувствительностью меньше девятки по шкале Симта-Койи-Ульянова – не ощущали никаких эманаций. И он не думал, что причиной тому его персональные ограничения. Эльф, служащий рядом с королем, наверняка обладал немалой силой, но одновременно должен был уметь ее хорошо маскировать: в окружении владыки всегда пребывало немало сильных магов. Такое сгущение нанокадабр могло привести к катастрофе, даже к нарушению основы Плана Земли, выстроенного все же по образцу совершенно иных физических законов, чем естественная среда эльфов. А значит, стражник умел изолироваться. Мощные боевые чароматы, которые он мог вызвать движением брови или шепотом, спали, замороженные в его сознании. Таились в ритуальных сплетениях длинных волос, в знаках на мундире, в сложных и видимых только под микроскопом узорах, выписанных на его ногтях.

Эльф, угадав мысли Роберта, взглянул на него светлыми глазами, с радужкой цвета свежей травы. В глазах его помаргивали желтые и красные точки, складываясь в узоры силы. Лицо эльфа, узкое и красивой лепки, окруженное локонами рыжих волос, показалось Роберту знакомым.

– Да, вы правы, господин польковник, – сказал эльф слишком высоким голосом. Слова он проговаривал с едва заметным акцентом, проблемы были только с гласной «л», которую он проговаривал как «ль». – Вы знаете моего брата, Кавара из Члухова.

– И правда, хорунжий, – улыбнулся Роберт. – Я имел удовольствие знать его – и честь сражаться с ним рядом.

– Брат рассказываль мне о вас, господин польковник, говориль с большим уважением. – Эльфы не лгут и не болтают почем зря, только чтобы поддержать разговор. И если защитник короля посчитал необходимым повторить слова Кавара, то они наверняка были произнесены, причем именно так тот и говорил. Вспоминая о них, эльф давал Роберту понять, что питает к нему уважение, а необходимость сопровождать обычного полковника в лифте – а значит, удаляться от трона ради такого, казалось бы, малого дела – не представляет для него никакой проблемы.

– Весьма мило с его стороны. Это была непростая битва, большая победа. Мне удалось поддержать его отряд, но не я был главным участником той операции, им был мой сын.

– Это мой брат также упомянуль, – ответил стражник, а через секунду лифт остановился. Второй эльф шаркнул ногами, отодвигаясь от двери, чтобы вежливо дать понять Роберту, что ему следует завершить разговор и выйти. Хорунжий и виду не подал: похоже, его задание завершилось, когда лифт пересек подземные защитные уровни поддворцовых бункеров. Теперь их оберегали десятки метров земли, бетона и мифрильных плит, откованных в катовицких литейных мастерских, и сильнейшие на планете магические эгиды.

– Прошу передать ему от меня выражения глубочайшего почтения, хорунжий, – сказал еще Роберт, потом поклонился и вышел из лифта.

– Приветствую на уровне Турина, полковник. Вы уже здесь бывали? – теперь заговорил второй эльф, майор инженерных войск, выпускник ВТА[13], наверняка специалист по нанокадабровой магии и эфирным машинам.

Офицерское звание давало ему право обращаться к Роберту по званию, без «господина».

– Однажды, майор, довольно давно. И я тогда мало что видел, мы работали над системой связи в условиях фаговой метели.

– Ах, это был захватывающий вызов, – сказал эльф, направляясь по узкому коридору, выложенному бело-синей защитной мозаикой, чьи плитки создавали концентрические узоры. Тут даже Роберт почувствовал нанокадабровые дрожания.

– Это правда, мы тогда искали синхроны для смешанных подразделений.

– Да, я помню, я работал над этим проектом. Интересный вызов, и мне кажется, что мы можем улучшить наши тогдашние решения. – Майор остановился около небольших дверей. Роберт обратил внимание на его профиль: весьма редкий у пришельцев орлиный нос. А еще ученый был довольно низким для эльфа: в нем было, может, всего метр восемьдесят роста. Волосы, по привычке инженеров эфира, он скрутил на затылке, а к поясу, не слишком соблюдая устав, пристегнул черную кобуру, откуда торчал калькулятор. На щеке его была небольшая фанатская татуировка любимого футбольного клуба, львовской «Погони», нынче занимавшего третье место в лиге.

«Эльфийский эксцентрик во всей красе», – подумал Роберт, пока протягивал ладонь.

– Нас не представили. Полковник Гралевский.

– О, и правда, – улыбнулся инженер, чуть прищурив окруженные мелкими морщинками глаза – несколько навыкате (для эльфа, естественно). – Грендор Майхшак. У меня есть и несколько других фамилий, но вам их, полковник, было бы сложнее произнести.

– Очень рад. – Роберт пожал руку. Ладонь эльфа была сухой и тонкой, а пальцы такими худыми, что чувствовались суставы. Два кольца с украшенными сложной резьбой камеями впечатались в кожу мужчины. Но он уже знал, что этот эльф ему понравится.

* * *

Роберт пытался поудобней пристроиться на деревянном кресле, но это было непросто: в спину ему втыкались резные детали узора, покрывавшего спинку, в бедра – выступающий фрагмент стула, в череп же давило оголовье.

– Вы что, не могли обложить его какими-то подушками? – проворчал он сам себе, но эльф, конечно же, услышал.

– Что именно обложить.

– Кресло.

– А зачем?

– Чтобы было удобней сидеть?

– А зачем должно быть удобней? – Грендор Майхшак на миг прекратил управляться с аппаратурой, подошел к креслу, склонился, нависая над Робертом.

– Больше вопросов не имею, – быстро сказал человек, потому что уже начал жалеть, что вообще затеял этот разговор. Он знал такой тип эльфов. Вежливых, приятных и выказывающих крайнюю заинтересованность извивами человеческой психики.

– Нет-нет, это очень интересно. Отчего вы полагаете, что кресло должно быть удобным? – Интерес в голосе эльфа был совершенно непритворным.

– Ну, когда оно удобное, на нем приятно сидеть, – начал Роберт, – а когда неудобное, то неприятно. Эта резьба на спинке давит мне в затылок, и я ощущаю дискомфорт…

– Ага, понимаю. Но резное кресло – красивее, – сказал Грендор Майхшак с такой убежденностью, словно объяснял Роберту тайну бытия.

– Но оно давит в задницу, – проворчал Роберт, но эльф, к счастью, уже занялся иными делами – нажимал разноцветные подсвеченные кнопки, крутил черные эбонитовые верньеры, двигал микшеры. Все устройство, вместе с несколькими плоскими лэптопами и большими шестигранными коробами с ламповыми мониторами, занимало длинный стол, стоящий вдоль одной из стен помещения – шестигранника со стороной около 3,14 метра. Один из техников сказал Роберту, что расстояние между стенами из медных плит в этой комнате близко к числу «пи» до сто сорок четвертого знака после запятой. Зачем – об этом не говорил. Галогенные лампы желтым матовым светом освещали кресло, подвешенное к потолку на тонких проволоках. Его – по словам того же техника – «силовое ядро» было точно в центре шестиугольника. Потому Роберт сидел, болтая ногами в воздухе, а удобную позу было принять еще сложнее: он не мог перенести вес на стопы.

Свет галогенок металлически мерцал на медных стенах, пульсирующие контрольные лампы и мониторы накладывали на них и собственные отсветы, потому Роберт чувствовал себя словно находящимся внутри огромной шестигранной елочной игрушки.

Вторую стену помещения занимала машинерия эльфов. Там стоял аппарат, напоминавший старый граммофон – на массивной подставке кружил толстый диск, над ним двигалось несколько рычагов: может, записывали, а может – собирали информацию. Из ящика вырастал раструб, который потом снова сужался до узкой трубки; та закручивалась, заплеталась в конденсаторы и ловцы силы, раздваивалась, одним концом вползала под кресло, другим – врастала в стену; другой же ее конец создавал скульптуру, похожую на скелет неизвестного непойми-завра.

Роберт не знал, для чего служит эльфийский граммофон, но узнавал два других прибора, стоящих рядом. Там была эфирная станция, нанокадабровая катушка, конденсирующая силу, погруженная одновременно в несколько Планов и качающая энергию благодаря разнице их чародейских потенциалов. А значит, изолированное медью помещение имело почти неограниченный приток энергии. Рядом стоял профайлер, известный также как синхронизатор асцендентов. На самом-то деле машина эта не имела ничего общего ни с разработкой характеристик людей, ни с силой Гороскопа. Оборудование больше всего напоминало мумию, которую обернули не бинтами, а колючей проволокой. Роберт в прошлом довольно много пользовался таким, устанавливая удаленную связь с людьми, но никогда ранее – в таком окружении.

– Мы должны усилить мощность твоего сигнала, потому что не пробьемся к географу, – сказал Грендор Майхшак. – Он слишком далеко. Сконцентрируем твою эссенцию, сожмем ее до плотности, какой невозможно достичь в обычной передающей станции. Ты должен к нему прорваться.

Затем-то он, Роберт, и был нужен. Дальнобойные эфирные передатчики, которые использовали спутники, могли направить поток информации почти в любую точку на Земле, контролируемую людьми. Но сигнал должен был пойти в место, пусть не так уж и удаленное, но отделенное от Варшавы многочисленными магическими барьерами. Как самородными, что возникли из возмущений в основе мира во время старых войн, так и искусственными Завесами, что ставились в Геенне балрогами – черным заслоном, что покрывал половину континента. Проблемой было и то, что за такого рода трансмиссиями охотились инфожёры, фаговые ловцы, легко преодолевающие немалые расстояния. Эти конструкты технологии балрогов активно искали и перехватывали такого рода передачи. Вынюхивали потоки эльфийской магии, что вливались в Марку или в саму Геенну, как в старые времена соколы охотились за почтовыми голубями. Они были крайне опасны: не только отрезали адресата от сообщения, но могли также сообщения эти записывать, а порой и расшифровывать.

Естественно, поляки высылали в Геенну множество фальшивых сообщений. Да и у них были свои энигматроны, отвечавшие за информационную защиту границ – производимые в Лабендах[14] в трех базовых типах: «Мариан», «Ежи», «Генрих»[15].

Потому обычная передача с орбиты могла столкнуться – говоря по-человечески – с проблемами при необходимости дойти до адресата, который находился на территории Черных, за Завесами. Ей требовалось добавить эссенцию, силу человека, наложить на нее гармоническую частоту, которая заякорится на связующей магии адресата. Обычно для таких передач использовали сознание кого-то близкого – родителя, ребенка, любимого, хотя бы хорошего друга. Это делало возможным поймать цель в шуме миллионов существ. Ведомые аурой такой персоны, чароматы находили получателя, как самка пингвина находит своих птенцов среди тысяч птиц колонии. К тому же эмоции заботы и любви, гармонически наложенные на передачу, лучше защищали данные.

А если передающий и сам был солдатом, тем более разведчиком, его аура усиливала сигнал, придавала тому необходимые ловкость и опыт. Увеличивала шанс избежать ловушки и дойти до цели.

Именно затем Роберта и вызвали в столицу из далекого гарнизона, потому-то проверяли, не перестал ли он хорошо относиться к Каетану после ухода приемного сына.

* * *

– Сейчас я оставлю тебя одного. Когда погаснут лампы, прошу сконцентрироваться на Каетане. Ты не должен передавать ему содержание приказа, это будем транслировать мы. Нужно просто думать о нем. Вспомнить проведенное вместе время. – Эльф заколебался. – Хорошее время.

– То есть какое?

– Когда кресло не давило. – Грендор Майхшак широко улыбнулся. – Когда все было окей. Когда Каетан был тебе рад. Когда он тебя уважал. Когда еще не оттолкнул тебя.

– Мой сын меня не оттолкнул. – Роберт внезапно почувствовал горечь в горле. Опустил взгляд, машинально взглянул на свои руки, сжал кулаки. – Мой сын просто решил, что я не сумею ему помочь.

Грендор встал напротив Роберта и наклонился. Зеленые радужки эльфа разлились почти на весь белок. В них подрагивали серебряные точки, кружащие вокруг зрачков, словно звезды вокруг галактического ядра.

– Прости, полковник, извини меня, – сказал серьезно. – Я не хотел тебя обидеть, не хотел доставить неприятности. Я пока еще не схватываю всех нюансов польского языка. Это трудный язык. Неудобный, как и твое кресло.

– Но красивый, майор, очень красивый, – кивнул Роберт в знак того, что принимает извинения. – Ладно, давайте к делу!

– Сейчас я выйду из помещения. Думай о нем. И не переживай насчет того, что можешь увидеть. Если почувствуешь, что горишь, – это только иллюзия. Если будет больно – боль будет настоящая, но неопасная. Если увидишь тени гермесов – не бойся, это только отражения мертвых посланников. Создания эфира не могут сюда войти. Также мы охраняем твою душу. Скользи, полковник.

– Я делаю это не впервые, майор.

– Знаю, но тут мы используем силы посерьезней.

– И наверняка не в последний раз.

– Как знать, как знать.

Эльф снова занялся настройкой аппаратуры, при этом переговариваясь с сотрудниками, что работали у других узлов коммуникационной сети. В какой-то момент он перестал говорить и только сосредоточенно крутил верньерами и рычажками. Роберт решил использовать эти минуты тишины.

– А в каком виде сигнал дойдет до Каетана? – спросил.

– Не могу сказать наперед, все зависит от локального поля, влияния фагов и запорной магии Черных.

– Шепот в ухо?

– Не думаю. – Грендор Майхшак совершенно не по-эльфийски почесал горбатый нос. – Это точно будет нечто другое. Так что, полковник, мы можем начинать?

– Да.

– С Богом! – произнес Грендор Майхшак. И вышел.

Глава 7

«Того, кто это придумал, посажу голой жопой на улей. Когда вернусь. Да, теперь у меня есть дополнительная причина, чтобы вернуться быстро».

Каетан улыбнулся и сразу пожалел об этом. Зашипел, снова приложил к щеке клинок ножа. Покусанное лицо еще болело.

Когда вчера он увидел рой, то сначала подумал, что это нападение Черных. Пчелы шли строем, как эскадрилья бомбардировщиков, жужжа, словно обезумевшие. Он растянул эгиду, но они прошли сквозь нее, одновременно вызванивая коды приветствия. Каетан ловко выстучал пальцами по спине коня дешифрующие ката, неосмотрительно сняв блоки. Это была ошибка. Пчелы вдруг сломали строй, аккуратные ряды превратились в беспорядочный черно-желтый рой, а сами насекомые мгновенно обсели его лицо. А потом принялись кусать, и каждый импульс боли нес новый фрагмент приказа.

Лицо моментально опухло – неравномерно, словно было мутировавшим воздушным шаром, через миг последний фрагмент приказа вошел ему в голову, а пчелы внезапно исчезли: только жужжанье их некоторое время еще висело в воздухе.

Он вынул из-под куртки медицинское ожерелье, некоторыми называемое индейским, потер лоб и щеки кусочком янтаря с погруженной внутри змейкой Эскулапа, прошептал лечебную мантру. Боль улетучилась, опухоль сошла. Но не до конца.

«…Или в муравейник. Голой жопой», – решил он, а потом направил коня туда, куда приказали ему пчелы. Это было поручение гетмана, и он должен был его выполнить, согласно королевскому ярлыку.

Предстояло отправиться по-настоящему далеко. Он никогда еще туда не доходил. Это могло оказаться очень опасным. И необычайно интересным.

* * *

Каетан начал ритуалы. Вынул из рюкзака кожаный мешочек, а из него – шесть кусков гранита, отшлифованных в гладкие восьмигранные кубики, и плоскую дощечку, украшенную интарсиями – лог течений.

Он произнес инициирующие мантры и сразу почувствовал, как меняется мир вокруг. Деревья, земля, тучи и даже его тело стали едва заметными тенями, полосами тьмы в пространстве синего тумана. Дощечку лога он зажал в зубах: смолистый привкус, как всегда, наполнил рот. Держа ручку лорнета в правой руке, а гранитные кубики в левой, Каетан принялся кружить на месте. Быстро, все быстрее, до головокружения, как дервиш. Теперь наступил момент, требующий наибольшей концентрации.

Он бросил один из камней, не слишком сильно, так, на несколько метров.

Произносил мантру громче и громче. Это был самый сложный момент: поймать меридиональную ось. Когда он зафиксирует юг, определить остальные направления будет куда легче. Он синхронизировал вращение и слова заклинаний, потому что должен был найти идеальную точку, попасть в нужный момент.

И дело было не только в том, чтобы определить стороны света: для такого хватит и компаса, солнца или моха на деревьях. Каетан должен был зафиксировать точки окончательной географии, проколоть пространство в шести местах, так, чтобы поймать устойчивые координаты в меняющейся топографии Зоны. Синхронизировать с ними азимулет так, чтобы тот привел к выбранному направлению независимо от течений, в какой-то степени напрямик по отношению к сменным пространствам за Горизонтами Событий.

Географический хаос старых полей битв и границ Геенны коренился в трех причинах. Прежде всего, военные действия – геомантические атаки балрогов – ослабили основу земного Плана, снизив плотность материи и причинно-следственных связей. Из-за этого мир плыл на материи, как континентальная плита на астеносферической основе. Реки меняли свое русло и направление, города исчезали, чтобы появиться в другом месте, за одну ночь вставали горы. География скручивалась, как внутренности макового рулета. Самый короткий путь между двумя точками иной раз вовсе не был прямой; приближаясь куда-то с юга, вы могли войти туда с востока или севера. Барьеры, разделявшие фрагменты этой расчлененной реальности, и назывались Горизонтами Событий.

Второй особенностью, с которой приходилось иметь дело географу, были Проколы, стыки между Планами. Некоторые появлялись спонтанно, из-за сильных магических разрядов, другие были созданы искусственно, как туннели в другие реальности, откуда черпались артефакты, рабы, сырье и сила. Благодаря Ключу Перехода, артефакту из Плана некогда встреченного им карлика Хах-хона, Каетан мог свободно перемещаться между многими Планами. Исследовать их, закрывать нежелательные проходы, прятаться в них.

Ну и Завесы: магические барьеры, развернутые над всеми владениями балрогов и постепенно наползающие на Марку. Когда пограничная провинция погружается в их тень, то становится частью Геенны, а Черные начинают ставить барьеры на новых границах. Завесы – как черные тучи, нависшие над широкими просторами Европы, непрозрачные для шпионских спутников и щупательных инфильтрационных чароматов. Только иногда – когда сила захватчиков слабела, а планеты вставали в благоприятных конъюнкциях – эфирный ветер развеивал барьеры, а спутники делали нечеткие снимки и ментальные отпечатки стран Геенны, ее концентрационных городов, логов балрогов, рабских коммун. А также военных объектов, странных машин, перверформансных храмов и глоток черноводов, что все еще продолжали выплевывать на Землю существ, конструкты и слуг балрогов из их собственного мира и из покоренных Планов.

Заданием Каетана было прорваться сквозь это сгущение барьеров, ложных дорог, ловушек реальности и означить свою тропку ариадновой магией так, чтобы по ней могли пройти люди, проплыть чароматы и информация.

Он кружился, кружился все быстрее.

Когда почувствовал, что движение и слово фиксируют единство, то бросил камень, потом следующие. Те вспыхнули в окружавшем его тумане, как маленькие звезды, но, в отличие от настоящих солнц, не эмитировали энергию, а вытягивали ее из окружающего мира, поглощали в магической окклюзии топографию реальности.

Теперь включился лог. Интарсии на дощечке потемнели, вспучились, вились, словно кусочки черной веревки. Удлинялись и разделялись на мелкие нити, ползли вдоль тела Каетана, создавая легкий кокон, оплетающий всю фигуру человека.

В одной внезапной вспышке между шестью камнями проскочила искра, ее свет насытил нити, которые снова начали сокращаться, вползать в древесину.

Каетан сделал еще несколько оборотов, потом замедлился, остановился. Отвел лорнет от глаз, вынул изо рта лог, тяжело уселся на землю.

Вернулись цвета и запахи мира, зато исчезли гранитные фишки, превратившись в магические поплавки, заякоренные в Межмирье, между основами разных Планов, и указывавшие истинные направления в изменчивой географии Зоны.

Каетан еще некоторое время приходил в себя, а потом старательно упаковал оборудование и направился дальше, к месту, которое теперь точно указывал амулет.

Глава 8

Варшава этой весной была по-настоящему красивой.

Дворцы Культуры, все четыре, покрытые вьющимися лозами и соединенными между собой на разных уровнях канатными дорожками, вставали над городом, словно гигантские стволы деревьев, сросшиеся ветками и затянутые паутиной. Они обозначали центр Королевства, центр свободной Европы.

Весь комплекс занимал территорию между Иоанна-Павла, Свентокшисской, Маршалковской и Новогродзкой, блокируя фрагмент Иерусалимского проспекта. Кроме дворцов тут находилась еще пара десятков других зданий – правительственных, жилищ военных, домов эльфов, но также приютов и детских домов для беженцев из захваченных территорий. Здесь также располагались посольства союзников и штаб-квартиры правительств оккупированных балрогами стран.

Весь центр столицы был перестроен согласно с правилами военного фэн-шуя, так, чтобы в случае атаки Черных сам город защищал своих жителей и гостей.

Роберт шел вдоль восточного края охраняемой зоны, широкими тротуарами Маршалковской, поглядывая то на витрины, то на машины, что двигались проезжей частью. Движение было сильным, и как раз на улице эклектика современного мира была заметней всего. Рядом с конскими бричками и рикшами, обслуживающими городской транспорт, тут тихонько посапывали паровые машины – транспортные буксиры или маленькие приватные автомобили. Только иной раз ворчали откалиброванными двигателями немногочисленные бензиновые автомобили – право использовать их было лишь у армии и некоторых городских служб, таких как «Скорые» и пожарники. Что ж, горючего почти не импортировали вот уже пару десятков лет.

Изредка улицами двигались еще неторопливые машины, питаемые солнечными батареями, или чуть более быстрые спецмашины, движимые нанокадабрами, приспособленными для транспортировки магически измененных объектов. Зато было много всадников, велосипедистов и роллеров, для которых была выделена специальная полоса движения. В последнее время вернулась и мода на самокаты.

Зеленая тень Дворцов лежала на всем центре Варшавы – впрочем, тут росло немало деревьев, тротуары пересекали многочисленные газоны, порой сильно мешая движению пешеходов. На улицах также выставляли сотни горшков с цветами. Их расстановка по городу была тщательно спланированной. Вместе с многочисленными часовенками, вывешенными в указанных точках флагами, определенных для каждой церкви графиками колокольного звона и десятками прочих элементов пейзажа или ритуала, они создавали охранную сеть, матрицу силы, поддерживавшей защитников Варшавы. Половину площади одного из Дворцов Культуры занимал расчетный информационный центр, анализирующий градиенты силы фаговых волн, плывущих с запада, и пульсацию патриосферы. Именно оттуда исходили советы для местного управления и инструкции для граждан, что касались публичных собраний, украшений алтаря на празднике Божьего Тела, дат вывешивания флагов и многих других аспектов функционирования мегаполиса. Не всем эти распоряжения нравились, но такого рода указания старались выполнять. Скептиков хорошо убеждали фотографии городов, где оборонительный фэн-шуй не применяли. То есть фотографии их руин. Если там вообще оставались какие-то руины.

Теперь, под конец июня, Варшава готовилась к отдыху. Дети заканчивали занятия в школе, а взрослые все чаще брали отпуска – обычно чтобы поработать на дачах, половить рыбу или отправиться в леса на первую грибную охоту. К счастью, в стране, что вела войну, не было голода, но жилось тут скромно, и многим приходилось быть экономными в повседневных расходах. Большое промышленное производство почти не существовало, закончился импорт, а потому снова вернулись джемы и повидла, которые делали из собственных ягод и фруктов, соленые огурцы из глиняных горшков и самогон, который гнали по рецептам, передаваемым от деда-прадеда.

Внимание Роберта привлек пожилой мужчина, который вел на поводке собаку: крупную и немолодую овчарку. Редкое зрелище в центре, на который распространялся категорический запрет на любых домашних животных, кроме дроздов, воронов и еще нескольких других видов птиц. И, конечно, аквариумных рыбок – чье разведение даже пропагандировали. Потому что чародеи и военные информатики решили, что несколько десятков литров воды в квартире никому не помешают – и более того, усилят импульсы от водяных жил, которые весьма мешали балрогам.

Право владельца собаки на то, чтобы прогуливаться с четвероногим в центре Варшавы, подтверждал значок, пристегнутый к рубашке рядом с серьезной коллекцией наградных плашек. Роберт считывал зашифрованные в них секреты с одного взгляда. Пожилой мужчина был офицером, многие годы служившим в отрядах следопытов, а пес был его партнером, так называемым «шариком». Переколдованным зверем с продленной жизнью, с повышенной разумностью и с носом, что чувствовал малейшие следы фагов. На самом деле разумы хозяина и собаки, сопряженные десятилетиями, уже переплелись и соединялись в непонятной для прочих связи. Люди и их «шарики» всегда умирали вместе, а в случае угрозы сражались вместе до самого конца.

Следопыты спасли тысячи жизней и все еще оберегали от агентуры широкие пространства свободного мира. Они сражались на первой линии фронта, и немногие доживали до старости. Старокатолики считали их слугами дьявола, точно такими же, как и балроги.

Роберт непроизвольно поклонился пожилому мужчине. Тот не поклонился в ответ, но легким сжатием губ дал знать, что принял выражение уважения. Пес лениво махнул хвостом.

Роберт свернул к Висле, на Свентокшискую, собираясь потом спуститься по Тамке. Глянул на часы. У него было больше часа, а потому он мог не спешить. С сестрой, Лучией, они договорились встретиться в Институте Ресоциализации, который нынче был известен у варшавян как институт вторсырья. Увы, в доме, что находился в старом центре науки вот уже тридцать лет, то есть с момента образования института, еще никого не ресоциализировали. Ни один йегер не стал снова человеком.

По крайней мере, такой была официальная версия.

Лучия часто рассказывала Роберту о своей работе, но ей приходилось принимать во внимание процедуры секретности. Она не могла говорить ему всего, так же как и он не мог докладывать ей о подробностях своих заданий. На самом-то деле она не знала, чем занимается ее брат, полагала, что он военный инспектор, который работает на Генеральный Штаб. Но она что-то да упоминала, а остальное он сам вычитал в официальных изданиях и секретных докладах. За людей, измененных в йегеров, молились, их подвергали воздействию святых реликвий, а нескольких даже свозили как-то в Вадовице и Ченстохов[16]. Привезенные туда быстро умерли, рассеивая вокруг фаги боли и страха. Люди постарше в этих городах до сегодняшнего дня вспоминают ночь, когда им снились ужаснейшие в их жизни кошмары.

Пленников пытались заставить смотреть старые романтические комедии и семейные сериалы, им наигрывали аудиокниги с романами Флэгг, Монтгомери и Мусерович[17], представляли им свидетельства о рождении, фаршировали воспоминаниями их матерей.

Естественно, применялись и более сильные методы – эмоциональными нервоводами пересылали им в мозг позитивные эмоции, передавали любовь, родительское чувство, радость щенка, тепло солнца и спокойствие пляжа, восхищение искусством и пейзажами, радость пилигримов и сосредоточенность возносящих хвалу монахов.

Впустую. Йегеры не поддавались лечению, похоже, страдали от него и… умирали. Но работа продолжалась. Если бы она оказалась успешной, если бы выяснили способ действенной ресоциализации, можно было бы вернуть тысячи человеческих жизней, вырвать йегеров из-под власти балрогов. Не слишком часто моральные поступки идут рука об руку с военной необходимостью. Но этот проект таковым и был, и потому, несмотря на протесты староверов и – как гласили слухи – сопротивления ряда влиятельных эльфов, институт все еще продолжал работать.

Лучия ждала Роберта перед домом. Сидела на лавке и читала книгу. В цветастой длинной юбке, в черной футболке, украшенной портретом свиньи в космическом скафандре, с длинными черными взлохмаченными волосами – она не выглядела на свои сорок семь лет.

А когда встала, чтобы его обнять, когда он увидел ее улыбающееся лицо и странные очки в толстой черной оправе, то понял, как сильно по ней тосковал.

* * *

Кабинет Лучии был темный, маленький и захламленный, будто подсобка провинциального бюро находок. Кроме научных книг, скоросшивателей, наглядных пособий и свернутых рулонов с набросками, тут находились такие странные предметы, как складной зонт убийственно-оранжевого цвета, скелет человека, украшенный черным шапокляком и с трубкой, воткнутой в зубы, шлем и маска йегера, гипсовый слепок следа соггота, старая клавиатура с коротким жестким кабелем, выступающим из нее, словно хвост, настенная подставка для цветов, в которой вместо вазонов стояли пустые бутылки. К тому же половину помещения занимало большое кожаное кресло с обивкой вытертой и сморщенной, будто кожа столетнего старикана. И, как знать, может, и лет ему было столько же?

– Это головоломка, верно? Такой себе пазл 3D в масштабе один к одному? – спросил Роберт. – Стефан это тебе приготовил?

– Какой пазл?

– Ну, такая игра. Студенты приходят сюда и получают задание достать что-нибудь с минимальным числом передвинутых предметов. Или – что-то вроде «ханойской башни»? Должны переставить эту стопку туда, а ту – сюда, только чтобы большая деталь лежала на меньшей. Многие сдают?

– Ха, ха, ха, очень смешно, – проворчала она тихонько. – Мой любимый муж не имеет с этим ничего общего. Это мой собственный осознанный и целенаправленный художественно-научный беспорядок. Ты не слышал, что известные ученые не уделяют внимания таким приземленным делам, как порядок в кабинете?

– А может, это работа йегеров? Признайся, ты пытаешься очеловечить их через уборку, и у тебя не слишком-то получается.

– Садись и замолчи. – Лучия легонько толкнула его в сторону бабушкиного кресла, отвернулась к чайнику, налила воду в чашку, бросила сахар. Размешала лабораторной пипеткой.

– Ну садись наконец, что ты так торчишь? – сунула чашку брату.

– Ладно-ладно. – Роберт осторожно принюхался к пару, чувствуя, как аромат ячменного кофе наполняет ноздри, просачивается в горло, приправляет горечью слюну. – Я люблю такое: кофе в воскресенье после обеда. Час перерыва перед тем, что вот-прямо-сейчас нужно сделать. Ради этого мгновения стоит жить.

– Похоже, тебе мало нужно от жизни. – Лучия уселась на топчанчике, втиснутом в угол комнаты, подложила под ноги стульчик, свою кружку с кофе осторожно поставила на узкий поручень.

– Упадет, – заметил Роберт.

– Не упадет.

– Всегда падают.

– Ты не разбираешься в физике. Посмотри, донышко кружки диаметром примерно восемь сантиметров, а поручень – шириной в четыре. Если я поставлю кружку по центру, а жидкость в ней расположена равномерно, то…

– Ладно, но когда она упадет, то лишь бы не на меня. Как оно?

– Все еще впустую, но у нас есть новая идея. Естественно, секретная.

– Не злись, сестричка, но мне кажется, что – без шансов.

– Очень оптимистический взгляд, я, если честно, именно такого от тебя и ожидала.

– Ну не обманывать же мне. – Он отпил глоток кофе, распробовал, кивком снова выразил удовольствие.

– Нет. Но ты мог бы сказать что-то вроде: «Да, Лучия, вижу, что тебе нелегко, но ты наверняка справишься, потому что ты гениальная ученая и превосходная женщина».

– Ты превосходная женщина и прекрасная ученая, Лучия, но я думаю, что толку не будет.

– И почему же, господин мудрец?

– Потому что они препарированы безошибочно. Потому что балроги не делают ошибок. Они строят идеальный тоталитаризм.

– Не бывает идеальных тоталитаризмов, – фыркнула она. – Помнишь тот кусочек из Герберта о хрящиках совести?

– Это было о рае, не об аде[18]. – Он удобней устроился в кресле.

– Все равно. Нету таких. Наши исторические тоталитаризмы тоже в конце концов распадались.

– Вот только этот – он не наш. Не мы его создавали. Думаю, ты просто не можешь мерить его нашими лекалами.

– То есть? – Локон волос упал Лучии на лоб, она отбросила его ладонью, закрутила за ухо.

– То есть, моя дорогая госпожа доктор, в тоталитаризм балрогов не вписаны механизмы самоэрозии, которые приводили к ослаблению и поражению наших человеческих диктатур.

– То есть? – Повторяя свой вопрос, она отпила кофе, а потом, кривляясь, подчеркнуто старательно отставила кружку на поручень.

– Сперва я перечислю общеизвестное, а потом поделюсь своим личным открытием. Назови его законом Гралевского, получи Нобелевку и поделись премией.

– Сам не можешь?

– Ну что ты, простой солдат получит награду от яйцеголовых? Я использую тебя как своего фигуранта.

– Я вся внимание, господин профессор. – Она подперла ладонью подбородок, на этот раз изображая немалую заинтересованность и сосредоточенность. Ногти ее были коротко пострижены, но старательно покрашены светло-зеленым лаком.

Она старалась играть роль рассеянного ученого, но ее выдавали детали. На самом деле в важных для нее делах Лучия была педантичной до мании. Например, что Роберт видел не раз, кипы книжек, якобы в беспорядке заваливавшие ее стол, были разложены согласно алфавиту.

– Чтобы тоталитарная система работала, в обществе должна иметься группа людей, которые станут ее создавать, поддерживать, реализовывать. Но в основе этих систем лежит тяга к суициду, к самоликвидации. Во-первых, внутренняя, вроде чисток Сталина в России или «Ночь длинных ножей» в Германии времен Гитлера. Ты ведь понимаешь, о чем я? Это было больше сотни лет назад, но современные авторы немало об этом писали. Ты ведь в курсе?

– Я знаю, кто такие Гитлер и Сталин, – фыркнула она. – Я изучаю йегеров. Изучаю человеческое зло.

– Окей, окей, не сердись. Так вот, одни создатели тоталитаризма уничтожают других, своих старых приятелей, а нынче – враждебных функционеров и идеологов, уничтожают во время борьбы за власть и влияние – или в бою за «чистейшую» и «истиннейшую» версию системы. Но причины разрушения системы могут оказаться и внешними. Если тоталитарное государство начинает войну с окружающим миром – чтобы навязать ему свои законы или хотя бы только покорить, – то на фронт в первую очередь идут самые верные. Может, и не самые умные, но наиболее фанатичные сторонники новой веры и нового порядка. Ленивцы, трусы и диссиденты, как могут, сторонятся службы. И когда звучит приказ к нападению, то пытаются переждать где-нибудь в окопах, а не бросаются закрывать собственными телами доты. Им фюрер или Сталин – до задницы.

– Вот только тогда им в спину стреляет какой-нибудь НКВД. Причем именно мужественные товарищи из ЧК имеют наибольший шанс вернуться домой; они, а не простые люди.

– Да понятно, я ведь не утверждаю, что обычные люди не погибают в таких ситуациях. Хочу лишь сказать, что фанатики быстро заканчиваются – сами и по собственной воле. А теперь перейдем к энкавэдистам в тылу. Сам факт, что они сидят именно там, означает, что система коррозирует. Что ее пожирает коррупция.

– Коррупция – наш шанс?

– В случае тоталитарных идеологий – несомненно. Как мы уже говорили, настоящие маньяки системы приканчивают друг друга в борьбе за чистоту идей или в бою за мировое господство. Но другие, эти самые энкавэдисты, хотят жить. Хотят, чтобы у них были красивые женщины, дачи за городом, милые картины в спальнях. В стране, где есть проблемы с едой, – больший паек. Там, где не хватает машин – талон на лимузин. Во время сухого закона – левые доставки виски из-за границы. И так далее. Эти люди часто официально продолжают строить систему, приказывают другим соблюдать ее законы, сеют террор и страх, но процесс гниения уже начался. Сын такого функционера хочет машину получше, его водитель приторговывает коньяком, а начальник хочет долю со взяток. Так закончился коммунизм в большинстве стран Европы, у нас – тоже. Остались верные идиоты у основания социальной пирамиды и ворье на высших ступеньках.

Он замолчал, допил кофе, с сожалением заглянул на дно кружки.

– Еще по одной? – спросила она.

– В принципе… это же ячменный. Давай, девочка!

– Ну-ну, парниша… – Она встала с топчана. – Давай дальше.

– А на чем я остановился? Ага. Третья причина деструкции диктатур – это диссиденты внутри системы. Знаешь, такие себе Сахаровы. Тотальная власть, если хочет удержаться, не может ликвидировать всех мыслящих людей. Должна прикармливать шпионов, зависимых журналистов, которые странствуют по миру, и творцов культуры, ее легитимизирующих. Она должна иметь ученых и инженеров, которые станут развивать промышленность и вооружение. Эти люди обладают немалыми знаниями о механизмах системы, относительно широким мировоззрением, контактами с заграницей и – что важнее всего – аналитическими способностями и относительно независимым мышлением. Некоторые из них бунтуют. Потому что не получают наград, на которые рассчитывали за верную службу, потому что кто-то их перекупает или запугивает, потому что просыпаются в них моральные и этические рефлексы. Даже если предательство будет раскрыто системой, это не всегда даст возможность заглушить влияние таких людей на несвободное общество. Порой у них есть вес в мире, часто у них есть защитники внутри, во властных кругах, и, наконец, общественное уважение – все же долгие годы обычным гражданам приказывали их любить, читать их книги, слушать лекции, смотреть фильмы. А потому не всегда удается сразу всадить им пулю в голову.

– Ну, ладно, и что из этого вытекает?

– А из этого, дорогая госпожа доктор, вытекает то, что в Геенне не действуют никакие из трех описанных мной механизмов саморазрушения системы, которые для облегчения можно назвать: товарищеубийством, автокоррупцией, бунтом.

– Почему же?

– Потому что все государство балрогов – это один большой трудовой лагерь, Аушвиц и ГУЛАГ в одном флаконе, это большая ферма рабов. Власть там держится не на любителях некоей идеологии, а на ее биологических носителях, существах, для которых эта система – часть религии, космологии и анатомии, понимаешь? Владыки там неприступны для коррупции и бунта, а всякое непослушание рабов наказывается моментальным уничтожением. Люди не могут даже сплетничать на кухнях и рассказывать анекдоты о власти. За такое они умирают.

– Ну, понятно, – кивала Лучия. – Долго может удерживать власть только полный и бесспорный диктатор. Как в Северной Корее или в Треблинке. Отсутствие милосердия и тотальная жестокость. Когда диктатура начинает слабеть, отменять смертные приговоры, высылать диссидентов за границу, давать хотя бы миллиметр свободы – она проиграла.

– Мне думается, что тут дело еще и в том, что я называю «парадоксом отца».

– Это что-то из теории относительности?

– Ага, – улыбнулся он. – Только – из социальной относительности.

– Ну, давай.

– В диктаторскую систему вписан еще один элемент автодеструкции: конфликт, уничтожающий сам инструмент, делающий невозможным полную власть над человеком. Это надежда.

– Не понимаю.

– Чтобы человек хотел на тебя работать, ты должен дать ему надежду. Можешь заставить его слушаться угрозами, причинять ему боль, заковать в оковы. И тогда ты получишь медленного собирателя хлопка или шахтера на урановых рудниках. Но если ты хочешь получить что-то большее, мысль, идею, элементарную увлеченность – а без этого не выживет ни одна система, – ты должен дать надежду. На чуть лучшее существование, на возможность жить с кем-то близким, на право на ритуал. А когда ты уже начнешь раздавать это, люди захотят большего. Своей комнаты вместо барака; опеки и чувств; Церкви и поэзии. Забери у людей все их имущество, отбери детей, ликвидируй все старые обычаи – и ты получишь легион галерников, но не капитанов, рулевых и картографов. А потому ты проиграешь в борьбе с теми, чей флот располагает специалистами.

– И что общего с этим имеет отец?

– Потому что на самом деле опорой и основой моей теории являются дети и их родители. Властелину может принадлежать собственность, новые законы и установления могут заменить старые, а террор – возбуждать страх и ненависть подданных. Но даже тогда люди могут работать на него, потому что элементарной и базовой надеждой будут для людей их дети, вера, что они однажды дождутся лучшего будущего. Могу еще вспомнить о страхе перед наказанием, которое может постигнуть детей за непослушание родителей. Потому, если хочешь сохранить влияние на людей, ты должен им позволить любить своих детей. А это означает, что ты позволяешь им что-то еще, кроме тебя и твоей идеологии, кусочек свободной воли. Система – неплотна. Раньше или позже она начнет ломаться. Но если ты заберешь у людей еще и их детей, то потеряешь последний инструмент давления. Парадокс отца. И матери, естественно, тоже.

– Я рада, что ты это добавил. Мое женское эго сразу начинает чувствовать себя лучше. И что дальше?

– Дальше – просто факт. Балроги так организовали покоренные страны, что им там нужны исключительно собиратели хлопка. И жизненная энергия для построения своих машин. Им нужна скотина. Их система не имеет слабых точек. Она вечная.

– Насколько вечны они сами.

– Именно этого мы не знаем.

– Эльфы знают.

– Эльфы молчат. Я попросил бы еще кофе.

Естественно, Роберт оказался довольно неплохим пророком. Когда Лучия вставала, то сбила свою чашку локтем. К счастью, успела выпить весь кофе.

Глава 9

Дерево насыщается солнцем. Поглощает блеск и тепло, дрожание атомов и вращение электронов, пульс выжженного в гелий звездного водорода. Принимает и другую силу, более первобытную, менее агрессивную, но стабильную и длительную – жар Большого Взрыва, фоновое излучение, шепот прошедших эонов. Кормится и синевой. Уже вне физики, вне уравнений, которые упорядочивают математику, нехимически. Собирает молитвы и восхищение тех, кто видел шар Земли собственными глазами, и тех, кому дано было лишь смотреть на фото. Сверкающий в космосе изумруд, светлый, светящийся символ мечтаний о лучшем будущем и знание, которое позволило строить спутники. Так было когда-то, но теперь Земля уже не гладкая и сверкающая, словно глаз молодой девушки. Благородный камень покрыл туман порчи, темные пятна шума, которые заметны даже обычными технологическими спутниками. Мифрильные детекторы отчетливо и четко регистрируют эту проказу на поверхности изумруда, источник злой силы. И несмотря на это, Земля все еще заряжает спутники хорошей энергией, позволяя им находиться на орбите, а когда приходило время – выбрасывать семя, которое развивалось в зародыш нового спутника.

Ясеневый шар проходит вокруг Земли за девяносто шесть минут, но может и изменить высоту и направление, зависнуть геостационарно. Теплей окружающего вакуума более чем на сто семьдесят градусов, он растапливает перед собой ледяную пыль, оставляя позади сверкающий хвост газов, длиной в двадцать метров; конец этого хвоста снова замерзает в темноте.

Диаметр шара – пятьдесят восемь сантиметров, и на самом деле он – не литой. Это, скорее, трехмерная китайская головоломка, изготовленная по четким планам человеческих инженеров и эльфийских чародеев. Его оплетают мифрильные проволоки, отдельные элементы соединены мифрильными поршнями и шарнирными петлями, мифрильные штыри и фитинги воткнуты в твердый темный ясень.

Порой с Земли приходит сигнал – металл тогда растягивается и гнется, деревянные элементы передвигаются, входят в новые зацепы, соединяют мифрильные слоты, шар открывается, раскладывается, как озябшая птица, которая внезапно раскрывает крылья. Собранная за много дней и недель одинокого пути по орбитам энергия Солнца и Земли, жар первобытного космоса и мощь заклятых в интарсиях эльфийских символов позволяют спутнику работать.

С Земли летит сигнал. Мыс Канаверал все еще работает, НАСА функционирует. Сеть обсерваторий куда меньше, чем некогда, войны уничтожили государства и континенты не только физически – магией, потопами, извержениями вулканов. Не хватает материалов, нефти, угля, редкоземельных металлов, дешевой еды. В странах, которые уцелели, население вернулось из городов в села, из сферы услуг к сельскому хозяйству, от гедонизма обитателей старого Запада к тяжелой физической работе. Снова открываются угольные шахты, бурятся скважины в поисках газа, топят деревом и соломой. Миллионы гектаров полей стали плантациями биотоплива, необходимого для функционирования армии. Благодаря американской технологии добывается сланцевый газ. Мало какие из стран в силах поддерживать высокие технологии. Космос снова доступен только немногим, а мировой сетью обсерваторий, антенн, спутниковых катапульт распоряжается НАСА, чьи важнейшие базы расположены в США, в Королевстве Польском, в Багдадском Халифате, на Австралийском архипелаге и в Свободной Республике Антарктида. А также на Золотой равнине, на Марсе.

Спутник получает сигнал, начинает перестройку. Выдвигает мифрильные зеркала, выталкивает накопленную энергию и начинает перемещаться. Это движение, которое противоречит теориям Ньютона, описывающим силы, действия и противодействия, оно зовется земными физиками «мюнхгаузевым», потому что напоминает вытягивание себя самого за волосы из болота. Спутник ждет дальнейших распоряжений. Возможно, ему придется фотографировать магические спектры континентов Земли, исследуя изменения Завес, приливы географии, движение морских чудищ и люминесценцию вспышек силы, создаваемую межплановыми Проколами. Может, он должен послужить всего лишь орбитальным передатчиком, переслать сигналы с одной военной базы на другую. Может, он должен исследовать активность Солнца и тщательно установить положение определенных небесных тел, чтобы военные чародеи могли приготовить планы военных операций, принимая во внимание асценденты космических сил. Наконец – возможно, что речь идет еще о чем-то, о вызове других спутников, о соединении с ними в один большой передатчик и о направлении сигнала еще дальше, туда, где живет единственное свободное от балрогов человеческое сообщество – на Марс.

Но на этот раз спутник получает очень странные сигналы, неизвестные и враждебные. Они пока что не опасны, у них нет силы, они не представляют собой завершенные фразы и формулы, скорее – отдельные звуки, которые проговариваются без лада и склада. Но – в них чувствуется ритм чужого языка, опасные символы, легкие, но приметные струны силы.

Спутник защищается перед ними без особых проблем, а мигом позже сам устанавливает связь с Землей. Тревога! Тревога! Тревога!

Из Геенны течет вонь магии нового рода, какой спутник никогда ранее не регистрировал.

Глава 10

Он медленно подъехал к укосу. Сошел с коня, обернул вожжи вокруг ствола тонкой сосны. Прошептал на ухо Титусу просьбу сторожить и охранять тылы. Сам взобрался на верхушку холма. Отсюда открывался прекрасный вид на тракт, что шел прямо под укосом, огражденный с другой стороны густой стеной леса. Голоса еще невидимых людей приближались с каждым мгновением. Вместе они создавали странный звук, стонущий отголосок, равномерный и ритмичный, который начинался тихо и медленно, потом возрастал и внезапно обрывался. И так раз за разом, раз за разом, все громче и громче. Каетан присел на корточки, левой рукой уперся в мох, в правую взял пистолет. Привычно проверил, хорошо ли укрыт он сам, в том числе и сверху. Людей могли сопровождать разные создания. Наконец он увидел их: двух впереди, а за ними – следующие пары. Они шли медленно, склоненные, с усилием. Были низкими, одетыми в потрепанную полотняную одежду, некоторые – босые. Каетан не мог оценить их возраст. У людей были изможденные лица, редкие выгоревшие волосы и костистые конечности, характерные для несчастных, что живут в постоянном голоде. Они создавали упряжку, состоящую из пяти пар. На каждом была надета сбруя, застегнутая на груди и затылке, от которой шли толстые черные канаты. Между людьми в каждой паре шел тонкий прут с круглыми отверстиями, сквозь который были продернуты веревки, уходящие в узел, прикрепленный к передней стенке повозки, которую эти люди тянули.

Это была двухколесная карета, почти правильный куб без окон, дверей или козел для возницы. Его черную шершавую поверхность покрывали узоры, начертанные прерывистой белой линией: они представляли собой сложные геометрические лабиринты, которые, казалось, под пристальным взглядом соединялись в формы мутировавших животных – шестиногих оленей, медведей с трехглазыми головами, сросшихся боками волков-близнецов. Каждая вершина куба была украшена фосфоресцирующим шаром цвета светлой, чистой синевы, странно контрастирующей с мрачными украшениями самой повозки. Катилась она на черных толстых дисках.

Вся конструкция, похоже, была весьма тяжелой, потому что десять взрослых, пусть и изможденных, людей тянули ее с немалым трудом. Идущий в первом ряду мужчина в равных интервалах в пару десятков секунд начинал распев, его тотчас же подхватывали остальные. В ритме, известном рабам вот уже тысячи лет, они напрягали мускулы и протаскивали карету на несколько метров. Это была небыстрая поездка, и предназначалась она не для путешествий. Ритуал. Выказывание власти и воли. Черные могли заставить людей заниматься рабским бессмысленным трудом – они и заставляли. Возможно, внутри кареты даже никого не было.

И только теперь Каетан начал выхватывать содержание распева, который стонался на изуродованном немецком:

– Мо-о-о-олю тебя… – Напрягались плечи и бедра. – Сла-а-а-авлю тебя… – Босые ноги упирались в землю. – Слу-у-у-ужу тебе… – Одновременно напрягались веревки. – Ты-ы-ы-ы мой владыка! – Одновременный рывок передвигал повозку, а ритм усилий был настолько синхронизирован, что тяжеленная глыба тащилась дорогой равномерно, хотя и медленно.

Только через мгновение Каетан понял, что у ведущего запряжку запевалы вместо рук – две культи, обрубленные на уровне локтей. Возможно, несчастный случай при какой-то другой работе, из-за чего он сделался человеческим першероном. А может, поскольку именно першероном он и стал, его властители отрезали ему руки, чтобы не думал о других занятиях. Остальные мужчины тоже носили на телах знаки власти балрогов. У одного было отрезано ухо, у другого – вырваны ноздри, были заметны и отрезанные пальцы, выдавленные глаза, выжженные на щеках клейма.

Судьба людей, живущих под властью Черных.

Вереница их приближалась к месту, где ожидал Каетан. И тогда внимание географа привлекло новое явление. Раздался пронзительный вибрирующий звук, словно кто-то крикнул в металлический рупор. Задняя стенка повозки чуть выпятилась, а белые расписные стены начали выгибаться и меняться. И тогда один из тянущих ее людей громко вскрикнул, потеряв мелодичный ритм распевки. Покачнулся, колени под ним подогнулись, он почти повис на упряжи вместо того, чтобы тянуть ее. Ритмично тряс головой, закусив губу так сильно, что по его подбородку потекла струйка крови. Остальные не слишком-то обратили на это внимание и не пытались ему помочь или заставить трудиться. Может, только чуть сильнее напрягли мышцы, чтобы уравновесить тот факт, что один из них перестал тянуть в полную силу.

Каетан приложил к глазам бинокль, перестраивая кристаллы стекол на опцию, которую обычно называли «прозрением». Теперь мог видеть и то, что скрыто от человеческих, немагических глаз. И увидел. Из передней стенки повозки вырастала туманная форма, сложная последовательность звеньев, которая создавала силовую расходящуюся цепь. Некоторые из ее концов подрагивали в воздухе, как змеи, которым факир включил музыку техно. Другие вились в поисках цели, оглаживая головы мужчин, выгибаясь к их лицам и паху. Самый длинный отросток дотянулся до кричащего, захлестнул его голову, охватив лоб и глаза, перечеркнув рот. Звенья сменили цвет, пульсирующие между кровавой краснотой и яркой желчью. По всей длине цепи пробегали какие-то волны, что рождались внутри черной повозки и бежали, будто кровь по венам.

В тот миг, когда мужчина выл громче всего, уже почти не шагая, а волочась по земле, набухшая задняя стенка повозки выпятилась еще сильнее, и густая, черная, пульсирующая капля, над поверхностью которой вились белые линии, стекла на землю.

Раб балрогов перестал кричать, некоторое время тело его била дрожь, но он уже приходил в сознание. Крепче встал на ноги, уперся, дернул поводья, словно хотел помочь своим товарищам, которые последние минуты работали за него. Через миг – снова запел.

Цепь же сползла с его лица, начала втягиваться, пока не исчезла в передней стенке повозки, словно кабель, накручиваемый на невидимый барабан.

Каетан снова переналадил бинокль. В месте, где повозка сбросила свои выделения, лежал небольшой черный камешек, покрытый друзами мелких кристаллов, который менее внимательный наблюдатель не отличил бы от кусочка базальта. Не миновало и десяти секунд, как камешек начал погружаться в землю: медленно, словно тонул в текучей смоле. Скоро он исчез. Но географ чувствовал холодную силу, что исходила от того места.

Люди ставят менгиры и вырезают на них кресты. Сажают дубы и вешают на них часовенки с печальными святыми и лучистыми Мариями. Строят костелы, вырывая в земле фундаменты, ставя стены из бетона и кирпичей, колокольни – из булыжников. А потом молятся там, проводят службы и проводят погребения, приносят дары и почетные клятвы. Так обозначают свой мир, утверждают его, защищают от враждебного влияния. Ставят барьеры, через которые балроги не могут прорваться.

Черные делают так же. Тоже проводят ритуалы, в которые вписаны боль и устрашение. Размечают оккупированную землю, откладывают в нее мрачные яйца, бриллианты темного будущего. Охраняют свою территорию перед контрнаступлениями объединенных армий людей и эльфов.

Присутствие ритуальной повозки могло означать, что он уже добрался до охраняемой территории.

Теперь карета находилась под тем местом, где притаился Каетан. Он пригнулся, пытаясь использовать естественную защиту: хотя и не чувствовал никаких фаговых полей, предпочитал не использовать магию для защиты. Снова перенастроил бинокль. Теперь присмотрелся внимательней к конструкции повозки. Колеса, которые он сперва посчитал дисками, на самом деле были черными обручами со спицами, что вертелись быстро, словно гироскопы, отчего казалось, что они – единое целое. Каетан придал линзам бинокля необходимую вибрацию, и теперь вся картинка перед его глазами замедлилась и замерла почти неподвижно. Люди остановились на полушаге, с ногами, замершими в воздухе, выгнутые вперед. Они казались замороженными фигурами, которые вот-вот опрокинутся, не сумев сохранить равновесия. Ветви деревьев, видимые в окулярах, тоже не шевелились, зато на их черно-зеленом фоне очень и очень медленно двигались волокнистые ленты, обозначающие линии порывов ветра. Колеса кареты теперь крутились со скоростью четверть оборота в секунду, и Каетан мог подробно рассмотреть их конструкцию. Спицы были неодинакового диаметра, в некоторых местах их вырезали толще, в других – сузили до толщины человеческого пальца. Но их ритм не был случайным. Параметры каждой из девяти спиц рассчитали очень тщательно, так, чтобы, вращаясь, они создавали четко синхронизированные волны фагов. Узор спиц и рисунка на них менялся в зависимости от предназначения повозки. Один на боевых колесницах, когда необходимо генерировать поля убийственной силы. Другой – на транспортных повозках, где он увеличивал грузоподъемность и скорость. Тут он выполнял специфические функции – наполнял повозку энергией, необходимой для создания черных камней.

Каетан мог чуть подробней присмотреться и к рисункам, украшавшим карету. Те выглядели как лабиринтоподобные фигуры из Наска, вот только не из плавных линий, а проведенные резкими ломаными поворотами. И они – после перенастройки бинокля – открыли свою вторую, истинную форму. Белая краска засияла, теперь она выглядела как последовательность бороздок, вырезанных на гладкой поверхности куба. По этой системе канальчиков медленно переливались капли меловой жидкости, соединялись на пересечениях, расходились в лабиринтные тропинки. Каждая двигалась независимо, но было заметно, что они воздействуют друг на друга, создают общий пульс. Они могли быть внешней кровеносной системой повозки, чей ритм отбивается скрытым сердцем.

– Мо-о-о-олю тебя… – кричали мужчины в ритме жестокой песни галерников. – Сла-а-а-авлю тебя… Слу-у-у-ужу тебе… Ты-ы-ы-ы мой владыка!

Упряжка миновала Каетана и начала удаляться. Дорога плавно поворачивала вправо, обходя склон. Было понятно, что через две-три минуты карета исчезнет с глаз. И когда это уже почти случилось, ритм песни снова сбился криком одного из рабов, а задняя стена повозки начала выпячиваться.

Потому-то мужчины в тот раз помогли своему товарищу. Просто сила повозки атаковала их одного за другим, чтобы переваривать боль и бессилие в свои жуткие отходы. Когда один слабел, остальные тянули и за него, зная, что через минуту и их настигнет та же судьба.

Каетан понимал, что это хорошо. Они создают группу. Насильно, покорные телепатическому давлению, почти без шанса отказаться. Но – в своем жутком труде – они становились отрядом. А группа – это хотя бы капля лояльности друг к другу, хотя бы тень сочувствия, вероятный след эмпатии. Это проблеск добра в стране кошмара. Надежда.

Как теперь, когда один из них, не тот же, что в прошлый раз, метался и выл, вырываясь из своей упряжи. Должно быть, удар боли был настолько силен, что и его реакция оказалась исключительной. Он сбился с шага, нарушил ритм всей вереницы и песни. Вырост сзади повозки вдруг задрожал и прекратил расти.

Каетан осторожно приподнялся. Толкнул Титусу успокаивающий сигнал, а сам принялся продвигаться вдоль края склона, чтобы лучше увидеть, что случится. Почти сравнялся с каретой, когда синеватые огни на ее вершинах заморгали.

Из них вырвался поток фагов настолько сильный, что даже засветился в воздухе. Поплыл ко все еще бьющемуся в судорогах мужчине. На лету разделился и собрался в жесткие прутья. Кончики тех обошли тягловых мужчин, которые еще сильнее опустили головы, скорчились, безрезультатно пытаясь укрыться от наказания. Ударили бьющегося мужчину прямо в спину, вырвав из его легких еще один стон, вошли в тело и исчезли. Одновременно с его спины спали поводья.

Мужчина рухнул на землю. Он уже не кричал, просто трясся в судорогах, сгибающих его напополам и выворачивающих конечности в разные стороны.

– Мо-о-о-олю тебя… – снова зазвучала песня. – Сла-а-а-авлю тебя… Слу-у-у-ужу тебе… Ты-ы-ы-ы мой владыка!

Повозка покатилась дальше.

Обреченный умирал. Каетан знал, что в него ударило. Магические стрелы, которые разлетаются в теле, словно пули дум-дум, вливали огонь в каждую клетку, рвали болью мозг. Но не убивали. Он должен был умирать тут, пока его не убьют жажда и голод. И страдание. А фаги понесут его боль в родное село, проникнут в сознание соседей, может – родителей, может – детей. Такова кара балрогов. Такова воля йегеров. Это предупреждение для рабов.

– Не дождетесь!

Когда повозка балрогов исчезла за поворотом, Каетан осторожно сполз по склону. Осмотрелся снова. Поднял левую руку, обнажил кольцо азимулета и окинул местность как можно осторожней, чтобы ощутить шпионские фаги, но не слишком растратить собственные нанокадабры. Не ощутил ничего, кроме страха птиц и стволов нескольких деревьев, что внезапно начали гнить из-за слишком близкого контакта с силой Черных.

– Не дождетесь, сучьи дети! – Склоняясь над страдающим человеком, он потянулся к медицинским амулетам на своей груди. Но действиями его управляло не только желание помочь. Было еще и предчувствие, которым он никогда не пренебрегал, поскольку оно не раз спасало ему жизнь. Он чувствовал, что этот человек ему поможет.

* * *

Когда Каетан перенес тело молодого мужчины с дороги вверх по откосу, у него было не слишком много времени, чтобы найти хорошее убежище. Потому он разбил свой маленький лагерь в месте, с трех сторон поросшем густыми кустами, а с четвертой закрытым несколькими соснами со здоровыми стволами, которые тянули силу из земли, не нарушенной магией балрогов. Азимулетом он зафиксировал лесную речку, что текла широкой петлей в паре сотен метров к востоку от его укрытия и дающую небольшое, но активное прикрытие. Черные не любили воду.

Спасенный дышал тяжело, но мерно. Красные точки на спине, через которые Каетан высосал яд, уже перестали кровить. Вся операция заняла не больше пары часов, после которых пациент и врач провалились в сон, а за их безопасностью присматривал конь.

Теперь юноша лежал на разложенном спальном термомешке Каетана, на животе, со щекой, что уткнулась в сгиб локтя. Потрепанные грязные штаны из толстого серого полотна были стянуты почти до середины ягодиц. Унаследованная от отца – а то и от деда – рубаха лежала рядом на земле. На ногах он носил сандалии: рваные, латаные, привязанные к стопам шнурками, но, без сомнения, – из довоенных времен. Некогда они наверняка были ярко-оранжевыми, сейчас же только тонкие прожилки краски напоминали о былой красоте пляжной обуви, которая тут и сейчас наверняка являлась одним из величайших сокровищ ее владельца.

На спине полуголого мужчины лоснились два крупных мозолистых утолщения, словно бы он был ангелом, которому отпилили крылья. Однако в нем не было и следа толстощекости херувимчиков. Был он худощавым, почти истощенным – результат недоедания и тяжелой работы. Жилистые руки, проступающий под кожей хребет, сама кожа, натянутая на тело, как одежда – на слишком большой манекен. Жизнь в мире балрогов вытатуировала на ней свои знаки, как рука психопатического хирурга. Знающий глаз многое мог по ним прочитать. Длинные бледные полосы, что идут по спине и загривку. Круглые шрамы от ожогов. Дыра в правой ноге от вырванного куска тела, что тянулась по лодыжке неровным следом с явственным швом от зашитой раны. Свежие потертости на плечах, где была пристегнута упряжь. Ороговевшая кожа на ладонях. Отрезанная фаланга на мизинце. Раздвоенное левое ухо, рассеченное напополам – горизонтально, с без малого хирургической точностью. Утолщение костей черепа на правом виске, сросшийся след старой трещины. Выщербленные зубы.

Средняя продолжительность жизни рабов балрогов в Марке была тридцать шесть лет. Мужчине с одинаковым успехом могло быть как семнадцать, так и тридцать.

Каетан знал, что именно так мог бы теперь выглядеть и он сам. Умирать, как раб на плантации, тягловое животное при повозке или донор крови для маток и черноводов. Мог быть убитым за один непокорный взгляд, за жест, за опоздание на работу. Мог быть забран из села в те места, о которых взрослые шептались, когда думали, что дети спят.

Потому что он был отсюда. Был рабом, который случайно добрался до безопасной страны. Его приемный отец, Роберт, всегда сердился, когда такое слышал. А потом не мог спать ночью, кружил по дому, зажигал свет, стучал дверьми, порой даже начинал курить. Каетан знал, почему так. От бессилия. Давящая духота, которая охватывает тебя, когда ты вдруг понимаешь, насколько хрупок твой мир. Что ты плывешь утлой лодочкой, что несется на волне цунами. Что ты – в безопасности и сыт, но что в этот же момент точно таких же, как ты, людей мучают и убивают. А ты не можешь им помочь и приходишь от этого в ярость. И ты яришься еще и оттого, что забываешь о них, что погружаешься в свои мелкие дела, легкомысленные радости, неопасные выборы. Но они – там: мучимые, насилуемые, сжигаемые живьем. Они гниют в горных пещерах, куда сбежали, чтобы умереть в холоде и свободе. Они сбиты в лагеря, без воды, без еды, уничтожаемые болезнями и преследователями. Они сидят в тюремных казематах, в собственной крови и моче, вслушиваясь в шаги из коридора. А ты не можешь ничего сделать. Даже если хочешь. Потому что нарушишь договоры, потому что рискнешь подставить мир под еще более страшную войну, ведь кто-то важный имеет с палачами свои интересы. А потому ты не предпринимаешь ничего, а через какое-то время даже перестаешь об этом думать.

Да, Каетан знал, что мучит Роберта. Он даже ему сочувствовал, потому что любил. Ему было жаль отца, даже когда против его воли Каетан оставил службу, даже когда они перестали видеться и разговаривать. Но он понимал отца только в той части, где ярость возникала из бессилия, а не из забытья. Потому что он-то никогда не забывал. О своей матери, сестре, старом и вредном солтысе, о других грязных и голодных детишках, с которыми он провел короткие свободные минуты. О всех людях, которых сожгла месть йегеров, когда он, Каетан, случайный обладатель Ключа Перехода, был взят Робертом в Польшу.

Мужчина тихо застонал, выдвинул левую руку из-под щеки, голова его упала на спальный мешок. Носом он стукнулся в землю – и это окончательно его разбудило. Он открыл глаза, заморгал, словно не до конца понимая, где он находится и что происходит. Машинально попытался повернуться, но боль от ран на спине удержала его на половине движения, и он замер, лежа почти на боку.

Каетан встал с земли, хрустнула ветка.

На этот раз мужчина не обращал внимания на боль: вскочил, пытаясь развернуться в сторону источника звука. Ему не удалось – был слишком слаб. К тому же портки его сползли с бедер, запутывая ноги.

Он снова упал на спальный мешок, на колени, уперся ладонями в землю. Теперь он увидел Каетана. По лицу его пробежала судорога страха, он моментально свесил голову в жесте покорности.

– Пощадите… Пощадите, господин, – произнес он хрипло, и в голосе этом звучал только глубокий и черный, как яма, ужас. Сам мужчина трясся от боли.

Каетан был уже рядом, присел, схватил его ладонями за виски. Пробормотал успокаивающее заклинание. Большими пальцами начертал на висках символ психомассажа, который снимал боль.

– Ruhe… Тихо… – прошептал. – Ты в безопасности. Ты спасен.

Тело мужчины все еще тряслось, но он вскинул голову. Дернул руками, неожиданно схватился за лодыжки Каетана, чуть не опрокинув того. Взгляды их встретились.

– Ты… – прохрипел. Губы его опухли, глаза налились кровью, по лицу шли шрамы, всю правую щеку покрывали гноящиеся язвы. У него не хватало нескольких зубов, а изо рта пахло остатками еды и болезнью. – Ты ангел? Иисус Христос? Заберешь меня на небо?

Снова застонал от боли, а потом приподнялся еще сильнее, обнял Каетана, царапая пальцами по мундиру на его спине, воткнул лицо ему в грудь и принялся плакать.

– Я из Польши. Я приехал из Польши. Ты жив. Ты не умер. Я из Польши. – Каетан покачивал его в своих объятиях, как маленького ребенка, пытаясь не прикасаться к маленьким ранам на его спине, которые как раз снова начали подтекать кровью.

Лес вокруг них тихо шумел, а вода и соки, текущие в стволах деревьев, создавали вокруг мужчин купол безопасности, который, казалось, отделял их от всего мира.

* * *

– Меня зовут Каетан, – слова он произносил медленно, пытаясь старательно артикулировать звуки. Говорил по-немецки свободно, хотя и не владел слишком богатым словарным запасом, если не считать той части языка Гете, который касался ходьбы по лесу, ведения военных действий и простых, но соленых солдатских шуточек. Когда он еще служил в армии, то в его отряде было несколько немецких коллег. Потом, когда он решился на свою судьбину географа, то достаточно часто сотрудничал с эмигрантами из Германии, которые поселились на Кресах, работали в приграничных заставах или служили в ударных командах, которые ходили в рейды на территории балрогов. Обитатели земель, что лежали на запад от границ Польского Королевства, в поясе между реками, что некогда назывались Одрой и Лабой, представляли собой смесь немцев, голландцев, чехов и поляков и говорили смесью всех этих языков, измененных к тому же акцентом и ритмом языка йегеров. А тот был странными обрубками немецкого и английского, измененными тонально, почти невозможным для произнесения человеком. Чем дальше на запад, тем реже были слышны польские слова, а чаще – немецкие, со все более глубоким и рычащим акцентом Черных.

Спасенный мужчина тоже пользовался убогим, но классическим нижненемецким из когдатошней Бранденбургии. Он все еще боялся Каетана, но явно хотел контролировать свой страх. Последние два месяца, пока он тянул черную повозку, сознание его обросло броней отупения и равнодушия. Это был единственный способ выжить. Теперь же он пытался выйти из этого состояния, собраться с силами и обрести способность понимания. Ему было девятнадцать.

– Йохан. Так назвала меня мать. – Это были его первые слова после того, как он понял, что еще не умер. – А еще меня зовут Большим.

– Ты не кажешься большим.

– Ха. – Лицо парня посветлело, на худых щеках появились ямочки, а губы сложились в нечто подобное усмешке. – Но у меня – большой, господин.

«Контакт установлен», – подумалось Каетану, и он тоже усмехнулся.

– Сердечно поздравляю! Но повторю снова: ты не умер, ты не на небе и не должен говорить мне «господин». Я прибыл с востока, из Польши. Я спас тебе жизнь и теперь хочу, чтобы ты рассказал мне о своем селе и о том, что там происходит.

– А… а… Господа? Владыки? – Лицо парня снова застыло. – Если они…

– Не бойся, ты под моей опекой. Я залечил твои раны. Вытянул магию из твоего тела. Я победил силу балрогов.

Йохан засопел при звуке имени Черных, выполнил движение, словно собирался отодвинуться от Каетана как можно дальше. Но сумел сдержать страх.

– Смельчак, – похвалил его Каетан. – Ты владеешь собой. Я под впечатлением.

– Значит, это правда… Правда… – Эмоции Йохана менялись быстро, как у ребенка. – То, что рассказывают старики. Вы там… Вы… Я верил, всегда верил.

– Где ты живешь?

– Мое село называется Хохорт. Оно лежит… – Он задумался, прикидывая. Потом покачал головой. – Я не уверен. Не знаю, где мы. Какой сейчас месяц?

– Июль. Пятнадцатое.

– Значит… да-а, значит, что я тянул повозку господ… повозку го… повозку… – Не произнести слово «господа» ему далось с трудом, – почти шесть недель. Проклятье, шесть недель! Мой дядя, Франц, умер после трех, а Гельмут упал через две недели. А я жив после шести. Живу! Да-а, я правда пробыл там долго! – Теперь в голосе Йохана даже прозвучала слабая нотка триумфа.

– Потому что я тебя спас! – Каетан решился прервать его размышления. Кажется, сделал это несколько резковато, потому что парень внезапно замолчал, с сипением втягивая воздух, и снова напрягся. – Ну-ну, я не хотел тебя испугать. Ты жив, потому что я тебе помог. Наверняка ты сильнее, чем многие другие, и ты наверняка смел. Я это вижу. Но теперь сосредоточься. Где твое село?

– Я не уверен, говорю же. Повозку кружит, она ездит вокруг границ Марки. Я помню только дорогу. Помню спины других людей, деревья и…

Вдруг с него сошла вся гордость, он сжался, обхватил голову, начал раскачиваться и стонать. Вел себя как оголодавший шимпанзе в слишком тесной цирковой клетке.

– Успокойся! – сказал Каетан несколько раздраженным тоном. – Успокойся! Я знаю, что это было страшно, но теперь ты в безопасности. Понимаешь? В безопасности!

Тишина, только всхлипывание, доносящееся из-под плотно сомкнутых рук. И голос, четкий и уверенный.

– В безопасности? Ты прибыл сюда, господин, с востока. Из страны света. Из земли эльфов. Из Польши. Может, там ты был в безопасности. Тут – нет. Тут никто не в безопасности. Тут люди умирают на порогах своих домов. Тут матери видят, как отрезают головы их сынам. Тут дочек похищают в замки, чтобы они стали пищей гос… йегеров.

– Я знаю об этом, Йохан. – Каетан спокойно проговаривал слова. – Знаю. Расскажу тебе о себе. Я оттуда, но и отсюда. Я жил в таком же селе, как и ты, на польской стороне. Мою мать убили йегеры. Моего отца убили йегеры. Мою сестру убила тварь из их мира. Я знаю. Я многие годы странствую по Кресам, долгие годы хожу землями балрогов. Потому я знаю. Знаю их смрад. Я слышал их визг. Я сражался с ними и убивал их. Я.

– Ты убивал йе… йегеров.

– Я, – повторил Каетан, но не был уверен, хочет ли он на самом деле сказать «да» по-немецки или «я» по-польски. – Ich, – добавил на всякий случай по-немецки.

– Мое село лежит у подножия горы. Это важное село. У нас есть игроки. У нас есть игра. У нас есть Дракон. Гора – это дом Дракона.

– Дом дракона?

– Да, да… даже йегеры туда не ходят. Даже они. Не приближаются к Дракону.

– И далеко твое село?

– Не знаю… не могу… Ну, может… два, может – три дня отсюда. Это большое село…

– Расскажешь мне об этом позже. – Каетан понял, что, возможно, спасая парня в нарушение всех процедур проникновения, он получил бесценный контакт. Если этот «дом дракона» – место, о котором говорит штаб… Он быстро посчитал. На языке селян «день дороги» означало примерно двадцать километров. А значит, цель похода достаточно близка, а к тому же у него теперь есть проводник и потенциальный источник информации. – Помнишь, сколько времени днем вы тянули эту повозку?

– Не могу сказать точно. Мы спали в упряжке, на дороге. Всегда рядом с таким каменным столбиком. Там же мы всегда находили миски с едой. Села, что лежат неподалеку от границы, обязаны доставлять еду упряжкам. Миски всегда стояли неподалеку от нас, но я никогда не видел людей, которые их приносили. Наверняка это делают ночью. Потом мы тянули целый день. Полагаю… но я не уверен, что заканчивали мы перед закатом.

– Ты не уверен?

– Когда идешь в упряжке, твои глаза смотрят иначе. Ты видишь стражей дороги. И гниющие сердца убитых деревьев, что умирают в окружающем лесу. Все серое. Испорченное. Даже небо. Ты не знаешь, когда по-настоящему начинается день. И ты думаешь… думаешь, что дней уже нет.

– У вас были какие-то остановки?

– Нет. Не помню. Знаю, что я мочился на марше, блевал, а мокрое говно стекало у меня по ногам. Я не чувствовал запаха леса, но эту вонь – помню.

– Я тоже. Помыл тебя, пока ты был без сознания, и прополоскал твою одежду.

– Ты меня раздевал, господин? – Йохан поднял взгляд, впервые взглянул прямо в лицо Каетана. Очень внимательно.

– Пришлось. Я осмотрел твои раны. И помыл тебя. Но ты все еще воняешь. Теперь можешь выкупаться сам, тут неподалеку есть река.

– Понимаю. Да, понимаю, господин.

– Нет, парень, ты не понимаешь. Я не осматривал твою большую птичку. Меня не интересует ни твоя птичка, как и никакая другая. Я люблю только женщин.

– Мы все любим женщин. Женщины – они как фрукты. Они сладкие. Они сочные. Они круглые.

– Ну-ну, Йохан, да ты поэт. Знаешь, кто такой поэт? Да? Ну хорошо. Только имей в виду, что если бы ты такое сказал в Варшаве, то мигом потерял бы остатки зубов.

– У вас плохие женщины? Они служат йе… йегерам? Наши женщины любят, когда я так им говорю. Знают, что у меня – большая птичка, – размечтался Йохан.

– Ну, некоторые – они им вроде и правда служат, – пробормотал Каетан, и в голове его промелькнуло несколько мыслей. Первая – что он давно уже не был с женщиной и что скоро окажется в таком отчаянье, что наверняка будет готов, как и Йохан, не слишком-то умытым и несколько беззубым крестьянкам начать рассказывать тексты об их округлости и сладости. Вторая – что село Йохана еще не полностью контролируется Черными, потому что там существуют пространства свободы, пусть даже и только сексуальной. И третья, что двое мужчин, пусть бы их и разделяли происхождение и знания, всегда договорятся, если в соответствующий момент начнут перешучиваться о девицах и сексе.

– И… и они живут среди вас? – Йохан широко открыл глаза от удивления.

– Я пошутил. Это была шутка. В Польше нет Черных и их слуг.

– Ага.

– Ты найдешь путь домой?

– Не знаю, попытаюсь.

– Ну хорошо. Если до твоего села три дня марша, значит, впереди у нас как минимум шестьдесят километров. Естественно, приблизительно…

– Что значит «приблизительно»?

– То, что мои расчеты опираются на очень неточные данные. «День дороги» – это понятие растяжимое. А значит, мои расчеты не дадут точного результата.

– Так зачем ты считаешь, господин?

– Хороший вопрос. По привычке. И чтобы получить это «приблизительно». Понимаешь?

– Не очень.

– Ты и не должен понимать.

– Тогда что мне делать?

– Ты должен подлечиться. Потом мы вместе сообразим, где находимся, найдем какое-нибудь место, которое тебе известно. Тогда сумеешь довести меня до своего села?

– Да. Я был охотником. Странствовал по Марке, даже, господин, даже сходил под Гору Дракона, перешел через межу. Ненамного, примерно как до того дерева. – Йохан указал пальцем на сосну на расстоянии примерно метров в двадцать.

– А за что тебя наказали? – спросил Каетан, хотя уже догадывался.

– Именно за это.

– А другие?

– Не поклонились достаточно низко. Плохо смотрели. Георг, который без рук, пытался заслонить свою жену от кнута. А солтысы били ее, потому что она опоздала на поле, может, на четверть часа. А опоздала она, потому что у нее ребенок заболел и пришлось дольше кормить его грудью. Приволокли ее с поля в село, собрали нас всех. Солтысы принялись ее хлестать, ну так Георг пал на колени и принялся молить господ о пощаде. Плакал. Кинулся в ноги йегеру и прикоснулся руками к его сапогам, моля о милости для жены. А сказано ведь: «Не касаться Господина». Вот ему руки и отрезали, а жену и всех детей поубивали и забрали в замок. Наверняка на пир.

Каетан не подал виду, что история его потрясла. Не столько содержание, он слышал слишком много подобных ей. Скорее – стиль, в котором Йохан ее рассказывал. Говорил спокойно, без чувства, просто перечислял факты, без комментариев. Ведь в его мире не случилось ничего сверхъестественного и слишком жестокого. Так, случай, каких много.

– Ты нам поможешь, господин? Спасешь нас? За нами придут эльфы?

– Отчего вы сами не убегаете на восток?

– Были такие, кто пытался. Как знать, может, кому и удалось. Но я о таких не слышал. Всех поймали. Всех. Могу сказать тебе, что они потом с такими делают, с их семьями и соседями. Хочешь, господин?

– Нет. Не сейчас. Позже. Когда-нибудь.

– Как пожелаешь, господин. – Теперь в голосе Йохана Каетан почувствовал что-то еще, словно сомнение, а может, и насмешку. «Может, ты большой господин и родился у нас. Может, ты и видел то, что бывает с нами каждый день. Но ты забыл об этом, уже привык к своей прекрасной жизни в этой Польше».

«Я преувеличиваю», – подумал Каетан. Этот парень не смог бы даже сформулировать таких идей. Я просто выстраиваю проекции.

– А как называется ваш замок?

– На нашем языке это просто Замок. Йегеры называют его Уылым. Не знаю, что оно означает.

– Это означает «Камень». Просто «Камень». – Каетан задумался. Никогда ранее он не слышал об этой базе Черных.

– А из камня эта крепость и выстроена. Туда привозят сокровища от Дракона. Это большой Замок. Ты его не видел?

– Не этот, но я бывал под стенами многих других замков йегеров. У меня они есть на карте, вот, видишь? – Каетан вынул из рюкзака карту, напечатанную на пластиковом листе.

Парень был явно удивлен.

– Господин, я не знал… Ты стоял под Замками? И тебя не поймали? Вот я дурень, глупый дурень. Ты ведь маг, господин, брат эльфов. Господин, я…

– Вот только география меняется, понимаешь, Йохан? Мир нестабилен. Замки, села и мосты плавают по нему, как куски дерева по поверхности озера, порой передвигаются в одну или в другую сторону. В зависимости от ветра, подводных течений, воли водяных созданий. Потому я знаю примерно, где стоят разные Замки; о некоторых знаю точно. Знаю множество дорог, но некоторые из них тоже наверняка успели уже измениться.

– Да, господин, я знаю, как оно бывает с йегерами. – Теперь он выговаривал это слово без паузы. – Они никогда не теряют дорогу, но люди тропинок могут и не найти. Старики говорят, что это Владыки мешают мир, чтобы мы не убегали. Но я не знаю, правда ли это.

– Неправда. Это из-за нападений и войны. Магия уничтожила фундамент Европы, нарушила основы нашего мира. Вроде как растопила лед, превратила его в шугу.

– Или в мед. – Йоган похвастался, что все понимает.

– Да, как мед. Вот только не такой сладкий. И именно потому, Йохан, даже если я иду в какое-то место, я должен определить положение важнейших объектов, проверить расстояния, понять, где стоят заставы, а где – ловушки. Понимаешь, Йохан? Ты расскажешь мне о Хохорте, драконе и об игре?

– Да, господин. И я охотно тебе помогу. Господин поляк?

– Да?

– А ты не планируешь какой-никакой еды? А то я и моя большая птичка очень голодны.

Глава 11

– О тебе говорили по радио, – сказала Лучия, когда они уже уселись за столик. Тень зонта падала на ее лицо, но, должно быть, в материале была дыра, потому что на лбу сестры сияло овальное солнечное пятно.

«Словно кто-то целился лазерным прицелом», – промелькнуло в голове Роберта.

– Обо мне? По радио? Я что, в лотерею выиграл?

– Нет, дорогой мой, говорили о твоих последних подвигах. Естественно, инкогнито. – Когда он глянул на часы, добавила: – Знаешь, Анеля часто опаздывает, но не переживай, она действительно милая.

– Дорогая сестрица, если бы мне мешало опоздание женщин, то мы бы годами не встречались. Ты мне обещала ее фото.

– Ха… – Она заколебалась, потому что к ним как раз подошел официант. – Четыре шарика мороженого, пожалуйста; сливочное, тоффи и два шоколадных. И капучино. Вот просто чувствую, – сказала Роберту, – что я сделала доброе дело и заслужила на сладости.

– Что для вас? – Официант наклонился к Роберту: рубашка его была расстегнута на одну пуговицу больше, чем стоило бы, мелькнула волосатая грудь.

– То же самое, только эспрессо и шарлотка вместо мороженого.

– И правда – то же самое, – проворчал официант подчеркнуто вежливо и отошел.

– И правда… – Лучия улыбнулась одними глазами.

– Я заметил, – сменил он тему, – что всегда, как только ты видишь молодого волосатого официанта, то заказываешь себе больше сладостей, чем обычно, сестрица.

– Да-да… – промурлыкала она, удобней устраиваясь в кресле. Теперь световая точка ложилась на ее длинную шею. Она прошлась ладонью по затылку, поправляя волосы.

– Ты сватаешь меня за коллег, – засмеялся он, – а сама, как вижу, должна бы…

– Ладно-ладно, – решительно прервала она его и, как обычно, сменила тему. – Смотри, тройняшки!

Он машинально оглянулся. Мама с троицей почти идентичных детишек не пойми какого пола – хотя это могло казаться потому, что одеты они были одинаково, – осторожно подходила к греющемуся на солнце павлину. Детишки аж переступали нетерпеливо, чтобы добраться до птицы и, как знать, может, даже вырвать пару перьев из его хвоста. Мать сделала ошибку, позволив им подойти слишком близко. В конце концов, не удержала маленьких охотников, и детишки ринулись к птице. Тот наконец очнулся от дремы, застрекотал, мать что-то крикнула, а павлин метнулся к ближайшим кустам. Один малыш опрокинулся, второй погнался за павлином, третий крутился в хватке матери.

– Обожаю Лазенки, – сказала Лучия. – Просто обожаю.

– Так что там с радио? – напомнил Роберт начало их разговора.

– Было сообщение о мессе за Родину, из Святого Августина. Знаешь, что туда приходит человек пятьсот каждую неделю?

– Не так много, думаю. Хотя это, кажется, самый популярный старокатолический костел в Варшаве.

– И это не одни старухи, там немало молодежи.

– Старухи неопасны. Молодежь – опасней. К счастью, ее не слишком много.

– Проповедь давали в сокращении, говорили о событиях в Кавенчине. Как некий слуга эльфов обесчестил святыню, стрелял в невиновных людей и развалил табернакль.

– Ну-у… насчет последнего – это они переборщили.

– И что проклинают тебя на веки вечные, аминь.

– У них нет на это силы. Они были экскоммуницированы.

– Но действуют легально.

– Потому что это облегчает контроль за ними. Думаю, что… – начал он, но понял, что она перестала его слушать и теперь водит глазами за его спиной. На лице Лучии снова появилась улыбка. Ну да, волосатый официант.

– Мороженое. Капучино для госпожи и то же самое, то есть эспрессо, для вас. – Сукин сын так и не застегнул пуговицу, да еще и смеялся над Робертом посреди бела дня – ведь не мог знать, что Лучия его сестра.

– Ну, чудесно, – буркнул он спустя минутку. – Что за мудак…

– Не выражайся, братишка. И не ревнуй меня к официанту, прошу тебя. Ты что-то начал мне рассказывать.

– Я хотел сказать, что… – И снова ему пришлось прерваться, поскольку толстый мужик с еще более толстой женой решили протолкнуться к столику рядом, естественно, за спиной Роберта. Он получил по голове рукавом пиджака, а по руке – острым уголком сумки, не услышав, естественно, никаких извинений. Потому он замолчал окончательно и принялся молча приканчивать шарлотку, лишь время от времени поднимая взгляд на улыбающуюся и, похоже, довольную жизнью сестру. Та передвинулась со стулом, а потому солнечный прицел теперь падал на ее правую грудь – насколько Роберт мог оценить родную сестру – вполне солидную и красивой формы.

Анеля опоздала на двадцать минут. Он и оглянуться не успел, а она уже обнимала Лучию. Он попытался вскочить, но сидящий за спиной толстяк заблокировал его стул, а потому Роберт снова шлепнулся на сиденье, ударившись бедром о поручень. Остатком сил взял себя в руки, чтобы не выругаться.

– Простите, я… – начал он, поднимая взгляд на стоящую над ним Анелю. Его ослепило солнце, но прежде чем он прищурился, успел заметить стройную фигурку и симпатичное, может, чуть полноватое лицо, окруженное светлыми волосами. Она вытянула к нему руку, он, несколько на ощупь, подал свою, а потому они разминулись.

– Он никогда не носит солнцезащитные очки. И вообще, он слишком упрямый. – Голос Лучии звучал спокойно, но в нем поигрывали насмешливые нотки.

– Люблю упрямых. – Анеля сама схватила его руку, чуть тряхнула. У нее была небольшая ладонь, мягкая, но не вялая, кожа была гладкой, ногти – коротко пострижены и старательно покрашены серебристым лаком. Она уселась. – Я и сама упрямая.

Да, лицо у нее было симпатичным. Может, и не красивым, но милым. Свободная сорочка, белая футболка, туго натянутая на груди. Лет примерно тридцать пять.

– Вы видели грудь того официанта? – спросила Анеля. – Ему стоит носить гольф, потому что и есть потом не захочется.

Да, Роберт мысленно улыбнулся. Это все же может оказаться милый денек.

Глава 12

– Вон, пан поляк, там. – Йохан начал покрикивать, указывая пальцем на отдаленную цель. – Там мое село.

Каетан остановился и поднял к глазам бинокль. Навел резкость. И правда, Йохан не ошибался. Вдали, далеко за желто-зелеными пятнами полей, на фоне треугольной тени горы жалось к склону человеческое поселение. Было оно довольно крупным – состояло из двадцати стоящих рядом домов и нескольких разбросанных среди полей на чуть большем расстоянии. В большинстве своем дома эти были типичными для послевоенных неосельских территорий. Деревянные, с уцелевшими фрагментами старого мира, крытые соломой, порой – украшенные какими-то экзотическими элементами. Во время своих странствий Каетан натыкался на самые странные конструкции – многоэтажные крепости из корпусов старых машин, бараки с крышами, покрытыми мусорными мешками, или шалаши, поставленные из старых билбордов.

В родном селе Йохана он тоже заметил дома, не слишком-то подходящие к остальным. Присмотревшись к ним внимательней, понял, что это просто последние этажи многоэтажек, чьи нижние уровни за годы погрузились в размякшую землю.

– У вас в селе есть дома из старых времен?

– Да, они лучше всех, самые теплые. Там живут наши мастермайнды.

– Какие такие мастермайнды?

– Игроки. Деды. Охранники Дракона.

– Ага, охранники дракона… – Это было нечто новое. – И как этот дракон выглядит?

– Не знаю.

– Ты его не видел?

– Я? – В голосе Йохана снова появился страх. – На кой ляд мне это?

– А кто его видел?

– А зачем бы кому смотреть на него, панполяк?

Каетану пришлось мысленно согласиться, что в ответе Йохана есть логика. И правда – зачем бы, в самом деле, кому-то смотреть на дракона?

– Тогда откуда ты об этом драконе знаешь?

– От Охранников Дракона.

– Так, может, хотя бы они его видели?

– Нет, они его охраняют.

– От чего?

– Чтобы никто его не увидел.

Каетан убрал бинокль от глаз. Взглянул на стоящего рядом парня.

«Может, просто пнуть его под зад?» – подумал мельком.

– Что делает дракон? – спросил он вместо этого.

– Ждет и играет. И стоит настороже. И… он… его… – Йохан остановился, и лицо его искривилось судорогой страха: он явно боролся с собой, чтобы закончить фразу.

– Он что-то делает? – попытался немного его подтолкнуть Каетан.

– Его… Его боятся йегеры! – почти крикнул тот, ломая внутреннее сопротивление. Йегеры чего-то боялись. Властелины его тела, его жизни, его разума ощущали страх! И он это сказал, переломив годы дрессировки и веру в мощь черных планов.

Очень интересно.

– Этого дракона прислали не йегеры?

– Не знаю. Не знаю. Спроси мастермайндов, панполяк. Они старые, они мудрые.

– Когда появился дракон?

– Не знаю. Когда я родился, он уже был. Игроки уже ходили в лес, чтобы сделать Ход. – Это последнее слово Йохан произнес медленнее, повысив голос. Это должно было немало значить. – Некоторые возвращались. Другие – нет.

– И что такое этот «ход»? – Каетан убедился, что из парня можно вытащить информацию, только когда задаешь предельно простые вопросы.

– Не знаю. Мастермайнды знают. Их спроси.

– Я не могу войти в твое село. Обо мне никто не должен знать.

– Пойдем, панполяк, пойдем. Ты спас мне жизнь. – Голос Йохана снова приобрел официальный тон, сосредоточенное лицо же свидетельствовало, что парень пытается использовать всю свою эрудицию и представление о высоком стиле. – Мой отец даст тебе еду. Моя мать даст тебе питье. Моя сестра даст тебе сексуальные отношения. Мы пойдем к игрокам. Может, они ответят на твои вопросы. Ты задаешь очень много вопросов.

– Йегеры почувствуют мое присутствие.

– У нас нет йегеров. Нету. Они только иногда навещают нас. Мы часто видим их издали, когда они объезжают поля и патрулируют границы земель Дракона. Мы приносим им жертвы и привозим урожай в Замок. Порой они нападают на нас, когда мы работаем в поле. Меня схватили, потому что я охотился далеко от дома. Но в село они не входят.

– А знаешь, почему так?

– Ой, панполяк, я же вам говорил. – На этот раз в голосе Йохана звучало нечто вроде ласковой и снисходительной ноты веселости из-за слабой памяти его спасителя. – Они не входят в село, потому что в горах есть Дракон.

– Знаешь, Йохан, мы все же остановимся тут на вечер. Ты должен еще раз, медленно и с расстановкой рассказать мне все, что знаешь об этом драконе, игроках и йегерах.

– Конечно, панполяк, скажу, отчего же не рассказать.

И рассказал. Не все в истории было для Каетана ясным, а наряду с объяснениями появились новые загадки, но, в конце концов, он получил более-менее целостную картину того, что происходит в маленьком, столь важном для балрогов и эльфов селе Хохорт. На его месте раньше стоял небольшой немецкий городок, но во время Затмения земли вокруг были уничтожены захватчиками. Тогда-то на бывшей равнине и выросла гора. Никто не знает, когда появился Дракон, но было это давно, еще до рождения отца Йохана, то есть не менее тридцати пяти лет назад. А значит – подвел итог Каетан – уже после Затмения, когда в войнах формировались новые границы Европы. Сначала о существовании Дракона знали немногие, люди шли в лес и исчезали, но в таком ничего странного не было ни тогда, ни теперь. Люди всегда исчезали. Их похищали йегеры, лесные твари, магические поля. Порой после находили разорванные тела, порой – только клочья одежды, но обычно от исчезнувших не остается и следа. И очень скоро даже имена их вымывало из человеческой памяти. Существующие на грани биологического выживания обитатели колонизированных балрогами территорий живут недолго, быстро плодят новых детей, не думают о будущем и прошлом. Для них имеет значение только «здесь» и «сейчас» – ну, может, иной раз еще и «завтра». Они не планируют на долгий срок, потому что все их планы разбиваются о реальность, а события десятилетней давности становятся легендами.

И потому – люди исчезали. Но несколько вернулись из леса через много, много дней. Были больными, говорили невнятно, в руках сжимали цветные камешки. «Одержимые», – подвел Йохан итог этой части рассказа. Приказывали играть. Приказывали считать.

Никто не понимал, о чем они говорят, быстро донесли обо всем йегерам. Одержимые могли представлять угрозу для сообщества, их нужно было забрать. И тогда в село съехалось много, очень много йегеров. «Тысячи», – сказал Йохан, но Каетан не думал, что эти данные точны. Тысячи – значило много, очень много.

Но это был не конец. Когда перепуганным людям казалось, что ничего более жуткого с ними произойти не может, появились существа, которые были сильнее йегеров. Их господа, боги этого мира – балроги. Никто из людей их не видел, всех жителей согнали в один сарай, где они, напуганные, ожидали решения своей судьбы. Там, в этом сарае, во время долгих недель голодного существования на куче соломы родился отец Йогана. Бабка умерла при родах. Скорее всего, ее съели.

Сквозь дырявые стены можно было наблюдать за тем, что происходит снаружи. Двое парней – их имена рассказ не сохранил – пытались так поступить. Сразу же ослепли, а потом умерли в страшных мучениях. Того, что случилось с их телами, Йохан не знал, но у него были некоторые подозрения… Как и у Каетана.

Легенда гласит, что Черные решили смилостивиться над людьми и даровали им жизнь. Приказали возвращаться в село, построить больше домов, чтобы принимать чужаков, и выполнять поручения одержимых, которые, к удивлению оставшихся селян, тоже выжили. Были названы – не пойми кем и когда – мастермайндами. Йегеры почти ушли из села. Контролировали его, порой похищали людей и устраивали показательные экзекуции – то есть заявляли о своей власти, как и всюду в доминионе балрогов. Но не устраивали погромов. И привозили детей.

Порой по одному, порой – небольшими группками, пару десятков ежегодно. Им было четыре, пять лет: голодным, избитым, с магическими клеймами, выжженными у них на коже кипящим льдом. Смертельно испуганными. Живыми. Их отдавали под опеку мастермайндов. Все село работало на удержание и прокорм этой группы, доставляло им одежду, топливо, даже воду из реки. Они же должны были только играть.

Никто не знал, как выглядит игра. Порой кто-то из учеников выносил на улицу несколько разноцветных камешков. Если кто-то это замечал, то сразу же сообщал учителям. За отсутствие реакции можно было заплатить – как, впрочем, и за каждую провинность относительно йегерских законов – жизнью. Естественно, всего невозможно было удержать в тайне, а потому Йохан знал, что при игре следовало раскладывать разноцветные камешки на планшете, а потом передвигать их вдоль линий, чтобы выстраивать специальные расклады. Больших подробностей он знать не желал. Они ему не были нужны. Если бы кто-то пытался посвятить его в тайны игры, он сразу же донес бы об этом главным в селе или же и самим мастермайндам. «А может, и нет, – раздумывал Йохан вслух, – потому что если бы я им сказал, то они бы и меня могли убить…» Каетан не спрашивал, за что – потому что знал. Йегеры карали не только тех, кто нарушал их кодексы. Часто убивали даже и тех, кто только знал, что кто-то хочет нарушить йегерские законы. Потому что осознание возможности бунта могло опасно укорениться в разуме вчерашнего раба, перерасти в восстание.

Многие из учеников умирают: от голода и побоев, не выдерживая ритуалов. Те, кто выживают, идут к Дракону. В лес, в горы, туда, где его царство, куда не заходят Черные.

– Йегеры боятся дракона? – спросил Каетан. Йохан аж затрясся.

– Нет, отчего бы, панполяк, йегеры ведь ничего не боятся, они самые отважные и самые жестокие господа мира, они просто сторожат Дракона от людей и стерегут людей от Дракона.

Итак, ученики уходят. Один в месяц, порой двое. Обычно не возвращаются. Хорошо. Это знак, что они сделали мудрый ход, что в партии, которую играл Дракон, они выполнили свое задание.

Некоторые возвращаются. Обезумевшие от отчаяния, с помутненным рассудком, с измененным цветом глаз, изуродованным разумом и руками. Их дни напролет точит жар, многие умирают. Кое-кто выживает и становится новым мастермайндом, учителем детей.

Йегеры что-то вывозят из-под горы. Транспортируют это сперва в Замок, а потом дальше на запад.

– И что же?

– А ради какой боли мне об этом знать, панполяк?! Не стоит этого знать.

– Ну ладно, а что случается с теми, кто не возвращается?

– Нет, панполяк! Понятия не имею. На кою боль мне это? И знать не хочу, ни я, ни моя птичка.

* * *

Каетан довольно долго наблюдал за селом издали, но потом отступил глубже в лес. Так близко от села, чтобы дойти до него за час. И достаточно далеко, чтоб тут не появились его жители. Йохан довел Каетана до старого, полуразваленного шалаша, окруженного чащей высоких папоротников. Как утверждал, это было старое укрытие собирателей грибов и трав, которым давно уже не пользовались. Тут Каетан мог в безопасности отдохнуть после странствия и дать передохнуть Титусу. Воду он черпал из узкого и довольно мутного ручейка, что вился между деревьями. Йохан предложил сходить ночью в село и принести запасы еды. Говорил, что приведет сестру, красивую и просто мечтающую о встрече с «паномполяком», но Каетан решительно отказался; так убедительно, что и сам не мог надивиться своему актерскому таланту. Потому что именно в этом отказе он отнюдь не был убежден сам.

Ему было нужно несколько часов покоя не только для отдыха. Он должен был все упорядочить у себя в голове и решить, что делать дальше. Он достиг цели, добрался до местности, куда высылала его Варшава. В принципе, он мог вернуться и сделать доклад. С другой стороны, он знал, что обратный путь займет у него две или три недели, что следующая, лучше подготовленная группа доберется сюда не ранее чем еще через месяц, если без проблем найдет дорогу. Нет, он должен узнать побольше, проверить легенду Йохана, увидеть, что такое этот Дракон и почему йегеры вот уже долгие годы кормят его маленькими детьми.

И чего они боятся? Ведь то, во что не мог поверить испуганный селянин, Каетану казалось правдивым. Йегеры дали аборигенам села чуть больше свободы, потому что боялись Дракона. Или заключили с ним договор тогда, десятилетия назад, когда испуганные люди неделями жили на глинобитном полу сарая, когда пили воду, полученную из собственной мочи, и ели тела своих покойников. Да, снаружи тогда должны были происходить интересные вещи. Если уж сами балроги вышли из своих гнезд и прибыли сюда, чтобы изучать, сражаться или, быть может, вести переговоры. Что могло удержать Черных, Властелинов половины Европы? Кто? И как?

Но прежде всего ему нужно было время, чтобы расставить оборудование. Он добрался до цели вылазки, а потому должен был разместить сигналы для спутников, специфическую передающую антенну, благодаря которой его доклады сумеют пробиться сквозь Завесы и укажут положение того, что Йохан называл Драконом.

– Панполяк… – Йохан прервал размышления Каетана. – А я могу пойти? Солнце зашло.

– Может, все же тебе подождать рассвета, ночью йегеры сильнее.

– Но днем больше людских глаз могут заприметить меня, и тогда йегеры наверняка обо мне узнают. А сейчас моя птичка мне подсказывает, что их тут нету и я дойду домой незамеченным. Тем более что дом отца стоит немного с краю, около глины.

– И что твой отец из этой глины лепит?

– Разное, ну, посуду, тарелки. Но лучше всего делает магические бутылки для воды.

– Как это – магические?

– Потому что вода в них всегда холодная, даже в жару.

– А ты умеешь такие лепить, Йохан?

– Умею, панполяк, а как же! – В словах парня прозвучала гордость. – Но мне село другое задание предназначило, я охотником стал. А гончаром будет Петер, такой хромой немного.

В мире йегеров дети никогда не наследовали профессии родителей, в поселениях Марки обычно они даже не получали их имущество. Чем глубже на территорию балрогов, тем более суровыми были правила ненаследования. Довольно часто молодых людей просто переселяли. Но бывало и так, что балроги переносили на людей свой обычай потлача[19], при котором человек разделял свое тело и разум среди прочих членов того же племени. Человеческие дети должны были убивать родителей и тогда получали их имущество. Таким образом избавлялись от стариков, которые были менее полезны, и при этом разбивали социальные структуры.

Еще дальше на запад, в аушвицеподобных городах Геенны, в промышленных и магических районах, окруженных кварталами бараков, семей не было вовсе. Детей отбирали у матерей через несколько месяцев после рождения, шесть лет подвергали их жестокой дрессуре в воспитательных учреждениях и направляли на работу.

Правда, это если слухи, которые доходили до Польши, были правдивыми – потому что так далеко на запад, к старым Нидерландам и Франции, не добирались даже королевские географы.

Тут, в Восточной Марке владений балрогов, на земле без промышленности и постоянной топографии, еще не установился окончательный террор. Тут сын мог знать своего отца, а ребенок, несмотря на приказы, выносил цветные камешки за порог дома.

– Панполяк, – спросил Йохан довольно рассудительно. – Если они так вот следят за нами столько лет, то почему не построили в нашем селе крепость? Почему все еще позволяют нам тут жить?

– Не знаю. – Каетану и правда стоило над этим подумать. – Причин может быть несколько. Ты можешь придумать хотя бы одну?

– Ну-у… – Парень раззявил рот от удивления, не уверенный, не подшучивает ли над ним пришелец из далекого мира – или, быть может, и правда интересуется его мнением. – Ну, не знаю, не знаю… Но, возможно, они не хотят раздражать Дракона, может… так кормят его нами… а сами не хотят его цеплять…

– Очень хорошая идея, Йохан. Я не знаю, что такое Дракон на самом деле, но он может быть недружен с балрогами. Может, они для него неопасны, просто нарушают необходимый ему покой и он не может делать то, что делает.

– А что делает?

– Этого я тоже не знаю. Но именно затем я сюда и приехал, чтобы это узнать.

– Что, панполяк? – не понял Йохан, потому что последнюю фразу Каетан проговорил по-польски.

– Ничего, Йохан. Если бы тут начались какие-то работы, если бы начали строить нечто большое, то мы, люди с востока, быстрее бы это обнаружили. Прислали бы сюда шпионов, возможно – напали бы. А так Черные сидели себе тихонько и делали свое дело. А потому это еще более интригует.

– Но вы и так заметили, – резонно заметил Йохан.

– Потому что у нас там, парень, в нашей свободной Польше, очень хорошее зрение. Ну, пакуйся и вперед. Ночь черна, как бархат.

– Как что?

– Как дыра в жопе.

– Ага, панполяк, теперь я понял, – сказал Йохан и пошел.

Ошибка. Каетан сделал ошибку, в чем должен был убедиться уже вскоре.

Глава 13

Месса перед митингом социалист-националов подошла к концу.

Это было странное собрание: примерно наполовину оно состояло из старых женщин и молодых, едва совершеннолетних парней. Издалека этого было почти не разобрать, поскольку члены обеих групп выглядели похоже. Длинные волосы, широкие белые рубахи, узкие черные джинсы. Только подойдя поближе, можно было заметить отличия. Бабки чаще носили на шеях медальоны с символом организации – профили Ленина, Гитлера и Че, над которыми парило Око Саурона. Парни чаще носили кресты на тонких ремешках, порой дополненные пацификами. Женщины, рожденные в девяностых годах прошлого века, еще до Затмения, могли помнить жизнь без магии, из рассказов родителей черпали мифологию истории. Парни пришли в мир уже после Великой Войны. Конфликт касался их лично, они видели взятых в армию старших приятелей, знали имена убитых родственников, чувствовали влияние милитаризации страны на повседневную жизнь. Но сами они не знали битв, им не приходилось убегать от врага, они жили в относительном благополучии, которое обеспечивало своим гражданам Королевство во время малой стабилизации последних двух десятилетий.

Теперь же они собрались на улице Агриколы, у полевого алтаря, а ксендз старокатоликов из не признаваемой властью папской церкви произносил последние слова мессы.

– Ступайте, жертва принята!

– Спасибо Богу! – ворчливо ответила толпа и моментально закипела. Трое парней подскочили к полевому алтарю, помогая ксендзу собрать скатерть с пьедестала, которым оказался стол для игры в пинг-понг. Не дожидаясь, пока верные закончат петь «Боже, что Польшу»[20], один вскарабкался наверх и свистнул с пальцами во рту. Песня угасла, словно задутая свечка. Установилась тишина.

– Польша для поляков! – заорал юноша, вскидывая руку и складывая пальцы в латинское V.

– Земля для людей! – крикнула в ответ толпа, а голоса молодежи не перекрыли вопли ветеранок десятков манифестаций.

– Да здравствует епископ Сахшевский! – раздалось имя экскоммуникованного иерарха.

– Да здравствует истинная католическая вера!

– Да здравствует социализм! – снова закричал лидер.

– Да здравствует мир! – услышал он ответ и решил, что, вероятно, пора заканчивать с прославлениями и стоит переходить к говорению о том, кого он не любит.

– Долой эльфов!

– Долой монархию!

– Долой ложного короля!

– Долой феодализм!

– Долой войну!

Базар криков на миг прервался, толпа заволновалась, агитатор глянул над головами верных, чтобы проверить, как реагируют стоящие чуть поодаль полицейские. Месса была легальной, политическая демонстрация – уже менее, но обычно, если не оскорбляли короля, гетмана или архиепископа и не призывали к прямому насилию, службы правопорядка не вмешивались. Никто не любил читать в газетах об избитых старушках. Молодые нациополяки, однако, порой провоцировали беспорядки, пользуясь защитой, которую им давали мужественные и дисциплинированные постфеминистки.

Тишина продолжалась недолго, а потом раздался крик одной из них:

– Мое чрево принадлежит мне! – А остальные подхватили известный лозунг.

– Моя страна принадлежит мне!

– Моя церковь принадлежит мне!

– Трижды «да»!

– Да! Да! Да!

И снова момент тишины, которую попытался перебить кто-то из парней:

– Ленин! Гитлер! Че! – Но остальные из демонстрантов речевку не подхватили. Фамилии и образы преступников прошлого были, скорее, элементом популярной культуры, чем реальным отражением радикальных взглядов; пиктограммой, а не реалистичным портретом; символом, а не призывом к наследованию. Но активисты знали, что много поляков все еще реагируют на них аллергически и что самих демонстрантов не должны взять на слишком яростной пропаганде. Потому на митингах и в партийной прессе использовали и другое имя.

– Саурон! Саурон! Саурон! Трижда «да»!

– Да! Да! Да!

У властей были проблемы с Польской социал-национальной партией. Хотя немало граждан воспринимало их организацию как фамильяра балрогов, на самом деле все было иначе. Естественно, кое-кто из деятелей ячеек организации впутывался в контакты с настоящими волхвами, но это был, скорее, результат наивности и обычного недомыслия, чем предательского замысла. Они и правда верили, что одностороннее разоружение принесет мир с балрогами, что отмена запрета на аборты даст женщинам свободу, а смена королевской власти вернет парламентскую демократию и повсеместное благополучие и что папа, что живет в изгнании в Палермо, – слуга сатаны. Порой подталкиваемые радикальными священниками, лидерами и старыми книгами активисты совершали акты саботажа, такие, как тот, что случился в Кавенчине. Но большинство членов этого двупоколенческого сброда были свято убеждены в своем патриотизме, религиозной правомерности и реальной оценке окружающего мира.

– Товарищи и подруги! Поляки и польки, истинные католики и католички! – начал речь агитатор, так подчеркивая слова, словно бы каждое из них следовало писать большими буквами. – Завтра начинается процесс против наших друзей, верных сынов Отчизны и Церкви. Они выступили против репрессивной власти! Они не колебались рискнуть здоровьем и жизнью, чтобы протестовать против нарушения наших прав! Не хотели подчиняться еретическим епископам! Это мученики! Да, да, да! – Он сделал паузу, вскинул руки в жесте призыва. Толпа отвечала ему:

– Да! Да! Да!

– Молитесь, сестры, и вы, братья, молитесь за них! Да, да, да! Три раза да!

– Да! Да! Да!

– Голосуйте за Польскую Католическую социал-национальную партию!

– Саурон, Саурон, Саурон!

– Да! Да! Да!

Потом начались песни: от гимна Польши через «Имажин» Битлз и «Стены» Качмарского[21] до новейших творений барда нациополяков Ежи Каменьского. Сильные гитарные аккорды, на фоне – труба и аккордеон, гипнотический ритм. Постфеминистки раскачивались, переступая с ноги на ногу, молодежь прыгала ритмично с поднятыми руками, правую сжимая в кулак, пальцы левой складывая в «V». Ежи Каменьский пел:

Польша бурая, Польша красная,

Польша для всех народов прекрасная.

Польша свободы, Польша любви.

Человеческой родиной Польшу зови.

Народ – не жди!

Вперед, зажги!

Людям здесь место!

Взойди на крест!

И наверняка митингующие разошлись бы и сами, если бы один из мужчин с мегафоном не взобрался на стол для пинг-понга и не крикнул:

– Долой Болеслава! Долой королевство!

И тогда полицейские сдвинулись со своих мест, раздались свистки, а из-за стадиона «Легии» выехал водомет. Началось привычное задымление, которое продлилось довольно долго, поскольку согласно конституции использование чар при превентивных мерах против гражданского населения – запрещено.

Глава 14

Они пришли через три часа после заката солнца. Не затуманили Луны, не напугали птиц, не заморозили деревьев. Знали, что против них работает профессионал и что фокусы, которых достаточно для того, чтобы запугать селян, тут не пройдут. Потому использовали черную магию, чтобы замаскировать черную магию.

Шли внутри специальных фаговых панцирей, которые люди называли «злобычностью» – от «обычности». Поскольку все свои магические усилия йегеры тогда направляли на то, чтобы производить впечатление, что их нет в этом лесу. Что мир нисколько не изменился. Ветер принимался злобычностью и передавался дальше. Зубчатые боевые поля йегеров пригашались, запакованные в тишину и спокойствие, словно пила, погруженная в канифоль. На выжранные симбиотическими червями глаза наложили осветляющие ауры монокли. Вслед за импульсами угрозы, что текли к животным, текли и нейтрализующие их контрволны симпатии. Даже окружая укрытие Каетана, они создали враждебный им знак круга, что сжимался с каждой секундой.

Их было двадцать, а не восемнадцать или двадцать один, чтобы не создавать тройственных напряжений, чтобы давить магией на оболочку мира с помощью чисел мягких и делимых на многие другие.

Если бы против них был обычный, пусть даже и прекрасно тренированный солдат, возможно, им бы и удалось. Подползли бы к руинам шалаша, сняли бы маскировку, прикрыли бы территорию куполом соединенных тавматургий и раздавили бы пришельца внезапной атакой.

Но что-то их выдало. Может, черный импульс прорвался сквозь заслоны, сбивая ночной ритм спокойного леса. А может, наоборот – злобычность слишком хорошо выполняла свое задание и слишком стерилизовала пространство от фагов, подав тревогу выставленным Каетаном растяжкам из шишек и серебряной проволоки. А может – в соответствии с не проверенной до конца теорией – йегеры всегда хотели сражаться, потому что победа без сражения не приносила им удовлетворения. А потому они специально разбудили человека, чтобы поиграть с ним, прежде чем начнут его пытать.

Шар огня бесшумно взорвался в том месте, где раньше находился старый шалаш. Свет этот ворвался во мрак леса, словно магниевая вспышка гигантского фотоаппарата. Вспышкой этой выжгло пространство в радиусе пары десятков метров, причем стволы деревьев и листья кустов не представляли для нее препятствия, да что там: усиливали сияние, словно линзы, становясь источником вихрящихся искр.

Смрад выжженных фагов прорвался сквозь естественный запах леса, а через миг Каетана накрыла прогорклая духота выжженных злобычностей.

Каетан не стал дожидаться: через миг подорвал следующую гранату эльфийского сияния, а потом еще одну. Грохнули и взведенные магические фугасы.

Он вынул меч и начал формировать энписы.

Теперь в воздухе кипело, как в оке эфирного циклона. Ободранные от заслонов злобычностей йегеры начали выставлять фаговые доспехи. Тех, кто не успел, смела вторая граната, а третья – закончила дело. Но как минимум половина йегеров выжила и продолжала атаку. Несомненно, сюда шли и подкрепления.

Фаги Черных кипели в воздухе, выжигали растения, сваривая вживую мозги животных. Вошли в грунт, насыщая его злой силой, ища старые кости и древнее страдание. Земля кое-где начинала подрагивать, идти волнами, осыпаться. На поверхности, как наполненные гелием воздушные шары, выплывали останки каких-то существ – может, людей, может, военных мутантов, – сплетенные с корнями, проросшие камнями, залепленные глиной. Они начали соединяться, сбиваться в большие формы, в барьеры, в подвижные баррикады, подрагивающие и хватающие пространство перед собой псевдопальцами бесформенных конечностей. Убитые животные тоже собирались, сливались в многоглазые и многоногие создания, которые медленно ползли к центру взрыва. Тут возникал лабиринт, который должен был помешать человеку сбежать.

Но и нанокадабры из световых бомб и сгенерированных Каетаном экзорцизмов тоже действовали: атаковали созданий тьмы, выжигали их, обездвиживали. Чароматы проникали в почву, а наткнувшись на подземные ручейки, использовали их природную силу. Вверх выстрелили стены сияния высотой в три, четыре метра, словно в лесу возникли раскаленные скалы, полупрозрачные занавеси или же вставшие из ниоткуда фонтаны: плавными линиями, согласно с током подземных вод, скрещиваясь во многих местах. Несколько йегеров с разбегу ткнулись в эти барьеры, вырезая в светящихся плоскостях черные тени. Нанокадабры резали их тела, выжигали доспехи, уничтожали разумы.

Оставшиеся в живых продолжали приближаться к Каетану, вот только выстроенный в битве лабиринт делал невозможным их одновременную атаку.

Они знали, что против них играет серьезный противник, потому что не каждому разведчику удалось бы проникнуть так глубоко в Марку. Но они не ожидали, что против них будет некто столь сильный, как Каетан.

Он сшибся с первым врагом, энписы тоже схватились с морами. Он чувствовал движение земли под ногами, чувствовал, как грязь прихватывает его за стопы. Монстр, созданный из останков людей и животных, высунулся из ямы в земле, как мурена, пытался броситься ему на спину. Каетан отпрыгнул, выпустил чаромат осьминога, чтобы тот спутал ревенанта. Сам набросился на Черного, выбил у него палаш из рук, ударил сверху, слыша стон меча, как всегда, когда тот прорубал тело симбиотического червя, свернувшегося в черепе йегера.

Побежал.

Он предвидел нападение, убил немало Черных, но знал, что в долгом бою шансов у него нет. Они подтянут подкрепления, новых воинов, и, как знать, может, поблизости находится и балрог в материальном, сконденсированном теле. Напустят на него людей – замороченные проклятием селяне, вооруженные вилами и дубьем, перережут ему дорогу, и придется тогда пробиваться сквозь баррикады из их живых тел. Выстроят больше барьеров, запоров из земли и магии, которые облепят его, как пластыри, нейтрализуют магию, обездвижат.

Он был сильным, мощным воином – но в таком столкновении шансов у него не было.

Он проскочил сквозь стену света, выпал за спиной у йегера. Ткнул мечом, пытаясь пробить сердце, одновременно всадил несколько пуль в ухо Черному.

Сразу же получил в бок так, что его даже развернуло. Энписная эгида сразу поставила блок, но в разум Каетана мгновенно ворвались страх и холод. Резкая дрожь сотрясла его тело. Проклятие, которое называлось «лепрой», углубившись в его организм, втыкало очередные крюки, нейтрализуя волю и силы.

Он увидел Йохана, которому спас жизнь. Парень стоял на коленях у ног йегера, странно скорченный, упирающийся в землю предплечьями и лбом. И говорил, говорил, говорил. Просил о прощении и милости, поскольку он должен был умереть, когда черная упряжка его отвергла, это не его вина, что пришелец его спас, не его. Он был ловким, о да, очень ловким, он сразу понял, что это шпион, враг господ, и привел его сюда, приказал ждать, изображал приязнь, а сам пошел к господам и рассказал им обо всем, моля о прощении и награде.

«Ты его спас». Каетан слышал тяжелый шепот, но знал, что это лишь иллюзия, что так разум воспринимает психологическую атаку. «А он тебя обманул. Предал. Выдал. Таковы они. Таковы они все. Люди. Люди. Люди. Тут и там. Везде. Боятся нас, служат нам, проклинают нас. И тебя. Присоединись к ним. Покорись. Сдайся. Не стоит умирать за них, ты им ничего не должен, ты им ничего не сделаешь. Спаси жизнь, успокой жажду, сдайся. Послушайся! Ты спас жизнь предателю!»

Лепра – жуткое проклятие. Делает так, что разум гниет и распадается, будто тело от болезни, от которой оно и взяло свое название. Каетана охватило равнодушие, а потом начало нарастать туманящее ощущение обиды, печали и отвращения. Он был предан, подставлен под удар врагов человеком, которому спас жизнь. Этот бой не имел смысла, рисковать жизнью ради этих трусов и предателей, ради людей…

Он покачнулся, энписы его начали угасать, нанокадабры принялись осыпаться на землю, будто хлопья сожженной бумаги.

Нет!

Удар! Он дернул мечом, чтобы отрезать от земли двигающуюся губку, наполненную, словно зубами, костьми, впрыгнул в сияющую стену. Чувствовал жар.

Йохан предал его, да. Но можно ли обвинять его в этом? Дикого, испуганного человека, который с детства не знал ничего, кроме боли и работы. Который видел, как йегеры убивают его знакомых, как мучают за мельчайшую провинность – а то и просто так. Представил себе новые встречи. Может быть, сказал бы: «Я тебя спас, а ты меня предаешь!»

А Йохан оскалился бы щербатым ртом не то в улыбке, не то в гримасе извинения и наверняка сказал бы: «Панполяк, моя птичка говорит: никому не верь, слушайся господ!»

Но Каетан его не встретит, потому что Йохан наверняка умер. Йегеры его выслушали, но не могли бы простить того, что он, пусть и на недолгое время – на проведенные с Каетаном дни, – был свободен, вне их юрисдикции. А потому они наверняка его убили. И его отца, который делает кувшины, что всегда сохраняют холодную воду, что для Йохана было чудом, а на самом деле – просто эффект испарения воды сквозь поры в посуде. А может, и всех других, кто узнал о возвращении Йохана. Таковы уж были йегеры, и все было их виной. Даже то, что Йохан предал.

Каетан улыбнулся и простил Йохану предательство.

Еще раз впрыгнул в стену света, усилился, наполнился мощью. Выкрикивая боевые мантры, почти разрубил напополам заступившего ему дорогу йегера. Прыгнул в темный лес. Вырвался из западни. Так, как и запланировал раньше, помчался в сторону Горы Дракона. Туда, куда боялись входить даже Черные.

Глава 15

Робинзоны работали тяжело.

– Ну не могу, проклятие, не могу! – Мужчина молод, низок, с тонкими костями, с конечностями-палочками и с непропорционально расширенной грудной клеткой. Птичий человек. Новое поколение. Когда ругается, не повышает голоса. Произносит слова медленно, ритмично. Даже нервничая, непроизвольно контролирует дыхание и помнит о правилах. Не говори, если не нужно. Не двигайся без необходимости. Экономь кислород.

Свою нервозность и раздражение он выражает не столько голосом, сколько подергиванием головы, движениями рук, встряхиванием миски с обедом.

– В чем дело, Стенли? – Второй из сидящих в помещении мужчин кажется полной противоположностью первого. Высокий, плечистый и куда старше. Первое поколение.

– У меня песок на зубах! Даже в этой чертовой жратве – песок!

– Спокойней, парень, и уж поверь: мне он тоже надоел. Я так и не привык.

– А я должен привыкнуть, да?! Потому что он со мной с рождения. Зеленая кашица и песок на зубах?!

Старший мужчина, который прибыл на Марс в Третьей Миссии, встал из-за стола. Отодвинул стул и, протискиваясь по маленькой и слишком уж заставленной для него комнате, направился в сторону входа, отделенного от очередного помещения только завесой из широких пластиковых лент, что свисали с косяка. Некогда они наверняка были прозрачными и легко двигались по направляющим. Но теперь – потрескавшиеся, покрытые липким слоем грязи, смешанной с красной пылью, – они больше мешали людям, чем оберегали тех от песка. Но – как и все на Марсе – их все еще использовали, регулярно чистили и латали. Двадцать шесть лет тому назад последняя миссия с экипажем привезла только саженцы и тепличные элементы. Уже было известно, что полетов больше не будет и что пятнадцать членов экипажа, среди которых был и старший мужчина, останутся тут навсегда. Число обитателей планеты тогда увеличилось почти до четырехсот. Потом к Марсу долетели еще три автоматических транспортных ракеты. Последняя – почти десять лет назад.

– Не жалуйся. У тебя есть чем питаться, ты не голодаешь… – начал старший мужчина.

– Да, знаю, знаю, – прервал его парень, кивая и скаля в ироничной ухмылке не слишком ровные зубы. – У вас вообще рацион был как в ГУЛАГе – знать бы еще, что оно, черт побери, такое.

– Следи за словами, Стенли. Расскажу тебе при случае. А теперь у нас есть работа.

Двинулся к шлюзу.

– И вот это выводит меня из себя сильнее всего. Какая работа? Кому есть до этого дело? Что за дурацкие вещи мы тут делаем, вместо того чтобы расширять базу и плантацию?

– Я тоже не до конца в это верю. Я астронавт. Ученый. Пойдем.

Когда они уже натянули скафандры, прошли сквозь шлюз и погрузились в экскаватор, наступил марсианский полдень. Бурое небо было чистым, диск солнца висел почти вертикально над ними и базой «Ким-1». Легкие порывы ветра не могли поднять песок высоко, но над самой поверхностью грунта порой возникали небольшие завихрения пыли, что потом разбивались на камнях, словно океанские волны на скальных массивах. Сквозь шлемы люди слышали похрустывание гусениц и тяжелый рокот мотора. Еще недавно топлива хватало: его получали на месте из двуокиси углерода, взятого из атмосферы, благодаря энергии с ядерной станции. Работало оборудование, привезенное миссиями. Строили, ремонтировали, использовали только то, что было совершенно необходимо для выживания сообщества, и особенно заботились о воде и кислороде, о плантациях растений и о системах связи с Землей. Систематически ликвидировали и небольшие научно-жилые базы, разбросанные по всей планете – остатки от первого, романтического периода колонизации, – и сосредоточивали все сообщество в постоянно расширяемом городке Ляруж, расположенном на Золотой равнине. Марсиане жаловались на однообразие еды и отсутствие интимности, но колония не ощущала серьезных угроз.

Но несколько лет назад начался кризис. НАСА поставило на паузу старты транспортных автоматических кораблей, обосновывая это невозможностью таких трат в условиях войны. Оборудование, выходившее из строя, не заменялось новым, пища сделалась еще более унылой, потому что ограничилась до продуктов, получаемых на месте, начало не хватать лекарств. Одновременно Земля прислала новые распоряжения. Начали работы, которые нарушили энергетический статус-кво базы и снова пробудили политические эмоции колонистов, особенно тех, кто был помоложе, для кого Марс был единственной планетой, которую они знали.

Экскаватор выехал на дюну, остановился. Двое мужчин вышли наружу. Младший развернул на земле рулон пластика, прижимая его углы небольшими камешками. Старший расставил теодолит, немного поморочился с лимбом, после чего принялся промерять расстояния до ближайших скал.

Перед ними тянулся вал из камней примерно метровой высоты и шириной в полметра, с заглаженной верхней гранью. Камни были соединены песчаным раствором, не гарантирующим, что стена простоит хотя бы десятилетие. Тянулась она в обе стороны, заворачивала, расходилась, свивалась в слепые закоулки, соединялась с выступающими порой из-под песка каменными курганчиками круглой формы.

Экскаватор стоял возле большой кучи заготовленных ранее камней; куча обозначала место, от которого следовало продолжать вал.

Мужчины обменялись еще несколькими фразами и взялись за работу – сперва переносили экскаватором камни на нужные места, потом вручную укладывали их в очередные фрагменты стены.

Кружащий над Марсом спутник сфотографировал их за этой работой: две черные точки в конце ответвления, несколько сотен метров темной линии, которая складывалась в гигантский знак силы, в руну, которой эльфы отгоняли Черных.

Глава 16

Это не был обычный лес. Каетан чувствовал, как его тело пропитывается враждебной магией, как эгиды судорожно напрягаются, как протуберанцы чародейской энергии ударяют в слишком агрессивные средоточия фагов. Само пространство тут сопротивлялось, и хотя он пробивался сквозь него, словно пуля сквозь тело, все равно чувствовал растущую усталость.

Балроги прекрасно все спланировали. Обнаружили дракона в глубине своей территории, но граница с Польшей находилась настолько близко, что какая-то заблудившаяся птица-разведчик или шпионский ветер легко могли сюда добраться. Потому они не провоцировали, долгие годы удерживали это место в притворно естественном порядке, насытили пространство фагами малого сгущения, даже дали поблажку покоренным людям, чтобы темные эмоции ни о чем не просигнализировали датчикам космических зондов. Терпеливо и систематически исследовали дракона, чем бы он ни был. А может, даже и эксплуатировали.

Но теперь, когда это тайное место было раскрыто, у них не осталось иной цели, как только ликвидировать свидетеля и тщательно замести следы. А потому градиент фагов изменился, деревья вокруг каменели, из земли выныривали плюющиеся ядом и огнем змеи, а моры спонтанно материализовались вокруг черных амулетов, которые годами зарывались в землю.

Каетан уничтожал их мечом и пулями, его коты загрызали противников. Боевые чары – экзорцизмы – вырезали свободное пространство в тушах враждебного монстра, в которого из-за черной магии постепенно превращался окружающий лес. Но он терял силы. Но страшные воспоминания, подбрасываемые лепрой, ослабляли его волю. Но он опорожнял обоймы, расходовал сильные реликвии, которые у него оставались. Уже высыпал прах от тела благословенного Эркеля Фаркаса, мученика из Энезе. Выстрелил три пули из оправленных в серебро камешков, фрагментов руин Собора Святого Петра. Бросил за спину иглу из костей Казимира Молодого, наследника польского трона, сына короля, погибшего в щецинской битве.

Он слабел. Снова зашипели мушкеты йегеров, ленты чернильного, мясистого дыма перечеркивали деревья и вспахивали землю, пока что отражаясь от щитов Каетана. Но одна пробилась, мелькнула мимо лица мужчины так близко, что он почувствовал удар – его сознание залили одновременно смрад горящей плоти и вопль сгорающей заживо женщины. Миазматы йегеров должны были прежде всего ослабить волю, чтобы он перестал выстраивать защитные эгиды, чтобы выбить его из ритма боевых мантр, чтобы он испугался. Потом его могли бы убить обычный клинок или пуля.

Он слабел. Но продолжал бежать, заслоняемый по бокам пантерой и львом, с тигром за спиной, со стадом нанокадабровых ласточек над головой. Пространство впереди себя он рубил мечом, Клыком с лезвием из живого металла, растущего в Плане Гаротты. Рубил кусты, что теперь превращались в многощупальцевые актинии, корни, что с шипением били по ногам, плазматические трупы выползающих из земли мертвых животных.

Дальше, дальше, дальше… От села и от центра черной магии, так чтобы выиграть время и приготовиться к ритуалу Перехода. Только так он и мог сбежать. Но сперва должен был закончить миссию. Выполнить Пробой, указать Варшаве соединение с Горой Дракона. А для этого ему нужны были время и спокойствие.

Внезапный скачок нанокадабрового давления чуть не вышиб из Каетана воздух, мужчина качнулся, потерял ритм, чуть не упал. В один момент снова напрягся, принялся упорядочивать эгиды в ожидании нового удара, которого… не наступило. Наоборот, защитный панцирь, до того момента сдерживающий напор враждебной магии, вдруг расслабился, разошелся, сделался крепче. Внешние оболочки слали сигналы, что густота фагов резко ослабела, словно бы все они моментально исчезли, оттолкнутые дыханием эфирного ветра.

Каетан сделал еще несколько шагов, запустил защитные скрипты, выслал щупательные чары на дальнюю разведку. Он не чувствовал йегеров.

Они могли поставить ловушку, рассчитывая, что он, дезориентированный, ослабит эгиды. Взгляд его упал на черную каменную глыбу, стоящую между деревьями. Он подошел ближе, все еще настороже. Увидел параллелепипед, вырезанный из темного камня, высотой в полтора метра, рядом с ним – несколько меньших камней, тоже обработанных рукой человека. Почувствовал запах старой крови, покрывавшей несколько из них и приклеившиеся к поверхности клочки волос. Но тут никто не умирал. Страдал – да. Боялся – конечно же. Но не погибал.

Каетан подошел ближе. Земля вокруг монумента была покрыта камешками: округлыми и плоскими, словно морская галька. Самые маленькие имели диаметр с ноготь, самые большие – с кулак. Посреди естественно-белых, черных и красных галек он увидел и более яркие краски: желтую, оранжевую, голубую. Несколько раскрашенных камней лежали и на центральном постаменте, только сейчас Каетан заметил, что на его поверхности вырезаны линии, неглубокие бороздки, четкость которых усиливала распыленная там белая краска. Они создавали странную семистороннюю шахматную доску, на первый взгляд хаотически несимметричную. Поля имели разные размеры, а стороны – длину. На некоторых полях лежали маленькие раскрашенные камешки.

Каетан снова осмотрелся и, не чувствуя никакой угрозы, принялся снимать защитные слои и сзывать энписов. На некоторое время он был в безопасности. Добрался до территории Дракона.

Он еще раз глянул на доску и расклад цветных камешков. Ему вдруг показалось, что он начинает видеть в их раскладе логику, что позиции отдельных элементов – синхронизация цветов и размера – создают узор, но что это несовершенный узор, что его можно подправить. Он поднял один из камешков, ладонь зависла в воздухе.

– Стой! Не делай этого! – Крик раздался очень близко. Каетан снова потянулся за мечом, но сдержался, когда увидел фигуру, поднимающуюся из кустов.

На первый взгляд было не понять, насколько стар этот мужчина. У него была согбенная фигура, двигался он с трудом, отчетливо прихрамывая, у него дрожали руки, длинные волосы и борода заслоняли лицо. Он родился в мире, где сорокалетние считались стариками, а замученные йегерами дети часто выглядели не лучше своих родителей. Мало чем могла помочь и его одежда – серая, многократно латанная куртка, сорочка до колен и гетры, закрывающие лодыжки. Ноги его были босыми, нескольких пальцев не хватало. Но к этой бедняцкой одежде не подходило длинное ожерелье из разноцветных бусин, обернутое вокруг шеи и спускающееся на живот. Между камешками поблескивало серебро. Левая рука мужчины держалась за ожерелье, словно за перевязь, а пальцы перебирали камешки, как бусины четок. Правую руку он держал расставленной над головой – и на ней тоже не хватало мизинца и безымянного пальца.

Каетан не чувствовал враждебной силы, ему показалось, что бедолага, скорее, заинтересован и вдохновлен видом пришельца.

– Привет, – сказал он. – Я не хотел ничего испортить. Прости, если я нарушил спокойствие этого места.

Мужчина не подал виду, что понял хотя бы слово; подходил все ближе, наконец ожидающе остановился. А когда Каетан отступил на несколько шагов, предоставляя ему доступ к каменной игральной доске, в два прыжка оказался у нее и одним взглядом охватил положение камешков, замерев в неподвижности. Только пальцы все так же теребили ожерелье.

Каетан почувствовал прикосновение фагов. Черные, на минутку остановившись на границе владений Дракона, все же не оставили погони. Нужно было спешить.

– Кто ты? – спросил Каетан, стараясь использовать как можно более простые фразы и четко выговаривая слова. – Ты служишь йегерам?

Мужчина дернул головой, разведя волосы и открыв лицо – изборожденное временем и жизненными тяготами лицо старого человека, может, даже и шестидесятилетнего. У него не было левого глаза – ту часть головы занимал кожаный нарост, напоминание от множества ран. Висок западал, глазницу заполнял мясистый, давно затянувшийся шрам. Только теперь Каетан понял, что цвет волос старика точно такой же, как у ошметков на ближайших камнях.

– Не-е-ет… Я не-е-е… не Черный. Не-е-ет… – прохрипел мужчина, открывая беззубый рот. От него исходила смесь чувств – он боялся йегеров и ненавидел их, но ощущал к ним и что-то похожее на удовлетворение, чувство победы. Старик даже улыбнулся.

«Он вырвался из-под власти Черных, – понял вдруг Каетан. – Он живет под их давлением, окруженный их владениями, но на территории Дракона он от них независим: по крайней мере частично».

Эта мысль утешила Каетана: выходит, человек перед ним, хотя и старый, голодный и искалеченный, чувствовал хотя бы немного свободы, как реальной, так и внутренней, свободы разума. Но, похоже, чтобы достичь такого состояния, ему пришлось обезуметь. Только сумасшедший в стране йегеров может победить их.

– Ты служишь Дракону? Ты мастермайнд?

– Да-а… Да-а… – Снова улыбка. – Я играю, я считаю, я решаю. Ты пришел за уроком? Я учу. Хочешь?..

И вдруг замолчал, пал на колени, голос его изменился, шепот перешел в крик, голова ударила в землю.

– Не могу! – заорал. – Я слаб! Я глуп! Он не выбрал меня! Я не могу! Не знаю решения!

Он весь скорчился, сжался, принялся говорить сам с собой:

– Думай, думай! Реши! Нет, дурак, дурак, это не подходит. Нет, не подходит! Думай! Положи! Тут положи. – Голос его перешел в стон, тело охватила эпилептическая дрожь. Старик упал на бок, перевернулся на спину, трясся с раскинутыми руками, с согнутыми в коленях ногами, с взлохмаченными волосами. – Я не могу-у-у!

Каетан подскочил к нему, прижал к земле, прошептал гипнотические чары, попытался зондировать разум, но наткнулся на сильный барьер, на завесу из форм и цветов, что складывались в бесконечные плоскости, пульсирующие в собственном ритме, когда отдельные фрагменты изменяли цвет. Времени на более серьезные действия не было, он сумел только успокоить старика, вырвать его тело из эпилепсии, заставить говорить.

– Куда я должен идти? Хочу пройти к Дракону. Хочу его увидеть.

– Ты не можешь.

– Отчего?

– Ты не сдал. Не сложил. Не сосчитал… Как я, как я… – Каетан почувствовал, что старик снова уходит, сжал ментальную хватку, но так, чтобы не навредить человеку.

– Я могу. У меня есть разрешение, – солгал он. – Но куда мне идти? Каковы знаки?

– Хорошо, скажу, да. Иди. Сгинь. Иди. Сгинь. Возьми красный камень, он скажет.

– Какой красный камень?

– Мой глаз.

– Что?..

Пленник резко дернулся и, сложив пальцы правой руки словно коготь, изо всех сил ударил в затянутую шрамом часть лица. Кожа лопнула, потекла кровь. Что-то блеснуло в ране, а через миг оттуда высунулся маленький прозрачный шарик. Осветился изнутри пурпуром омывавшей его крови, отбросил на лицо старика пульсирующий «зайчик».

– Он возьмет и твои глаза, – сказал мастермайнд со странным спокойствием, а Каетан почувствовал чуждую магию.

Он знал их немало. Чары эльфов, перенесенные на Землю и конвертированные под местные основы. Иллюзии людей, добытые из столетий забытья и тщательно возобновляемые в новом мире, где до этого момента доминировала наука. Он узнал силу Ключа из мира карлика Хах-хона, сражался мечом из Гаротты, встречал другие расы и артефакты из многих Планов. Чувствовал и понимал проклятия балрогов – учился им, сражался с ними, имел опыт пребывания в черных аурах, от которых потом приходилось очищать организм.

Но такой он еще не встречал. Она едва задела его, заклятая в маленьком предмете, а он уже распробовал ее точность, четкость. Словно увидел небольшой фрагмент огромного, сложного оборудования, выстроенного для проведения сложных вычислений, деталь не больше одного рычажка или шестеренки. Но и она давала возможность увидеть силу и знание конструкторов.

Дракона.

Он слишком погрузился в эти размышления, слишком ослабил защиту и отрезал себя от внешних раздражителей. Черная пантера, что самостоятельно материализовалась рядом с ним, означала, что йегеры решились войти на чужую территорию.

– Спрячься! Уходи отсюда! – крикнул он старику, осторожно оглаживая его лицо, чтобы исцелить рану. – Убегай!

Но пустившись бегом, знал, что мастермайнд не покинет своего места, что едва лишь восстановит контроль над исказившимся разумом, снова склонится над игровой доской, чтобы в тысячный раз безрезультатно выполнить ход в игре, решить головоломку, которая даст ему право войти в мир Дракона. И именно такая картинка мелькнула перед глазами Каетана – йегеры приближаются к игровой доске, а старик встает у них на дороге, как Архимед – перед римской солдатней.

«Не трогайте моих кругов, – сказал тот. – Я решаю задачу».

«Не трогайте моей игры, – попросит мастермайнд. – Я решаю задачу».

Двое слуг логики и правил, разделенные столетиями. Конец их будет одним и тем же.

Гладий римлянина, короткий меч из стали, выкованный рабом – может, в Испании, может, в Галлии.

Йегерский палаш, вырезанный из японского обсидиана и укрепленный магией, изготовленный в одном из городов Геенны.

Конец один и тот же, но старик не будет награжден могилой, никто не прикажет похоронить его под сферой, вписанной в цилиндр. Его тело йегеры бросят своим зверям или сожрут сами. И это он, Каетан, будет причиной смерти мастермайнда, а потому он помолился, чтоб тяжесть греха не ослабила его боевых способностей. Не сейчас, не здесь.

Шарик в ладони стал двигаться, вырываться, но не настолько сильно, чтоб разжимать сомкнутые на нем пальцы. Скорее казалось, что показывает направление.

Так ли выглядела дорога адептов, ребятишек, привозимых йегерами в село? Их посылали вверх, к логову Дракона, а тут их встречали мастермайнды: полустражники, полумонахи. Тестировали кандидатов на службу и либо отсылали их назад, либо давали в руки шарик-проводник.

Лес был густым, гуще, чем должен быть, странно спутанный и темный, но между сухостоем и стволами вела четкая тропка, которую, похоже, недавно использовали: паутины на ней было немного.

В лесу таилось нечто странное, даже не опасное, а обращающее на себя внимание. Чем дальше Каетан продвигался на территорию Дракона, тем сильнее становилось это чувство. Наконец он остановился, сосредоточился. Присел, поднял листок, некоторое время внимательно его осматривал. Подошел к стволу ближайшей сосны, взглянул вверх – так, что увидел синеву неба между ветвями.

Нет, он не мог найти решение. Лес казался нормальным, Каетан чувствовал его пульс и ритм, пульсацию воды в стволах, крики птиц, шорох животных, что продирались сквозь чащу. И все же что-то тут было не так, что-то неуловимое, неестественное.

Он двинулся дальше. Сразу почувствовал дыхание черной силы, мощное, отчетливое, идущее из чащи справа. Он сдержал формирование энписов, но выпустил разведчиков. Метрах, может, в двухстах сбоку нашел гарь – большой пустой участок, выжженный в теле леса, землю, убитую до голой скалы мощными силами, словно бы ее испарили в один миг со всем, что там было. Да и саму скалу пересекали глубокие трещины, словно тут рылись стальные кабаны. Над этой дырой и внутри ее клубился жемчужный туман, эфирная аура, что порой сгущалась в свертки и полосы, органические формы, не напоминающие ни одно известное существо, то и дело распадающиеся в лоснящиеся ленты.

Похоже, это случилось давно, может, даже пару десятков лет назад, но до сегодняшнего дня тут остался след эманаций йегеров и… – Каетан вздрогнул, когда информация впиталась в его разум, – убитых балрогов!

Тут, похоже, произошла жуткая битва, которая поглотила самих Убийц Народов, владык страха. Мощь, которая выжгла тела балрогов до их астрала, можно было сравнить только с сильнейшей магией эльфов, использованной во время Затмения. Случилось ли это в те времена, когда отец Йохана родился в вонючем сарае?

Каетан направил новых шпионов, но те не сумели доставить другой информации или картин, только следы эфирных каноп, в которых были запечатаны мертвые элементы балрогов, чтобы те не сумели возродиться в телах своих побратимов. Место битвы все еще окружала реликтовая аура такой силы, что чароматы слепли и моментально ресетились. Чтобы вести дальнейшие исследования, было нужно время, инструменты и силы, которыми он не располагал. Потому Каетан окружил место несколькими экзорцизмами – на тот случай, если на кладбище остались враждебные силы, и побежал дальше.

Дракон убил йегеров и балрогов. Он, похоже, обладал большой силой, если Черные не предприняли вторую попытку нападения, а только заблокировали окрестности и начали многолетние исследования. Необычное поведение для расы, которая не знала другой стратегии, чем жестокое покорение.

Прозрачный шарик вырывался все сильнее. Узкая тропинка перед Каетаном вдруг расширилась, деревья расступились, а он внезапно остановился. Снова поднял листок, осмотрелся, подошел к паутине, растянутой между ветками можжевельника, присмотрелся к ним, отступил на шаг. Теперь он понял, отчего лес казался ему настолько странным.

Глава 17

Люди вокруг Роберта двигались быстро, как актеры фильма, пущенного с повышенной скоростью. Их голоса, сдвинутые к высоким тонам, звучали бы смешно, если бы то и дело не повторялись такие слова, как «король», «армия», «нападение», «жертвы». Человеческий организм не может долго удерживаться в потоке ускоренного времени, да и мало кто хотел бы работать в таких условиях. Но в особенных ситуациях – а эта наверняка к таким относилась – к этому прибегали. Темпоральные чары требовали мощной аппаратуры, эльфийских специалистов из Ордена Стазиса и почти не ограниченных запасов энергии. Их генерировали только в нескольких местах в стране – в Варшаве и в двух-трех тайных крепостях на Западных Кресах. Вроде бы ими располагали также и союзники – великие князья Руси и Запорожья в Киеве, президент Угрофинско-Балтийского Союза в Таллине, королева Шотландцев и Свободных Англичан в Эдинбурге и президент Соединенных Штатов в Балтиморе.

В этом помещении, похоже, часто работали с ускорением, и оно было к такому приспособлено. Стены, пол и мебель обложили мягкой обивкой, предметы были выполнены из легких материалов, все искрилось кадабровыми разрядами. Работники носили тонкие перчатки, мягкие комнатные тапочки, специальные фазовые очки, а на головах – мягкие шлемы с динамиками; шлемы немного напоминали боксерские.

Человек под ускорением не перестает подчиняться законам физики, правилам действия и противодействия, инерции, суммированию векторов сил. Обычный мир – замедленный по отношению к такому человеку – становится источником многих неожиданностей и угроз. Легкое прикосновение к стене становится опасным ударом. Сдвигаются частота звука и реакция на световые волны. Всякий предмет увеличивает массу покоя. Для того, чтобы общаться с людьми, остающимися в нормальном времени, как, впрочем, и с остальными ускоренными, необходимы каналы коммуникации, прорезанные в эфире с помощью магии эльфов.

Роберт слышал о человеке, ускоренном в 4,35 раза, который выдержал так почти минуту. Он подозревал, что в военных лабораториях получали и лучшие результаты. На практике же, на поле боя, отдельные подразделения удавалось удерживать при ускорении около 1,3 несколько – максимум десяток – минут.

Грендор Майхшак, однако, оставался в обычном темпохроне. Он подошел к Роберту, кивнул, протянул руку. Его сопровождал человек – невысокий, толстенький очкарик с неаккуратной порослью на щеках, но аккуратной прической – челка спадала ему на лоб, а ровный пробор разделял неестественно лоснящиеся волосы. Человек был одет в тесноватый костюм, рубаха сходилась под шеей так, что казалось, он вот-вот удушится; может, поэтому он не надел галстук. Штаны, несомненно, были из другого комплекта, чем пиджак. В бутоньерке виднелся кончик магоритмической линейки.

– Доктор Стефан Стефанский, – представился он, не протягивая руки. – У папы было чувство юмора.

– Мои поздравления, – улыбнулся Роберт, – просто завидно.

– Нечему завидовать, – ответил мужчина безмятежно. – Попытайтесь пожить с человеком, который каждую фразу пытается заканчивать остроумным оборотом, вот только у него мало что получается.

– Много женщин обречены на такую судьбу, – заметил Роберт.

– Потому-то и случается столько убийств в состоянии аффекта. – Голос Стефанского даже не задрожал. – Их должны объявлять невиновными.

– Убийц? – удивился вдруг Грендор Майхшак. – Это против законов и логики.

– Естественно, вы правы, майор. – Роберт еще заметил, как доктор Стефанский подмигивает ему, весьма собой довольный. Роберт не любил, когда люди подсмеивались над эльфами, что, впрочем, не было таким уж сложным делом. Эльфы часто понимали метафоры дословно и не улавливали иронию. Обычно это возникало из недостатков их польского, но и потому, что они оставались слишком простодушны. В них была столь естественная порядочность, что порой ее можно было принять за наивность, отчего над ними частенько дружески подшучивали. Эльфы не рассказывали шуток, которые могли кого-то ранить, не сплетничали о коллегах, не высмеивали чужие слабости. Возражения и мнения высказывали предельно вежливо и осторожно, пытаясь не обидеть собеседника. Ну, разве что обидчики переступали границы их терпения – тогда им случалось ругаться мерзко до красоты – на нескольких языках одновременно. А когда и этого не хватало, то вызывали противника на поединок. До первой крови. И, скорее, без трупов, хотя по гарнизонам и в желтой прессе ходили самые разные слухи…

– Я рад вас видеть, полковник. Там, кажется, что-то происходит. Ваш сын добрался туда, куда мы просили. Далеко. На прошлом сеансе было тяжело, – сказал эльф, улыбаясь с извинением. – А сегодня будет еще хуже.

– Я снова должен передать Каетану сообщение?

– Да, но сегодня он сильнее заслонен магией. Вошел слишком глубоко за Горизонты.

– Прежде всего, ты должен получить сообщение от него. – Доктор Стефанский перешел на «ты», он не был военным, не соблюдал дистанцию. Если уж гражданского допустили в такое место, то он наверняка был выдающимся специалистом.

– А это возможно? Сквозь Завесы, без стационарной передающей аппаратуры с той стороны. – Роберт, скорее, спрашивал, чем утверждал. Взглянул на Майхшака.

– Мы сумеем. Риск большой, и нам понадобится вся энергия. Его заслоняют Завесы, Горизонты и его собственная защита от пеленга Черных. Но он должен выслать нам сигнал, должен показать, где он находится. Если канал откроется хотя бы раз, наши спутники удержат соединение. Но ему нужно прорваться сквозь Завесы.

– Что происходит? Куда добрался Каетан? Что там происходит?!

Доктор Стефанский взглянул на эльфа, словно ожидая согласия, что может говорить.

– Полковник Гралевский – доверенный человек его милости Гетмана. Он принимает участие в этой операции с самого начала. Он имеет право знать! – Грендор Майхшак не колебался ни секунды.

– Ну ладно, тогда слушай меня внимательно, полковник. Мы не знаем точно, где твой сын, и совершенно не в курсе, что именно там находится. Но мы полагаем, что это место Пробоя. Знаешь же, что такое Пробой?

– Естественно, – кивнул Роберт. – Я был в двух таких местах.

– Какие Планы? – В голосе доктора Стефанского впервые зазвучала нотка интереса и уважения.

– Ключа и Меча.

– Ого-го, так это ты? – Доктор Стефанский присвистнул, пригладил ладонью идеальную прическу. Костюм его был застегнут, потому, когда он поднимал руку, материал на его теле натянулся, грозясь порваться – или, по крайней мере, выстрелить пуговицами. Роберт машинально прищурился.

– У нас есть время на разговоры? – спросил эльфа.

– Примерно четверть часа, прежде чем начнется настройка. Ты должен понимать, что происходит, это может помочь.

* * *

Паутина была растянута на можжевельнике, а плоскость ее располагалась почти параллельно дороге. Солнце, вставая над лесом, светило между ветками, лучи танцевали на толстых липких нитях. На миг показалось, что паучья конструкция светится оранжевым. Она словно хотела привлечь взгляд человека, заставить его остановиться, давала указание.

Паутина – чудо природной инженерии, чью форму определяет математика пропорций, что усиливает крепость и максимизирует поверхность при минимизации расхода энергии и материала. Биологическая эволюция оптимизирует механику своих творений. И все же паутина обычных пауков, несмотря на удивительную геометрическую точность, не идеально симметрична. Некоторые ячейки больше других, нити слипаются, движения веток растягивают прикрепленные к ним волокна. Природа накладывает на механику стигматы своего хаоса.

Эта сеть была идеальной. Центральные нити, создающие конструкцию, сходились под абсолютно ровными углами, создавая основу для спирального волокна, положенного с идеальным совершенством. Ячейки, уменьшаясь к центру сети, были одинаковыми в своих пропорциях трапециями.

Каетан поднял взгляд. Ветки двух деревьев, к которым паук прицепил свою конструкцию, вырастали на одинаковой высоте, были прямыми, словно воткнутые в стволы копья. Отходящие от них меньшие ветки расходились симметрично, так, словно главный сук был осью системы.

То, чего Каетан не мог понять, когда глядел на чащобу, стало очевидным, когда он присмотрелся к двум деревьям. Они были неестественно правильными, симметричными, повторяющимися. Естественно, тут и там ветка могла сломаться или прогнить, из-за неровной почвы ствол рос несколько криво, а соседство других деревьев выгибало сучья. Но лес казался искусственным, будто деревья рисовала компьютерная программа, используя несколько базовых образцов.

Он сошел с тропинки, углубился в лес. Уже через несколько шагов наткнулся на вылезшие из-подо мха красные мухоморы. Пять грибов создавали вершины почти идеального пятиугольника. Пятна на шляпках складывались в симметричные узоры. Он отступил, теперь был уверен: то, что он заметил в паутине и в стволах деревьев, не иллюзия и видимость.

Этот лес был заколдованным. Много лет им управляла магия, которая влияла на рост растений, на реакцию животных, наверняка и на человеческие разумы. Словно геометрия стала садовником, ровняющим живые существа по математическим формулам. Как люди подстригают парковые кусты и туи, так и тут чужая магия навязывала дикому лесу правила вегетации и роста.

Он сгреб горсть шишек, миг-другой взвешивал их в руке, а потом подбросил высоко над головой. Они упали рядом, прыгая и перекатываясь по земле. Нет, не легли в линии, не создали никаких фигур и все же явно сгруппировались в несколько кучек: в первой было две шишки, в другой – четыре, еще в одной – шесть, остальные лежали отдельно. Он собрал эту дюжину, повторил опыт – на этот раз получил четыре кучки по три шишки.

Сила, похоже, влияла и на вероятностность этого места, согласно правилам, которые он не понимал, но которые наверняка тут работали.

Все, что он испытал в последнее время, вполне соответствовало этому. Селяне, что занимаются математикой. Старик, всю свою жизнь посвятивший решению логической головоломки. Геометрический лес с фрактальными ветками.

– Три тысячи двести одиннадцать на две тысячи триста шестьдесят четыре, – произнес он вслух, а потом начал считать. Каетан любил считать в уме и обычно был в этом неплох. В студенческие времена ему случалось принимать участие в счетных поединках – что разыгрывались, нужно признать, исключительно на финальных частях вечеринок. Но и тогда он перемножал в уме самое большее трехзначные цифры. – Тридцать два на двадцать три, – бормотал он сейчас, машинально взмахивая рукой, словно записывая промежуточные результаты в невидимой таблице. Потом ему показалось, что он решил, что уже видит результат, но не сумел, плохо переставил нули, перемноженные уже тысячи слились с сотнями, цифры улетели из головы. – Проклятие! – выругался он, хотя и был доволен, что эксперимент дал определенные ответы. Лес не усиливал природных математических способностей.

Тогда чем была действующая тут сила? Что именно местные называли Драконом? Какое явление, порожденное магией, что катилась по этим землям во времена Великой Войны, так их изменило? Но, может, сюда вливалась магия из другого Плана?

Он снова почувствовал подергивание шара, поднял его к глазам – прозрачная до этого момента глубина сделалась матовой, словно туда ввели несколько капель молока. Белые сгустки, пульсируя в медленном ритме, кружили внутри кристалла. И снова Каетану показалось, что скорость их движения и частота флуктуаций как-то синхронизированы. Вот только как?

Да, это было захватывающе. Он попытался сконцентрироваться на одной из капель, что двигалась медленнее всего, с трудом контролировал ее движение, потому что та то и дело пропадала за остальными, а выпуклость шарика дополнительно искажала картинку. Вдруг одна из капель начала менять цвет, сделалась канареечно-желтой, он без проблем мог отличить ее от остальных. Она то разбухала, то сжималась в цикле, совпадающем с периодом оборота, да, теперь он отчетливо видел это, ухватывал зависимости – три цикла за оборот, да, теперь он должен заняться следующей каплей…

Каетан вдруг понял, что, не осознавая этого, зашагал снова, что он снова идет лесной тропинкой, всматриваясь в шарик, что шепот чар-разведчиков, которые слали ему на ухо рапорта, ослабел. Он сумел заметить, что из стиснутых на шарике пальцев отлила вся кровь, так, что те побелели и одеревенели. И что эта замороженность теперь стекает вдоль предплечья, почти до локтя.

Он дернул рукой, выкрикивая защитные мантры, отбросил шарик.

Одеревенение внезапно прошло, все ощущения включились, как по щелчку – он снова слышал шум леса и одновременно почувствовал смрад йегеров. Еще далекий, за границей владений Дракона, но многочисленный; и их становилось все больше.

– Зачаровываешь, сволочь… – прошептал он, подходя к шарику. Тот неподвижно лежал в траве, снова прозрачный, как слеза гиганта. Артефакт пытался его загипнотизировать, перехватить контроль. Возможно, именно это и ожидало учеников, которые принимали такой шарик от мастермайндов? Они начали анализировать движения капли, фиксировать кинетическую синхронизацию, а потом чуждая сила завладевала их телами. Зачем? Разве они не по собственной воле желали подвергнуться воздействию тавматургии, которую называли Драконом, которой они молились и которую жаждали?

Он присел около шарика, вынул из кобуры на поясе тонкий льняной платок, покрытый мифрильной вышивкой, невесомой, словно бабье лето. Сила, заключенная в мощных знаках, покрыла мурашками его кожу. Он разложил платок на коленях, активировал, проходя кончиками пальцев по краю материала. Освободил защитные чары, одновременно шепча слова извинения и благодарности королю.

Семь магических предметов были найдены на теле королевича Казимежа, сына владыки. Они пережили то, что потом назвали Коллапсом – наибольший разряд магии на Земле со времен прибытия эльфов – и что привело к гибели Армии Щецин и затопило Скандинавию. Вещи эти хранили в варшавском Арсенале, а эфирные помпы откачивали из них силу, необходимую для построения защитного щита столицы.

Вот только там не было платка. Его король подарил Каетану, когда тот перешел в Восьмой Мир и спас жизнь второго наследника, Стефана Беловолосого.

Теперь Каетан обернул в платок шарик, сунул его в кобуру, тщательно застегнул пряжки. Теперь он мог не опасаться воздействия артефакта. Встал и зашагал дальше.

Тропинка пошла вверх, наискось по склону, который вставал слева и становился все отвесней. Теперь он не напоминал обычный склон – рваный, неровный, с кавернами, вымытыми стекающей водой. Он выглядел, скорее, как результат работы безумного шлифовальщика, пытавшегося превратить гору в ограненный бриллиант. Плоские, ромбовидные фрагменты темной скалы создавали фасеточный склон, а посредине каждой плоскости были вырезаны несколько рисок и точек: более всего они напоминали Каетану цифры майя. Он, однако, понимал, что эти символы не имеют ничего общего с вымершим народом, а математические ассоциации возникают только от того, что он успел уже выяснить. Тропинка вдруг оборвалась – или, вернее, резко свернула налево, в глубь горы.

Он снял с предохранителей все боевые процедуры, но пока что не стал их запускать. Из кармана мундира вынул колоду чар, оторвал и прилепил к скале несколько листков, активизировал размещенные на них надписи, начиная формировать эгиды. Оружия еще не вынимал. Каетан не знал, какие намерения относительно него есть у Дракона, не хотел провоцировать неизвестную силу. Позволил также переконструироваться чароматам, тени трех котов двинулись рядом с ним.

Он вошел в коридор, осторожно ставя ноги. У него не было фонарика, тот остался в лагере, а потому он засветил чары пальцами, так что темнота отступила от него на несколько шагов. Осторожно вошел в пещеру.

Коридор сворачивал, а потом вдруг расширялся. В нос Каетану ударила волна гнилой сладости, которая скоро окрепла, делаясь почти непереносимым смрадом – грязь, кал, моча и гнилое мясо.

А потом почти одновременно произошло несколько вещей.

– Семь миллионов пятьсот семьдесят семь тысяч девятьсот шестьдесят, – проговорил вдруг Каетан. Повторил: – Семь миллионов пятьсот семьдесят семь тысяч девятьсот шестьдесят. Я могу посчитать.

Энписы обрели форму и начали ставить защитные поля.

Ключ Перехода, висящий на шее мужчины, задрожал, чувствуя Пробой.

Чужая сила, мощная и властная, опустилась на Каетана, словно кусок липкой ткани.

Прежде чем он начал защищаться, успел зажечь огни и увидеть тела. А когда увидел их, то почувствовал страх.

* * *

– Мы подозреваем, что… – начал доктор Стефанский.

– На самом деле мы не подозреваем, а почти уверены, – заметил эльф.

– То есть подозреваем с большой степенью вероятности. – Стефанский подождал, чтобы эльф мог согласно кивнуть. – Что балроги готовят математическую революцию. Мы полагаем, что они строят компьютер. Твой сын, собственно, это открыл… с большой степенью вероятности.

– Компьютер? Один? – удивился Роберт, а доктор Стефанский состроил такое лицо, словно перед ним сидел человек с проблемами в развитии.

– Пока что, но это ведь – начало, – ответил он наконец, медленно и отчетливо произнося слова.

– Ладно, и что тут общего с тем местом, до которого добрался Каетан? И на кой ляд им компьютер?

– Он как раз там и возникает. Не представляй его себе как нечто лэптопоподобное. Мы и понятия не имеем, как это выглядит. Мы не знаем, как он должен работать. И для чего именно балроги собираются его использовать. Но это весьма опасно для нас. Тут дело в том, что…

Дело было в том, что Пробой соединил Землю с неизвестным Планом, чью основу составляла материализованная математика. Естественно, Планы не могли смешиваться, но эманация через Пробой влияла на поведение предметов и чар. Балроги, вероятно, решили это использовать для повышения расчетных мощностей своей цивилизации.

А это – огромная угроза для людей и эльфов. Важным элементом стратегического равновесия в Европе было технологическое превосходство союзников при работе с материей, а особенно в способностях конструировать необходимую экипировку: оружие, средства коммуникации и транспорт. На Земле и эльфы, и балроги могли использовать лишь отдельные аспекты основы их родных миров, которые проявлялись тут в виде нанокадабрового чародейства эльфов и фаговой магии Черных.

Человеческие компьютеры составляли весьма важный элемент защиты от нашествия. Они делали возможным управление оборудованием, расчеты движения искусственных спутников или точные астрономические измерения, необходимые для зодиакальной магии. А прежде всего – точные замеры и моделирование геомантных явлений: полей силы, географических течений, картографической магии. Это компьютеры управляли сложными системами защитного фэн-шуя, который охранял Свободный Мир и принимал решения об архитектурной структуре городов, и о гармонизации церковных колоколов, и световых узоров, в которые должны складываться зажигаемые в кварталах огни, и о расписании поездов.

Балроги за этим не успевали. На захваченных территориях они уничтожили большую часть людей, остальных превратили в рабов – источники простого труда и жизненной энергии. Йегеры, превращаемые в слуг Черных в возрасте двух лет, не имели и шанса узнать основы человеческой науки.

Но балроги учились на ошибках. В последние годы случилось несколько удаленных одержимостей среди высшего класса специалистов – физиков, математиков, программистов. Они принимали новую веру, становились волхвами и пытались пробраться на территорию своих черных господ. Роберт работал с несколькими такими делами, и в целом в службах царила уверенность, что они сумели противостоять всем попыткам одержимости важнейших специалистов в области техники. Естественно, исключая те случаи, о которых они не узнали. Но шанс, что балроги будут в состоянии быстро преодолеть свое техническое отставание, к счастью, был невысок. Точные науки – как коралловый риф: они растут на трупах и конструкциях предыдущих поколений. Невозможно сразу спроектировать микропроцессоры и «Нокию», если раньше тысячи инженеров не занимались электронными лампами и ЭНИАКами. Не построишь F-23, если ранее несколько поколений не проектировали «спитфайеров», а ядерную электростанцию – если ранее какая-нибудь Склодовская не ковырялась пинцетом в радии.

Теперь балроги – если теория, о которой говорил Стефанский, была истинна, – возможно, нашли способ обойти эту проблему. Они смогут опираться в своих технологиях на компьютерные системы, выстроенные на другой базе, чем электронные. Никто не был уверен, как далеко они зашли и какие новые возможности давал контакт с новым Планом. Этим и должны были бы заняться следующие экспедиции, когда Каетан сумеет…

– Он превосходный географ, – сказал эльф. – Он уже совершил небывалое, он добрался до места, подтвердил наши подозрения.

– Но это не конец, – тихо проговорил Роберт, потому что уже знал, чего именно хочет Грендор Майхшак.

– Это не конец. Он зашел очень далеко и теперь должен доставить нам столько информации, сколько возможно.

– И я должен ее от него получить? Я нужен для поддержки обратной передачи?

– Да, – кивнул эльф.

– А если твой сын посчитает, что это необходимо… – Впервые со времени начала разговора в голосе доктора Стефанского зазвучала эмоция, – то он должен уничтожить Пробой, невзирая на цену.

– Он там погибнет.

– Он солдат, полковник. Я надеюсь, вы это понимаете. Но мы сделаем все, чтобы его спасти. И вы можете в этом помочь. Но пока что нам нужно снова установить с ним связь.

Глава 18

Все случилось почти одновременно.

Каетан взглядом охватил жуткую коллекцию и уже знал, что тел ровно восемьдесят три – двадцать четыре стояли, опираясь о стену, тринадцать, тоже под стенами, сидели на корточках, обняв колени руками. Остальные неподвижно левитировали на разной высоте в гроте, а сила, удерживавшая их в воздухе, чуть подрагивала, потому тела чуть меняли свое положение, словно привязанные воздушные шары под дыханием ветра.

Привязью были их глаза, вернее, то, что из них вырастало. Толстые белые шнуры, скрученные из пульсирующих волокон, выходили из глазниц людей, обычно расходясь под острыми углами, чтобы попасть в глаз другого несчастного. Они создавали сложную конструкцию, похожую на «кошачью колыбель», плетение из веревочек, которыми играются дети, перебрасывая сплетения с руки на руку.

«Они отберут твои глаза». Теперь Каетан понял, о чем на самом деле говорил стражник территории Дракона.

Люди были голыми и все еще жили. Широко открытыми ртами они тяжело хватали воздух, но тела их казались упитанными, без малого толстыми, а на натянутой коже были видны следы стекающей мочи, кала и рвоты. На дне пещеры лежало и несколько скелетов, и уже подгнивающих трупов. Вонь снова ударила Каетану в нос.

Люди шептали. Не все одновременно и не все одно и то же. Некоторые только постанывали, другие бормотали некие мелодии или выкрикивали непонятные слова. Сквозь этот шум пробивались несколько голосов, которые монотонно произносили долгие последовательности чисел или оборванные куски фраз:

– …ноль-один-ноль-ноль-ноль-один, ноль-один-ноль-ноль-один-один, ноль-один-ноль-один-один-один…

– …возрастание, возрастание, возрастание, возрастание, возрастание…

– …шесть, девять, три, девять, девять, три, семь, пять, один, ноль…

– …отражение f имеет только одну постоянную х ноль, проходит через высоту треугольника по закрытому пути из голоморфической функции для произвольной совокупности борелевского А…

– …восемь-один-два-восемь, три-три-пять-пять…

– …возрастание, возрастание, возрастание, возрастание, возрастание…

– …не понимаю… рассчитываю… не понимаю… результаты понимаю…

В этом смешанном бормотании, словно на дне звукового колодца, Каетан услышал еще один голос, бесконечно повторяемое слово:

– …помогите, помогите, помогите, помогите…

Теперь он видел больше подробностей. Шнуры, выходящие из человеческих глазниц, были крепко натянуты, почти невозможно было заметить их провисания под силой гравитации – и порой они напрягались еще сильнее, тогда по ним шла едва заметная волна, легкая вспышка. Когда эта пульсация добиралась до человека-узла, тот на миг напрягался, сжимал кулаки, подтягивал к груди колени, поджимал стопы, прерывал бормотание, порой чуть-чуть двигал головой. Потом расслаблялся снова, успокаивался.

Каетан сделал несколько шагов внутрь каверны. Теперь он внимательней смотрел на стены. Те сохраняли природные неровности, но в расположении скальных уступов и щелей была некая повторяемость. Тени создавали большие пятна, с виду бесформенные, но при более внимательном взгляде напоминавшие фигуры, которые дети вырезают из картона, чтобы на уроке геометрии клеить из них модели фигур. Но здесь, похоже, были не кубы или параллелепипеды, а конструкции куда более сложные. Но Каетан понял, что у него нет никаких проблем с тем, чтобы представить эти фигуры – архимедовы призмы, из которых вырастают маленькие кристаллы следующих фигур; антипризмы, чьи треугольные стены входят в сквозные отверстия; конусы, сросшиеся с цилиндрами.

Но когда он для пробы усилил защиту мантрой, вдруг перестал замечать в тенях пещеры какие-либо симметричности, а картинки странных фигур исчезли из его мыслей.

Это чуждая магия. Она влияла на геометрическую симметрию окружавшего пещеру живого мира. Она могла менять вероятностность, когда Каетан подбрасывал шишки. Она дала ему умение быстрого счета и молниеносного сопоставления чисел, а только что – еще и способность пространственного представления геометрических конструкций.

Он увидел также и машину Черных.

Посредине комнаты стояла ступенчатая пирамида, перевернутая основанием кверху. Ее горло было метра три шириной, из него вырастали пучки эфирных веток, тянущихся кверху, к плененным телам.

Вниз же стекала магия. Неизвестная Каетану как по форме, так и по силе, она опиралась на основу чужого Плана, высосанная из людей амбра с запахом, раздражающим эгиды географа. Чары Дракона.

Люди, соединенные живыми шнурами измененных глаз, были ее усилителями или защитой. Инструментом либо губительным результатом. Работающим процессором или скотиной.

– Это помпа…

Он не закончил. Атака началась со всех сторон. Чужая сила ударила в кадабровый доспех, а из темноты к нему метнулась полупрозрачная фигура. Дракон.

У него не было формы, он не был живым. Кажется. Он вынырнул из стены пещеры, материализовался в воздухе, вырастал из глазничных шнуров.

Дракон был роем кристаллов, полупрозрачных глыб – многогранников, торов, шаров, – и все они кружили друг вокруг друга, меняя формы и пропорции. Феерия вспышек, подчиняющаяся законам неизвестной динамики; вращающиеся объекты создавали конструкции высшего порядка, как звезды придают форму галактикам. В воздухе возникали колоколоподобные туши, состоящие из кружения и проблесков; параболоиды, чьи края невозможно было заметить в темноте; калачеобразные, но куда сильнее, чем эти хлеба, свернутые потоки кристаллов.

Но не из минералов – алмаза или стекла – состоял Дракон, потому что его молекулы без проблем проникали в человеческие тела, входили в стены пещеры, чтобы вынырнуть в другом месте, проникали друг в друга, поглощались, соединялись.

Чужая сила ударила в защитные поля Каетана с силой, которую он не ощущал уже давно: почувствовал, как немеет его тело, словно миллион микроскопических часиков затикали у него под кожей, тактируя пульс его крови, пытаясь синхронизироваться и с напряжением мышц, и с мыслями.

Нечего было ждать, он не мог полагать, что сумеет договориться с этим… чем-то…

Он еще не знал, что такое этот Дракон. Существо ли он из другого мира, или только его тень, что проникла сюда и изменила материальную реальность Плана Земли согласно своим образцам. А может, это оборудование, конструкт, робот-охранник, поставленный своими создателями, чтобы тот следил за точкой Пробоя? Или же это сила, физическое воздействие из другого Плана, соответствие земной гравитации или электромагнетизма? Или только ее отражение, символ, представление, как символом является нарисованная на бумаге стрелка вектора.

Метель не стихала, кристаллы, вращаясь вокруг изменчивых центроидов, окружили Каетана, отрезая ему путь к выходу из пещеры; он почувствовал, как циклон сжимается, как его энписы слабеют, как боевая мантра замедляется. Что-то странное происходило с его зрением, картинка начала распадаться, крошиться, делаться зернистой, словно реальность охватывал пикселиоз.

Он начал терять время. Сначала от него убегали наносекунды реальности, потом уже микросекунды. Непросто было сориентироваться, что это происходит. Свет проходит километр быстрее, чем за три микросекунды, и человеческий разум не в состоянии заметить такие изменения. Но организм Каетана был погружен в кадабровые завесы, чароматы управляли сотнями заклинаний, генеририруемых доспехами, энписами, фазами защитных полей, градиентами силы. И они начали подвисать, отключаться на интервалы в микросекунды, а в их внутреннем ритме те были серьезными фрагментами времени. Автоматические рапорта шли в сознание Каетана, влияли на силу его мантр и выкрикиваемых заклинаний. Защитная магия человека вела себя так, словно ее реальность стробоскопически включали и выключали.

И все же он сражался. Рубанул мечом глыбу, которая подплыла слишком близко. Та зашкворчала, как кусок жира, брошенный на горячую сковороду, а потом начала трансформироваться – вмиг распалась на тысячи капелек, те разбежались во все стороны, словно телевизионная симуляция Большого Взрыва. Но сразу сошлись снова, сложились в старую форму, которая вновь закружилась вокруг Каетана на безопасном расстоянии.

Дракон снова менялся. Часть его форм принялась кружить в одной плоскости, и этот диск, словно поставленный вертикально, начал приближаться к Каетану, как гигантская дисковая пила, разрезая нанокадабровые защитные слои. К ней прыгнула Багира и пала, распластанная напополам. Пошел Муфаса и раскололся на выжженные нанокадабры, а мощные эльфийские чары превратились в пепел.

Из темноты вынырнули два кристаллических шара, точно такие же, как тот, который Каетан завернул в королевский платок. Размером с глазное яблоко, они повисли неподвижно, а потом медленно поплыли к лицу человека. Тела, наполняющие пещеру, задрожали, по мясистым шнурам прошли быстрые импульсы. Перистальтика Дракона. Сеть ждала новый узел. Процессор. Донора.

Каетан пал на колени и принялся молиться.

– Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum; benedicta tu in mulieribus…

Чувствовал, как с каждым словом к нему возвращаются силы, чувствовал, как собирается мощь ринграфа. Жар залил грудь. Из-под куртки, словно изнутри тела, брызнул луч света. Сильный медальон, освященная копия того, что столетия назад носил Юзеф Сава-Цалинский[22], начал ставить последний барьер, его выточенная из света форма росла между Каетаном и вертящимся острием Дракона. Узор, изображавший Богоматерь, становился сильнее, а сила, насыщавшаяся помещенными в ринграф зернами песка с полей битв старых польских королевств, начинала изменять реальность.

Кристаллы Дракона, которые вошли в это пространство, окончательно и бесповоротно рассеивались, посылая в разум Каетану видения потерянных чисел, сломанных утверждений, опровергнутых доказательств. Он не мог сравнить это драконье умирание не с чем иным, как только с чувством, которое он пережил давным-давно, когда учился. Когда он разгрызал какую-то задачу или должен был понять сложный узор. Случалось, что он находил решение – гордый и довольный – и вдруг понимал, что нет, что он сделал ошибку в расчетах, придумал доказательство со сбоем в установках, не принял во внимание какое-то исключение. Именно такие чувства – но увеличенные до границ страдания – ударяли теперь в него каждый момент времени.

Но он побеждал, последний уцелевший энписный кот давил на зубах молекулы Дракона, меч рубил его на куски, магия ринграфа нейтрализовала мощь врага.

И именно тогда черная стрела воткнулась в спину Каетана, а фаги рассеяли в ране гангрену боли.

Йегерский стрелок облизнул вторую стрелу, наложил ее на тетиву и натянул лук.

Глава 19

Пока эльф подсоединял Роберта к аппаратуре, Стефанский заканчивал давать пояснения:

– Мы не знаем, имеем ли мы дело со случайным пробоем – или с сознательными действиями чужих существ; не знаем и о том, что это за существа. Балроги? Неизвестная нам раса? Мы понятия не имеем, пытается ли эта чужая сила просто выжить или же она изучает наш мир. Важны результаты. А ими является повышенный уровень – как бы это сказать – математизации реальности. Полагаем, он строит магические информационные сети, соединяет людей, тестирует их на играх и головоломках, пожирает и использует. Топологическое чудовище. Он на нашей стороне мира, но свернут и, кажется, не проявился в полноте своих сил. А может, он где-то в другом месте, а мы видим только его эманации. Мы называем его Иксом.

– Балроги используют троичную систему, насколько я помню.

– Мы так думаем. Она неидеальна, но структурно не отличается от любой другой. Компьютеры используют двоичную систему, потому что это отвечает двум естественным логическим и электрическим состояниям – есть напряжение, нет напряжения. Десятичную систему, которая кажется нам настолько очевидной, мы используем лишь из-за случайности, потому что столькими пальцами на руках нас одарила эволюция. Но это вовсе не самая удобная система, десятка плохо делится на четверицы и терции. Потому в прошлом параллельно использовали двенадцатиричную систему, все эти копы и мендели. Просто число двенадцать легко делится на три, четыре и более сложные фрагменты. Троичная система имеет одну сильную сторону. Упрощая – если ты хочешь взвесить произвольную массу, используя наименьшее число противовесов, тебе придется использовать цепочку гирек, которая будет степенью от трех. То есть девять, двадцать семь, восемьдесят один и так далее. Этот род калькулятивной экономики, насколько мы знаем, лежит в фундаменте математики балрогов. Мы слабо знаем техники исчисления Черных, но они как-то вписаны в физиологию их организмов. Они не механизировали эту особенность, и потому у нас есть над ними преимущество.

– Которое может исчезнуть, если Каетану не удастся указать нам точку Пробоя через Завесы и Горизонты.

– Именно, полковник Гралевский.

– Начинаем отсчет! – Из размещенного под самым потолком динамика донеслись нервные голоса нескольких персон.

– Передача через сто двадцать секунд!

– Устанавливаю синхронизацию!

– Спутники на позициях!

– Боевая секция подтверждает готовность!

– Вертолеты в воздухе!

– Передача через сто восемь секунд!

Голоса становились все менее писклявыми – знак того, что Роберт менял положение в пространственно-временных координатах, синхронизируясь с техниками.

– Вы готовы, полковник? – Эльф быстрыми движениями руки еще раз проконтролировал положение электродов и трансмиттеров, которые охватывали голову и грудную клетку Роберта.

– Да, гото-о-о-ов! – прошептал человек, протянув последнее слово. Отвары потихоньку начинали перехватывать контроль за его телом, погружая сознание в наркотический транс, открывая чувства и усиливая синхрон с эльфийской аппаратурой. Ему даже перестала мешать резная спинка кресла, тем более что он уже знал, зачем деревянные углы врезаются в тело. Знал, что, когда начнется передача, они выпустят эфирные щупальца, которые проникнут в мышцы и подключатся к меридианам тела, качая его ауру из этих природных энергетических линий.

– Удачи, полковник. Во славу Родины. – Грендор Майхшак отсалютовал и вышел из помещения.

– Во сла-а-а… – хотел ответить Роберт, но уже не смог. Глазами с расширенными зрачками он наблюдал за изменениями, которые начали происходить с выложенными медью стенами помещения.

Включились эфирные насосы, сила потекла по проводам: невидимым, только на стыках порой искрило, и там появлялись искры магии – вырастали и моментально увядали крохотные цветочки, выстреливали микроскопические протуберанцы света, на миг высвечивая остаточную картинку из других Планов. Все это длилось доли мгновений, на этом невозможно было остановить взгляд, внимательно присмотреться.

Роберт только фиксировал, как нанокадабровые волны проникают в его тело и наполняют его, как гипсовую форму. Чувствовал чужую силу в разуме, мелькающие перед глазами воспоминания и повествования.

Важнейшие, связанные с Каетаном. Приятные минуты из прошлого, совместно проведенное время, игры и разговоры. Гордость, когда Каетан делал военную карьеру, а о его подвигах писали в секретных рапортах. Радость, когда королевские сыновья признали Каетана другом.

Машина не коснулась дурных и печальных воспоминаний, образов смерти и бунта, времени ссор и молчания. Не они были сейчас нужны.

Эта позитивная энергия потечет по усилителям, потом – в передатчики, те же вытолкнут ее на орбиту, чтобы спутники могли перебросить ее на Западные Кресы Речи Посполитой, над граничными барьерами балрогов, над Европой, зараженной черной силой, прямо в сознание того, кого они касались: Каетана.

– Триангулируем!

– Король подтвердил согласие!

– Вертолеты вышли за реку!

– Флот всплывает.

– Он умирает! Он умирает!

– Передача через двадцать секунд!

– Пастухи облаков в дороге!

– Внимание, начинаем!

* * *

Каетан упал на колени. Боль парализовала его тело, и это было лишь начало. Через миг рана расширится, кости начнут ломаться, кожа отойдет от мышц, словно ошпаренная кипятком. Фаги поразят организм и разум изнутри. Опираясь на руки, он видел близящуюся грань кристаллической машины Дракона, чувствовал, что вторая стрела летит к его незащищенной спине, слышал плач, сигнализирующий об окончательно прожженных эгидах. Сияющий ринграф гас и уменьшался.

Он хрипло вскрикнул, вопя последние слова молитвы затем лишь, чтобы уберечь свой разум, чтобы гаснущие мысли не перехватили йегеры, чтобы не пленили их в черных кристаллах, которые станут яйцами для новых симбиотических червей. Он хотел умереть в сознании, уйти свободным, хотел…

Он хотел жить!

Он не закончил еще так много дел!

Он почувствовал текущую силу. Сначала один импульс, продирающийся сквозь завесы, выстроенные балрогами, но и сквозь силу Дракона. Потом – все слово.

Каетан!

Он знал этот голос. Отбросил его в гневном бунте, оставил позади себя, не хотел его слушать. Но ведь он знал, да, он хорошо знал, что этот голос спас его много лет назад, дал ему любовь и опеку, что он всегда тосковал по этому голосу.

Каетан!

Отец!

Встань!

Сила потекла верткой струей – подвешенный над укрытием Дракона спутник испускал ее, выжигая свое ядро, тянул из других спутников, из астрологических раскладов, выстроенных на далеком Марсе символов, из Роберта.

Встань!

Багира прыгнула, прерывая полет черной стрелы, схватила ее пастью, разломила зубами. Кинулась к йегерам.

Нанокадабры засверкали вокруг тела Каетана, торчащая из его спины черная стрела вдруг начала трансформироваться, расти, расщепляться, меняться за несколько секунд в магический тотем, нанокадабровое гусарское крыло, выстраивая свой собственный охранный щит.

Снова засиял ринграф, заслонил Каетана спереди.

Зарычал лев. Тигр ожил, чтобы помочь пантере.

Каетан встал с земли и поднял меч. Потянулся к поясу за эльфийским платком, вытряхнул из него пепел от кристаллического шарика, произнес заклинание. Материя принялась расти и делаться твердой, превращаясь в щит с четырехдольным полем, бело-красной шахматной доской.

Встань!

– Я стою, отец. Уже стою!

Подтверди положение!

Он и так был раскрыт, мог не ждать дальше. Стянул с запястья амулет, кинул на землю. Быстро прокричал заклинания. Браслет тотчас принялся изменяться, формируя органическую форму – деревце бонсай из чар, натянутых на саму основу земного Плана. Деревце это росло, зрело, собирая энергию.

Эфирные конденсаторы напряглись внутри азимулета, как набухшие вены.

– Связь! – Каетан произнес последнее слово-ключ. Короткое. Быстрое. Невозможное для блокировки йегерами.

Азимулет плюнул энергией, эфирный снаряд полетел к орбите и дальше, передаваемый выгорающим спутником – в Варшаву. Резал завесы Горизонта, продирался сквозь барьеры текучей географии, проедал в пространстве узкий туннель. Соединения, по которым можно будет найти дорогу к месту, до той поры скрытому от глаз людей Завесами, мира, перечарованного во времена Большой Войны.

Королевский географ выполнил свою миссию.

Глава 20

– Доктор, что с полковником Гралевским? – Грендор Майхшак с беспокойством смотрел на пульсирующие огни ОРИТ-ной аппаратуры[23], мониторящей состояние Роберта.

– Слабеет, но пока держится. Вам нужно будет прерваться в течение трех-четырех минут. Сумеете?

– Не знаю. – Эльф обернулся к консоли связников. – Что у вас?

– Поддерживаем непосредственное соединение, собираем терабайты данных в секунду. Все еще идут новые.

– Важные?

– Бесценный материал, – сказал Стефан Стефанский, приглаживая волосы и даже посапывая от возбуждения. Лица его невозможно было разглядеть, поскольку его почти заслоняли большие очки, на которые шли доклады от дешифровщиков.

– Стратегия? – Следующая консоль, два эльфа и человек, работающие в почти двукратном ускорении.

– Даем ему обратные формулы. Есть проблемы с кодированием, пропускная способность канала слишком мала.

– На чем вы базируете поддержку?

– Модифицируем защитную магию, мы перестроили его щит, нам удалось собрать в кучу энписов.

– Что еще можете сделать?

– Немного.

– Знаете, где это?

– Километров семьсот от Одера. Вертолеты дойдут на пределе, огромный риск.

– Воздушная кавалерия сделает все, чтобы спасти Каетана Клобуцкого. Они ему задолжали после того дела с графом.

– И все же я полагаю, что мы не должны рисковать.

– Я согласен с анализом. Сажайте их на базы.

– Мы оставим его? – Стефан Стефанский вскинулся, подскочил к эльфу, принялся размахивать руками перед лицом. – Оставим?! Не о таком мы говорили с Робертом! Не…

– Доктор, успокойтесь, – спокойно сказал эльф. – Мы не оставим его, просто не можем использовать вертолеты. Есть другие способы.

– Но ведь…

– У меня есть анализ первых передач! Много данных! – крикнул вдруг связист. – И… О Боже…

О Боже…

– Что там?! – Грендор Майхшак подскочил к человеку.

– Мы промеряли градиенты силы вот по этим записям. – На экране появилась картинка удаленного от них на сотни километров леса, а, скорее, того, что от него осталось после случившейся много лет назад битвы.

– Что это?

– Поле боя. Балроги тут атаковали Икса. Он высосал их, как сок через трубочку, тут, тут и тут. – На экране высвечивались новые и новые красные точки. – Там есть их эфирная скорлупа. Пустая.

– Это значит, что…

– Что Икс владеет сильной магией. Что у Каетана нет и шанса даже при нашей поддержке.

– Доктор?

– Две минуты. Может, чуть больше.

– Связь?

– Мы уже выжгли три спутника. Самое большее, можем позволить себе еще один.

– Доктор Стефанский?

– Это бесценный материал для наших аналитиков. – Мужчина уже успокоился, отвечал тихим решительным голосом. – Мы улавливаем основу нового Плана. Каждая минута передачи важна.

Установилась тишина. Все смотрели на шефа операции, на майора Грендора Майхшака, эльфа Ордена Пи.

– Продолжаем миссию. Усилить поддержку географа. Удерживать соединение так долго, как только сможем. До выжигания спутника либо до смерти офицеров.

– Прошу подтвердить приказ, – спокойно произнес врач.

– Продолжаем миссию до выжигания спутника или до смерти офицеров.

* * *

Дракон рос и делался мощнее; наверняка уже просчитал, что Каетан не просто еще одно потенциальное звено в сети, что его может оказаться куда труднее подчинить, что он строптивей предыдущих, что это представитель другой силы. Просчитал также и йегеров, рабов своих старых врагов, с которыми сражался годы назад. Проанализировал возможность их случайного одновременного появления и высчитал, что прежних алгоритмов уже не хватит. Начал итерации своих модулей, гомотетический рост. Сеть человеческих тел парила корпускулами формул, твердых доказательств, однозначных утверждений многочленными сериями.

Дракон рос и делался страшнее.

* * *

Дракон рос и делался страшнее.

А ведь против Каетана были еще и отряды йегеров. В реве их боевых криков он чувствовал инъекцию силы, безоговорочную поддержку, которая приближалась, нарастая на реальности, как рак на здоровых тканях. Это балроги вышли из своих логов, весь помет выполз в мир из эфирных берлог. Тут происходили слишком важные события, чтобы они могли доверять своим черным янычарам. Фаговая магия ползла к Горе Дракона, как слой плесени, пожирая жизнь и чувства.

Она уже знала, кто такой Каетан, уже атаковала его. Образы матери и сестры ворвались в его сознание, крик умирающей, горящей живьем женщины, всхлипы умирающего ребенка, которому карлик чужого Плана перерезал горло. И дальше, дальше – новые воспоминания, собственные и пересланные из сознаний, гаснущих в боях, в которых он не принимал участия сам. Друзья-кадеты, что гибли в гарнизонах, рассеянных по всем Западным Кресам. Односельчане, от кого он сбежал и на которых пала месть йегеров. Йохан, глупый владелец большой птички, невинный предатель. И другие, так много, так много, кто умер рядом с ним затем, чтобы он мог выполнить свою миссию.

Балроги близились и делались страшнее.

* * *

– Есть сигнал! – крикнул вдруг Грендор Майхшак. – Парень крут! Соедините меня с гетманом!

– Заберите его оттуда!

– Это зависит только от него.

– Он справится?

– Не знаю, не знаю.

– Соедините с гетманом. Немедленно!

– Слушаюсь!

* * *

Правда, Дракон атаковал и йегеров. Кристаллы его тела пробивались сквозь фаговые щиты и проникали в тела Черных. Йегеры умирали молча, проваливаясь в себя, словно их всасывала внутренняя черная дыра, созданная фрагментами драконьей туши. Геометрическая структура пространства свертывалась.

Каетан сражался, хотя не мог выиграть. Не здесь и не сейчас. Не в одиночестве. Не с текущими сквозь темноту балрогами и не против силы, которая годы назад победила такой же отряд в одиночку.

Но он бил мечом кристаллическую тушу, останавливал энписами йегерские стрелы, молился. Сражался за каждый миг жизни, словно бился за вечность. Ему нужно было получить еще так много информации. Вопросы появлялись, как тихий шепот на границе восприятия, словно не желая мешать работе разума, сконцентрированного на борьбе за жизнь. Но они оставались в его мозгу, возвращались, из-за них ему приходилось искать ответы. Он уже понял, что это сигнал снаружи, что он получает помощь, но и очередные задания, то, что он должен сделать в последние минуты своей жизни.

Он это понимал. Был королевским географом, исследовал чужие миры. Был воином долгие годы, сражался с врагом. Был ребенком, у которого Черные забрали близких. А потому он сражался каждый миг и пытался дать ответ на вопросы.

В союзе ли балроги с чужой силой? Нет, неизвестно, некогда они сражались друг с другом, но долгие годы пребывали в мире. Может, они договорились, вступили в союз? Черные кормят Дракона людьми, а он дает им свою силу.

Как она действует? Я не уверен, но наверняка математизирует мир, влияет на физику и биологию, увеличивает силу просчитанности, меняет градиенты вероятности.

Что делают с Драконом балроги? Похоже, они не строят ничего вблизи от логова Дракона, возможно, собирают эту силу, складируют, пересылают дальше на запад, чтобы использовать для потребностей своей фаговой магии.

Достигли ли они уже чего-то? Не знаю.

Каковы их планы? Не знаю.

Что такое Дракон? Не знаю.

* * *

Спутники присылали картинку, фотографии истинной географии, сканы основы, отражения других Планов. Теперь, когда магия географа прорвалась сквозь Завесы и указала дорогу шпионским чароматам, карта таинственного места развернулась на настенных экранах в штабе гетмана.

По мере координации и подтверждения данных на мониторах вырисовывалась гора в форме правильной пирамиды, ведущие к ней дороги, пространства, опустошенные старыми битвами, человеческое поселение, база йегеров.

Внутри горы пульсировала красная точка, обозначавшая место проникновения Плана Икса на Землю. Штабные компьютеры пытались измерить его и проанализировать, сравнить с известными силами из других миров, масштабировать. Одновременно проверяли, присутствует ли такая сила где-то еще. И вскоре были открыты новые импульсы – три тонкие нити, идущие от месторасположения Икса на запад, вдоль горных подножий, к небольшим строениям.

Спутники напрягли зрение.

Здание было погружено в землю и оберегаемо сильной фаговой завесой, так что его можно было принять за логово или цейхгауз балрогов, за подсобное помещение или за амбар. Но это была маска – к дому вели три красные нитки, тоже зашифрованные защитным орнаментом. Это был склад, коллектор, накапливающий магию Икса.

Спутники снова увеличили масштаб, охватили пеленгом большее пространство. Красная точка моргала теперь едва ли не на краю их поля зрения. Маленькая точка чужой силы медленно передвигалась на запад, под охраной. Если бы не произведенный изнутри пробой Завес, ее бы никогда не обнаружили.

Транспорт. Баллон чужой силы, полученной внутри горы, который везли в Геенну – в сердце Европы балрогов.

Математика. Выкачанная из основы чужого Плана, переформированная, чтобы ее можно было использовать на Земле, сгущенная и плотно упакованная в контейнеры.

Что случится, когда балроги овладеют ею?

Конец. Весь мир превратится в Геенну.

* * *

– Балроги выдвинулись!

Эльф подскочил к монитору.

– Вся стая! Идут на Каетана!

– Анализ?

– Вооружены. Растут, тянут силу из внутренних башен. Мощные разряды.

– Это все – против Каетана?

– Может, они не знают, какие у нас там силы?

Грендор Майхшак замер, сгорбленный, с выставленной левой ногой, с присогнутым коленом. Ему наверняка было неудобно так стоять, но эльфы часто застывали, когда о чем-то напряженно размышляли. Одновременно он удаленно оперировал панелью связи – коды безопасности сами выплывали на экран, очередные окна появлялись и гасли, передаваемые силой разума секретные шифры запускали контрольные процедуры. На экранах появлялись очередные фигуры – эльфов, людей в звании не ниже полковника.

Майхшак вздрогнул, возвращаясь в реальность.

– Господа, вам известна ситуация, – начал он без вступлений и приветствий. – Я предлагаю провокацию. Если балроги идут сражаться с Иксом, нам это не помешает. Если нет, то мы можем их к этому склонить. План-минимум – уничтожение их систем и линий передачи.

– Не слишком ли далеко это для нас? – спросил Михаил Снегов, командир Первой воздушно-десантной бригады.

– Вертолеты доберутся, но назад, скорее всего, не возвратятся.

– Понимаю. Выполним. – В голосе генерала не было и следа эмоций. Он, сын беженцев из Санкт-Петербурга, возвращался уже из многих безвозвратных битв.

– В этом не будет необходимости, мы используем флот. Ваши люди, возможно, должны будут помочь географу. Нужно поднять всю границу, – произнес гетман Эль-Галад. – Битва может быть серьезной.

– Да, гетман.

– У нас дефицит спутников, – включился в разговор доктор Стефанский. – Нужно будет передвинуть несколько. На востоке могут быть проблемы.

– Кадабровая трансляция? – спросил Майхшак.

– Мы можем послать эльфов, пять или даже шесть. Для людей – слишком далеко, – ответил Снегов.

– Этого хватит? Поверят ли балроги, что мы хотим перехватить Икса, и решатся ли его уничтожить? Шведович? – тихо спросил гетман.

– Это возможно, – отозвался последний из собеседников, профессор полковник Ежи Шведович, шеф психологических служб Войска Польского. – Я полагаю, что план майора Майхшака хороший.

– Мы многим рискуем, мы не готовы к войне, не было эвакуации.

– Мы не знаем, удастся ли нам провести туда еще одного человека. И когда. Пока Каетан на месте, мы можем действовать.

– Мы потеряем немало людей, генерал, ваших лучших людей в вероятной операции. – Гетман обратился к Снегову.

– Мы уже их потеряем, – ответил генерал, – если Каетан погибнет.

– Но он, – спокойно сказал гетман, – имеет шанс на отступление. Единственный.

– У нас минута! – нервно крикнул Стефан Стефанский. – Потом мы потеряем Гралевского и Клобуцкого.

– Данные идут! – доложил один из связистов. – Географ все время передает!

Наступила тишина. Гетман Эль-Галад, предводитель армии Королевства Польши, молчал. Кузен короля, маг. Он одним словом убивал балрогов. Одним жестом удерживал от взрыва вулканы. Одной мыслью защищал жизнь людей целых городов. Католик. Муж человеческой женщины. Любитель воздушных змеев и игрушечных железных дорог. Поэт. Кузнец.

Он молчал, взвешивая последствия своего приказа: смерть сотен солдат, панику на границах, цену запуска военной машины, а прежде всего – риск, что конфликт вырастет и что это весьма плохой момент для начала новой войны.

– Да. Начните с вызова там дождя. Это их немного замедлит, – сказал он наконец, щурясь и рассылая во все стороны ментальные приказы. – Поднимайте армию. Мы должны это сделать.

– Роберт Гралевский умирает, – сказал еще Стефан Стефанский, прежде чем все участники совещания разошлись.

* * *

Пришел последний приказ:

Убегай! Убегай!

Он чувствовал, что разум отца гаснет, а внешняя поддержка слабеет. Та уменьшалась постепенно, ослабляя связки заклинаний. И хорошо – если бы оборвалась резко, как вышедший из зоны покрытия телефон, было бы куда хуже. В долю секунды охраняющие его энписы могли распасться, запетленные защитные мантры – оборваться, а градиенты запорных полей – снизиться до уровня, который дал бы черной магии пробиться.

Быть может, там, в Варшаве, уже добились, чего хотели? Или пока что нет, но предчувствовали разрыв контакта и хотели дать ему шанс на возвращение? Неважно. Теперь уже он мог подумать о себе.

Он свернул поля, подпустил Дракона поближе, позволил подойти йегерам. Чтобы вырваться отсюда, ему нужно было разыграть все с идеальной синхронностью.

Когда вертящаяся глобула кристаллов рвала последние его эгиды, он нанес удар. Прикрыв спину ринграфом, а бок – щитом, прыгнул в глубь грота, к одному из тел в сети Дракона. Сунул меч в ножны, сложил пальцы в мощном ката и послал перехватывающие чары. Из кончиков пальцев выстрелил энпис, черно-белая ласточка с металлически лоснящимися крыльями и с бусинками глаз, искрящимися огнем. Юла. Она помчалась как вспышка, прорезая кристаллы Дракона так, что те разлетелись, будто крупные капли воды, и воткнулась в лицо человека из сети. А потом проникла в него.

Тогда Каетан выписал ладонью в воздухе слово заклинания – на миг оно ярилось красным, с характерным шрифтом, который звался «солидарицей», самым мощным и редко используемым[24]. Толкнул чары к узлу сети, уже нарушенному кадабровой ласточкой.

Нет, он не верил, что сумеет уничтожить Дракона, но ему необходимы были время и спокойствие. Спокойствие – чтобы направить силы против второго врага. Время – чтобы приготовить ритуал перехода. Он вытягивал силу из основы, чувствовал, что заимствует слишком много энергии, что берет ее в долг, а это могло закончиться утратой контроля над энписами, эгидами и собственным телом. Но он должен был торопиться.

Сеть затряслась, люди в ее узлах начали кричать. Извивались в своих невидимых гнездах, взмахивали руками, рефлекторно поджимали и выпрямляли ноги. Словно их залила волна воды, а они начали тонуть и теперь отчаянно пытались вынырнуть на поверхность.

Человек, инфицированный нанокадабрами, кричал громче прочих и трясся с такой силой, что раскачал оба шнура, что выходили из его глазниц. Голову его окружило синеватое свечение, потом поползло, будто газовый луч, вдоль шнуров. Те же начали дрожать, виться, разбухать в местах, через которые проходил огонек. Потом огонек этот добрался до второго человека, потом до еще одного, и лица их охватило синим жаром. Огонек снова разделился и побежал дальше.

– Простите, я буду за вас молиться, не могу вам помочь, простите! Бог с вами! – пробормотал Каетан, снова потянувшись за мечом.

Тушу Дракона охватил хаос. Кристаллы разлетелись во все стороны, сталкивались, теряли прозрачность и четкую форму. Атака на сеть, что их поддерживала, удалась, чудовище из другого Плана утратило единство и контроль над своими движениями, как утратил бы его человек, чьи кости внезапно превратились в тонкую резину.

Каетан знал, что это не продлится долго, что Дракон соберется с силами, потому что одно, пусть и мощное, заклинание могло лишь на короткое время парализовать его, но не могло уничтожить. Не теряя времени, он обратил клинок к другому противнику. Его действия облегчили жизнь и йегерам. В гроте их сейчас осталось только трое. Те перестали отбивать атаки Дракона и бросились на Каетана. На это он и рассчитывал.

Послал котов, толкнул щит. Ударом меча разрубил голову одного из врагов, после блока пробил грудь второго. Краем глаза заметил, что Багира рвет глотку последнего.

Он упал на колени и зашептал заклинание. У него не было времени на настоящие ритуалы, он не располагал всеми необходимыми артефактами, а потому должен был посвятить приготовлениям больше времени и не допустить ни одной ошибки.

Почувствовал пульсацию в груди. Амулет, висевший на мифрильной цепочке, задрожал, после чего сам собой высунулся из-под куртки, повис в воздухе, как кусочек металла, притягиваемый удаленным магнитом. Ключ Перехода открывался.

Впитывал утекающую жизнь йегеров, впивался в смертельную энергию, бегущую из их ран, высасывал остатки сущности и разбухал, будто клещ.

Он был аккумулятором силы, созданием магической технологии чужого Плана, а для того, чтобы пересечь границу миров, требовал ритуалов и смерти.

– Руины Шангри-ла, отец! – тихо произнес Каетан и в этот же момент почувствовал, что Дракон, переборов инфекцию, бросается в последнюю атаку.

* * *

Это была последняя картина, что увидел Роберт Гралевский, прежде чем сознание его схлопнулось.

Темнота грота, Каетан на коленях, погруженный в молитву. Перед ним – останки йегеров. Вокруг – возобновляется самоорганизующееся движение кристаллической туши Икса. Уже успокаивающиеся люди в узлах сети. Пламень нанокадабр, сталкивающихся с враждебной магией все ближе к Каетану. Гаснущий и сжимающийся свет от ринграфа. Энписные коты, второй раз за день распадающиеся на куски.

А потом замигали лампочки ОРИТ-ной аппаратуры. Тело Роберта вдруг напряглось, чтобы тут же расслабиться.

– Мы его потеряли!

– Связь оборвана!

– Отстегните его!

– У нас есть данные?

– Шангри-ла! Кажется, это Шангри-ла!

– Начать ритуалы! Выслать отряд!

– Слушаюсь, господин майор!

В облицованное медью помещение вбежали Грендор Майхшак и врачи. Принялись отстегивать Роберта из трансферной аппаратуры.

– Он жив!

– Разум?

– Не знаю, но кажется, тут все плохо…

Глава 21

План Шангри-ла был идеальным миром для бегства. Он был узким. Каетан уже им пользовался.

Как и в прошлый раз, он приземлился в пустом пространстве, наполненном желтым густым светом – словно в небольшом подвале зажгли множество лампочек на сорок ватт, вот только свет этот слишком уж равномерно наполнял пространство, которое было непросто охватить взглядом. Только когда глаза привыкали, начинаешь различать структуру Плана и существ, тут обитающих. Освещенное пространство пересекали туннели, словно созданные из труб сияния большей или меньшей интенсивности. Они вились вокруг, будто тела огромных змей, посаженных в стеклянную посудину. Вероятно, они наполняли весь космос Плана Шангри-ла: люди смогли исследовать лишь небольшой его фрагмент, прилегающий к Плану Земли. Эльфы знали не намного больше. Ни человек, ни эльф, ни йегер или балрог, ни один инструмент, созданный их техниками, не были в силах проникать сквозь поверхность световой трубы: это были некие физические барьеры универсума, успешно сопротивляющиеся известным магиям и технологиям. Тут можно было перемещаться только вдоль туннеля, причем на не слишком большие расстояния, если ты хотел сохранить себе жизнь. План Шангри-ла наполняла неизвестная в других мирах материя, которую звали флогистоном: она парализовала магию – как фаговую, так и кадабровую, блокировала электрику и свет, потому что эти разновидности энергии слабели с расстоянием впятеро. Оставались механические воздействия – можно было ударить мечом или выстрелить, вот только и тут таинственные свойства Шангри-ла, странно работающие тут законы действия и противодействия результативно блокировали ведение боевых действий. Если говорить упрощенно, то все выглядело так, как если бы в трубе действовала чрезвычайно сильная гравитация, всегда направленная к вторгшемуся, перпендикулярно к оси туннеля. Ты хотел идти вперед – но приходилось продираться, словно сквозь кисель. Ты стрелял – пуля пролетала, может, метр, замедлялась, возвращалась к тебе. Ты рубил мечом – движение было медленным, словно ты нырял в смоле, а к тому же пространство, уплотняясь, будто губка, постоянно тянуло руку назад.

Диаметр труб Шангри-ла составлял несколько – а порой и с десяток-другой – метров, и человек мог свободно перемещаться в плоскости сечения просто силой воли. Но чем больше он приближался к внутренней поверхности трубы, тем сильнее возрастало сопротивление, а движение замедлялось, словно бы на поверхности канала находился Горизонт Событий, подобный тому, который окружал черные дыры.

Существа этого мира были кольцами света, что двигались вдоль труб, они взаимно проникали, разделялись, совали мерцающие искры внутрь туннеля. Называли их по-разному: гелионами, рингами, дождевыми червями. Каетан больше всего любил определение «хула-хуп».

Внутри главных туннелей находились также многочисленные конструкции, которые мог заметить и человеческий глаз: тонкие струны света, идущие вдоль оси главной трубы: прямо, закручиваясь, петляя, сжатые в сложные узлы. Эти объекты называли городами, хотя никто не знал, искусственно ли они созданные конструкции или естественные творения Плана Шангри-ла и для чего они служат хула-хупам. Световые существа сползали в них со стен туннелей, соединялись там, вероятно, вели за них войны. Человек не мог приблизиться к ним, как и к внутренним поверхностям главных туннелей.

Несколько по-другому было с местами, которые называли руинами. Эти световоды погасли, оставаясь теневой дырой в желтом свете, словно черные засохшие макаронины, свернувшиеся в сложные узлы, потрескавшиеся и раскрошившиеся. Мертвые. Хула-хупы обходили это пространство, а потому его, по мере возможностей, исследовали, промеряли и описывали.

Именно сюда он и должен был прыгнуть и здесь, вероятно, получить помощь.

И прыгнул.

На самом деле Пробой длится миг, но человеческое сознание никогда не привыкнет к этому процессу – оно создает картинки, эмоции, смешивает время и пространство. И Каетан, как всегда, увидел то, чего так сильно опасался. Зеленый лес, на фоне – абрис домов родного села и рядом, за пару, быть может, шагов, свою сестру – маленькую, как и годы назад, восьмилетнюю девочку, которая, однако, смотрела на него взрослыми глазами, погасшими за годы страданий и одиночества.

– Помоги мне, Кайтек, – говорила Дорка. – Прошу тебя, помоги, я жива и жду тебя. Помоги мне, пожалуйста.

Как всегда, он попытался броситься в ее сторону, протянул руку, открыл рот, чтобы крикнуть, и тогда видение исчезло. Пробой.

Ключ Перехода выжег дыру в оболочках, отделяющих чужие миры, окружил Каетана защитным коконом и втолкнул в План Шангри-ла.

Там его уже ждали. Когда он вынырнул в желтом свечении желтого Плана, почувствовал удар йегерской силы. Ослабленный законами этого универсума, но сконцентрированный именно на нем, не готовым и ослабленным прыжком. Ему некуда было бежать. Шангри-ла – это узкий План.

Это будет стычка лицом к лицу, поединок богомолов, погруженных в кисель, столкновение чудищ в мире хула-хупов, которые уже начинали заинтересованно приближаться к полю боя. Он знал, что проиграет, он мог сдержать четырех йегеров в своем мире, но не здесь, где сила его магических артефактов ослаблена. Против него будут четыре клинка и восемь рук, и какой-то из них наверняка нанесет ему последний удар.

Они приближались медленно, с двух сторон, с усилием, как тот, кто пытается идти против ветра в аэродинамическом туннеле. Каетан прикинул расстояние, а потом и сам с усилием направился в сторону пары йегеров, которая была ближе. Может, удастся их победить прежде, чем до него доберутся еще двое.

А потом желтое пространство на миг приугасло, и в трубе появились еще фигуры. Коммандос из Первой воздушно-десантной бригады имени Сосабовского[25]. Пятеро.

Каетан Клобуцкий, королевский географ, посмотрел на закрытое маской лицо ближайшего йегера и улыбнулся. Время возвращаться домой.

Глава 22

Сначала они вызвали дождь.

Планетники наслали ветер вместе со стаями тянущихся из Польши галок, чаек, стартующих с плавающих платформ Балтийского залива, чомг со Стокгольмского острова. Птицы летели волнами, зачерняя небо, свертываясь в трехмерные символы силы, наполняя воздух трепетом миллионов крыльев. На них, словно на подвижную воздушную подушку, опирались пастухи туч, магические конструкты из мира эльфов. Плыли над землей, растягиваясь на сотни метров, текучие, издали напоминающие растрепанные тучки. Планетники были шепотом материи, легким, туманным, который можно было довольно просто пробить и разорвать, но почти нельзя было уничтожить привычными средствами. Пена из воды, белка и нанокадабр, одаренная разновидностью животного разума, в некоторых аспектах настолько усложненной, что планетники были способны к самостоятельному выполнению миссии. Они питались водой из туч, могли ее накапливать, транспортировать и посылать на землю в виде дождя. Многие считали, что они, как и коты, пребывали в нескольких Планах одновременно. Они охраняли границы, часто являлись форпостами атак. Если в Королевстве вспыхивали бунты волхвов, вызванные удачными нападениями Черных на психосферу, то планетники и их тучи начинали умиротворение зараженных пространств. Плыли к охваченным карантином территориям и сбрасывали там насыщенный кадабрами очистительный дождь, в который потом входили окруженные аквараценами экзорцисты.

Сейчас бомбардировка тоже должна была начаться с дождя.

Сначала, однако, свою битву должны были провести птицы, навстречу которым с йегерской земли поднимались рои злосекомых. Загремели артиллерийские орудия, выбрасывая в воздух огонь и разрывные снаряды. Начали материализоваться люфтваффены, энписы Черных, которые должны были не столько убивать птиц, сколько разгонять силу, создаваемую их движением, сбить опору пастухов туч, заставить их упасть и сбежать.

На Северном море, в месте, где некогда лежал город Берген, вода вскипела и расступилась. На поверхность один за другим выныривали сентоку, мощные подводные авианосцы Четвертого флота ВМС США. Трехсотметровые туши бронированных кашалотоидов, морских монстров, возникших после Большой Войны, дымились серебром и нанокадабровой магией. Пойманные, прирученные и кибернетизированные, они обслуживались сотнями солдат, вели непрекращающуюся подводную войну в глубинах не столько даже с армиями балрогов, сколько с тварями, создаваемыми черными силами, и с поствоенными мутантами. Они заботились о безопасности путей связи, обеспечивали поддержку десанту или – как сейчас – воздушным силам.

В их телах отворялись платформы, с которых стартовали маленькие самолеты, бипланы, раскрашенные в яркие цвета и руны маневренной поддержки. За штурвалами всегда сидели один человек и один эльф, братья по крови, соединенные ченстоховским обетом. Машины взлетали почти вертикально, против всех законов аэродинамики, неся под корпусами круглые, ощетинившиеся шипами глубинные бомбы, способные пробивать слои скалы и магии.

Рой самолетов понесся на юг, где как раз начинался атмосферный штурм.

Пастухи дождя уже выполняли свою работу, спрядая тучи вокруг себя. Темно-серое грозовое облако ползло над Маркой, не роняя, впрочем, ни единой капли, собираясь, распухая. Планетники кружили по ее краям и тоже переформировывались, создавая внутренний скелет, поддерживающий тело нимбострата.

А когда подплыли к цели, то отозвали клубящихся под облаком птиц и спустили потоп.

Дождь парализовывал черную магию, пугал йегеров, ослаблял даже балрогов, вымывал фаги, рвал люфтваффенов.

Потом прилетели самолеты и начали бомбардировку, уничтожая сконденсированную в транспортах и подземных цистернах математику.

А потом в лишенном математики пространстве коллапсировали законы физики, а аннигиляционный шар пожрал тысячи кубических километров мира, убивая людей, балрогов, йегеров, прихватив и несколько бомбардировщиков. А возможно, и Дракона. Новая Завеса отгородила эту часть земель от реальности – непроницаемый куб выше Джомолунгмы, воткнувшийся в землю и накрененный, с черно-синими стенками, перечеркнутыми в девять полей четырьмя бороздами. Гигантский кубик Рубика, бесшумно двигающий в пространстве своими уровнями, омываемый дождем, который, как полагал кое-кто, будет продолжаться вечно.

Эпилог

Роберт Гралевский неподвижно лежал на больничной койке, с руками, вытянутыми вдоль одеяла, с чуть раскрытым ртом и с длинными, давно не мытыми волосами.

Машины вкачивали кровь в его тело, дышали за него и пытались высосать из его сознания остатки эфирной сажи.

На стуле рядом с постелью сидела заплаканная Лучия – она не подняла глаз, даже когда Каетан вошел в палату. Одет он был в гражданское, правый рукав сорочки подвернут по локоть, чтобы материал не раздражал новую татуировку, имени нового его коня – Тита.

– Добрый день, тетя. – Он сделал шаг в ее сторону, но, заметив отсутствие какой-либо реакции, остановился. – Я приехал, как только смог.

– И что тебя задержало? – спросила она через минуту дрожащим голосом.

– Ты ведь знаешь. Я должен был сделать доклад, написать рапорт. Одного карантина – почти три дня. Из меня вытряхнули мешок фагов. – Он попытался улыбнуться. Подошел к кровати, присел, коснулся пальцами холодной руки Роберта: осторожно, чтобы не задеть воткнутого в вену дозатора лекарства. – Я тут, слышишь, папа? – сказал тихо. – Я вернулся, у меня получилось. Меня вытащили оттуда благодаря тебе, папа. Прости меня, я был дураком, прости…

Он наклонил голову, прикоснулся лбом к прикрытому одеялом бедру Роберта.

– Они говорят, что он не слышит, – вдруг тихо отозвалась Лучия. – Но мне кажется, что – слышит. Когда я говорю с ним, то он порой двигает глазами, под веками… Может, это просто рефлексы… просто тик.

– Он выйдет из этого! Выйдет! Это просто вопрос времени. – Каетан повернулся к ней, протянул руки. Она не сопротивлялась, прижалась к Каетану, рыдая.

– Как ты мог?! Как ты мог его оттолкнуть?! Он тебя любил, Каетан, как ты мог?!

– Он меня все еще любит, он жив и вернется, – ответил он решительно. – Я был дураком. Но мы это исправим, поверь мне, тетя. Все исправим.

Она отодвинулась, вытерла глаза.

– Ты снова ее видел?

– Да. Слышишь, папа? – снова обратился он к Роберту. – Я видел Дорку во время трансфера. Я знаю, я уверен, что это не видение. Она была…

Он вдруг замолчал. Взглянул на лицо лежащего без сознания человека.

– Я видел новый План, привез его координаты, выполнил миссию. Папа…

Ему не привиделось. Услышал это: тихий голос, доносящийся издали, слабый, дрожащий, мыследанные, перенесенные из разума в разум.

«Я знал, что ты все сделаешь, сын. Ты ведь королевский географ. Приветствую в Варшаве».

– Папа! – крикнул Каетан, вскакивая с колен. – Я слышу тебя, слышу!

«Это хорошо». Мыслеголос все еще был слабым. «Я тут. Не ори так, а то у меня барабанные перепонки лопнут. И почеши мне большой палец левой ноги, чешется, как невесть что!»

Красный туман

Красавица и Граф

1

Против соггота лучше всего – медный крюк. Длинный и узкий, такой, чтобы вошел поглубже в тело и пробил одновременно оба сердца. В идеале – освященный, чтобы соггот не мог сопротивляться. Предпочтительней всего «Made in Poland». Там, на востоке, за большой рекой, делают лучшие крюки. Там всё делают лучше.

Географ приволок соггота ранним полднем, когда большинство людей работали в поле. Встал на перекрестке посреди села, между трактиром и башней светового телеграфа. Магическим словом он прижал своего пленника к земле и громким голосом вызвал полицейского Яна Мацещака. Тварь крутилась и стонала, молила о милосердии, обещала предать своих нынешних господ, верно служить королю и щедро всех наградить, но селяне из Карбузова были неумолимы. Кто-то побежал за солтысом, чтобы тот вынес законный приговор. Кто-то – за мясником, который держал дома медный крюк. Еще кто-то – за детьми, чтобы те всё увидели. На будущее. К науке и предостережению.

Пришла и Кренчелевская, мать Якуба, чтобы посмотреть на своего сына, превратившегося в чудовище. Она узнала его, похоже, по рыжим волосам и шраму на щеке – после оспы, которой он переболел в детстве. И, пожалуй, только по этому, поскольку лицо мальчишки уже успело превратиться в жуткую маску. Женщина принялась плакать, что-то кричала сыну. Тот даже взглянул в ее сторону, понюхал, раздувая ноздри, пронзил ее взглядом единственного стеклянно-серого глаза. Зашипел, выворачивая губы, обнажая ядовитые клыки. Этого она не вынесла. С плачем бросилась к согготу, и если б не удержали ее сильные руки мужчин, наверняка припала бы к нему, пытаясь обнять и погладить. И тогда бы тот ее убил. Подруги вовремя вывели женщину из круга, все время чертя на груди знаки креста, счастливые, что это не их дети перешли на службу балрогам.

Географ не обращал внимания на подобное замешательство и терпеливо ждал. Он успел сломать согготу ноги, чтобы тот не сбежал, и раздробил пальцы на руках, чтобы не сумел сложить никаких заклинаний. Также затянул на его голове невидимый аркан, что до крови врезался в череп и давил на скулы.

Географ был одет в зеленое: камуфляжный мундир-хамелеон, какие использовали польские коммандос, он прикрыл эльфийским плащом. На шее он носил амулет, подвешенный на мифриловой цепочке. В ольстере на правом бедре сидел скорострельный пистолет-пулемет, на поясе справа покачивались украшенные янтарем ножны меча. Лицо у него было молодым, но морщинки в уголках губ, внимательный взгляд, легкие узоры эльфийских защитных татуировок на щеках позволяли любому, кому хватало разума, понять, что мужчина этот – вовсе не неоперившийся юноша.

– Приветствую вас. – Селяне расступились, пропуская солтыса. – Уже знаю, что вы доставили нам эту погибель.

– Приветствую, Ежи. Я угадал? – Географ говорил тихо и спокойно, но за изнанкой всякого произнесенного слова чувствовались напряжение и усилие. Он не прекращал контролировать магию соггота, нейтрализовал ее силу.

– Да, это наш парень, мать его признала. Страшное, страшное дело. Не знаем, когда он перешел на их сторону, не знаем, с каких пор он изменился.

– Когда в последний раз кто-то из вас с ним говорил?

– Пару дней назад он еще нормально ходил по селу, урожай собирал. Во имя Отца и Сына, вот так запросто по селу ходил… – повторил испуганно солтыс, словно только сейчас до него дошло, в какой опасности были и он сам, и его селение. Перекрестился, а соггот тихонько застонал и рванулся в виртуальных узах. Географ глянул на него, затянул аркан так, что невидимая веревка перерезала глаз соггота. Брызнула липкая жижица, а тварь упала на землю без чувств. Четыре руки ее судорожно подергивались, украшенные когтями стопы драли старый асфальт.

– Я поймал его во время ритуала. Похоже, он кого-то убил, поскольку рядом было тело. У вас в селе никто не исчезал?

– Нет, не в последнее время. Может, похитил кого из Заграничья, они ведь и своих убивают.

– Возможно, возможно… – задумался географ. – Ну ладно, не станем терять времени. Есть у вас инструмент?

– А как же, есть, – ответил солтыс, а потом смешался, замолчал. Потом тихим и неуверенным голосом добавил: – Но мы не можем его убить. Мы получили приказ из гарнизона. Всех пойманных согготов надо доставить туда живьем. Так, может, ты его просто насадишь на крюк?

Последние слова солтыс произнес и вовсе тихо, смешавшись под взглядом географа. Приказ есть приказ. Армия держит гарнизоны на пограничье, следит за дорогами, присылает еду на молодой месяц, а докторов – дважды в год. Потому было ясно, что приказ придется выполнять. Только отчего именно ему приходится сообщать об этом страшному, вооруженному, владеющему мощной магией человеку? Человеку, который, продолжая вести разговор, все время контролирует соггота силой разума – тварь, выродка, слугу черных йегеров. Человеку, который – о чем солтыс знал прекрасно – не слишком-то любит контактировать с регулярной армией. И армия отвечала ему полной взаимностью.

– Господин, – продолжал солтыс, – мне уже пришлось отдать поручения.

Он непроизвольно взглянул вверх, за спину географу. Мужчина тоже оглянулся. На сигнальной башне как раз разожгли небольшой костер, и военный полицейский начал передавать сообщение.

– Если патруль в нашем повете, то прибудут сюда еще сегодня. Господин, до того времени тебе придется удерживать соггота, а то сами мы не справимся.

2

Небольшой конвой добрался до заставы Корнеево сразу после восхода солнца. Едва пурпурный свет окрасил местность, активизировались дневные охранные системы базы. Первыми проснулись скворцы, целая стая их слетела с окрестных деревьев, закружила над головами всадников, полетела к посту. Несколькими минутами позже конвой миновал стоящие по обеим сторонам дороги менгиры. Меж камней сначала въехал командир отряда, эльф в звании ротмистра. В его белоснежных волосах заплясали искорки нанокадабр – это врата просканировали пришельца и отворились. Потом сквозь них проехали двое кавалеристов, упряжка, тянущая повозку с медным, напоминающим гроб сундуком, после – еще четыре солдата. Наконец врата миновал пеший мужчина, одетый в зеленое. Когда он оказался между менгирами, почувствовал щекотку в ладонях и на щеках. Легкую, почти ласковую, будто прикосновение кошачьей шерсти.

Он непроизвольно прошептал защитное заклинание, словно желая добиться того, чтобы менгиры просканировали его по-настоящему. Слишком часто он касался злых созданий, чьи следы наверняка остались в его ауре.

Вскоре они увидели первые ряды бункеров и стволы крупнокалиберных пулеметов, а на их приветствие из замаскированного придорожного пропускного пункта вышли трое солдат. Спокойно встали поперек дороги и подождали, пока конвой приблизится. Командир поста небрежно отдал честь ротмистру, тот ответил настолько же неформальным жестом.

– Привет, Генрих, – сказал эльф, соскальзывая с седла. – Рад видеть тебя снова!

– Привет, Гардан! – Командир стражи широко улыбнулся. – И я рад, что ты приехал!

Они пожали друг другу руки, похлопали по спинам, обменялись парой замечаний о твердых седлах, о погоде и о жратве на дальних заставах (во всех этих вопросах мнение их было схожим – и военному интенданту оно навряд ли пришлось бы по нраву). Потом стали говорить потише, Генрих задал несколько коротких вопросов, эльф ответил, лишь раз глянув в сторону медного сундука и зеленого пешего. Покивали, побормотали что-то еще, снова пожали друг другу руки. Гардан взобрался в седло, и отряд отправился дальше.

Вскоре они добрались до центральной площади заставы Корнеево. Квадратную, мощеную, ее окружали низкие бетонные здания. Западную сторону намечал фронтон неороманского костела, тысячелетней святыни, выстроенной так, чтоб та могла выполнять функции как сакральные, так и защитные. Маленькие окошки домов были забраны густой сеткой, защищающей от злосекомых, а во всю стену – тщательно нанесены спреем защитные мотивы. На крышах обустроили огневые точки, контролировавшие всю территорию заставы и прикрывавшие ее при нападении с воздуха. Точно рассчитанные размеры домов и площади, углы наклона стен и большинства окон создавались согласно всем правилам искусства военного фэн-шуя: так, чтобы создать оптимальную защитную ауру. Согласно тем же правилам подвал был обустроен в северном здании, и именно туда направилась телега с медным гробом и перевозимым внутри согготом. Охрану транспорта уже взяли на себя местные солдаты, поэтому Гардан отдал короткие приказы своим людям и распустил их на постой. Сам направил коня к одиноко стоявшему посреди площади географу.

– Ну и смотри, все удалось. Соггот не вырвался из уз, никто на нас не напал, чаща нас не пожрала. Зря ты опасался.

– Зачем мы его сюда доставили, Гардан? Он уже нарушает мегалитосферу. Ослабляет вас. Нужно было его сразу убить. Не чувствуешь этого? – Географ махнул рукой, словно хотел сорвать невидимый заслон. На миг след от его ладони завис в воздухе темно-зеленой полосой, почувствовался легкий, но неприятный запах.

Конь эльфа фыркнул, нервно переступил с ноги на ногу, подковы сильно ударили в булыжник.

– Ш-ш-ш. – Гардан успокаивающе похлопал коня по шее. Склонился к мужчине. – Да, это чувствуется даже здесь.

– Тогда зачем?

– Такие у нас приказы, я уже тебе говорил. Доставлять в крепость любого пойманного измененного человека. Йегера, соггота, вандала. Любого. И от меня ты ничего больше не услышишь. Иди, получай свою награду и возвращайся в лес, географ. Там твое место.

– Получу, когда пожелаю, и уйду, когда мне захочется.

Эльф на это ничего не сказал. Дважды объехал неподвижно стоящего человека, после чего направился к командованию гарнизона.

Географ еще минутку задержался на площади, не обращая внимания на любопытные взгляды идущих мимо людей. Ему нужно было получить оплату и найти себе место для постоя.

И все же ему казалось, будто он вдыхает тошнотворную, неприятную вонь загрязненной ауры. В одном из наиболее охраняемых и безопасных мест к западу от Одера все еще чувствовался смрад балрогов и их слуг. Настолько сильный, что не мог исходить от одного соггота.

3

Говорят, мир изменяется, все плывет, а энтропия пожирает реальность. Однако есть места и сущности, из этих правил выламывающиеся.

К таким, несомненно, принадлежал и старый Ульрих Шрёдер. Сколько бы раз Каетан ни посещал Корнеево, старый баварец всегда сидел в одном и том же кресле, за одним и тем же столом, в том же самом углу забегаловки и, возможно, за одной и той же кружкой пива. Ульрих был совершенно лыс, а кожу его лица и черепа испещряли следы старых приключений – шрамы, пятна от ожогов, нейтрализованные боевые татуировки. Давным-давно, подростком, Ульрих сражался в «Гренцшютце», баварской партизанской организации, которая довольно долго – несколько лет после вторжения – продолжала сопротивляться балрогам. В конце концов, захватчики покорили всю страну, выбили или захватили в йегеры остатки партизан. Лишь единицы прорвались на восток, принеся с собой немало ценной информации и желание продолжать борьбу. Ульрих потом служил в польской разведке. Когда закончил службу, не пожелал уезжать в Варшаву. Остался на границе, настолько близко к родной стране, насколько было возможно. Сидел за тем своим столом, словно межевой камень меж двух полей – облепленный грязью, поросший травой, но четко и однозначно обозначающий границу между двумя владениями. От камня его отличало лишь то, что он любил поговорить. И неплохо владел польским, без следа чужого акцента.

– Надолго к нам, Каетан?

– Нет, на самом-то деле я направлялся в Гожув. Составить рапорт о моем последнем выходе, передать данные. На этого соггота я наткнулся случайно, но если уж его выследил, то мне надлежит награда, верно? Отдышусь денек-другой и двинусь дальше.

– Ты бы пригодился здесь – для обороны.

– Ты прекрасно знаешь, что у меня есть кое-какая работенка.

Они замолчали, некоторое время наслаждаясь горьким вкусом пива. Они сидели в углу зала, Каетан чуть отставил кресло, спиной оперся о бетонную стену, вытянул ноги. Из-под прикрытых век следил за остальными гостями забегаловки: солдатами, обитателями окрестных поселений, купцами, геомантическими инженерами. Военных, казалось, было больше, чем обычно, а гражданских – меньше. А это означало, что растет беспокойство, что селяне боятся отправляться в путь, а армия – готовится к бою. Каетан решил об этом не переживать: нынешний вечер – его, после многодневных блужданий землями, которых нет ни на одной карте, после хождения зачарованными заодерскими лесами, после сражения с согготом и, наконец, – после совместной дороги с Гарданом, высокомерным эльфом. Каетан расслаблялся.

Ульрих напротив – сидел, горбясь, за столом, сжимал кружку своими огромными лапищами, так что посудину едва было видно между пальцами. Казалось, в любой момент он готов распрямиться, вскочить, выдернуть из ножен меч и броситься в бой. Чему нисколько не мешал факт, что вместо ног у него были два обрубка, обрезанные выше коленей.

– Что у отца? – спросил Ульрих, когда посчитал, что молчание уже порядком затянулось.

– Скорее, это я должен бы спросить тебя об этом. Я ходил за Горизонт, никакой связи. Как доберусь до Гожува, возможно, свяжусь с ним. Когда отправлялся, его хоругви выступали на восток.

– Там, к счастью, успокоилось. Финны хорошо справились.

– А здесь? – Каетан повел головой, обводя взглядом заведение, а на самом деле обозначая этим жестом и само Корнеево, и все окрестные земли. – Что тут на самом деле происходит?

– Движуха, серьезная движуха, больше войск, эльфов немало появилось. Охотники ушли в чащу, были серьезные облавы. У них для такого теперь специальные отряды. Прислали еще порядком обеликсов, слышал, что ставят менгиры в нескольких поветах одновременно. Ну, и хватают тварей. Запретили убивать, только ловят и отсылают на восток. Тут, на месте, тоже держат нескольких. Движуха.

– Йегеры подбираются?

– Нет, оно, скорее, в Польше началось. В марте знаки пришли. Первая весенняя гроза над Варшавой продолжалась ровно тринадцать часов, а в радуге, которая после появилась, не хватало, говорят, красного цвета. Знак объясняли по-разному. Одни говорили, что, мол, оно к концу войны и кровопролитию. Другие – наоборот, что, мол, предсказывает поражение, поскольку красный цвет – он и на польском флаге есть, и на гербе. Другой знак пришел с севера: весенний шторм выбросил на гданьский берег гигантского кашалота, в животе которого нашли корпус подлодки ORP «Орел». Знаешь, ту, что исчезла в бою лет сто назад[26]. – Ульрих поколебался мгновение. – То была война с немцами. Слышал о таком? Потом, конечно, головизионные эксперты доказывали, что в этом нет ничего странного, что твари таких размеров сейчас рождаются в глубинах океана и что ничто уже не блокирует им путь в Балтийские заливы. Когда такой кашалот слишком приближается к одной из наших плавающих крепостей, то может наглотаться окружающей их патриотосферы и начинает нам служить. Обычно он тогда просто атакует порты Черных, но иной раз начинает мистический поиск. Ну а на этот раз он нашел ORP «Орел» и души пятидесяти четырех моряков. Но… эксперты рассказывают свое, а люди – полагают, что находка легендарного корабля должна что-то значить.

– А армия решила, что правы сплетни, а не эксперты – и теперь укрепляет границу?

– Точно. Вот только боюсь, что Черных это спровоцирует. Обеликсы еще не полностью защитили окрестности. Это ведь пока не наша территория. Если балроги ударят достаточно сильно, то проломят оборону и подойдут под самое Корнеево.

– Ты ведь никогда их не боялся, Ульрих. Долгие годы ты их бил, не зная сомнений.

– Потому что долгие годы мне было нечего терять. Они забрали мою хаймат[27], моих близких, всё. Превратили в черную бездну, во мрак.

– А теперь?

– А теперь? Теперь… – Ульрих поколебался. – Я вдруг кое-что понял. У меня есть новый дом. У меня есть новые близкие. Другие, не те… тех никто не заменит… но эти новые – они есть, они существуют… я живу среди них, хотя, как ты наверняка знаешь, большинство местных немного меня боится. Как и тебя. Я не переживаю за свою жизнь, но не хочу снова увидеть гибель хаймат. Не хочу. – Одним глотком он допил пиво. Наклонился и принялся прилаживать протезы к обрубкам ног. – Пойдем, покажешь, что интересного ты нашел в чужих краях.

– Ты ведь знаешь, что не могу.

Ульрих минуту возился с сопротивляющимися ремешками, втыкал кабель протезов в чиповые гнезда, всаженные сбоку на бедре. При этом стал чуть тяжелее дышать.

– Шайс-с-с-се! Надо бы мне, в конце концов, заменить это оборудование.

– Ты жалуешься на него всякий раз, когда мы видимся. И не меняешь.

– Потому что я с ним… Как бы это сказать? Сжился. Уф-ф-ф… Ну ладно, пойдем.

– Ты ведь знаешь, что я не могу показывать ничего из собранных за Горизонтом материалов.

Ульрих поднялся со стула. Он и раньше был высок, но протезы добавили ему сантиметров двадцать. Когда выпрямлялся, пространство вдруг делалось чрезмерно заполненным, как заваленный ящиками сарай. Он согнул колени, несколько раз перенеся тяжесть тела с одной ноги на другую, проверяя контроль над протезами. Потом молча двинулся к двери. Широкие, четырехпалые стопы напоминали лапы хищной птицы, хотя когти были спрятаны. Отполированные и сверкающие, ноги эти тяжело били в пол. Последние десять лет своей службы Ульрих провел в лесу уже с протезами и убил ими немало врагов.

Каетан двинулся за баварцем. Выйдя из столовой, они нырнули в приятную прохладу июльского вечера. На заставе царило оживление. На центральную площадь то и дело въезжали военные машины, ее пересекали всадники на лошадях, ходило немало пеших.

– Ты где ночуешь?

– Как обычно, в военной общаге.

– Тогда пошли! – Ульрих двинулся широким шагом.

– Ты знаешь, что я не могу раскрывать никакие собранные данные.

Гигант остановился, обернулся к Каетану.

– Ты и не должен ничего мне раскрывать. Расскажешь мне, просто расскажешь. Как там сейчас? Ведь ты был и в Германии, верно?

Каетан уже собрался ответить, но его остановило неожиданное зрелище. С боковой улочки на площадь вышел небольшой отряд. Четыре рослых эльфа окружали небольшую фигурку. Солдаты были одеты в форму, которую Каетану не доводилось видеть раньше. Шлемы белого металла, плотно сидящие на головах, белоснежные мундиры и перчатки, плащи, из-под которых выглядывали черные ножны мечей. На спинах они несли щиты, тоже ярко-белые, а на них – вместо родовых знаков – была помещена черная Руна Грома, сильнейший из известных Каетану защитный антимагический символ. К нему прибегали во время битв с балрогами лишь на короткое время, когда нужно было высвободить максимум силы: удерживать эти руны и пользоваться ими было непростым делом для лучших из воинов. А эти вот запросто носили их на своих щитах, как обычный гербовый знак.

Между солдатами шла еще более странная персона. Рядом с ними она казалась маленькой и хрупкой, деликатной, словно стеклянное дитя. Эльфийка с прикрытыми глазами, узкими губами, маленькими, почти прозрачными ноздрями, длинными белыми волосами, ниспадающими на спину. Одета она была в такой же белый мундир, на руках – перчатки из мифрильных кружев, короткая, до бедер, пелерина защищала спину. А на пелерине той была вышита Руна Грома, вот только в несколько раз большая, чем на щитах рыцарей. Женщина ощущала тяжесть символа, шла чуть сгорбившись, ноги ставила осторожно, словно опасаясь попасть в какую-то подземную ловушку, что просто провалится под ее тяжестью; или даже, скорее – под тяжестью несомого на спине знака.

Все, мимо кого эта белая группа проходила, останавливались: как люди, так и эльфы, а последние еще и склоняли головы в знак уважения, причем Каетан заметил и кое-что, сперва показавшееся ему невероятным – испуг.

Географ и Ульрих тоже сошли с их дороги, и тогда на миг эльфийка открыла глаза и взглянула на Каетана. Сперва на его грудь, потом медленно перевела взгляд выше, на лицо. У нее были светло-голубые, будто раскаленное июльское небо, глаза, а зрачки – расширенные и смолянисто-черные.

Каетан положил руку на висящий на шее Ключ, привлекший к нему внимание странной эльфийки. А потом непроизвольно, все еще глядя ей в глаза, склонил голову в уважительном кивке. Все длилось, может, несколько секунд, потом отряд миновал его, эльфийка отвела взгляд, снова опустив его в землю.

– Идут в подвалы, – прервал молчание Ульрих. – Будут работать, а значит, ночью многим в Корнеево приснятся кошмары.

– Кто она такая?

– Ты не в курсе? Впрочем, не странно. Я знаю эльфов уже лет шестьдесят, но тоже и понятия не имел о существовании таких. Она – палач. Мучит тварей и добывает из них информацию.

4

Весь следующий день у Каетана ушел на решение формальностей с вознаграждением и на то, чтобы упорядочить привезенные из вылазки находки. Несколько самых хрупких артефактов пришлось хорошо защищать от деструктивного воздействия военных нанокадабр, что кружили вокруг заставы. Артефакты происходили из загоризонтных краев, и неизвестно было, как они поведут себя в земной реальности. Амулеты, статуэтки, свитки книг, написанных на чужих языках, пара миниатюр – собственно, именно из таких обломков и свидетельств географические службы пытались составить образ миров за Горизонтом. Но не только это. Каетан скинул на мощный компьютер и забэкапил записи камер, метеорологической аппаратуры, биологических и химических зондов, а еще самое важное: шагомеров и джипиэсов. Суперкомпьютеры в Варшаве получат новую порцию данных и попытаются внести их в уже имеющуюся матрицу продолжающей сдвигаться географии пригоризонтной зоны – изрядной территории между Одером и рекой, которая некогда была Лабой. Зоны, на которой тридцатью годами ранее разыгралась последняя крупная схватка между балрогами и эльфийско-человеческой армией; зоны, нынче представлявшей собой границу между владениями Черных и Польским Королевством. Барьер измененной географии, врата, ведущие в новые миры, ловушки, изгибающие пространство – время. Мир вне Горизонта, который невозможно исследовать с орбиты или с воздуха. Исследованием этих пространств и занимались вольные географы, такие как Каетан.

Поработав с компьютерами, он мог спокойно взяться за остальные находки. Разложил по герметичным емкостям образцы растений и семян. Отсканировал рукописные заметки и сгрузил файлы с диктофона, на который удалось ему записать несколько образцов языка, звуки природы – и собственные комментарии.

После полудня он занялся проверкой оружия, и тогда же на кредитку сбросили, наконец, награду за соггота. Он также проверил, что в ближайшую неделю в Гожув не уходит ни один купеческий конвой, к которому он мог бы присоединиться, – с армией ему идти не хотелось. Пришлось занимать коня, но уж с этим-то не было никаких проблем. В армейских конюшнях он выбрал себе жеребца-шестилетку великопольской породы. Сивку, что встречалось нечасто. Любопытного и слишком любящего – как объяснил конюх – сахарок. Правда, коня ему дали неохотно, поскольку в последнее время Корнеево оказалось в центре серьезной активности и кони нужны были для разведки и гонцов, но глейты[28] Каетана сомнений не вызывали. Географ работал на самого коронного гетмана и имел право пользоваться неограниченной помощью армии и гражданских служб Королевства.

Вечером он еще раз проверил все пакеты и снова надолго залез под душ (впереди ждало четыре дня в седле). Потом, попивая пиво, просмотрел дайджесты нескольких информационных сервисов, самый свежий из которых был двухнедельным. Поставил будильник на четыре утра и отправился спать.

Как и планировал, проснулся до рассвета. Но из сна его вырвал не звон будильника, а сильный, ритмичный сигнал военного горна. Гарнизон Корнеево был атакован.

Каетан выскочил из дома, застегивая пояс с мечом и кобуру. Он не должен был по приказу командования форта вставать в строй – куда важнее было охранять находки, – но хотел понять, что происходит.

Небо было темным, тучи заслоняли луну и звезды. В этот мрак, что, словно кожух, укрывал заставу и стоящий вокруг нее лес, втыкались снопы яркого света прожекторов на вышках. Дозорные обыскивали небо, светили и ниже, чтобы контролировать пространство вокруг форта, а порой и сам форт. В столпах этого магического белого сияния то и дело вспыхивали разноцветные искорки нанокадабр, а на границе между светом и тьмой сплетались проблески разрядов. Внутри световых столпов, едва видные еще, густели боевые огоньки, то и дело метались во тьму в поисках цели.

Горны по-прежнему играли побудку, но звуки их быстро менялись, делались сложнее, соединялись в мелодию. Трубачи сплетали охранную музыку, выставляя вокруг форта еще один слой охранных барьеров.

Компьютеры принялись включать свет в некоторых домах поселения и гасить его в других: так, чтобы освещенные окна складывались в сильные магические знаки, видные издалека и тем самым уже с немалого расстояния блокирующие дорогу нападающим.

Вдали затарахтели первые автоматы. Грохнули гранатометы.

Каетан еще минуту постоял на пороге дома, вбирая все эти сигналы и автоматически нашептывая боевые мантры. Снова поднял взгляд к небу. Да, по-прежнему было темно, но на северо-западе тьма казалась значительно гуще. Туча чернил, заливших едва ли не треть небосклона, медленно надвигалась на Корнеево, обозначая положение армии балрогов.

Поглядывая время от времени на тучу, он быстрым шагом двинулся к комендатуре. В ее сейфах хранились его находки, и именно там ему нужно было находиться, чтобы их охранять. По дороге Каетан миновал немало народу – чаще всего вооруженного и бегущего. Были среди них солдаты, направлявшиеся на свои места сбора, но были и гражданские, на время атаки подчиненные разнообразным вспомогательным службам. Когда он выскочил на главную площадь, услышал стук подков и увидел полуэскадрон уланов, что шел на рысях к главным воротам. Калканы, круглые щиты, которые они носили на спинах, и штандарты, венчавшие пики, светились оранжевым.

С крыши штаба как раз взлетал вертолет, через площадь пробежал очередной отряд солдат и проехала машина «Скорой».

Пальба становилась все интенсивней, сливаясь в равномерный одноголосый рокот, порой прерываемый взрывом гранат либо снарядов.

Горнисты замолчали, выполнив свою работу и создав вокруг форта октавный защитный барьер. Теперь грянул церковный колокол, мерным звоном накачивая этот барьер силой.

Внезапная вспышка разорвала небо – первый из прожекторов зацепил черную тучу. Вскипело – и чернильная тьма прогнулась, расступаясь. Дотянулся до нее еще один световой столб, из него выстрелил рой боевых светляков, яростно атаковавших, пожирая, поле вражеской силы. Магическая туча давала защиту и силу йегерским отрядам, что шли под ее прикрытием. Если ее уничтожить или ослабить – с агрессорами будет проще сражаться. Поэтому всё новые и новые прожектора впивались в нее, резали, высылали лампириады различных форм и силы. Но и туча плодила своих защитников – плоские, нетопырьи формы планетников, что были темнее черни, их породившей. Они бросались на светляков, поглощали их, порой погибая, сожженные в ничто. Другие планировали с неба к сражающимся солдатам, еще одни направлялись к форту, по дороге изменяясь, формируясь, принимая все более четкую и разнообразную внешность. В них били наземная артиллерия и магический свет ищеек, потом на поле битвы появился и вертолет со сверкающей на борту красно-белой шахматной доской.

Каетан наконец добрался до штабного бункера. То, что это наиважнейший объект во всей заставе, было понятно сразу. Комендатуру окружала живая страж-изгородь, густая, черно-зеленая и смертельная для пришельцев, с единственным проходом, который прикрывали теперь четверо охранников. Еще несколько, разделенные на патрульные двойки, безостановочно кружили вокруг ограды. На крыше командного пункта стояли широкофазовые искатели разнообразного размера. В режиме нон-стоп они прочесывали небо, создавая над комендатурой охранный слой из света и клубящихся светляков. Между ними мелькали и темные тела боевых птиц. У расставленных по углам штаба орудий крутились артиллеристы.

Каетан остановился возле охранявших вход солдат.

– Вот мой знак. – Он дотронулся до висящего на шее Ключа. Командир охраны, похоже, был в Корнеево новичком, поскольку не узнал Каетана. Согласно процедуре ткнул своим перстнем часового и просканировал фигуру пришельца. Географ терпеливо ждал, пока сканер соберет его персональную ауру. Перстень засветился зеленым.

– Доступ разрешен, – подтвердил охранник, отступив на полшага и дав Каетану возможность пройти.

Ветки раздвинулись, открыв ворота, и Каетан шагнул к комендатуре гарнизона Корнеево. Хотел еще раз глянуть на небо, но стены дома с одной стороны, а страж-изгородь – с другой заслоняли вид. Только по все усиливающемуся грохоту разрывов можно было понять: атака не слабеет, а приближается к заставе.

Внезапно Каетан остановился. Почувствовал боль. Легкую, почти незаметную, на грани. Миг-другой он думал, что это балроги сумели проломить защитный барьер форта и атаковать защитников. Этот первый отзвук боли стал бы тогда обещанием страдания, что через некоторое время обрушится на людей и эльфов, заставляя жертвы выть, рвать собственные тела, поведет к безумию и самоубийствам.

Так и случилось бы, прорвись черная туча к поселению, выпади она на землю в виде чернильной, холодной росы. Вымой из воздуха пролитый ею дождь зломух охранные нанокадабры – как обычный дождь вымывает цветочную пыльцу. Тогда бы темные капли прожгли человеческую кожу, а аура – разумы. Тогда бы Корнеево пало, а те защитники, что выжили, превратились бы в рабов.

К счастью, затмевающая разум боль, которую почувствовал Каетан, не была первым знаком поражения. Нет. Источник ее находился внутри Корнеево, близ того места, где стоял географ. Рядом с комендатурой располагался объект поменьше – бункер, почти полностью погребенный в земле. Каетан знал, что это специальное строение, заглушенное магически, стены его представляли сложную конструкцию из бетона, стали, мифрила и шиповника. Бункер использовался для хранения особо ценных артефактов, для заключения наиболее сильных договоров и для проведения самых секретных совещаний. Но сейчас, несмотря на метры бетона и микрометры металла эльфов, из него сочилась магия. И страдание – туманящее, словно зубная боль, разливающееся по всему организму.

Вход в бункер охраняли дополнительные часовые, двое эльфов из странного отряда в белой униформе, которых он уже видел днем. Они заступили Каетану дорогу, но сразу поняли, кто он такой. Почтительно склонили головы. Он поклонился в ответ и по узким бетонным ступеням сошел к дверям. Отворил их, бормоча защитные мантры, однако не сумел предвидеть силы удара. Тот оказался сильным, а в ноздри ворвался гнилой смрад. Каетан почувствовал внезапный выброс адреналина. Там, внутри, было нечто злое, очень злое – и к тому же оно обладало серьезной силой. Очень, очень опасное.

И тогда он почувствовал еще кое-что – слабый след чудесного запаха, тень аромата, несущего радость и счастье.

Он быстро вошел внутрь, захлопнул дверь, остановился перед следующей, а потом – и перед еще одной. Проход через шлюзы занял у него немало времени, но он понимал, зачем их так много. Шлюзы должны были охранять тех, кто внутри, от внешнего мира. А внешний мир – от того, что порой оказывалось в бункере. Как сегодня.

Он двинулся узким, слабо освещенным коридором. На стенах заметил защитные барельефы и граффити, несколько распятий, а потом понял, что за каждым его шагом следит прилаженная к потолку камера.

Коридор вел вниз, превращаясь за очередными дверьми в узкую галерею, окружавшую большой зал, что, похоже, занимал большую часть бункера. Пол зала находился метров на восемь ниже, а свод его – чуть ли не под ногами Каетана.

Все еще нашептывая защитные мантры – без них он наверняка корчился бы уже от боли, – он остановился на краю галереи и оперся о защитную решетку из металлических прутьев, крашенных в бело-красные полосы. Взглянул вниз.

Сначала он увидел существо. Черный абрис бился в невидимой клетке, в самом центре бункера. Стены узилища были прозрачны, сплетенные из магии и эфира. Только иной раз, когда тварь ударяла слишком сильно, становились видны равномерные витки бело-красной проволоки, что окружали существо, словно гигантская катушка. Вверху и внизу от катушки отходили два кабеля, соединяясь в коробе видимого оборудования – в шкафу, наполненном пульсирующими огоньками, экранчиками, эфирными коммутаторами и предохранителями. Это был мотор, генерировавший силу для невидимой катушки, что создавала магическое поле и заключала в себя пойманное существо.

Оно же выглядело живым, подвижным клубком жил и артерий, воссоздающих форму человеческого тела, не наполненную мясом. Только на месте глаз пульсировали гроздья светочувствительных линз, а сложенные из жил и трубочек руки были на удивление длинными. Тварь изгибалась, вертелась, билась в стенки эфирной катушки, продолжая изменяться, менять пропорции, рассеивать вокруг темно-синие фаги заразы, боли и потери. Мощное тело существа отобрала эфирная тюремная машина, но силу его никто не сумел бы забрать – самое большее, могли ее заключить под стражу с ним вместе. И все же часть импульсов вырывалась из клетки и была настолько сильной и мощной, что просачивалась даже за границу бункера.

Плененное существо не было измененным человеком – йегером, вандалом или вампиром. Нет, это был граф, слуга балрогов, прибывший на Землю из чужого Плана.

«Представь, – сказал однажды Каетану его приемный отец, – мысли и чувства человека, который мучает ребенка и которому это доставляет радость. Знаю, это непросто… Но хотя бы подумай об этом, поскольку представить себе нечто такое невозможно, да, просто подумай о человеке, который причиняет боль безоружному существу и радуется этому. Подумай о том жестоком, отвратительном моменте, когда он удовлетворяет свои противоестественные желания. А граф мыслит так всегда, это мерзость нон-стоп, что наполняет его бытие и рассеивается от него в сознание людей. От такого можно сойти с ума. Потому никогда – повторяю: никогда! – не приближайся к графу без подготовки, без поддержки, без доверенного лица».

«Прости, отец, но я должен сейчас нарушить твою просьбу!»

Напротив клетки с графом, на узеньком и почти невидимом стульчике сидела эльфийка, та самая, которую Каетан видел ранее с эскортом. Белый плащ она откинула на спину, ноги скрестила по-турецки, ладони оперла в колени. Всматривалась в чудовище, порой вскидывала руки, чертила в воздухе странные знаки. Каетан только через некоторое время понял, что выглядят они так, словно эльфийка обнимала и гладила графа. Существо, должно быть, ощущало те жесты, они жгли его, словно святая вода, потому-то оно билось и дергалось, лупило в стенки клетки, плевалось фагами.

Женщина что-то сказала чудовищу. Каетан напряг слух, но не сумел понять ни слова. Зато граф, похоже, услышал прекрасно – принялся вертеться, меняться, раз за разом выбрасывая из себя волны боли и жажды покоя. Выглядел он одновременно опасным и отвратительным, но худшие мысли посылал прямо в разум глядящего на него человека.

Каетан вынул из кармана колоду самолепных заклинаний. Оторвал одну желтую карточку, приклеил себе на грудь. Поток плывущих от графа ужаса и боли стих.

Теперь Каетан отчетливо услышал, что эльфийка говорит твари. Как рассказывает ему о своей любви. Как чувственно шепчет чудовищу. Как жалеет его и сочувствует ему.

– Говори, говори, – повторяет. – Ты больше не будешь страдать. Говори, говори, любимый.

Внезапно она прерывается. Поднимает голову, ведет взглядом по стенам бункера, по галерее, наконец наталкивается на Каетана. Миг-другой смотрит прямо на него, но взгляд ее стремится куда-то дальше, за стены бункера, за Корнеево, за время и пространство. В глазах ее, синих, словно июльское небо, стоят слезы. И любовь.

Каетан снова чувствует боль и отвращение. Выходит из этого странного и страшного места, медленно, спиной, шаг за шагом. Уже не видит женщину, уже за спиной у него холод двери, уже бежит он узким коридором.

Он не знает, что здесь происходит, не понимает, в чем тут дело…

Эта беловолосая эльфийка любит графа. Любит врага. Любит чудовище.

5

Атаку окончательно отбили с рассветом, но еще во время битвы в Корнеево начала вливаться толпа новоприбывших. Были среди них беглецы из окрестных сел, целые семьи с повозками, скотиной и скарбом, которых направляли в палаточный городок у восточных рубежей заставы. Стекались сюда охотники и разведчики, не то желающие укрыться на базе на время бури, не то несущие новости, не то – ради усиления отрядов охраны. Из леса возвращались патрули пограничников и небольшие отряды, недавно стоявшие на полевых базах к западу от Корнеево. Правда, в лес сразу же уходили новые разведчики, но на заставе сделалось тесно и шумно. По светлому, синему, очистившемуся от ночного кошмара небу время от времени проплывали стаи боевых птиц.

Но главный транспорт пришел с востока. Около восьми утра к пограничным блокпостам добрался первый геоматический экипаж, а следом – почти тридцать мощных паровых тягачей, что везли менгиры и трилитные модули. Колонну вели и замыкали машины пехоты. По бокам ехало с десяток-другой уланов.

Давно в Корнеево не видели настолько серьезного груза менгиров. Командование скорее ориентировалось на тактику медленного подвоза по несколько штук, опасаясь, что крупные поставки заметят балроги. Как оказалось, опасались не зря. Ночная атака черного отряда, похоже, имела целью не столько захватить Корнеево, сколько сломать защитные структуры, удерживаемые этим узлом, вторгнуться в пространство Польши и уничтожить менгиры еще по дороге. Попытка выяснить, откуда балроги знали о транспорте, кажется, становилась нынче головной болью контрразведки.

К счастью, атаку отбили, а мегалиты добрались до места. Тягачи въехали в Корнеево, заняв все главные улицы и центральную площадь. Вокруг стало тесно от солдат, вспомогательных служб и инженеров геомантических войск, которых называли обеликсами.

Выходит, готовилась серьезная строительная операция. Через несколько дней геоманты, охраняемые солдатами, попытаются поставить менгиры и трилиты на новые оборонные рубежи. Так они усилят польскую власть на землях, отбитых за несколько последних месяцев сражений, и защитят пространства от магии Черных. На землях, полученных таким образом, возникнут новые военные заставы и будут высажены пограничные дубы, усиливающие магию мегалитов. Потом край начнут осваивать поселенцы.

Вот уже несколько лет люди и эльфы шли в наступление, вырывая у балрогов все новые территории. Стратегические планы – насколько знал Каетан – предполагали, что за следующее десятилетие польская власть вернется на линию Одера.

Каетан оглядел входящее на заставу войско, обменялся несколькими фразами со знакомым обеликсом, упаковался и уже верхом подъехал к окруженному страж-изгородью штабу. На этот раз охранники сразу его узнали, придержали коня, когда он сходил с седла, впустили его внутрь.

Он не ощутил никакой враждебной магии. Может, граф отдыхал после ночной активности, может, силы его ослабели при свете солнца, а может, он был таким сильным тогда, потому что чувствовал приближение союзников. Зато теперь ноздри Каетана щекотал тот сладкий, приятный аромат, который он чувствовал ночью. Белая эльфийка, должно быть, находилась где-то поблизости.

Он сдал доклад, заполнил необходимые документы и получил со склада два небольших герметичных контейнера, в которых содержались наиболее ценные находки из последней экспедиции – сгущенные ауры нескольких встреченных за Горизонтом существ и событий. Из этих субстанций маги в Варшаве сумеют выжать знание как о самих созданиях, так и о природе мира, в который попал там Каетан. Как биологи умеют добывать ДНК из нескольких клеток животного и считывать информацию о его форме, повадках и эволюционном прошлом.

Каетан разместил оба термоса в специальной сумке, которую старательно приторочил к спине. Он мог отправляться в дорогу, но хотел еще зайти в бар и попрощаться с Ульрихом.

Он вышел из комендатуры, прищурился от яркого солнца и еще раз глянул на бункер, где удерживали графа. Именно в этот момент двери дома отворились, и там появился высокий эльф в мундире с отличиями ротмистра. Он увидел человека. Сразу зашагал в его сторону.

– Здравствуй, географ! – сказал он, когда они почти встали лицом к лицу.

– Здравствуй, Гардан, – ответил Каетан, тоном давая понять, что разговор ему не по вкусу.

– Значит, выезжаешь?

– Скоро.

– Ты видел, что случилось ночью. Ты здесь, географ, у тебя есть сила. Ты бы нам помог.

– Ты знаешь, что я уже не служу.

– У меня немного людей, помоги мне.

– В чем проблема?

– Завтра госпожа Анна Наа’Маар возвращается в Польшу. Здесь становится слишком небезопасно. Подожди, отправишься с ее конвоем.

– Я не могу ждать.

– Почему?

– Потому что здесь слишком небезопасно, ты сам сказал. Я не могу рисковать тем, что мои трофеи пропадут. И ты прекрасно об этом знаешь.

Гардан ответил не сразу – просто молча смотрел на Каетана. Ветер развевал его длинные светлые волосы, в узких эльфийских глазах блестели оранжевые радужки. Гладкую, по-девичьи деликатную кожу лица перечеркивал – через правую щеку – длинный шрам.

– Когда-то ты был другим.

– Когда-то я служил в армии. Мне пришлось бы остаться. Теперь я служу коронному гетману. Оставаясь, я нарушил бы его приказы. И ты это прекрасно знаешь.

– Да, – ответил эльф после очередной паузы. – Знаю.

– Тогда зачем… – начал Каетан, но Гардан прервал его.

– Потому что ее нужно охранять, потому что каждый меч может пригодиться, потому что ты – человек.

– А она? Кто такая она?

По лицу Гардана мелькнула тень улыбки.

– Значит, ты не знаешь? Ты, географ, странствующий по мирам за Горизонтом? Ты, сын друга эльфов, ты, владелец Ключа Перехода?

– Да, я – уставший от этого разговора человек… Не знаю. И, похоже, не узнаю, поскольку должен идти, а ты на мои вопросы не отвечаешь, а только мелешь языком.

Эльф не дал себя спровоцировать. Снова улыбнулся.

– Она – палач, – ответил спокойно. – Хочешь услышать больше?

И рассказал, хотя Каетан понимал не все. Анна Наа’Маар принадлежала к особой касте в сообществе эльфов – к Ордену Лебедя. Заданием ее было входить в сознания существ из мира балрогов и их слуг. Понимать их, сочувствовать и прощать. Любить их и любовью той причинять боль и извлекать информацию.

Балроги, графы, йегеры – злы. Не потому, что признают иные, нежели люди и эльфы, ценности, религию или социальный строй. Не потому, что хотят покорить Землю, как покорили множество иных миров, и не потому, что на захваченных землях устанавливают свою жестокую власть. Они злы элементарным образом, они питаются страхом, черпают силу и наслаждение из страданий прочих существ.

Пойманные – ожидают от своих противников мести, унижения, физической боли. В то время как Лебеди их любят. Прощают. Жалеют. Уносят на противоположный конец этики, выворачивают наизнанку знаки по оси эмоций.

Граф чувствовал бы удовольствие от пыток маленького ребенка. А еще большее – от наблюдения за страданием матери этого ребенка, которую заставляли бы смотреть на жестокий ритуал. Для нее это наслаждение кажется омерзительным, непонятным, она страдает, плачет. Граф торжествует.

Но вот появляется Лебедь. Белая, чистая, намоленная. Приходит к графу без ненависти и презрения, не закрывает сознания от его запаха и эмоций. Благословляет его, принимает его гнев, ласкает сознание. Дает добрые сны, красоту, любовь. И таким-то образом причиняет ему страшную боль, ломает, поражает. Она – палач и психолог, исповедник и инквизитор, Мать Тереза из Калькутты и Торквемада. Она – Белый Лебедь.

Каетан не прерывал Гардана. Молчал и когда эльф закончил рассказ, явно ожидая комментария.

– Теперь ты понимаешь, человек?

– Понимаю. Ты тоже не едешь с ней. Ее будет сопровождать лишь отряд личной стражи и люди. Поэтому ты хочешь, чтобы я их усилил.

– Верно.

– Почему не используете вертолет?

– Ни один вертолет не унесет сундук с графом. Черные не могут отрываться от земли. Ты этого не знаешь?

– Знаю, и это дает нам преимущество в растреклятой войне. Но я думал, что умники из Варшавы уже раскусили эту проблему, пока меня не было.

– Не раскусили.

Снова момент тишины. Внезапно эльф вздрогнул, обернулся. Двери бункера отворились, и на пороге встала эльфийка в белых одеждах, Анна Наа’Маар из Ордена Лебедя. Увидела мужчин, улыбнулась и двинулась в их сторону.

– Вы ее боитесь, – быстро прошептал Каетан. – Верно? Даже вы, эльфы. Уважаете ее, признаете ее мастерство, но – боитесь.

Эльфийка подходила все ближе. Только теперь, в полном свете дня и вблизи, Каетан мог заметить, насколько она стройна и прекрасна. У нее были аккуратные черты лица, узкий нос, полные губы и блестящие глаза. Босая, одетая лишь в белое платье до колен, с тонкой талией, обнаженными плечами. Светлые волосы, заплетенные в десяток косичек, спадали ей на спину и плечи, открывая острые уши. Выглядела она восемнадцатилетней девушкой, но наверняка ей было не меньше сотни земных лет.

– Вы просто не знаете, может ли быть добрым существо, доставляющее боль? – продолжал шептать Каетан, всматриваясь в нее, приближающуюся. Надеялся, что эльфийка не прочтет слов по движению его губ. А может – хотел, чтобы прочла.

– Мы не знаем, может ли доброе существо любить чудовищ…

– … и не делает ли это чудовищем и ее, правда?

Эльф опустил голову и не ответил. Может, оттого, что Анна Наа’Маар уже стояла рядом.

– Прошу прощения, что тебе пришлось меня ждать, Гардан, – сказала она. Каетан вздрогнул. Слова эльфийки вошли в его сознание, и в них была неуверенность, и просьба о прощении, и обещание исполнения желаний.

– Ничего страшного, я как раз повстречал старого знакомого. Даже попытался уговорить его, чтобы он не выезжал из Корнеево сегодня, а присоединился к тебе, госпожа. Завтра.

– И тебе удалось?

– Увы, нет. Это Каетан Клобуцкий, географ на гетманской службе. – Эльф отступил на шаг, словно приглашая их приблизиться и подать друг другу руки. Однако ни человек, ни эльфийка не сдвинулись с места.

– Наверняка у него есть свои причины. Ты был солдатом, Каетан? – спросила Анна Наа’Маар, а он почувствовал себя учеником на разбирательстве школьной шалости. Боялся и нервничал, но одновременно хотел отвечать длинными фразами, добавляя что-то от себя, переложить всю вину на других. И хотел, чтобы его продолжали расспрашивать.

– Да. И я видел страшные вещи.

– Сегодня ночью ты видел и меня во время работы. И графа. Те вещи были страшнее?

– Некоторые. А некоторые – прекраснее.

– Ты странствовал по странам по обе стороны Горизонта?

– Верно. Я исследую их и описываю, потому-то и зовусь географом.

– Но ищешь ты что-то другое, верно? – Теперь она смотрела ему прямо в глаза. Он же снова почувствовал прилив жара. Потом Анна Наа’Маар перевела взгляд ниже, а Каетан рефлекторно прикрыл правой рукой висевший на шее Ключ Перехода.

– Да, и по-прежнему ищу.

– Тогда желаю тебе успеха. Если не можешь меня подождать, отправляйся в путь, но… – Она сделала паузу, словно задумавшись над чем-то или подыскивая в памяти нужные факты. – Но, думаю, это не последняя наша встреча.

Она улыбнулась. На миг из глаз и с лица ее испарилась вся серьезность, задумчивость существа, таящего мрачные тайны. В улыбке была уверенность, что все, чему предстоит случиться, будет хорошо и приятно. Такой ее тогда Каетан и запомнил. Эльфийку с лицом счастливой девушки, которую боялись даже ее собратья.

6

Нынче на отрезке Зелена Гура – Йомсборг[29] Одер тек новым руслом, в паре десятков километров на запад от русла старого. Большая Война изменила географию средней Европы. Атлантика затопила Данию и северную Германию, вспучились новые горы, высохли старые реки. Застава Корнеево находилась в окрестностях старого немецкого Цехина. Ближайшим большим гражданским поселением, почти в пятидесяти километрах к востоку, был городок Витница, защищаемый, как и восемьсот лет назад, орденом тамплиеров[30]. В двух третях дорога эта шла лесами и взгорьями, пространствами, редко заселенными, но являющимися близкими тылами фронтовой зоны. Истинная Польша начиналась с Крепости Гожув, одного из важнейших оборонных узлов Западных Кресов[31]. По другую сторону дикие пространства тянулись до самой Лабы, обозначая границы владений балрогов.

Около тридцати лет здесь царил неустойчивый мир, хотя люди и эльфы систематически сдвигали свои владения на запад, а военные отряды Черных врывались порой в глубь страны – несколько раз подойдя под самые стены Гожува.

Широкий тракт сперва вел через лиственную чащу, и этот кусок пути Каетан любил больше всего. И сильнее всего – в мае, когда лес просыпался к жизни. Тут росли рябины, сейчас цветущие бело-желтыми цветочками, которые давали сильный миндальный запах, росли бурые конские каштаны, светло-серые калины, встречались и липы с кленами.

На одинаковых расстояниях над трактом нависали кряжистые дубы, посаженные годы тому назад для усиления ауры. Окруженные оградками кованой меди, с часовенками, приделанными к стволам, с медными рунами, вживленными в кору, они должны были давать силу польской армии. И, похоже, немало дубов в прошлом выполнило это свое предназначение, поскольку вдоль дороги стояло и некоторое число сожженных дочерна обрубков старых деревьев; случались и окаменевшие стволы, стволы, превращенные в янтарь, металл либо кость. Обычно рядом росли уже новые, молодые деревца, посаженные и ухоженные обеликсами.

Но путник мог наткнуться и на места, выжженные человеческой либо эльфийской рукой. Бетонные колпаки, часто усиленные защитными граффити, прикрывали корни деревьев, не выдержавших давления балрогов и превратившихся в их слуг. Усиливали они магию Черных, изменяющую географию окрестностей, нападали на путников. Такие деревья до корней выжигали огнем и магией, ксёндзы отправляли над ними экзорцизмы, геоманты проводили эльфийские ритуалы. Потом отряд саперов и охотников входил в лес – люди с щелкающими счетчиками, эльфы с кольцами силы – в поисках проклятых желудей, зверей, которые могли их съесть, и сеянцев черных дубов.

За весь день Каетан встретил только два небольших конвоя, направлявшихся в Корнеево. В первом ехало несколько купцов, которые вели груженые повозки и вьючных лошадей. Шли они не просто на базу – собирались попасть в деревни и поселения, что лежали к западу от нее, и поэтому информация о последнем штурме Черных их крепко обеспокоила. Конечно, они не отказались от дальнейшего путешествия. Наибольшие доходы всегда получаешь в опасных ситуациях.

Несколькими часами позже Каетан разминулся с отрядом конных стрелков. Эти даже не придержали лошадей, и географу пришлось уступать им дорогу – впрочем, совершенно согласно правилам, что царили на дороге. Армию – вперед!

Однако с тех пор на дороге не происходило ничего интересного. Июльское солнце приятно грело лицо, в ветвях шумели птицы, где-то недалеко терпеливо трудились два дятла. Да, Каетан любил этот отрезок дороги, поскольку именно эти места – а отнюдь не Корнеево – казались ему в действительности первым фрагментом свободного, безопасного мира. На заставу возвращаешься после недель жизни на рубежах, после проникновения в края за Горизонтом, после проведенных сражений. На заставе он, конечно, мог отдохнуть и почувствовать себя в безопасности, пусть даже там и случались ситуации, подобные вчерашней, ночной. Но Корнеево было военной базой – пусть превращающейся уже в гражданское поселение, но все еще живущей в боевом режиме, эстетике и целях. Там пахло смазкой бронированных повозок, конским навозом и магией Черных. И только в здешних местах Каетан оставлял всё это позади. Конь шел неторопливо, деревья шумели, порой через тракт проскакивал заяц-русак или взлетала птица с окрестных деревьев.

На равных расстояниях друг от друга на обочинах стояли сбитые из дерева навесы, столы и лавки, часто с вкопанными в землю помпами. Рядом со многими из них находились изрытые колесами и траками площадки – там, где останавливались машины и повозки. Примерно раз на десять километров встречался паркинг побольше, а строения его дополняли еще и цистерны с водой, и складики с углем да дровами для паровых экипажей, которыми частенько возили по этим трассам пополнение и грузы.

На небольших участках дорога была выложена бетонными плитами. Там легкий ход коня превращался в дробный перестук копыт, словно животное желало как можно быстрее вновь оказаться на мягкой тропе.

Да, только на этой дороге Каетан и ощущал по-настоящему, что очередной поход все же закончился, что он снова в безопасности, что возвращается в место, которое является его домом вот уже двадцать лет. В Варшаву.

Он подремывал в седле, а потому не обратил внимания на первый импульс амулета. Второй, более сильный сигнал – словно он дотронулся запястьем до чего-то теплого – пробудил Каетана окончательно. Он рефлекторно поправил переметные сумы на конских боках, проверил оружие. Каетан не ожидал здесь никаких угроз, но привычки длинных недель пребывания в местах куда более опасных продолжали действовать.

Несколькими минутами позже, уже повернув вслед за дорогой, он увидел людей, занятых чем-то на обочине. Заметили Каетана и они, прекратили работу, двое вышли на дорогу, перебросив с плеча оружие. Третий остался на месте. Даже чуть сместился в сторону леса, чтобы занять лучшую стрелковую позицию. Все они вели себя спокойно. Не первый раз встречали на дороге путников, чувствовали себя в безопасности, но предпочитали следовать правилам.

Каетан подъехал ближе. Теперь приметил у дороги бетонный шестиугольник, расписанный знаками защитного граффити. Конструкция была новой – стоптанная и изрытая колесами земля вокруг бетонного клочка еще не проросла травою и кустами, а краска на его поверхности по-прежнему сверкала свежестью. Древесина, из которой построили стоящую подле небольшую часовенку с не слишком удачным Иисусом Скорбящим, не успела еще почернеть.

Раньше, как помнилось Каетану, в этом месте стоял геомантический дуб. Скорее всего, мощное дерево, выстоявшее в великих битвах несколько десятилетий тому назад, сдалось, наконец, одному из отрядов йегеров или волне магии, что пролилась при такой атаке.

– Стой! – Один из солдат подтвердил команду, поднимая руку, но ни в голосе его, ни в позе не было заметно напряжения. Вероятно, он уже успел просканировать Каетана и проверить его ауру. Но ведь процедура – это процедура, и ее необходимо придерживаться.

– Сойди с коня и покажи документы, – сказал второй, молодой и светловолосый подпоручик в полевом мундире с отличительными знаками геомантических служб. На груди его болталась изгвазданная краской прозрачная маска, применяемая, когда он использовал спрей.

– Привет! – улыбнулся Каетан, соскочил с коня, вынул из кармана куртки пластиковую идентификационную карту. Солдат протянул руку и только теперь сообразил, что все еще не снял измазанную краской перчатку. Проворчал что-то себе под нос, похоже – нелицеприятное замечание себе самому, стянул перчатку, отдал коллеге и принял у Каетана айди. Провел пластиковой карточкой над правым запястьем – над вшитым в рукав мундира сенсором. Прочел высветившееся на рукаве короткое сообщение, подтверждающее личность Каетана. Взглянул на того внимательней, словно ища в его глазах подтверждение: то, что он увидел – правда. Ведь перед ним стоял гражданский чуть старше его самого, но при этом его карта обладала наивысшим приоритетом доступа, а статус позволял принять командование не только над ним, подпоручиком геомантических войск, но и над командиром подпоручика – а то и над командиром командира. Причем лестница подчинения явно не заканчивалась на том уровне. Поскольку этот человек работал непосредственно на коронного гетмана.

Однако подпоручик решил не показывать, какое впечатление на него произвел айди Каетана.

– В порядке, – сказал спокойно, отдавая карту. – Благодарю.

– Много путников? – спросил Каетан.

– Нет, вы первый за день, – ответил командир патруля. – В смысле – в сторону Польши, поскольку на Корнеево прошло несколько колонн. Но их вы наверняка заметили.

– Стоите в паркинге?

– Да. С километр отсюда…

– Я вам не помешаю, если присоединюсь? Все равно намеревался скоро встать на привал, а когда не в одиночку – это всегда безопасней.

Подпоручик поколебался – не был уверен, что хочет иметь рядом с собой настолько странную персону. Но, конечно, отказать не мог, вопрос Каетана был лишь данью вежливости. На дороге паркинговыми местами могли пользоваться все, и даже те, кто ехал с секретными миссиями, останавливались именно в таких местах.

– Конечно, – отозвался он наконец, а потом добавил: – Можем поехать туда вместе, работу на сегодня мы, в принципе, завершили.

Он повернулся в сторону обочины и крикнул:

– Янек, собираемся.

В кустах зашуршало, зашелестело, и на дорогу, пристегивая кобуру, вышел последний из геомантов. У этого в краске были все ладони.

– Ну и славно, а то я голодный как черт, – сказал он, не переживая, похоже, из-за присутствия чужака.

Солдаты в несколько минут упаковали оборудование. Подпоручик, которого, как выяснилось, звали Михал, демонтировал стоящий подле бетонного шестиугольника измеритель ауры. Тот, высотой в полтора метра, формой своей напоминал фотоаппарат прямиком из девятнадцатого века, вот только наверху имел спутниковую антенну. После складывания телескопических ног и сферической чаши можно было упаковать его в небольшой рюкзак.

Янек, тоже в чине подпоручика, выволок из кустов большой ящик и стал укладывать в него баллоны спреев и шаблоны рун. Магические знаки необходимо было рисовать в точности по образцам. Даже мелкая ошибка – плохо поставленная точка или апостроф – могла исказить знак эльфов и создать колдовство с непредсказуемыми, порой даже противоположными первоначальным желаниям последствиями.

Третий солдат, Петр, был находившимся на летней практике подхорунжим Военной Технической Академии в Варшаве. Поэтому ему в отряде выпала худшая часть работы – прибирать за коллегами и носить тяжелый рюкзак, в который Каетану заглянуть не удалось. Ну и когда они добрались до лагеря, то именно Петр принялся за готовку еды.

Смеркалось. Паркинг был невелик, состоял едва из трех деревянных навесов. Было настолько тепло, что солдаты не ставили палаток – спали в спальниках под одним из них, наиболее солидным, со свежими следами ремонта.

Стоял здесь и новый модуль, выполнявший функцию душа, а в кустах поблескивал сортир, раскрашенный каким-то шутником в оранжевый цвет. Между ветками, тоже под козырьком навеса, смонтирована была солидная печь, стояли стол и лавки. Рядом находился и желтый ящик с сетевым выходом. Кабель шел под землей до самого Корнеево, защищенный специальным коконом от воздействия воды и магии.

Каетан занялся конем. Снял и отставил в сторону седло. Стянул мокрую попону, разложил на траве, чтобы просохла. Похлопал жеребчика по шее. Из подсумка вынул кусочек сахара и дал сивке, который быстренько воспользовался угощением. Потом Каетан внимательно проверил копыта. К счастью, все было в порядке. Он провел коня к поилке, еще раз похлопал по холке.

Теперь Каетан мог заняться собой. Сбросил рубаху, сапоги и штаны, после чего наполнил ведро водой. Затащил тяжелое ведро к типа-душу – будке из сосновых бревен, такой тесной, что внутри невозможно было даже вытянуть в стороны руки. К счастью, кто-то умный выстроил ее на каменном фундаменте, потому внутри не было грязи. Более того, на маленькой полочке даже лежал полусмыленный брусок серого мыла. Каетан снял боксерки, сполоснул лицо и плечи, после чего вылил на себя остаток воды из ведра.

– А чтоб тебя! – выругался он на свою любовь к гигиене, когда ледяная вода стекла по рукам и ногам. Быстро натянул штаны. Фыркая и отряхиваясь, словно пес после долгого купания, подошел к огню.

Трое молодых солдат уже сидели там, всматриваясь в огонь – а на самом деле в висящий над ним котелок, в котором исходил ароматным паром помидорный супчик.

– Я никогда не видел таких боевых татуировок, – сказал Ян, не отрывая взгляда от огня.

– А много ты их видел? – спросил спокойно Каетан.

– Я художник-геомант. Я учу узоры. На тебе – сильные знаки. – Солдат решил, что может перейти с Каетаном на «ты». – Ты работаешь непосредственно на гетмана. Ты – маг? Эльфочеловек? Сражался на Востоке?

– Я географ.

– А я говорил! – Уважение из голоса Яна исчезло, он явно выиграл какой-то спор с коллегами. – По чирику с носа! Ну, панове, скоренько, по десяточке!

– Вы были за Горизонтом? – Командир отряда, Михал, на панибратство не решился.

– Тридцать семь раз, – сказал Каетан. А потом, после короткого молчания, добавил: – Вернее, тридцать восемь. Но предупреждаю сразу: больше об этом вы от меня не услышите ничего.

– А в этих сумках у тебя… – не уступал Янек.

– То, что ты думаешь. И даже больше. Но не будь безрассудным – не трогай их. И даже не приближайся к моему багажу. Разве что захочешь оказаться парализованным на следующие сорок восемь часов, а позже пойти под статью.

Михал ухмыльнулся, а Ян минутку тактично помолчал, а потом поторопил подхорунжего:

– Давай, молодой, наливай уже этой вкуснятины, а то в брюхе у меня так бурчит, что, небось, император балрогов в Мюнхене меня слышит.

Ели они молча, но быстро, словно боясь, что не хватит добавки. Солдаты угостили Каетана хлебом, он отблагодарил их хорошим крепким кофе из термоса. Вместе с приходом темноты сделалось прохладно, потому они придвинулись поближе к огню. Каждые десять минут кто-то из геомантов поднимался и отправлялся в короткий обход, чтобы проверить печати на охранных тотемах, которые окружали паркинг. Каетан мог это оценить по достоинству. Внешне расслабленные, молодые солдаты не забывали о своих обязанностях. Это не была показная бдительность, Каетан слишком много времени провел в военных лагерях, на разведвыходах и самостоятельных вылазках, чтобы не замечать внешне незаметных, но существенных признаков, которые подтверждали вышкол и дисциплину. То, как они расселись у огня, как держали оружие, как без слов и указаний отправлялись на очередные обходы, хорошо свидетельствовало об их подготовке и сыгранности, даже если один из них был лишь студентом на практике.

– А вы что здесь делаете? Фронт далеко, Черные сюда не доходят. – Когда Ян отправился в обход, Каетан подвинулся ближе к Михалу.

– Да было дело, месяца три назад. Собственно, тот дуб, у саркофага которого вы нас застали. Черная инфекция. Балроги усовершенствовали злосекомых. Атаковали к северу от Корнеево. Йегеров отбили, но несколько боевых роев прорвались через кордон. Большую часть выклевали наши птички. Но некоторые таки добрались до деревьев. Видели таких? Маленькие, черные, летают роями по несколько тысяч штук. Умеют кодировать все более сложные заклинания. Уничтожают как менгиры, так и деревья.

– Территория стабильна? Путь в Корнеево с моей последней поездки не изменился.

– Это требовало постоянного усиления, сажаем новые деревья. Вы наверняка слышали, что в Польше происходят странные вещи. Но!.. – Он замолчал, подбирая слова. – Эти древоточцы добрались аж сюда, пожрали дубы, изменили и добавили своей силы, дорога начала дичать. Наши сразу вмешались, но деревья спасти не сумели. Выжгли их под корень, а человек сто в этих местах искали черные желуди и сеянцы. Нашли мы и несколько бешеных лис. Ужасное зрелище. – Михал даже содрогнулся от этого воспоминания. – Эльфов с нами не было, потому работы оказалось невпроворот. Потом мы опломбировали проклятое место бетоном. Ну и дежурим тут регулярно. Обновляем выжженные руны на пломбах, а то земля там постоянно фонит фагами, и краски тускнеют. А при случае патрулируем километров двадцать дороги. Вроде бы ничего не происходит, а работы – порядком.

– Чего ж вас так мало? Это большой кусок для такого небольшого патруля.

– Ха! – Михал дал Каетану понять, что оценил его заботу. Но сразу же стал серьезен. – Думаю, потому что война идет. А вся армия отправилась на подмогу к рубежным заставам или оттянута на границу Польши.

– И поэтому по дорогам бродят патрули поручиков и хорунжих, – добавил Янек, успевший вернуться с обхода и встать за спинами собеседников. – Знаки в Польше были – ты наверняка об этом слышал. На Кресах начинается серьезная геомантическая инженерия – и это ты наверняка тоже заметил. Ну и балроги мутят. Потому что когда мы поставим все менгиры – они потеряют кусок территории. Думаю, не позволят этого сделать. Столько лет они собирали силы, выращивали йегеров и новых злосекомых! И наверняка их сюда немало прилезло из замирья. Говорю вам: еще в этот год пойдут на нас! Но с месяц будет спокойно! Можем поспорить – я всегда выигрываю!

Чуть позже, когда Каетан уже ложился спать, слова молодого младшего офицера все звучали у него в ушах. То же самое говорили и люди в Корнеево. То же самое читал он на лицах эльфов. Война. Война близко. Когда он уснул, кошмары его не мучили.

Проснулся среди ночи. Уселся на подстилке, огляделся вокруг. Кони тихо посапывали, издали доносилось уханье совы. Темный абрис – наверняка нетопырь – мелькнул низко над лагерем. Каетан поискал взглядом дозорного и заметил тень на границе леса, хоть не сумел бы сказать, кто из молодых солдат находится на посту. Глянул на часы – половина третьего. Середина ночи. Нужно спать, поскольку завтра будет еще один непростой день. Нужно спать.

Он поправил постель, свернул потуже одеяло, служившее подушкой. Лег, сунув под него правую руку. Всегда засыпал с рукой под головой, что порой заканчивалось онемением и временной потерей контроля. Каетан заснул без особых проблем.

И на этот раз кошмары добрались до него, а пробудил доходящий издали зов о помощи. От Анны Наа’Маар.

7

Когда он гнал сквозь лес, то продолжал слышать в голове ее голос. Словно бы зов, услышанный во сне, поставил в его мозгу указатель, определяющий путь. Подробностей Каетан не знал, не видел четких пейзажей, не мог отличить полученное видение от своих мыслей. Но вел его теперь не разум, а инстинкт, словно лазерная указка, обозначая направление и цель. Он все еще слышал вопли из сна – предупреждающие крики людей, боевые заклинания эльфов, ор атакующих йегеров и стон их коней, словно камнем провели по стеклу. Видел он картинки, застывшие в неподвижности снимки, полусекундные фрагменты движений, изрезанные пикселями и удвоенные мутными отражениями. Сцены сражения, смерти людей и эльфов. Распад йегеров.

Видел также, как медный сундук срывает узы, пристегивающие его к повозке, поднимается в воздух, покрывается сеткой трещин и разваливается.

Как выныривает из него темное тело.

А потом смерть, смерть, смерть, падают новые и новые люди и эльфы из Ордена Лебедя, прикрывая свою госпожу, смерть, смерть, смерть. А из леса выезжают все новые и новые йегеры.

Бегство, гонка, ветки деревьев, что ломаются в охранном поле, которое окружает Анну Наа’Маар и ее коня. Тень за спиной. Сбивающие со следа чары, попытка скрыться, гонка, безостановочная гонка.

Анна Наа’Маар убегала от погони, отчаянно посылая всему миру ментальный SOS. Дорога к Корнеево была отрезана. Ей пришлось углубиться в лес. В расчете, что здесь хоть кто-то поможет.

А здесь был лишь он, и внутренний радар подсказывал, что он – все ближе. И одновременно – что балроги вторглись в границы Польши. Каетан, географ, следопыт троп, чувствовал, как мир вокруг него плывет, как измерения искажаются и обваливаются, как локальные горизонты событий отрезают пространство, а сшибка магии балрогов и эльфов создает новую пограничную географию. Не сотрясалась при том земля, не падали деревья, не трескались камни. Все происходило плавно, без разрывов и в молчании.

Лишь сила ментальной нити, брошенной Анной Наа’Маар, приводила к тому, что они все еще находились в одном пространстве и все еще имели шанс встретиться. И к тому, что были не одни.

Темнота ночи уже отступала перед рассветом, но он даже не заметил этого. Не знал, где он, не продумывал свой путь. Словно несся среди зеленого водоворота листвы, трубы, окаймленной выгнутыми стволами. Путь извивался, вилял из стороны в сторону. Порой перед ним угрожающе вставало дерево, заставлявшее коня прибегать к отчаянным маневрам, а всадника – укрывать лицо локтем от целящих в глаза веток. Иной раз казалось, что лесной туннель вот-вот закончится, оборвется – но нет: когда он оказывался слишком близко к краю, труба удлинялась, росла, направляясь к невидимой цели. Каетан, ведомый голосом Анны Наа’Маар, выстраивал этот путь сквозь чащу, изменяемую сейчас порывами враждебной магии.

Каетан пытался вызвать подмогу по радио, активировал и амулет, посылая в пространство мемы SOS. Впустую.

А потом лиственная труба замедлилась, деревья принялись распрямляться – и он снова выпал в нормальное пространство.

Измученный конь тоже сбавил ход, хрипел, пена стекала по его бокам. Споткнулся раз, другой. Слишком низко перескочил через вывороченное дерево, сухие ветви пробороздили его бок. Но продолжал бежать, послушный всаднику и силе дрессуры, которую за годы принял у эльфов и людей.

Они были уже недалеко. Совсем рядом.

8

Каетан соскочил с коня и встал на краю леса. Впереди был луг, покрытый высокой травой и местами кустарником. Линия деревьев выгораживала поляну резко, безо всякого плавного перехода, что могло свидетельствовать: этот пустой клочок земли вырезала в чаще не природа. Травяной пояс тянулся в обе стороны до линии горизонта, серединой его текла Комарка, речка настолько мелкая и узкая, что никто не строил на ней мостов. От места, где стоял Каетан, до нее было шагов, может, сто. И трижды столько отделяло ее от леса по ту сторону.

Именно оттуда и шли импульс магии и смрад йегеров. И скоро сделалось понятным – почему.

Стена леса за рекой раскрылась на миг, словно ворота, выпускающие гостей из дому. Один за другим вырвались из нее три белых коня. Были они измучены долгой гонкой, а когда увидели, наконец, перед собой свободное пространство, выжали остатки сил и явно ускорились.

Группу вела Анна Наа’Маар, низко склоняясь в седле, с развевающимися волосами, с кровавым следом поперек щеки. Сзади, явно ее прикрывая, мчались двое эльфов из ближней стражи. Они были изможденными, один держал вожжи только правой рукой: левую, похоже, раненую, прижимал к боку. Они не оглядывались, но над головами их летел сокол-разведчик, то и дело делавший круги и громким криком отчитываясь эльфам об увиденном.

Прежде чем всадники преодолели половину пути, что отделял их от реки, лес отворился снова. Движение было отчетливым и резким, словно деревья с облегчением раскрывали ветви, чтобы выплюнуть нечто, доставлявшее им боль. Йегеров.

На луг выскочил сперва один, потом сразу трое, потом еще четверо. Минутой позже – очередная тройка. Черные скакуны с паучьими ногами словно не бежали, а прыгали в неровном ритме, будто огромные насекомые. Вытянутые вперед безглазые головы, вынюхивающие след беглецов. Кожаные вороты на их шеях натянулись, отворяя зубастые пасти с четырьмя подвижными челюстями.

Йегеры сидели в седлах прямо и жестко, словно неровный бег лошадей не производил на них ни малейшего впечатления. Черные плащи их бились, словно птичьи крылья, симбиотические червяки, мелькающие в глазницах, отсвечивали пурпурным блеском, некоторые – пели. Вокруг каждого всадника вставала туча черных фагов.

Они вырвались на открытое пространство, увидели беглецов и тотчас потянулись за оружием. Морозящий душу крик прошил пространство.

По приказу черные фаги сгустились, сплотились, создавая темных птиц, подобных лебедям. Еще не сформировавшись полностью, они понеслись навстречу соколу эльфов.

Несколько йегеров замедлили бег своих скакунов, потянулись к сагайдакам за короткими луками. Молниеносно зарядили их, и от каждого прыснул рой стрел.

Но эльфы секундой раньше поняли, что от погони не уйдут. Едва перескочив ручей, они сдержали измученных коней и развернулись. Двое солдат встали впереди, заслоняя Анну Наа’Маар. Блеснули серебром выхваченные из ножен мечи. Эльфийка, чуть отклонившись назад, оружия не доставала. Сжалась в седле, перекрестилась, сложила ладони и начала молитву. И чары.

Из рук ее мгновенно встал водный щит, прозрачная завеса, разделяющая два берега. Она казалась удивительно тонкой, сквозь нее отчетливо видны были атакующие йегеры, однако завеса эта сдержала все черные стрелы. Входя в нее, те таяли, исчезали и темными полосами стекали вниз, в воду. Один из черных как-бы-лебедей не успел подняться вверх. Ударился в завесу и беззвучно в ней растворился.

В ноздри наблюдавшего за этим Каетана ударила волна смрада – посмертный крик птицы.

Три оставшихся лебедя уже схватились с соколом, сражаясь за то, кто сумеет навязать другому свою магию на поле битвы.

Ждать было нечего. Каетан потянулся за маркебузой. Зарядил нужный патрон, прошептал слова заклинаний, приставил оружие к плечу и нажал на спуск. Раздалось тихое «пуф!» – и из ствола вылетела горстка красных, черных и белых фрагментов, словно ружье было ярмарочной игрушкой для стрельбы конфетти. Но – не было. Формирующее заклинание начало собирать клочки воедино, в удлиненную, аэродинамическую, длинноклювую форму. Каетан не стал ждать, пока птица полностью сформируется, зарядил второй патрон и выстрелил снова.

Отложил маркебузу и взял в руки штуцер. Когда целился в первого йегера, два боевых аиста уже добрались на поле боя, помогая соколу эльфов.

Каетан стрелял раз за разом, пытаясь использовать то, что подходящие к реке скакуны йегеров замедлились, чтобы выровнять ритм бега перед прыжком через преграду. Попадал часто, но большая часть пуль растворялась в охранных полях Черных – места попаданий расцвечивались радужными пятнами. Наконец ему удалось направить заряд точно, ровнехонько в щель визира, лоснящуюся отсветом симбиотического червяка. Йегер, пораженный в глаз, заскулил, скакун его тоже захрипел, а потом тела всадника и скакуна разлетелись на миллион мелких капель, и Каетан почувствовал запах смерти.

Эльфы тоже не теряли времени даром. Поняв, что за спиной их появился союзник, смело ударили по въезжающим в реку йегерам. Зазвенели мечи. Над плечами эльфов встали седые призраки предков, протягивая к головам йегеров мощные длани.

Анна Наа’Маар все еще сидела в седле почти неподвижно, сплетала свою магию, ставя на реку все новые запоры, блокируя движения йегеров так, чтобы товарищам ее не приходилось сражаться со всеми противниками сразу.

Под мечом эльфа рухнул очередной йегер, но остальные уже прорвались через реку. Хотели объехать эльфов, окружить их. Вокруг закипело, стражи пытались защитить Анну Наа’Маар, но, в конце концов, и ей самой пришлось достать оружие.

Стрельба в этот клубок тел – йегеров, эльфов, лошадей и духов – могла принести больше вреда, чем пользы. Каетан отбросил штуцер. Левой рукой потянулся за пэпэ, правой – за мечом. С боевым криком бросился на сражающихся.

Один из йегеров оторвался от кипени сражения, помчался к Каетану. Черный скакун завизжал, из морды его пыхнул ядовитый дым, который убил бы или парализовал обычного человека. Но Каетан обычным человеком не был. Он почувствовал лишь легкое пощипывание в глазах и тошнотворный запах врывающегося в легкие газа. Спокойно обождал приближающегося йегера, вздернул пэпэ, прицелился и выстрелил в башку скакуна. Пули расплылись по магическому чепраку коня, но достаточно сильно оглушили его, чтобы он сбился с шага и замедлился. Йегер махнул мечом, но шанса попасть у него не было. Каетан уклонился и сам хлестнул черного всадника по руке, после чего отскочил в сторону, чтобы падающее тело не привалило его.

Визг, черные капли, смрад.

Каетан тотчас вскочил в поисках новой цели. Но цели не было.

Отравленную землю покрывали черные, смолистые пятна. Скакуны эльфов стояли рядом, а Анна Наа’Маар поддерживала своего товарища – похоже, раненного. Третий эльф как раз подъезжал со стороны ручья, внимательно следя за лесом на противоположной стороне и высматривая новых врагов.

Сокол кружил над их головами с триумфальным криком, а два боевых аиста, совершенный результат работы оружейных фабрик в Радоме, как раз рассеивались в воздухе после выполненного задания.

– Быстро! – сказал Каетан, засовывая меч в ножны. – Мы должны скрыться в лесу. Деревья – добрые. Это польский лес.

9

Казалось, ночная тьма опускается быстрее, чем нужно. Солнце село низко, в самые кроны деревьев, тени удлинились, листва потемнела. Поплыл туман, сперва тянувшийся над поверхностью земли, но быстро поднимавшийся и вползавший между деревьев. Кони эльфов принимали все это спокойно, но сокол нервно кружил над всадниками, не слишком удаляясь от них – словно опасаясь в одиночку оказаться во тьме леса. Он, владыка открытых пространств, бесстрашный воитель, должен был скользить между растопыренными сучьями и кружащими клочьями мокрого тумана.

Может, это была лишь иллюзия, может, не происходило ничего странного, и лишь усталость и пережитые опасности приводили к тому, что путники ощущали беспокойство. Но ранняя ночь и тени в пуще могли означать и кое-что по-настоящему опасное – пролом польских охранных рубежей и проникновение в эти пространства фронта темной магии, готовящей приход балрогов и их слуг.

Хуже всего было, что Каетан не мог понять, где он сейчас находится. Безрезультатно пытался отыскать знакомые элементы пейзажа. То и дело сдерживал коня, чтобы точнее зафиксировать положение. Подстраивал эфирные компасы к линиям водотоков, но азимулет не давал никаких ориентиров. Все сильнее росло в нем опасение, что балроги перешли в серьезное контрнаступление, что структура пространства значительным образом исказилась, а дороги, стороны света и топографические знаки оказались смешаны.

Но, несмотря на это, отряд продолжал идти на восток – по крайней мере, так им казалось.

За Каетаном, почти бок о бок, ехали два коня. На одном полулежал раненный в грудь эльф. Сразу после схватки, когда Анна Наа’Маар осматривала его раны, второй эльф перестроил седло товарища в транспортную позицию. Теперь издали это можно было принять за крылья Пегаса, плавно изогнутые назад. Раненый мог лежать на них, не опасаясь упасть на землю, даже если уснет или потеряет сознание. Эльф был в плохом состоянии, у него начался жар, он бредил. Меч йегера проткнул его насквозь, отравляя тело и впрыскивая в сознание яд слабости. Анна Наа’Маар все время ехала рядом. Вливала ему в рот воду, меняла повязку, пыталась вытянуть злые фаги. Но – как сказала сама – здесь нужен был хороший доктор-экзорцист, который сумел бы очистить и рану, и сознание воина.

В арьергарде ехал второй эльф. К счастью, царапины на его лице и плече оказались не слишком опасными. Разве что он был измучен долгим бегством, сражением и дурной аурой, опустившейся на мир. Время от времени он бормотал тихие мантры, в которых Каетан распознал несколько молитв, что служили для сокрытия следов и затруднения выслеживания. Конечно, Каетан знал их в более простой, приспособленной для людей версии.

Все случилось вчера. Анна Наа’Маар, ее охрана из Ордена Лебедя и отряд солдат отправились в дорогу в тот же день, что и Каетан, – только вечером. Они сопровождали запряженную четырьмя волами повозку, на которую был погружен большой медный сундук. А в нем – граф. Ослабленный многодневным заключением и допросами, спутанный чарами эльфийки, оглушенный силой меди. Контрразведка хотела доставить его в Варшаву. Конвой не миновал и первого паркинга, когда случилась атака Черных. Молниеносная и неожиданная. Одновременно Корнеево сообщило о штурме и приказало ускорить марш – а потом связь оборвалась. Ну а позже появился отряд йегеров, насчитывавший несколько десятков всадников. Эльфы и люди приняли бой, и, возможно, им даже удалось бы отбить нападение, если бы граф не порвал спутывавшие его заклинания и не вырвался из своего узилища. Началась резня. Многие из эльфов и людей погибли, чтобы Анна Наа’Маар сумела пробиться сквозь ряды врага и скрыться в чаще.

Беглецы потеряли связь, и вскоре оказалось, что по следу их послана погоня. На отправляемые эльфами просьбы о помощи Корнеево не реагировало. Должно быть, застава была занята своим боем – если она вообще продолжала сопротивляться. Пару-тройку раз они выходили на связь с польскими пограничными патрулями, настолько же потерянными, как и эльфы, но связь эта быстро обрывалась. А это означало, что лес изменялся, что балроги атаковали геомантические пункты и перехватывали контроль над пространством.

К счастью, один из призывов услышал Каетан. И успел с помощью.

Столько-то он и успел разузнать у воина Ордена Лебедя из короткого разговора. Анна Наа’Маар молчала – если не считать медицинских мантр и попыток установить связь.

Каетан глянул на часы. Было два часа ночи, небо чернело, а туман и лес сокращали видимость до минимума, так что даже при легком свете фонаря было видно не дальше, чем на несколько шагов. Свет посильнее они включать опасались.

Он придержал коня, подождал, пока Анна Наа’Маар подъедет поближе.

– Госпожа, мы остановимся здесь на отдых. Кони и мы в этом нуждаемся, раненому отдых тоже пригодится, да и дорогу мы уже ищем чуть ли не на ощупь.

– Хорошее ли это место? – спросила она негромко.

– Не знаю, но и угроз я не чувствую. Тут есть распадок, попытаемся там укрыться – может, даже сумеем развести костер.

– Нас преследуют.

– Наверняка. Но ведь раньше или позже нам все равно придется отдохнуть. И лучше, чтобы в момент боя мы оказались выспавшимися, а они нет. – Он улыбнулся.

– Ты ведь – путешественник, и мне стоило бы тебя слушать, верно?

– А может, они не станут нас преследовать? Кажется, своей цели они достигли. Отбили графа.

На лице эльфийки появилась печальная улыбка, словно при воспоминании о чем-то приятном и трагическом одновременно.

– Да, я его потеряла. Знаешь, что я уже по нему тоскую?

– По кому? – не слишком-то понял он.

– По графу. Его имя на вашем языке звучит как Цвет.

– Прекрасное и, я бы сказал, такое… пластичное. И какой же цвет? Черный? Кровавый? Трупный?

– Просто Цвет. И не смейся над ним. Он – злой. Очень злой. И знаешь, чего я боюсь?

– Ну?

– Что и он тоже тоскует по мне.

После влажной и темной ночи пришло теплое утро. Свой крохотный лагерь они свернули еще до восхода солнца. Раненый эльф – Омар – все еще не пришел в себя, хотя жар несколько поутих. Каетан и второй эльф, тот, что звался Домицианом, осторожно подняли его в седло, и отряд двинулся в путь. Каетан все еще не мог установить их местонахождение, но встающее солнце четко указывало направление движения – восток.

Анна Наа’Маар все еще казалась ему таинственной и далекой – даже для эльфийки. Но одновременно он чувствовал, что дистанция эта сокращается. Условия, в которых они сейчас путешествовали, куртуазным беседам не способствовали. Светлая одежда эльфийки была измята и грязна. В волосах ее запутались сосновые иглы. Небольшой рацион свой она съела поспешно, с явственным аппетитом и без тени благородной сдержанности.

Он наконец-то мог спокойно присмотреться к ее лицу: утонченному, характерной для эльфов вытянутой формы, но с нетипично мягкой округлостью подбородка, не похожими на эльфов острыми скулами и большими глазами с довольно толстыми бровями. Аккуратная еще недавно прическа сдалась в схватке с ветрами, ветками деревьев и сном с кулаком под щекою вместо подушки. Непричесанные волосы в беспорядке спадали на лицо и грудь. Должно быть, это ее раздражало, поскольку несколько раз она пыталась привести волосы в порядок, заплетя в узел, – но тот распадался настолько же быстро, как и свертывался. Лоб и щеки эльфийки украшали царапины.

О да, менее внимательный наблюдатель без проблем увидел бы в ней молодую красивую девушку экзотической красоты, в несколько странноватой – для леса – одежде. Но Каетан умел замечать мельчайшие подробности, не позволявшие чувствовать себя рядом с ней свободно. Двигалась она с элегантностью и изысканностью, но одновременно – четко и сосредоточенно. Словно каждое движение ее, каждый шаг, поворот тела были знаками на немом языке, что-то значили и передавали. Возможно, таким образом выстраивались охранные лимесы. Может – усиливался резонанс ауры, лечащей раненого. Может – подавались сигналы постороннему наблюдателю: я могущественна, обладаю силой, будь со мной осторожен. В том, каким образом она составляла фразы, как взгляд ее застывал на каком-то совершенно неважном фрагменте действительности, как она замолкала неожиданно, – во всем этом можно было заметить настороженность, опасение и – Каетан посчитал это верным словом – тоску.

Потом она пришпорила коня и подъехала к Каетану.

– А может, нам стоит подождать? – спросила она. – Из Гожува наверняка идет подмога, а то и Корнеево пошлет кого-то за нами?

– Можно сделать и так. Остановиться здесь, например. Вот только… – Каетан поколебался, хотя на самом деле он уже принял решение.

– Только – что?

– Только это – не лучшая идея. Нет гарантии, что ваш вчерашний SOS долетел хотя бы до кого-то. Мы не знаем, не захвачено ли Корнеево. Вообще может случиться так, что Гожув до сих пор не знает о нападении.

– Это невозможно, они должны были получить сигналы.

– Я неверно выразился. Ясно, что если вокруг Корнеево продолжаются бои, то наши должны иметь такого рода информацию. Но они могут не знать, что твой, госпожа, конвой оттуда вышел. И что оказался разбит, и что ты – в опасности. К тому же я действительно не представляю, где мы находимся. Дай Бог, чтобы мы не попали в загоризонтный котел, поскольку тогда они вообще не сумеют до нас добраться.

– А значит?

– А значит – движемся на восток. Окажемся ближе к нашим и дальше от Черных. Может, кого-то да встретим. Может, кто-то наткнется на нас. Конечно, если восток все еще на востоке.

– Не понимаю.

– На границах горизонтов событий возникают иллюзии, фата-морганы. Пространство там сталкивается само с собой, ломается, свертывается. Я уже видел куски польского леса, где одновременно восходили три солнца.

– Тогда не лучше ли подождать?

– Это никоим образом не выправит нашей ситуации. Возможно, ничего страшного не случилось, и солнце продолжает вставать, где нужно, а мы едем туда, куда следует.

– Понимаю. Сделаем, как ты говоришь. – Она придержала лошадь, подождав, пока ее догонит конь Омара. Каетан посмотрел эльфийке вслед и перевел взгляд на Домициана.

Эльф сидел в седле молча, похоже, не слишком-то прислушиваясь к разговору. Все внимание его сосредоточилось на соколе. Птица снова поднялась выше, хоть и не взлетела над деревьями. Но и это оживление любимчика явно радовало Домициана. Рыцарь Ордена Лебедя говорил мало. Выполнял поручения эльфийки, сам брался за различную работу и постоянно, каждым движением давал понять всему миру, что если кто захочет обидеть Анну Наа’Маар, то сначала им придется убить его. К счастью, сосновый лес вокруг не казался опасным.

Этим днем он разговаривал с Анной Наа’Маар еще несколько раз.

– Как возможно, что мы ни разу не встречались?

– Это просто – меня здесь не было.

– Но я даже никогда не слышал об Ордене Лебедя! А об эльфах я знаю немало. И вообще – немало знаю.

– Не переживай, ты не единственный, кто этим удивлен. Нас просто очень мало. На Землю прибыло только три мастера, а в Польше – я первая.

Только трое. Ну да, это многое объясняло. Наверняка такие, как она, работали над самыми секретными проектами. Принимали участие в допросах самых важных пленников и, как знать, не самих ли балрогов. Но тогда отчего она оказалась в настолько опасном месте? Отчего позволили ей лично транспортировать графа? Неужели он был настолько силен, а информация от него – настолько важной? Это лишь подтверждало то, что говорили Ульрих и молодые солдаты, встреченные на дороге. Близилась новая война.

– И давно ты на Земле?

– Два года. Два года, три месяца и четырнадцать дней.

– Ты хорошо говоришь на польском, совершенно без акцента.

– Я начала готовиться куда раньше.

Она отвернулась, посмотрела назад.

– Тоскуешь?

– По месту? Нет.

– Тогда по чему?

– Хоть когда-нибудь кто-то из эльфов отвечал тебе на такие вопросы?

– Трезвыми – нет, – усмехнулся он.

– А когда-нибудь кто-то из эльфов напился в твоем присутствии?

– Конечно же, нет. И в этом-то главная ваша проблема. Порой надо и напиться. Вот так, по-хамски и по-простецкому… Но это же не по-эльфьему…

– Не по-эльфийски, – поправила она его. – Тебе нужно подучить свой польский.

– Я воспитан в деревне. В школу я не ходил.

Она лишь кивнула в ответ и снова посмотрела на него.

– Знаю. А ты – известен, знаешь?

– Знаю.

Кони ступали тихо и спокойно. Под копытами у них был мягкий мох, вокруг – бурые стволы высоких сосен. Этот лес некогда насадил человек – деревья стояли на равных расстояниях, высокие, как минимум – шестидесятилетние. Непролазной чащи здесь не было, молодые сосновые сеянцы не имели и шанса в конкуренции со своими родителями, чьи кроны отрезали им доступ к солнечному свету. Идеальный лес для путешествия. «Даже слишком идеальный», – заметил Каетан.

– Ну и как тебе здесь нравится?

– Ты правда хочешь знать?

– Если уж спрашиваю.

– Тогда представь себе, что внезапно некто надевает тебе на глаза темные очки, в уши заталкивает вату, приказывает натянуть перчатки. И что как раз наступают сумерки, которые гасят естественные цвета, и что совсем рядом с тобой высится огромный вокзал с его какофонией из стука, визга и скрежета. Именно так я ощущаю себя на Земле. Я утратила краски, запахи и звуки. Я живу во тьме подвалов, а в комнатах наверху кто-то выстроил лесопилку.

– У меня больше нет вопросов.

– Я пошутила. Все не настолько страшно.

– А что тебе здесь нравится?

– Несколько картин. Статуи из древней Греции и Рима. Писанки.

– Ты читала что-нибудь?

– Платона, Канта и Библию. Ну и криминальный кодекс, конечно. Ах да – читала еще «Властелина Колец».

Анна Наа’Маар рассмеялась – впервые в его присутствии. Многие из красивых женщин никогда не должны смеяться, поскольку моментально утрачивают свое очарование. Эльфийка из Ордена Лебедя к ним не принадлежала.

– И как?

– Сказочки, конечно. Ничего общего с истиной. Но все мы признаем, что книга обеспечила нам хороший пиар. Без нее вам сложнее было бы смириться с нашим присутствием.

– Только не говори мне, что Толкин был вашим агентом влияния.

– Этого тебе никогда ни один эльф и не скажет.

– То есть был?! Я всегда знал…

Теперь они рассмеялись вместе.

– Знаешь, – сказал Каетан, – я не мог понять в той книге одного. Отчего эльфы никогда не пытались лечить орков? Те ведь были их собратьями. Измененными, искалеченными, плененными – но потомками эльфов. Можно было хотя бы пойти на эксперимент, выращивать, например, молодых орков, отобранных у родителей. Просто исследовать, нельзя ли их повернуть к добру – и как это сделать.

– А можно?

– Не знаю. Может, и нельзя. Да что там – почти наверняка не получилось бы. Но попытаться стоило. Пойти на эксперимент. А вдруг бы удалось?! Какие это открывает перспективы! Воспитываешь добрых орков, даешь им надежду, отсылаешь назад к диким побратимам, чтобы несли благую весть, создавали секты, готовили заговоры, расшатывали мораль, провозглашали поражение Саурона. Как это тебе… – Каетан замолчал, когда увидел, что Анна Наа’Маар вновь сделалась серьезной. Теперь она напоминала ту пугающую и безумную эльфийку, которую он повстречал в Корнеево, в черном подвале, ту, что стояла напротив чудовища.

– Именно в этом – твое задание… Верно? – сказал он, поразмыслив. – Ты их меняешь. Причиняешь им боль, поскольку формируешь в них чувства. Они страдают, поскольку ты желаешь переманить их на светлую сторону. Верно? Ты ведь именно это и делаешь?

– Нет, – ответила она спокойно. – Никуда я их не переманиваю. Просто причиняю им боль.

10

Первым их услышал Домициан. Мгновением позже ожил азимулет Каетана, а Анна Наа’Маар резко выпрямилась в седле. Лопасти вертолета месили воздух, зашумел под порывом ветра лес.

– Идут с востока! Значит, мы двигаемся в верном направлении! – Каетан сдержал коня, развернулся. Домициан уже щелкал коммуникатором. Размещенный у луки седла приемник затрещал.

– Здесь Лебедь! Здесь Лебедь! SOS! Нам необходима помощь! Срочно. Высший приоритет! Здесь Лебедь! Здесь Лебедь! SOS! Нам необходима помощь. Срочно. Высший приоритет, – повторял он, но поймать сигнал не удалось.

Они все еще не видели вертолетов, хотя казалось, что те приближаются и что летят на некотором расстоянии, к северу от путников.

– Здесь Лебедь! Здесь Лебедь! SOS! Нам необходима помощь! Срочно! – повторял Домициан раз за разом, все время манипулируя сенсорами. В ответ слышался только шум статики.

– Что происходит? – спросила эльфийка. – Отчего они нас не слышат?

– Видимо, не следят за эфиром, а может, перегружены информацией из других источников.

– Здесь Лебедь! Здесь Лебедь! SOS!

Теперь те были совсем близко. Собственно, пролетали мимо, в двух-трех километрах к северу.

– Здесь Лебедь! SOS!

– Видимо, мы все же в загоризонтной зоне. А они могут оказаться и в сотне километров от нас, хоть нам и кажется, что летят совсем близко. Фата-моргана.

Домициан перестал сражаться с радио. Тихо объяснял что-то сидящему у него на руке соколу. Птица застыла, словно древняя статуэтка – даже не моргала. Наконец Домициан дернул рукой вверх, выкрикнул еще один приказ, который Каетан не понял, и птица понеслась к верхушкам деревьев. Домициан сжался в седле, склонил голову, спрятал лицо в ладонях. Анна Наа’Маар подъехала его поддержать. Теперь часть души эльфа была в птице и переламывала страх сокола перед расставанием со своим господином. И именно эта часть должна была управлять полетом.

Вертолеты удалялись.

«Может ли сокол их догнать?» – мелькнуло в голове у Каетана. В реальном пространстве – наверняка нет. Но нынче задача птицы и не была такой. Он должен был лишь пробить магические барьеры, отделявшие путников от вертолетов, создать эфирный туннель, по которому полетят обычные электромагнитные волны.

Они ждали неподвижно. Именно так Каетану и запомнилась та сцена – словно цветная трехмерная фотография. Коричневые стволы сосен, жеребчик в яблоках, несущий раненого Омара, скорчившийся Домициан и прижимающая его к себе Анна Наа’Маар в испятнанной уже белизне. Зеленые игольчатые кроны деревьев и просвечивающая между ними синева неба.

Прошло десять секунд, а может, минута или четверть часа.

– Шестая Десантная дивизия, майор Ухальский! Повторите сообщение! – Из рации донесся отчетливый голос, пусть и заглушенный потрескиванием. – Повторите!

– Слышим вас хорошо, – спокойно произнесла Анна Наа’Маар. – Орден Лебедя, секретная миссия. Высылаю коды. Вы должны забрать нас отсюда.

Она вытащила из ножен меч, провела пальцами по рукояти.

– У меня приказ! На западе сдвинулся фронт. Не могу разделять силы. Вызову для вас помощь!

– Прошу еще раз выслушать сигнал, – сказала эльфийка. – Мы должны быть немедленно эвакуированы. Четыре человека и лошади. У нас раненый.

Майор Ухальский ответил не сразу. Наверняка он сейчас декодировал сигнатуры эльфов и прикидывал, что должен сделать. Но наконец – расшифровал и решился.

– Понял, госпожа. Посылаю одну машину из звена. Подходящее место для посадки – в четырех километрах к северо-западу от вас. Вам нужно чуть пройти. Переключаю на экипаж.

– Благодарю, господин майор, – сказала эльфийка. Почти в тот же момент Домициан вздрогнул, а с неба свалился серый комок. Сокол сел на руку эльфа, легонько клюнул его в ухо. Рыцарь выпрямился и открыл глаза. Еще мгновение те были черными, как у птицы.

– Ну, – обронил Каетан, – судьба наконец нам улыбнулась.

Он ошибался.

Вертолетом, который отошел от звена, командовал капитан Шаба Варга. Говорил он по-польски хорошо, но с иностранным акцентом. В польской армии служило немало эмигрантов – или их детей – из стран, уничтоженных или захваченных балрогами. Венгры, страдавшие то от кочевников с востока, то от регулярной армии Черных с Запада, сражались умело. Но тридцать лет назад, во время наступления Черных, что получило позже название Марша Торсов, ничего, казалось, не могло спасти их страну. В Польшу тогда пришло немало беженцев. Большая часть из них вернулась потом в чудесно спасенную родину, но были и те, кто остался над Вислой, связав свою судьбу с Речью Посполитой. Капитан Варга мог быть ребенком семьи таких эмигрантов. А может, он просто прибыл в Варшаву для военной подготовки и решил здесь остаться. Наверное, посчитал, что быстрее и результативнее будет мстить за резню в Будапеште во времена Марша Торсов, летая на польских вертолетах, а не сражаясь с войсками Черных в карпатских предгорьях.

Королевства Польши и Венгрии вместе с Королевством Чехии и Моравии, Княжеством Белоруссии, Королевством Западной Украины и Балтийско-Угрофинской Унией представляли собой становой хребет свободной континентальной Европы. На западе нерушимо держался «авианосец Британия», все еще под властью человеческих королей. Твердо стояла Твердыня Барселоны, Свободный Город Амстердам и несколько других территорий. Остальной континент принадлежал балрогам или был уничтожен в результате войн. На части этих земель правили парламенты местных властей или владыки, некоторые в тесном сотрудничестве с союзниками, но большая часть была погружена в хаос – в том числе и в географический.

– Мы над местом посадки. Это большая поляна, – доложил капитан Варга.

– Как далеко?

– По прямой – четыре километра триста метров. У вас есть пеленгатор?

– Стандартный азимулет.

– Посылаю направляющий сигнал. Подтвердите.

Секундой позже Каетан почувствовал пульсацию браслета и понял, что они чуть сильнее, чем нужно, забирают к северу и что если не изменят путь, то разминутся с местом посадки вертолета.

– Подтверждаю связь, корректирую трассу. – Он повернулся к эльфийке и показал, что им необходимо немного свернуть. Та кивнула.

– Ты умело владеешь магией, географ, – сказала она с явным уважением. – Конечно, мне и следовало этого ожидать, но все же я удивлена.

– Надеюсь, не в последний раз, госпожа. – Каетан поклонился с благодарностью за комплимент: несколько нарочито, сильнее, чем того требовала обычная вежливость. – Но ты ведь наверняка встречала уже человека, который мог пользоваться азимулетом?

– Не при непосредственном пеленге.

– Я это смогу. Хотя это и не значит, госпожа, что я позволю себе небрежность при использовании магии. И, если ты позволишь, я постараюсь провести вас к вертолету.

– Позволяю, географ. – Теперь она низко поклонилась. Каетан не мог знать, какое именно решение, ведя вежливый разговор, приняла эта женщина, но тот факт, что помощь скоро прибудет, явно ее расслабил. По крайней мере, так казалось.

А вот ему пришлось сосредоточиться. Направляющий сигнал, идущий из азимулета прямо в мозг, позволял точно направлять конвой в сторону вертолета, но требовал собранности.

Капитан Варга снова вышел на связь:

– Я спускаю разведчика и потом сажусь.

– У нас есть раненый и четыре лошади, вы помните?

– Мы можем забрать людей и оборудование. Лошадям придется остаться.

– Капитан Варга, такие ли приказы вы получили?

Миг тишины.

– У меня нет места. Я загружен оружием и боеприпасами.

– Капитан Варга, вам придется разгрузиться. И начните делать это уже сейчас.

Снова тишина, потом тихое: «Bazd meg».

– Понял. Садимся и освобождаем место для лошадей. Пусть уж наши парни в фортах не получат оружия. Но что уж, зато кони будут погружены.

– Капитан Варга, если я услышу еще один такой комментарий, составлю рапорт.

На этот раз «bazd meg!» было громче – и повторилось троекратно.

– Принял. Буду готов к вашему прибытию.

– Спасибо, капитан. Мы будем у вас минут через двадцать.

– Жду не дождусь.

Каетан улыбнулся. Ему пришлось призвать пилота к порядку, но одновременно он понимал капитана. Варга не был слишком доволен тем, что вместо участия в боевой операции на линии фронта ему придется перевозить в Гожув не пойми кого. Майор Ухальский наверняка не проинформировал его, с кем именно придется иметь дело. Прерогативы Анны Наа’Маар были слишком высокого уровня, чтобы сообщать о них подчиненному. Он просто отдал приказ капитану отделиться от конвоя и забрать пассажиров. Мог ли Варга думать, что дело будет важнее, чем доставка амуниции сражающимся на западе отрядам? Конечно же, нет.

До цели оставалась всего пара километров. Им снова пришлось чуть свернуть, чтобы обойти не слишком глубокий, но обрывистый овраг. Азимулет сразу просигнализировал об отклонении от курса, и внутренний компас в голове Каетана качнулся, вызвав ощущение легкого беспокойства, но одновременно указывая должное направление.

– Мы сели, – отрапортовал капитан Варга. – Ждем.

– Мы недалеко. Дорога чистая.

Каетан погладил шею коня.

– Они хотели оставить тебя здесь, братец. Воздушная кавалерия, лопасть ей в турбину. Ну, зато теперь ты отдохнешь.

– Каетан… – услышал он из-за спины голос Анны Наа’Маар. Она впервые обратилась к нему по имени. Похоже, перспектива быстрого возвращения домой и ее привела в хорошее настроение.

– Да, госпожа? – Он повернулся, и улыбка моментально слетела с его лица. Анна Наа’Маар смотрела на него широко открытыми глазами, губы ее дрожали. – Что случилось? – Он двинулся к эльфийке. Одновременно услышал раненого Омара и первые слова защитной мантры от Домициана. А потом и он почувствовал предупреждающий импульс браслета. Черные. – Враг рядом! – мгновенно передал он вертолету.

– Принял! Сражаетесь?!

– Нет. Но будьте готовы!

Домициан занял место эльфийки подле раненого Омара. Анна Наа’Маар откинула на спину свой плащ. Потянулась за мечом.

– Веди, географ.

Они пошли галопом.

Первые выстрелы услышали минутой позднее. Тарахтели автоматы, били орудия вертолета. Теперь Каетану не требовалось магически усиливать чувства. Он мог направлять галопирующего коня прямо к вертолету.

– Они здесь! – хрипел передатчик. – Мы держим территорию!

– Нам нужно пару минут!

– Ждем!

Внезапно Анна Наа’Маар крикнула:

– Взлетайте! Немедленно взлетайте!

Гонка. Стволы деревьев. Низко опущенные ветви. Смрад Черных.

– Нет! Ждем!

– Взлетайте!

– Это мой вертолет, и я получил приказ! Я должен забрать вас отсюда! И заберу.

– Капитан, ты не понимаешь! Немедленно взлетай!

– Menj a picsaba! Буду ждать! – крикнул капитан Варга, а потом они услышали только: – О, Боже!

Мигом позже лес встряхнул взрыв. Потом еще один.

Каетан успокоил коня, рядом остановился жеребец эльфов. Вдали между деревьями они увидели шар огня, в небо рванул дым. Деревья дрожали от взрыва. Птицы кричали, объявляя лесу и его обитателям, что случилось нечто страшное и что идет огонь.

Кони нервно трясли головами, крутились на месте, едва слушаясь успокаивающих голосов эльфов. Каетан пытался установить связь, но из коммуникатора шел только равномерный шум.

Потом они услышали еще два выстрела, человеческий крик, полный ужаса и боли. А потом наступила тишина.

11

Они кружили здесь вот уже два дня. Уставшие и невыспавшиеся, убегали от погони, о которой знали лишь то, что она точно есть. Накатывала тошнотворная вонь Черных. Порой они едва ощущали ее, а порой она ударяла резким смрадом. Тогда они пытались подгонять измученных коней, а Домициан принимался плести чары, сбивающие со следа и путающие тропы. Обычно после этого им удавалось оторваться от преследователей на несколько часов, но маскирующие заклинания имели и свою цену – дополнительную дезориентацию, потерю направления, невозможность различать тропы, которыми они уже шли. К тому же еще во время первого постоя они начали ссориться.

– Они нас ждали! – Каетан, покрикивая на эльфов, кружил по небольшому лагерю, словно обезумевший планетоид вокруг Солнца. Домициан и Анна Наа’Маар как раз меняли Омару повязки. – Высадились, чтобы нас спасти, ждали нас, а мы бросили их в опасности!

– Они погибли! Все! – спокойно отвечал Домициан, одновременно очищая раны своего товарища.

– Ты этого не знаешь! Откуда такая уверенность?!

Анна встала и подошла к Каетану, но он не остановился. Миновал эльфийку и продолжил свой обход. Она молча следила за ним. Подождала, пока он сделает круг, потом встала у него на дороге. Смотрела ему прямо в глаза. Теперь он остановился.

– Ты думаешь, что мы бросили пилотов потому, что они были людьми, верно? Считаешь, что мы решили, будто наша жизнь важнее их? И что не захотели рисковать? Признайся.

– Нет… Да… – Он колебался. – Мне не хочется так думать, но я не могу полностью отбросить такую вероятность. Допускаю это. И именно поэтому я злюсь.

– Тогда послушай меня внимательно. Оставайся они в живых, мы, возможно, должны были бы им помочь. Ты верно слышишь: «возможно». Ты ничего обо мне не знаешь. Не знаешь о моей миссии. Не понимаешь, какая цена уплачена, чтобы я могла оказаться в твоем мире. Ты понятия не имеешь, какими способностями я обладаю и каким располагаю знанием. И как много от этого зависит. И вот я говорю: даже будь они живы, нам пришлось бы убегать. Не потому, что я – эльф, а потому, что я здесь очень, очень нужна. Потому, что я живу, чтобы спасать твой мир. Я не должна все это тебе объяснять – но объясняю. Хочу, чтобы ты понял. Они не имели ни единого шанса, все они погибли. А мы умерли бы вместе с ними.

– Откуда у тебя эта уверенность? – Каетан еще пытался сопротивляться, но понимал на самом деле, что не сумеет доказать свою правоту. Не вынес ее взгляда, отвел глаза. Домициан успел подняться и теперь стоял, внимательно следя за беседой своей госпожи и человека. Выглядел тем, кто заботливо и с неодобрением смотрит на ссору близких друзей, и нужна ему вовсе не победа кого-то из них, а чтобы они нашли общий язык. Однако Каетан не сомневался, что, сделай он хоть малейший враждебный жест, Домициан без раздумий бросится на него.

– Потому что там был граф, – сказала Анна Наа’Маар медленно. – Он выслеживает меня – и продолжит, пока не убьет меня.

– Почему? Отчего вместо того, чтобы сбежать к своим, он вошел на столь опасную землю? Он же вроде важная фигура. Они начали войну, чтобы его отбить. А он идет следом за тобою на восток. Почему, эльфийка?

– Потому что я его люблю, понимаешь?

– Нет. Не понимаю.

– Моя любовь выжигает его тело и убивает.

– Я все еще не понимаю.

– Или притворяешься. Ладно, я объясню тебе, географ, как сумею. Один, последний раз. А потом мы сообща займемся тем, что необходимо, чтобы выжить. Согласен?

– Да.

– Тогда слушай. Балроги и графы – наши враги. Мы сражаемся с ними во многих Планах. Даже в нашем родном мире. Это война. Но пусть тебя не обманывают сведения, которые ты извлекаешь из учебников истории. Они враги не потому, что жаждут твоей земли, богатств или знания. Мы сражаемся с ними не потому, что они придерживаются другой веры, или из-за того, что у них другие обычаи и вкусы. Мы говорим, что они злы, не потому, что они предпочитают другие, нежели мы, цвета, имеют другие ритуалы, мировоззрение, законы или даже этику. Нет, географ, они просто-напросто злы. С ними невозможно договариваться, нельзя их умилостивить и невозможно посылать к ним миссионеров. – Она сделала паузу, посмотрела на висевший на шее Каетана Ключ Перехода. – Но ты ведь и так все это знаешь, верно?

– Кем был тот, кого ты допрашивала? – спросил он в ответ.

– Это граф. Существо из их мира, а не измененный человек. Важный граф. Вождь. Чтобы добыть из него сведения, я должна причинять ему боль. Не физическую боль, но страдание, сопоставимое с его способом восприятия мира. А потому я его полюбила. Я сочувствовала ему, и меня радовал его вид. Я ментально ласкала и утешала его. Граф воспринимал мои чувства. Они жгли его внутренности, уничтожали разум. И пока я живу и люблю его, он будет страдать: заклейменный, проклятый своими слугами и господами. А потому он помнит обо мне. Должен меня убить – и наверняка хочет мести.

Она замолчала, все еще контролируя себя, словно весь этот рассказ не вызывал у нее никаких эмоций.

– Ты мне доверяешь? – спросила эльфийка через миг. – Веришь, что мы покинули летчиков не потому, что мы – эльфы?

– Да. – Каетан уже успокоился. – Верю.

– Ну, тогда собираемся и в путь! – отозвался Домициан. – У меня тоже хорошая весть. Омар очнулся.

12

Лагерь они разбили уже в темноте, найдя маленький источник. Какое-то время шли по течению начинавшегося там ручейка, пока не попали на поляну, поросшую со стороны реки густым кустарником. Решили, что так они получат прикрытие хотя бы с одной стороны. Каетан позаботился о лошадях настолько тщательно, насколько было возможно в этих условиях. За это время Домициан и Анна Наа’Маар обошли лагерь в радиусе примерно метров сто. Искали какие-нибудь опасные объекты, следы дурной магии, а еще развесили на деревьях несколько амулетов и магических запоров. С северо-востока они вроде бы оставались защищенными, их заслоняли кусты и страховала речка, перейти которую для графа было бы проблемой. Однако с прочих направлений они не могли рассчитывать ни на какую защиту.

Поэтому не отважились развести костер. К счастью, не было холодно. У них была единственная посудина: термоактивная кружка Каетана. Пили по очереди. Когда наливали воду – бросали питательный кубик, а Домициан подогревал кружку в ладонях аккуратным прикосновением магии. Густой бульон прекрасно пах, был неплох на вкус и – что важнее всего – позволял усмирить голод.

– С завтрашнего дня, – сказал Каетан, оглядев припасы, – нам придется уменьшить рацион. И хорошо бы поохотиться.

– Мы должны поднимать в лесу как можно меньше шума.

– Я не знаю, насколько долгий путь перед нами. Мои запасы могут пригодиться в самый сложный момент.

– А эта река? – спросил Домициан. – Ты ее не узнал?

– Как раз собирался ее исследовать. Пойдешь со мной?

– Хочу приготовить место для ночевки Омару.

– Я пойду. – Анна Наа’Маар встала с земли. – Ты видел в деле меня, теперь я хочу увидеть тебя, географ.

– В этом нет ничего интересного. Стану пить сырую воду и бормотать мантры.

– А водное зеркало?

– Да, может, река покажет мне истинные созвездия над нами. Но этот ритуал не удастся, если ты заставишь меня отвлекаться.

– Не заставлю, – улыбнулась она. – Забудь о моем присутствии, географ.

– Ну, если так… – сказал Каетан, вовсе не уверенный, что кто-нибудь сумел бы позабыть об эльфийке, стоящей рядом. Из своего багажа он достал джипиэс-комплект – маятничек из рябинового дерева, подвешенный на серебряной цепочке; маленькое хрустальное зеркальце, чтобы увидеть истинное расположение звезд; три янтарных резонатора; накладку на азимулет из шкуры странствующих гусей и маленький счетчик водяных потоков, обычно называемый «прутиком».

– Ты правда понятия не имеешь, где мы? – спросил Домициан.

– Когда-то я знал здесь каждую пядь земли, но они использовали географическую магию. Локально изменили местность, уничтожили старые знаки. Мой джипиэс молчит. Наши спутники еще не сделали новых карт этой территории. Вероятней всего, этот лес вообще не лежит в их горизонте событий. – На миг он прервал приготовления, поднял взгляд на эльфа. – То есть нет, не знаю.

Каетан закончил паковаться, старательно задернул сумку.

– Пойдемте, госпожа, – указал он эльфийке направление.

– Будьте осторожны, – услышали они за спиной голос Домициана.

– Благодарю за совет, – проворчал Каетан. – Я как раз собирался поорать. Или выкупаться в речке голышом.

– Не слишком-то он тебе нравится, верно? – В голосе эльфийки, казалось, звучала веселость, а не озабоченность.

– У меня нет причин его любить.

– Ты вообще не слишком приязнен к эльфам.

– Вы нас спасли. Спасли Польшу. Европу. Землю.

– Вот только не всю… И не всех… В этом дело?

Каетан не ответил, поскольку они как раз дошли до берега речушки – шириной не больше метра. Текла она лениво, черная, словно смола, и лишь порой отражались в ней искорки звезд, чей блеск сумел прорваться сквозь кроны деревьев. Что-то плеснуло, заквакали лягушки. Каетан прихлопнул на лице слишком наглого комара.

– Как ты можешь их любить? – повернулся он. – Если они настолько злы, то как ты можешь так поступать? Прощать это?

– Ты католик, верно? – спросила она.

– Скажем, что – да, – ответил Каетан.

– Как и я. Наша религия заставляет это делать. Прощать. Любить. Иисус тоже прощал грешникам.

– Но разве он простил сатану?

Анна Наа’Маар лишь перекрестилась, но разговора не продолжила.

13

Вышли они на рассвете.

Омар, к которому быстро возвращались силы, оказался еще менее дружественен, чем его соотечественники. Молча покачивался в седле-колыбели, иной раз чертя на груди размашистый знак креста. Только губы его двигались беззвучно. Может, шептал целительские мантры, а может, просто произносил молитвы за погибших братьев по ордену.

Эльфы все делали с толком. Когда основали королевство в Польше, быстро приняли христианство и сделались католиками, истовей многих земляков Каетана, размахивающих бело-желтыми флагами и вывешивающих в окнах святые иконки.

Эльфы постятся в пятницу, воспитывают эльфийских детей в католичестве и совершают паломничества в Ченстохову. Знают, когда была Грюнвальдская битва, кто такой Траутгутт и что значит 11 ноября[32].

Эльфы не пьют слишком много, редко скандалят, еще реже – совершают преступления, они вежливы, доброжелательны и интеллектуальны. Хорошие граждане. Все равно что зачерпнуть людей галактическим дуршлагом и позволить вытечь сквозь дыры всей пене, преступникам, мужьям, что бьют своих жен (и наоборот), дорожным нарушителям, негодяям, которые измазывают фломастерами сиденья в автобусах, всякой мути, которой тупо неинтересно жить в этом мире. И всяким таким вот псевдо-хомо-сапиенс обоих полов. Это не значит, что за космическую сетку не зацепился никто из злых эльфов, но их будет немного – и не слишком-то уж мерзких.

Можно сказать, что эльфы – это такие улучшенные люди: несколько, скажем так, статистически. Пожилые пионеры, причем формулировку «пожилые» надлежало понимать: в возрасте где-то лет ста пятидесяти.

Некоторые мистики полагали, что они были ангелами, принявшими вид поп-культурных икон, чтобы быть принятыми лайкнутым на всю голову населением Запада. Другие, более экуменические, полагали, что дело в толерантности и универсализме. Ведь эльфа могут принять представители многих религий и представители культуры со всего мира, а вот христианского ангела – вовсе не обязательно. Ведь на Земле больше людей читало не Библию, а Толкина.

Конечно, были и такие, кто имел по этому вопросу совершенно противоположное мнение – мол, эльфы – это демоны, слуги сатаны, которые под предлогом помощи хотят захватить власть над миром. В свою очередь, для национал-социалистов возвращение в Польшу монархии было неприемлемо – к тому же совершённое чужой расой. «Польша для поляков! – орали они на демонстрациях. – Долой эльфов!»

Появились даже секты и организации, остававшиеся под влиянием балрогов. Их сторонники. Ренегаты. Предатели. Террористы. Агенты влияния. Порой – настоящие посланники Черных.

Приемный отец Каетана занимается разработкой таких групп и их уничтожением. Там, далеко, в Варшаве.

Здесь же продолжается другая битва. Война за географию. Военная магия пытается стабилизировать пространство до границы старой Германии. Якорят ее – менгиры, каменные круги, трилиты. География укоренена в земле святыми дубами, не позволяет ей меняться. Люди насыщают пограничную силу менгирами погибших героев. Вырывают пространство у балрогов, возвращают Польшу – и то, что осталось от Европы, кусок за куском. Но это не всегда удается – и тогда тропы теряются, реки меняют свое течение, а созвездия создают иллюзии.

А географ для того и существует, чтобы находить нужные тропы.

Едва миновал полдень, когда Каетан заметил между деревьями то, что он искал вот уже несколько дней. Топографический якорь – двенадцать каменных блоков, высотой метра два, расставленных вдоль несуществующей тропы, раскрашенных в бело-красные тона и с медными табличками-знаками.

Небольшой конвой остановился, а Каетан, все еще чувствуя пульсацию азимулета, сказал:

– Мы вышли из геомантической петли! Этот менгир указывает дорогу на восток. Нам нужно только через него проехать.

Домициан и Анна Наа’Маар даже не улыбнулись, а Омар начал произносить молитву: на этот раз вслух.

14

Лесной тракт полого взбирался на невысокий холм. Вел на восток, лишь немного отклоняясь к югу. Был достаточно широк, чтобы два коня могли ехать рядом. Всадникам даже не приходилось слишком часто наклонять голову под низко растущими ветками.

Каетан взглянул на компас, поднял руку к азимулету, внимательно вгляделся в лес. Наконец сошел с коня и встал на колени. Ладонями принялся разгребать сухую листву и хвою, засыпавшие тропинку. Наконец он поднял щепоть коричневой земли. Внимательно осмотрел ее, понюхал. С улыбкой повернулся к эльфам.

– Это лесная дорога из Козодойниц. Селяне возят по ней торф… – А поскольку на лицах его спутников не мелькнуло и тени понимания, добавил быстро: – Торф. Чтобы обогревать дома зимой. От торфяных разработок до поселения с десяток километров. Не знаю точно, в какой точке мы вышли, но в любом случае еще до вечера доберемся до деревни. А оттуда – рукой подать до Гожува.

Домициан попытался установить радиосвязь, но из динамика доносились только шум и треск.

– Слабый приемник, батарея едва дышит, – сказал он раздраженно через пару минут.

– К тому же мы в долине между холмами, – добавил Каетан. – Не расходуй батареи. Дорога поднимается, может, на вершине будет проще?

Но дорога обходила холм, шла краем склона. Это было вполне логично, принимая во внимание, что по ней ездили запряженные волами или влекомые людьми повозки, груженные торфом. Селяне предпочитали накинуть крюк, а не взбираться вверх.

Каетан замедлился, подождал, пока конь Омара проедет мимо, и поравнялся с Анной Наа’Маар.

– Может, задержимся здесь на несколько минут. Ты, госпожа, останешься с лошадьми и Омаром, а мы с Домицианом поднимемся на вершину. – Каетан указал рукой на лес справа от тропинки. – Возможно, оттуда мы установим связь?

Эльфийка повернулась и вопросительно взглянула на своего охранника.

– Кони наверх не поднимутся, – сказал Омар после короткого раздумья и осмотра склона. – А у нас это займет всего несколько минут. Если мы вызовем помощь, вертолеты из Гожува будут здесь через полчаса. Стоит рискнуть.

– Хорошо, только сперва просканируйте местность.

– Мы уже в Польше, – сказал Каетан. – Он наверняка отступил. Не получит здесь никакой магической помощи…

– Просканируйте местность, прежде чем уйдете, – оборвала его Анна Наа’Маар.

– Хорошо, хорошо… – пробормотал Каетан. Его азимулет не говорил ни о какой угрозе, да что там – указывал, что неподалеку есть источник, поддерживающий их силы. – Давайте проедем еще немного, – сказал он, и даже не пришлось ничего объяснять эльфам, поскольку они и сами заметили развилку. Вторая тропа, почти под прямым углом к первой, вела вниз по склону, на запад. А на растущем неподалеку от нее дереве была повешена часовенка со святым образом, вырезанным местным народным умельцем и размещенным внутри. Часовенка висела на высоте метра, древесина почернела и растрескалась. Следы краски сохранились лишь на лице Христа, что стоял внутри с широко разведенными руками. Руки его были разной длины, глаза и рот – нарисованы непропорционально большими, а выступающая из-под одежд правая стопа уже отломалась. Но одноногий и большеглазый Иисус все еще пользовался у селян немалой приязнью – в часовенке лежал букет лесных цветочков, принесенный не более чем пару дней назад. Под деревом же были вкопаны в землю несколько камней, испятнанных сейчас стеарином. В двух шагах стояла и лавочка, настолько же старая и кривая, как и сама часовенка.

Они остановились на перекрестке. Анна Наа’Маар и Домициан сошли с коней, преклонили колени и перекрестились.

– Это не может быть случайностью, – улыбнулась эльфийка. – Мы можем здесь остаться. Ступайте и побыстрее возвращайтесь.

– Хорошо. – Каетан провел коня чуть дальше, туда, где на обочине росла густая зеленая трава. Похлопал его по морде, прошелся ладонью вдоль шеи. Привязал уздечку к стволу молодой березы, чтобы конь мог воспользоваться короткой передышкой и попастись на свежей травке. Пристегнул на пояс кобуру с пэпэ из ольстера подле седла, в руки взял флягу с водой.

– Готов? – повернулся в сторону Домициана.

И как раз в этот миг ощутил смрад графа: столь интенсивный, какого не чувствовал даже возле уничтоженного вертолета капитана Варги. А потом одновременно случилось множество вещей.

Анна Наа’Маар предостерегающе крикнула, а в голосе ее были и страх, и радость от давно чаемой встречи. Домициан гортанно выплюнул из себя серию боевых заклинаний на эльфийском. С плеча его взлетел сокол, превращаясь в полете в кроваво-красную молнию. Омар выпрямился в своем седле, потянувшись за оружием и выкрикивая охранительные мантры. Деревянная часовенка вместе со стоявшим внутри ее Христом раскалилась оранжевым сиянием рвущегося изнутри жара и рассыпалась в пепел.

Между деревьями на дорогу, которой они только-только прибыли, выполз граф, сразу переходя в боевую форму.

Выглядел он сейчас, словно гигантский, толстый человек, на которого кто-то набросил сеть с правильными квадратными ячейками. Синие сплетения ее врезались в мягкое тело, что пульсировало, раздувалось, порой открывая мясистые язвы, а порой выдавливая наружу вонючий гной. Толстые, поросшие мехом ноги окружали тучи фагов, которые уже формировались в зубастые морды паукообразных энписовских[33] воителей. Многопальчатые ладони чертили в воздухе знаки, конденсирующие силу. Шеи у графа не было – голова вырастала прямо из плеч и была почти идеально круглой, словно перевернутый аквариум – и, словно аквариум, прозрачной. Внутри этого черепа плавали сгустки нескольких глаз, мозг, гонады и фаговые присадки. У графа не было рта, жизненную энергию он черпал из эссенции убитых существ, а поглощал ее четырьмя крылоподобными батареями. Сейчас он развернул их лишь вполовину, они дрожали за его спиной, переливаясь разноцветными узорами – знаки и ритм трепета крыльев создавали волны силы, которые управляли формациями боевых энписов и сеяли фаги тревоги.

В графе было метра два с половиной роста. Он вонял. Его боевой крик звучал точно тысячекратно усиленный треск ломаемой ветки.

Он атаковал. Прыгнул к эльфам в шаре синего пламени, что оберегало его от стрел и магии. Позади него запылали деревья, впереди формировались боевые моры, принимая формы муреноподобных рыб с двойными пастями, больших пауков, что плевались ядовитыми нитями, шаров, похожих на комки шерсти, состоящих из жил, мышц и зубов. Это был сильный граф, умеющий формировать из фагов сразу несколько разновидностей помощников. Но самую опасную атаку он вел на разумы своих противников.

Каетан сперва почувствовал равнодушие и сонливость, а потом отупение, отвращавшее от любого действия, отдававшее тело на милость фатума. Где-то в глубине его сознания пылали воспоминания о дурных поступках, которые он совершил, о пережитых поражениях и потерях. Мрачные мысли ширились, растекались в сознании, парализовали. Внезапно вновь вернулся тот миг, когда он увидел мертвую сестру, когда понял, что не сумел ее уберечь, что сам отдал ее в руки врагу.

«Ты убил ее, – шептало его сознание. – Ты навел на нее ее убийцу. Это ты виноват. Ты плохой. Плохой, плохой, плохой».

Вероятно, если бы Каетан противостоял графу один – сдался бы. Охранные заклинания его оказались бы сломлены, а сознание уничтожено. Однако графу приходилось сражаться с несколькими врагами, направлять острия своей силы к другим целям. Атака ослабела, и этого мига хватило, чтобы Каетан вернул власть над собой. А может, помогла искра, разгоревшаяся на миг в его сознании. В сиянии ее было воспоминание о матери, жесткое, но дружеское рукопожатие приемного отца, несколько нот прелюдии е-моль Шопена, блеск витражей варшавского собора эльфов, синева глаз Анны Наа’Маар.

«Это не ты убил ее, географ. Она вовсе не погибла, и, возможно, ты ее найдешь – когда-нибудь, – говорил другой голос. – Ты – добрый!»

Каетан встряхнулся. Одним взглядом он охватил поле боя. Увидел, как Домициан рубит мечом помощников графа. Из клинка эльфа вылетали боевые энписы, принимая формы многоруких кентавров. Едва сформировавшись, те бросались на мор, сшибались с ними в смертельных объятиях, превращались в облака клубящейся магии, которая развеивалась бесследно после нейтрализации враждебной силы.

Сражался и Омар, клонясь в своем седле: он старался защищать правый фланг Домициана. Сам генерировал меньше силы, но вполне результативно сдерживал тех мор, что прорывались через защиту. Левый фланг своего господина контролировал сокол, мелькающий вверху, словно красная молния, ударяющий во врага и отлетающий так быстро, что формы его размывались, а то и двоились. Порой казалось, что сражаются несколько птиц.

Сама Анна Наа’Маар стояла за спиной своих защитников. Подняв меч, выкрикивала слова боевых мантр, выпускала с клинка боевых помощников.

Напротив них, скрытый за туманом фагов и телами своих слуг, возвышался граф. Он тоже выплескивал в пространство магию, а его оплетенное сетью вен тело ритмично пульсировало. Несколько раз энписы эльфов добирались до него, ранили, но граф, казалось, не обращал на это внимания. Отмахивался от них, словно от надоедливых насекомых. Руки его не протыкали их и не отбрасывали в стороны – развеивали, словно облачка пыли.

Только иной раз, когда взгляду Анны Наа’Маар удавалось прорваться сквозь заслоны, которые он выставил, когда задевала она его этим взглядом, словно лучом фонаря – тогда он внезапно начинал трястись, тогда спазматически открывались язвы на шкуре, тогда мутнела жидкость в черепе, а гонады разгорались туманным светом.

Все это Каетан увидел бы, будь у него время для спокойного наблюдения за битвой. Но времени у него не было.

Он соскочил с коня, одновременно выхватывая свой меч и пистолет. В два прыжка оказался на линии сражения. Всадил серию в ближайшую мору, рубанул через зубастую пасть вторую, в то же время боевыми чарами пытаясь соткать вокруг себя защитную сеть. Зацепил ее за ствол придорожного бука, с другой стороны – за защитное поле Омара, натянул ментально, проверил резонанс. Теперь он мог не опасаться меньших тварей графа. Поэтому сосредоточился на больших, лупя в них короткими сериями, рубя мечом, опутывая боевой магией, которую он мог, как человек, генерировать.

Застал графа врасплох. Слуга балрогов приостановил атаку, отдернул поля – и в зазор этот мгновенно ринулся Домициан. Эльф рубанул гигантскую мору и снова продвинулся вперед так, чтобы край его магического щита нажал на поле фагов графа. Полетели искры, разряды силы оказались настолько мощными, что несколько деревьев окрест рухнули, моментально сгнив в труху. Клинок просвистел над самой головой графа, еще один удар разрубил его руку, разрезая ячейку сети. Каетан подскочил с другой стороны, непрерывно поливая пулями ослабленные места. Граф заскулил, отступил, взмахнул руками, словно отчаянно пытался защититься от пуль. Домициан решил его добить. Ринулся в пустое пространство, из которого граф вывел своих мар, замахнулся сильно, чтобы разрубить череп противника.

И совершил ошибку.

Ибо граф напружинился, а батареи силы его ускорили ритм подрагиваний и смены цветов. Он вытянул руки, из которых внезапно выросли бледные клинки. Мощный взрыв прошил пространство, ударяя Домициана прямо в лицо. Эльф качнулся, ослепнув на миг. И в этот момент граф прыгнул к нему и одним ударом проткнул насквозь.

Домициан даже не застонал. Только булькнул, а потом упал на грудь врага, словно тряпичная кукла, из которой вынули руку. Граф рыкнул триумфально, мощной хваткой раздавил эльфа.

Анна Наа’Маар крикнула от боли. В этот момент сокол снова материализовался в своей обычной форме, чтобы упасть на землю, словно кусок мертвого мяса. Боевые энписы Домициана исчезли.

Граф вместе со своими морами ринулся к эльфийке. Мощным ударом отшвырнул Омара, который пытался заступить ему дорогу. Даже не стал проверять, убил ли его или только оглушил. Как цветок поворачивается за солнцем в поисках энергии жизни, так он искал свой источник свечения – затем, чтобы его погасить.

Анна Наа’Маар развернула вокруг себя защитные барьеры. Но хотя она была сильной эльфийкой, владеющей мощной магией и обученной захвату чудовищ – Анна не сумела бы справиться. Противника вела боль, неизвестное ему дотоле страдание, пугающий свет вымывал из его естества силы. Эта эльфийка, белая и пылающая, слала в его сторону волну магии, с какой он раньше не встречался. Он должен был ее убить. Раздавить. Унизить.

Череп графа засиял, вены, оплетавшие тело, налились кровью. Крылья батарей максимально раскинулись, пульсируя цветами смерти, пожирания и совокупления. Граф прорвался сквозь защитные барьеры, ухватил за запястье Анну Наа’Маар, удержал от рисования охранных знаков.

Снова затарахтел пистолет Каетана, но пули расплывались на фаговом доспехе. Тварь уже держала эльфийку двумя руками. Граф склонился к ней, приближая свой череп к ее лицу. Светочувствительные сгустки внутри сложились в ритуальные узоры, гонады пульсировали, крылья то раскрывались, то вновь складывались.

Каетан перестал стрелять. Попытался ткнуть графа мечом, но тот единственным жестом силы рванул тело мужчины, бросил его на землю, сдавил грудь, лишил дыхания. Географ вновь почувствовал в себе присутствие чужого разума, его гнилой гнев и голод смерти. Потом появилась еще нотка чего-то, схожего с интересом, когда граф обнаружил висящий на шее Каетана Ключ Перехода. Но это не было удивление от находки чего-то интересного, а скорее ярость, что так долго продолжался поиск этого ценного предмета, и удовлетворение от деяний, которые с его помощью можно совершить.

Каетан воспринял все те чувства за один миг – скорее, даже не чувства, а следы их отголосков, истинных, но непонятых для человека эмоций чудовища. Понял, что умирает, что его охватывает тьма, но что на самом деле смерть его и его унижение – ничто по сравнению с тем, что сейчас случится с Анной Наа’Маар. Каэтан попытался высвободиться, вскочить, вернуть власть над телом. Без меча, пистолета, хотя бы с камнем прыгнуть еще к графу, развернув веером пальцы, выкрикивая хотя бы фрагменты боевых заклинаний.

Еще один удар повалил его на землю. Он упал, свернувшись клубком, словно кот, которого топят в слишком тесном мешке. И когда уже думал, что умирает – услышал:

– Люблю тебя! Люблю тебя и прощаю тебе то, что ты совершаешь!

Граф заорал, а Каетан открыл глаза.

Тварь продолжала держать эльфийку, согнувшись, почти положив ее на землю, развернув цветастые крылья. Она же казалась в его руках крохотной и безоружной и все-таки смотрела прямо в светочувствительные сгустки, что были направлены на нее, плавая внутри его черепа.

– Люблю тебя, – повторила она, и граф начал разваливаться. Его пожирал изнутри огонь, белое сияние, что распадалось на радужные краски – чистые и ясные. Огонь этот пожирал его тело и крылья, лился по венам, вползал в прозрачный череп.

Граф заскулил еще, но по-другому, нежели прежде. Тихо. Мягко. И исчез, поглощенный светом.

Там, где еще миг назад он стоял, земля превратилась в черную пыль. Анна Наа’Маар стояла на коленях в той пыли, гладила ее руками и растирала по лицу.

И плакала, плакала, плакала…

15

Винт вертолета рубил воздух, пригибая близкие деревья и заглушая крики людей, что крутились вокруг. Тело Домициана уже загрузили на борт, теперь внутрь вдвигали носилки с раненым Омаром. Жизни эльфа ничего не угрожало, но ему предстояла длительная реабилитация.

Рядом с машиной стояли два металлических, раскрашенных в маскирующие цвета ящика, защищенные от вскрытия мощными шифрами. Каетан сумел разместить в одном все артефакты и регистраторы, которые вез из Корнеево.

– Ты точно не желаешь с нами, географ? – спросила Анна Наа’Маар. Говорила она тихо, но слова ее не мог заглушить рокот винтов. – Тебе нужно отдохнуть.

– Со мной ничего не случилось. Я должен вернуться.

К ним подошел командир вертолета.

– Взлетаем. Пора на борт, госпожа.

– Еще минута, капитан.

– Госпожа, мы спешим. Проверили территорию, но если граф добрался сюда, могут и другие…

– Капитан, я прошу одну минуту.

– Да, госпожа. – Пилот отсалютовал. Уже собирался отойти, но заколебался. Протянул руку Каетану. – Удачи. Мой экипаж… Удачи.

– Спасибо, капитан, – ответил Каетан. – Присмотри за моим багажом, пожалуйста.

– Его доставят согласно инструкции. – Пилот старательно выговаривал слова, давая понять, что, если только не случится конец света, он лично доставит посылку Каетана куда следует. И вовсе не потому, что получил такой приказ.

Пилот отошел. В вертолет уже загрузили багаж, теперь из леса выходили последние солдаты, охранявшие территорию. Свое оборудование упаковали и магохимики, очищавшие землю, проклятую графом и его смертью.

– Каетан… – начала Анна Наа’Маар, но он прервал ее.

– Ты и правда любила графа. Знаешь, я все время, несмотря на все знаки, думал, что это такая игра, метафора. А ты его любила – и убила своей любовью. Он не вынес твоего чувства, это уничтожило его черную душу, верно? Именно поэтому тебя боятся даже эльфы.

Она отступила на шаг. Сложила руки на груди, ухватившись ладонями за локти.

– Да. Поэтому. Благодарю за все. – Она отступила, но Каетан шагнул за ней.

– И поэтому ты не убила его, когда он вырвался из клетки. Конечно, тогда он был неподалеку от своих, на магически нестабильной территории, у него было больше силы и вообще неясно – справилась бы ты или нет. Но ты даже не попыталась его уничтожить.

– У меня был приказ доставить его в Польшу живьем.

– Верно, был. Но тогда ты не убила его, потому что любила, верно? А это стоило жизни нескольким эльфам и людям…

Она не ответила. Повернулась и двинулась в сторону вертолета. Каетан смотрел, как гоняемый винтами воздух развевает ее волосы, дергает за грязные, некогда белые одежды. Она склонилась, к ней подскочил один из солдат, подал руку, помог взойти на борт.

Она посмотрела на Каетана, а потом подняла руку в прощальном жесте. Он ответил тем же. Даже улыбнулся, хотя она этого наверняка уже не увидела.

Вертолет вздрогнул, а потом взлетел, снова пригибая к земле окрестные деревья.

Каетан поправил ремни рюкзака, проверил, как сидят меч и игольник, перекрестился. Его ждал путь назад, на запад. Примерно километров тридцать лесами – которые, возможно, инфицированы вражеской магией и где наверняка перепутаны все тропки. Правда, экипаж спасательного вертолета принес хорошие вести – Корнеево сумело отбиться, а польский оборонный рубеж устоял. Но после битв на тех пустошах, несомненно, кружили недобитки Черных. Будет непросто.

У Каетана остались дела. Следовало отыскать уничтоженный вертолет капитана Варги и похоронить экипаж. Солдат, которые погибли, потому что хотели ему помочь.

Он глянул на азимулет, еще раз перекрестился и двинулся в путь.

Лес за его спиной потихоньку успокаивался.

Высоко над деревьями парил черный сокол, порой превращаясь в кроваво-красный знак. А может, Каетану это лишь показалось.

Не одолеть доцента!

Пролог

Когда король Польши проезжает по городу, варшавяне не прерывают своих повседневных занятий. Не стоят вдоль улиц, не выкрикивают приветствия, не бросают цветы, не падают на колени. Быстрым варшавским шагом идут они туда, куда намеревались попасть. В ближайших кафешках пьют кофе и заканчивают завтракать (король чаще всего появляется с рассветом). Покупают в киосках утренние газеты. Выводят собак на прогулку – конечно, те, кто получил от магистрата разрешение их содержать.

Они ведут себя так, следуя приказам короля, Болеслава VI Арр’Рита, и наставлениям епископов. Ибо все знают, что исполнение повседневных обязанностей и поддержание нормальной жизни – наилучшая защита от Черных и их магии. Поэтому нельзя без веской причины нарушать привычный ритм жизни.

Есть, конечно, и исключения. Многочисленные пары, что снимают комнаты в домах вдоль Королевского тракта, едва только увидят процессию, начинают заниматься сексом. Потому что слухи гласят: королевская аура повышает плодовитость. Эльфы этого не опровергают, а расспрашиваемые журналистами гинекологи лишь усмехаются и что-то бормочут о психике, позитивном настрое и увеличении процентного соотношения концентрации плотности кармы и дхармы в белке.

Надо сказать, что официальное продвижение королевской процессии мешает спать и тем, кто заводить детей не собирается. Обычно процессию предваряет небольшой, но знающий свое дело пожарный духовой оркестр. Ведь ничто так не рассеивает фаговую магию, как несколько добрых тромбонов и брандмейстер с сильными легкими. Еженедельно в столице дежурят по очереди оркестры со всей Польши, полагая это почетной обязанностью и честью. В благодарность за содействие король в День святого Флориана, покровителя стражников, лично производит назначения на должности – от рядовых пожарников до высших бригадиров.

Конечно, война есть война, страна нуждается в героях, агентах, разведчиках, коммандос. В рыцарях, приносящих клятвы перед битвой. В мстителях, сражающихся с врагом, презрев собственную безопасность. В полевых капелланах, которые готовы вести свою службу на передовой. В санитарках, что выносят раненых из сплетений вражеской магии. В поварах, готовящих гороховый суп, несмотря на обстрел йегерами. В военных корреспондентах, которые, не колеблясь, вскакивают на коней и участвуют в уланских атаках. О да, все они, славные защитники отечества – а еще и чуть большего фрагмента Европы, – заслуживали уважения и благодарности. Но психическая решимость их, сила характера и уровень мощности нанокадабровых доспехов зависели от других людей. От нормальных, ничем не выделяющихся обывателей – тех, кто спешит на работу, возвращается домой с авоськами, полными утренних покупок, выкуривает на улице первую сигарету, провожает детей в школу. Воевали за них. И они были участниками этой войны, хотя сами и не находились на линии фронта.

Однако порой фронт приходил к ним.

Вот и седьмого сентября две тысячи пятьдесят второго года один из пожарников, тромбонист Валентий Конимирский, взял фальшивую ноту. Звук был настолько резким, аритмическим, мерзким, что несколько коллег Валентия из Добровольной пожарной охраны Длугоцка тоже сбились с ритма. Мелодия моментально нарушилась, а потом изменилась. Веселые тона «Турецкого марша» Моцарта перешли в раздерганный протяжный стон, а после – и в какофонию, рвущую барабанные перепонки. То, что еще миг назад было тромбоном Валентия Конимирского, пожрало своего владельца, увеличилось и превратилось в странную фигуру, издающую стрекочущие звуки на грани человеческого слуха. Музыкально-органически-металлический монстр зловеще лоснился в утреннем свете, всасывая из окрестностей фаги. Этот отрезок Пулавской, должно быть, насыщался ими долго и осторожно, чтобы не вызвать тревогу охранных чароматов столицы. Теперь тварь втягивала фаги в себя, набираясь сил для молниеносного нападения.

Прыгнула над стражниками к голове королевской колонны. Визг раздираемого металла долетел до площади Люблинской Унии с одной и станции метро «Виланова» – с другой стороны. Одновременно тварь продолжала меняться, новой формой усиливая мощь звуковой магии. Создала четыре конечности, из взбухшего человеческого тела проклюнулась золотистая шея, гибкая и длинная, металл врастал в мышцы и музыку.

Это был типичный, но развитый ловушконь – контактная мина, – инициированный проклятием Черных. Он должен был подобраться поближе к королю и взорваться.

Ловушконь прыгнул снова. Звук и тело ударили в нанокадабровую защиту, которую уже ставили эльфы и люди из Бюро государственной безопасности. Загремели автоматы. Боевые энписы, формируемые окружившими короля придворными, метнулись к монстру.

Скрежещущая мелодия стихла. Тварь исчезла.

На асфальте лежало мертвое, окровавленное, разорванное изнутри тело Валентия Конимирского, двадцатитрехлетнего пожарника из Длугоцка, считавшего приезд в столицу и игру для короля важнейшим из того, что случилось за всю его жизнь.

Как оказалось – и последним.

Болеслав VI Арр’Рит, король эльфов и людей, спешился. Он не обращал внимания на окружавшее его замешательство – на чародеев, ставивших эгиды, снайперов, высматривавших очередные угрозы, рыцарей, что формировали защитный строй. Он неторопливо подошел к лежащему телу, присел на корточки. Склонил голову так, что заплетенные в косички седые волосы скрыли его лицо. Поэтому никто не мог ни услышать, ни увидеть, что шепчут губы короля.

Прежде чем он встал, правая рука его – та, единственный жест которой вздымает горы, выжигает целые инкубаторы балрогов, замедляет время, – закрыла глаза Валентию.

Потом он произнес телепортационное заклинание и исчез.

Ведь король проезжает по городу лишь затем, чтобы все, пусть и не отрываясь от повседневных занятий, могли засвидетельствовать его величие. Чтобы бесплодные пары наконец-то дождались потомства. Чтобы королевская столица была укреплена.

Теперь же он вернулся в Замок.

А на улице Пулавской, почти на углу Мадалинского, началось расследование.

1

К сожалению, они были шумными.

Каетан старался вести их путем безопасным настолько, насколько вообще может быть безопасной дорога в Зоне. У него были более-менее подробные карты, да и сам Каетан исследовал эти места месяца три назад. С тех пор здесь не могло измениться слишком многое, однако квартала вполне достаточно, чтобы из-под земли вырвались новые реки, сухие пространства превратились в болота или наоборот, а йегеры расставили свои ловушки. Это уж не говоря о странствующих тварях, извержениях фаговых гейзеров или ордах измененных людей.

Оттого нужно было идти, соблюдая тишину, плотно прикрыв себя нанокадабровыми эгидами, чтобы не провоцировать случайные сосредоточения силы. Маскировать свое присутствие, пока не доберутся до цели.

К сожалению, они были шумными.

Хорошо, хоть не доходило до того, чтобы ученые слишком громко беседовали, а охраняющие их загонщики – переругивались. Каетан сумел оценить и то, как толково они преодолевают проклятые чащи, переносят тяжелое оборудование, используют охранные магические системы. Конечно, этого следовало ожидать от солдат, но даже ученые, которых охранники называли «доцентами», вполне уверенно держались в не самой простой местности. Видно было, что это не первый их выход в Западные Пределы. Проблемы возникали оттого, что Войтославский и Светляк были настоящими учеными – их интересовало слишком многое. То и дело они просили остановиться, извлекали из рюкзаков разнообразнейшие инструменты, что-то измеряли, регистрировали, зондировали.

А это производило шум. Эфирный шум, который мог привлечь враждебных тварей или – что хуже – йегеров.

– Господа, – сказал раздраженно Каетан, когда они устроили очередную остановку, поскольку Светляк заметил сквозь лорнет какого-то исключительно славного пережука. – Вы определитесь. Хотите гоняться с сачком за бабочками – милости прошу назад в Польшу.

– Это неизвестный вид, – резко возразил Войтославский. – По крайней мере, мы должны его сфотографировать и снять его морок.

– А я вам говорю, что не должны. – Каетан подошел к ученому – без малого сорокалетнему, низкому, бородатому, крепко сложенному мужчине. Анджей Войтославский, профессор психоэнтомологии Варшавского университета, с легкостью мог играть роль гнома. Впечатление лишь усиливал его наряд – шипованный мундир из миллиона графеновых сплетений. И нос картошкой.

– Но это неизвестный…

– Мы в лесу, господа. Вокруг растут сосны. Стучит дятел. Журчит ручей. Но пусть это не вводит вас в заблуждение. Если взглянете в основу Плана, поймете, что там полно созданий, которых вы никогда и не видели. Полуматериальных, кадавровых, фаговых и втянутых из других Планов. Тут проходил фронт, господа. Тут гетман Эль-Галад сломал межплановые барьеры, а балроги выплевывали магию чужих миров. Мы выиграли ту битву и кое-как навели порядок, но за Горизонтами встают джунгли, по сравнению с которыми Амазонка – пустынное место.

– Спасибо за лекцию, поручик, но мы здесь как раз чтобы в подобные джунгли заглядывать. – Войтославский кивал, слушая географа, но взгляд его блуждал где-то за его спиной, четко давая понять, что доцент не слишком-то склонен учитывать подобного рода аргументы.

– Мои приказы говорят о другом. По личной – личной, подчеркиваю, – просьбе гетмана я согласился провести вас в клещиновый лес. Понимаю, что это важно. Вот и веду. Но я не намерен развлекать вас охотой на бабочек. Прошу паковать инструменты, отправляемся! – решительно закончил Каетан. Два солдата охраны ни словом не возразили. Они были опытными загонщиками, долгие годы прослужили на границе Королевства и знали, что если Каетан Клобуцкий, королевский географ, принимает какое-то решение, то наверняка понимает, что делает. Пусть даже он оставил службу в армии, из-за чего многие штабные дурачки считают его ренегатом.

Войтославский, похоже, сообразил, что нет смысла выступать против того, кто гарантирует ему безопасность. Что-то проворчал под нос, совершенно не по-доцентски, отвернулся и пошел к Светляку. Они переговорили тихонько, а потом принялись паковать инструменты.

Внезапно остановили работу. Войтославский ухватился за карман мундира, извлек плоскую коробочку, прижал к уху. Должно быть, сигнал ловился слабо: сперва доцент отошел на несколько шагов, потом остановился, крутанулся, смешно задирая голову, словно тот факт, что он станет держать аппарат чуть выше уха, может улучшить передачу.

– Что там? – спросил Светляк с забавным словацким акцентом, но Войтославский остановил его решительным жестом – «Тихо!».

Теперь и солдаты, и сам Каетан посматривали на ученого с нетерпеливым интересом. После недели пути они оставались еще достаточно близко к границе, чтобы пользоваться обычной радиосвязью. Сигнал не всегда ловился, но все же удавалось соединяться с военными заставами, что стерегли Западные Пределы.

Войтославский разговаривал долго: похоже, кроме самого известия ему передавали дополнительные сведения – он присел, нервным движением вытащил из рюкзака блокнот и принялся набрасывать короткие заметки. Чертил какие-то линии, стрелки, дописывал новые и новые слова, по мере того, как выслушивал новые факты.

– Да, понимаю. Все ясно, – сказал он наконец. – Будем на связи. Держись, Варвар!

Закончив, он еще некоторое время держал телефон около уха, потом отложил блокнот и ручку. Медленно встал, немного неловко, поскольку, видимо, от долгого сидения в неудобном положении у него затекли ноги.

Только выпрямившись, он начал говорить:

– Господа, я получил сообщение от моего ассистента из Варшавы. Сегодня утром в столице произошло покушение на короля Польши.

2

В тот день Войтославский связывался с Варшавой еще трижды, и Каетану это очень не нравилось. Они сидели в самом центре старого Пробоя, места, где основы двух Планов переплелись, открыв проход. После Великой Войны эльфийские маги тщательно закупорили большинство таких туннелей, оставляя лишь те, которые удавалось полностью контролировать. Но здесь, в Зоне, на обширных пространствах старой Восточной Германии, множество Пробоев зашнуровывали в спешке и кое-как. Вдобавок позднейшие сдвиги Планов вызывали напряжение в основах, порой приводя к их излому – подобно тому, как движение тектонических плит вздымает горные цепи и отворяет вулканы.

Следы былого вторжения все еще чувствовались в Плане Земли. Вокруг росли деревья с удивительно гибкими ветвями, по стволам скакали шестиногие создания, а из-под корней высовывались эфирные стрыги, простирая к путникам ментальные щупальца. Синий мох лопался под ногами. Люди отбрасывали странно густые тени, чьи контуры складывались по правилам неземного освещения, местами же эти тени разделялись на две-три, словно в небе стояло несколько солнц.

Хуже всего были флуктуации освещения. По сути, люди находились в густом лесу, поэтому здесь царил зеленый полумрак. Но достаточно было сделать шаг, чтобы оказаться вдруг в потоке ослепительного сияния, в области абсолютной тьмы или в столбе стробоскопически пульсирующего жара.

Каетан объяснил подопечным, что это и есть истинные остатки Пробоя из Плана, называемого Люменом, где материя трансформировалась в световые волны и откуда эльфы тянули убийственные для балрогов силовые щиты, на самом деле являющиеся роями флогистонцев – существ, состоящих из мемосфер и питающихся выжиганием культур, языков и философии. Это если упрощать, конечно же.

Теперь на месте старого Пробоя в лесу было полно их трупов, которые могли сверкать так целую вечность.

– Разве не идеальное место для построения перпетуум мобиле? – поинтересовался Светляк. – Если нечто вечно сверкает, можно поставить сюда цепи фотоколлекторов и получать ток.

– Теплики выжигают и науку, – отозвался Войтославский. – Я не изучал это слишком тщательно, однако оборудование рядом с ними перестает работать.

– Как и люди, – вежливо добавил Каетан. – А впрочем, и эльфы. Оттого-то флогистонцев и используют в борьбе с балрогами. Можно их удерживать взаперти в специальных эфирных фугасах и подрывать над территорией врага. Тогда фаговая магия угасает, а йегеры утрачивают тактические способности.

– И вы это понимаете? – внимательно взглянул на него Войтославский. – То, о чем говорите?

– В общих чертах. – Каетан не отреагировал на шпильку. – Настолько, чтобы знать: в этом Пробое не стоит находиться слишком долго. И уж наверняка не стоит задерживаться здесь и вести долгие разговоры с Варшавой. То, что у вас пока есть связь, – уже чудо.

– Соглашусь лишь с последней вашей претензией. Но пока буду ловить сигнал, мне придется консультировать штаб. Мой ассистент предоставил мне немало интересных данных.

– Варвар… – пробормотал поясняюще Светляк, а Каетан живо представил себе ассистента с таким прозвищем – большого волосатого варвара в лабораторном халате.

– Не справятся без вас?

– Пожалуй, нет. Не справятся. Подозревают, что покушение на Его Величество – это результат воздействия клеща, а так уж вышло, что в этой области я – лучший специалист во всей Польше.

– Мы рискуем.

– Наибольшим риском для нас и всей страны остается тот факт, что клещ сумел взорваться так близко к королю.

Каетан не ответил, молча шагая между деревьями. Каждую четверть часа он проверял стерегущие отряд нанокадабровые эгиды, выпускал чароматы-разведчики, контролировал плотность мертвых флогистонцев. Несколько раз останавливал группу, чтобы уточнить направление движения с помощью азимулета и других локационных артефактов. Более всего он опасался, что старый межплановый шов за последние три месяца ослаб и что в План Земли начнут проникать живые теплики. А он не владел магией, которая смогла бы в полной мере их обуздать.

Сперва он думал обойти опасную территорию, но тогда экспедиция продлилась бы на две недели сверх запланированного, и это подвергло бы их еще большему риску. Силы Каетана были ограниченны, он мог оберегать всю группу, но не бесконечно долго. К тому же всякий день увеличивал риск, что кто-то из людей – ученых ли, вышколенных ли загонщиков – просто совершит ошибку. Слишком размашисто шагнет, не о том подумает, уступит притягивающим йегерские кошмары эмоциям. Уже сама усталость от длинного похода несла угрозу.

Поэтому он выбрал короткую дорогу, пусть и более рискованную. Попутно завершил и свои дела – смог обновить карты этих территорий, диагностировать возможные проникновения флогистонцев, изучить удивительно гибкие деревья.

Он был королевским географом, исследовал Зону и Марку – пространства между Польшей и Геенной, между владением людей и эльфов и мрачными пространствами балрогов. Он входил в чужие Планы, странствовал Пробоями, наблюдал мир за Черными Горизонтами. В той части Европы, которая некогда была Германией, Данией, восточной Францией, а в результате очередных магических войн сделалась архипелагом измененной географии, магии, мемосфер и онтологии.

Теперь он должен доставить научную экспедицию к так называемой клещине – месту, где годы назад коллапсировали основы Земли и мира балрогов и где родились психологические паразитарные существа, используемые Черными, чтобы нападать на людей, – те, кого упрощенно называли клещами.

Рутинная экспедиция. Войтославский как эксперт часто сотрудничал с разведкой и полицией. Он уже давно хотел увидеть место, где размножались вредители, с которыми сражался. Случай представился, когда новая клещина вспухла относительно недалеко от границы. Собственно, именно Каетан наткнулся на нее во время прошлой вылазки. Его секретный рапорт по соответствующим каналам добрался до лабораторий контрразведки, и там решили, что появилась уникальная оказия исследовать физиологию клеща и его репродуктивные процессы.

И вот теперь Каетан передвигался по Зоне так, как терпеть не мог: мало того, что не один, так еще и с гражданскими. С солдатами же, особенно с загонщиками, работавшими на Западных Пределах Речи Посполитой, он всегда умел найти общий язык.

Наконец они вышли из тепликового Пробоя, а когда наступил вечер, Каетан велел сделать привал. И – конечно же – Войтославский снова вышел на связь с Варшавой. Уселся на краю лагеря, запустил лэптоп: похоже, что качал оттуда какие-то данные.

До географа долетали лишь обрывки разговора, но последнюю фразу он услышал четко:

– Привет, Варвар. Да. Все пришло. Подтверждаю. Подумаю об этом по дороге. Возвращаемся через четыре-пять дней. Если все будет хорошо. Пока, солнышко!

Это уже было чересчур для Каетана. Весь кипя, он встал над ученым, носком сапога легонько пнул в лодыжку. Войтославский вскинул полный ярости взгляд на географа.

– Ты что это?! Своих коллег из леса пинай, а не меня! – Он начал подниматься. Это его безрассудство даже понравилось Каетану. Но отступать он не собирался.

– Я уже говорил тебе тысячу раз. Ты создаешь угрозу. Любой звонок может привлечь к нам Черных. А уж такие разговоры…

– Да какие еще разговоры? – не уступал Войтославский. Будучи ниже и мельче, он все же смотрел географу прямо в глаза. – Что за херня?!

– Ты не можешь говорить: «Если все будет хорошо»! Не понимаешь? Не в этом лесу, варшавский доцентик! Ты должен верить, что все закончится хорошо. Должен обладать несокрушимой верой, что вернешься. Понимаешь? Ты ведь именно это исследуешь, ты – специалист по клещам. По психическим паразитам! Тут их полно. В этом лесу. В этом проклятущем лесу!

Войтославский заколебался. Уголком глаза заметил подающего ему знаки Светляка, отметил иронические взгляды загонщиков.

– О'кей, о'кей… – проговорил успокаивающе. – Ладно, это я так. Рефлекторно.

– Смени рефлексы. Ты должен быть твердо уверен. – Каетан обернулся к Светляку и указал на него пальцем. – И ты тоже. Должен быть абсолютно уверен, что мы вернемся. Даже если тебе оторвет руку, даже когда мы окажемся под огнем, даже когда тебя схватят Черные. Ты должен верить, что вернешься, и всегда должен надеяться. Иначе – точно не вернешься. Доберется до тебя клещ, вынюхают йегеры, атакует сам лес.

– Да-да, ясно. Я понял. Мы справимся. Не одолеть доцента! – Войтославский засмеялся собственной поговорке. – Слушай, я все это знаю. Серьезно! Но дело с нападением на короля… ну, я думаю о нем все время и, может, немного… как бы сказать… распылился.

– Так сосредоточься! – проворчал Каетан, тоже успокаиваясь. – И, кстати, мы перешли на «ты».

– Да, верно. – Войтославский скривил губы в чем-то, что могло быть улыбкой, и протянул руку. – Анджей.

– Каетан. – Географ ответил на его жест и с удовлетворением отметил, что ученый пожимает его ладонь сильно и крепко. – А теперь расскажи, чем ты, зараза, занимаешься, наплевав на мои рекомендации.

3

Каетан молча наблюдал за работающим ученым. Он и вправду несколько раз наехал на Войтославского, чтобы проверить его реакцию. Нет лучшего способа разобраться в человеке, чем наблюдать за ним, когда тот разозлился. Не когда растрогался или радуется, не когда переживает нечто возвышающее или желанное. Даже тиран может прослезиться, глядя романтическую комедию. И убийца может с любовью смотреть на своего ребенка, на свою собаку или клумбу.

Поэтому, если хочешь испытать человека – рассерди его. Раскритикуй то, что он любит. Нарушь любимые ежедневные ритуалы. Поставь под сомнение ценности, которым он верен. Поиздевайся над значимостью того, над чем увлеченно трудится. И наблюдай.

Одни впадут в ярость, станут кричать, запинаться, краснеть. Обложат тебя матом, оскорбят, припомнят разные эристические фокусы, лишь бы только устроить тебе интеллектуальную декапитацию. Возможно, набросятся на тебя с кулаками.

Другие наоборот – лицо каменное, мигают реже, смотрят пронзительно, на губах – легкая улыбка. Все с них – как с гуся вода, в гробу тебя видали.

Каетан любил людей, которые, если их зацепить, злятся, но себя контролируют. Выругаются под нос, дернутся в твою сторону, нервно пригладят волосы. Но не больше. Живут, чувствуют, но собой владеют.

А лучше всего, когда они замечают игру Каетана, когда дают понять, что прекрасно знают, зачем географ их провоцирует.

Войтославский был именно из таких. Низкий, большеносый тролль с мозгом сложным, словно спутанная катушка. Если бы Каетан не слышал раньше о его достижениях, то не согласился бы сопровождать эту экспедицию: о ней мог бы позаботиться и обычный отряд загонщиков.

Войтославский исследовал психологические линко-карты поляков и магию, которая с их помощью могла влиять на поведение как социумов, так и отдельных индивидуумов. Вместе с группой экспертов из самых разных областей, в том числе с эльфийскими чародеями, он пытался создать охранные чароматы, которые действовали бы в психолинковом пространстве для дезинформации Черных, а также для поиска и уничтожения уже функционирующих проклятий балрогов.

Каждый из нас знаком со многими людьми – мы соединены с ними отношениями, эмоциональными зависимостями, порой довольно глубокими, такими как дружба и любовь. Но и мимолетный контакт людей, которые, например, ездят на работу в одном автобусе, может переродиться в эмоциональную общность – скажем, в неприязнь к опаздывающему водителю. Или если двое незнакомцев видят в парке играющего ребенка и понимающе переглядываются. На краткий момент нас может объединить увиденная на выставке картина или разговор о любимом писателе у полок книжного магазина. А уж эмоции, возникающие на футбольном матче, концерте или политическом митинге, превращают группу чужих друг другу людей в эмпатического симбионта. Связи эти сильные, но кратковременные. А вот длительное знакомство, приятельство, дружба, любовь, семейные отношения или то, что мы переживаем во время военной службы, в битве, бегстве при нападении йегеров, – это уже линки крепкие, соединяющие людей навсегда, даже если связью такой становятся враждебность и ненависть.

Это эмоциональная сеть, линкосфера, соединяющая всех людей на Земле. Еще довоенные ученые говорили: от каждого человека можно добраться до любого другого через цепочку не больше чем из шести-семи переходов. Пан Янек, пьяница-пенсионер из заброшенной деревушки, знает пана Петра, начальника почты в Малом Задупье, потому что получает у него пенсию. Пан же Петр – свояк пани Зоси, а та после мессы встречает жену советника Иксинского, которая часто на партийных съездах видела мазовецкого воеводу, а тот, конечно, не один раз имел честь находиться поблизости от Болеслава VI, короля Речи Посполитой. Пан Янек однажды брякнул спьяну, что «до сраки эта охрана зубров, они ж только поля топчут, толку от них никакого, заразы бородатые». А двумя месяцами позже в очередном королевском послании оказался целый пассаж о роли живых символических зверей в защитной системе Польши, министерство же образования увеличило количество часов, посвященных этой теме во всех образовательных заведениях страны.

Так же перетекают и эмоции. Пану Гжегожу жена отказала в исполнении супружеских обязанностей и отослала его за картошкой. Рассерженный пан Гжегож наворчал на продавщицу, которая дала ему сгнившую картофелину. Пани Зофья, обычно такое себе не позволявшая, поступила так, поскольку у нее не хватало хороших картофелин из-за странного опоздания поставщика. А так как шеф чуть раньше отругал ее за то, что она на три минуты опоздала на работу, пани Зофья была уже на взводе. Когда в магазин вошел восьмилетний Кшись и принялся рыться в батонах, наорала на него, что, мол, не библиотека, дескать, «покупай или ухреначивай!». Кшись не понял до конца значения последнего слова, да и к ругани от взрослых не привык – родители воспитывали его с любовью и заботой. Поэтому он выбежал, заплаканный и слегка напуганный, позабыв, что улица, которую пересекает, с двусторонним движением и что нужно поглядеть в оба ее конца. Увы, он не посмотрел вправо и влетел прямиком под телегу, везущую в овощной упомянутую уже картошку. Возница знал, что опаздывает, поэтому ехал чуть быстрее, чем нужно, и когда перед его старым Гнедком вынырнул маленький мальчик, слишком сильно натянул поводья. Конь рванул, телега слишком накренилась, треснула доска, и весь пахнущий землею груз высыпался на улицу. Разъяренный мужчина соскочил с козел и погнался за Кшисем, который благоразумно дал деру. Вид эдакого карамболя сильно позабавил проходившего мимо сержанта Менцлевского, который как раз возвращался из увольнения в часть. Уже на следующий день сержант Менцлевский отправился на фронт, а тремя неделями позже попал в фаговую осаду, поставленную йегерами вокруг отряда, слишком глубоко забравшегося в Зону. Черные волны напирали на защитный кокон, выставленный командиром загонщиков, ослабляли волю защитников. И только то веселое воспоминание о вознице, ругающемся, стоя по колени в картофеле, дало сержанту Менцлевскому сил, чтобы выдержать психологическую атаку до прихода подмоги из Крепости Гожув.

Цепь психологических реакций, вызванных случайным столкновением, помогла ему выжить. Такая цепочка событий и эмоциональных линков называлась «рычагом». Балроги пытались картографировать целые сообщества, исследуя ментальные связи между людьми и сознательно используя магические рычаги, чтобы вызвать нужные реакции. По линкам шли психочерви, всякого рода черные вирусы, заражающие человеческую психику, аккумулировали энергию, соединялись, множились, нападали из укрытия в наименее ожидаемые моменты. Зарегистрированы были десятки видов этих созданий, и именно их исследованием и занимался Войтославский.

Надо сказать, что человечество двадцать первого века облегчило Черным работу.

– Все эти проклятые фейсбуки, одноклассники, семейные порталы… – Еще ребенком Каетан был свидетелем разговора, в котором принимали участие его приемный отец Роберт и тетка Лучия. – Мы сами подали им себя как на тарелочке. Кто с кем ходил в школу, у кого есть семиюродный кузен в Малом Поподавце, а у кого – любитель того же самого романа в Поподавце Большом. Что любят, какую слушают музыку, с кем поддерживают отношения. Мы всё туда вписали, дебилы. Думали, это неопасно, и, наверное, в спокойное время так и было. Даже и весело, подозреваю. Ведь почему-то так поступали. Но если уж обнародовали эту информацию в Интернете, та перестала принадлежать только им. Даже серверы стояли не в Польше. А теперь представь, что тут снова начинает всем заправлять КГБ или гестапо. Сумеете организовать подполье? Да ни в жизнь! Не скроешься. В сети есть все твои контакты, данные о друзьях, одноклассниках и одногруппниках. Полные списки воинских подразделений, призывников, полицейских отрядов и пограничных застав. Не спрячешься у кузена брата тещи своячницы, что живет в каком-то дремучем зажопье, потому что и она у тебя в списке знакомых. Не сожжешь бумаги, чтобы сделать невозможным опознание. Не спрячешь друга детства в погребе, веря, что никто о вашем знакомстве не помнит. Все мы там есть. Аминь.

– Но ведь балроги компьютерами не пользуются. – Лучия сумела все же вклиниться в его монолог – может, потому, что пронесла под носом брата кружку горячего какао, немалую, по тогдашним временам, роскошь.

– Балроги – нет. Но вот их рабы – запросто. Конечно, ты права: прежде чем Черные поняли, какую информацию могут раскопать в сети, – перебили большую часть спецов на оккупированных территориях. Но мы думаем, что они начинают кое-что понимать: в последнее время слишком много одержимостей среди программистов. Ну дай же мне это какао…

– Это для Кайтуся, я едва щепотку раздобыла. Час в очереди стояла.

Роберт проворчал что-то, но, как сразу понял тогда четырнадцатилетний Каетан, без злости. Он взял у тетки горячую кружку и с наслаждением припал к теплой сладости.

– Но вы их ловите, верно?

– Ловим. А большего я тебе и не скажу, потому что не имею права. Что, малой? – спросил он у Каетана: тот как раз подавал ему ополовиненную кружку теплого напитка.

– Мне уже хватит. Оставил для тебя, папа, – сказал он тогда и замолчал, увидев, как меняется лицо Роберта, как оно замирает удивленно. И как Лучия поднимает руку и, делая вид, что поправляет волосы, вытирает глаза.

Тогда он впервые назвал Роберта папой. И поэтому так хорошо запомнил тот разговор.

Какими же наивными казались сейчас те идеи полуторадесятилетней давности. Теперь балроги картографировали и использовали психолинки миллионов людей, создав массивы данных в странных пространствах меморических Планов. И когда требовалось, возбуждали они гнев, отчаяние, безумие, склоняли к преступлениям и предательствам, перекачивая в реальный мир свою магию при помощи психоклещей.

Войтославский прервал работу. Поднял взгляд от компьютера, с удовольствием огладил подбородок. Поискал взглядом Каетана.

– Поймал. Я поймал этих сукиных детей.

4

На следующий день сразу после полудня они вышли из леса. Перед ними до горизонта расстилалась равнина, посреди которой клубилась тьма – будто грозовая туча повисла над поверхностью земли. Лучи солнца скользили, взблескивая радужными полосами на ее поверхности: словно по бензину в луже.

Каетан подал знак рукой, и отряд остановился.

– Солдаты остаются. Мы идем дальше. Напоминаю. Не закрывать глаза, что бы вы ни увидели. Не думать о прошлом. Не вспоминать свои и чужие поступки. Молитесь, считайте от миллиона назад, повторяйте защитные мантры. И даже думать не смейте о близких. Возьмете пробы, и как можно быстрее уходим оттуда.

– Что с ритуалами? – спросил Светляк.

– Я уже наложил на вас заклинания – пока мы шли. Они окрепли за последние дни. А ты не заметил, что Анджей со вчера ведет себя куда лучше? Не ворчит, не умничает, даже дважды смешно пошутил.

Светляк фыркнул, но Войтославский не стал комментировать. Магия действовала.

– Мы увидим там всякое. Людей. События. Они не настоящие. Это потенциалы. Возможности. Так растут клещи. Господа, – обратился он к загонщикам, – ждите нас здесь до сумерек. Если не выйдем, начинайте зачистку.

– Так точно! – Поручик Ориол Серра, смуглый и черноволосый сын эмигранта из Испании, небрежно отдал честь. У него были белоснежные зубы, узкие усики жиголо и чернильные глаза. Гладкое лицо его перечеркивал грубый шрам, бегущий от основания носа через правую щеку почти до уха – след от удара йегерской сабли, не перевязанный и не исцеленный вовремя. Серра с двенадцати лет, согласно семейной традиции, служил в армии.

Каталонские добровольческие отряды годы назад увязли в Италии и не сумели пробиться назад, к своим. Умело обороняли Тридент, пока во время большого наступления двадцать третьего года не пришла подмога с востока. Большинство солдат вернулись в Крепость Барселону, но пара десятков осталась, чаще всего из-за сердечных привязанностей к польским девушкам. Отец сержанта Серра служил в коронной армии до смерти в унгернском Пробое в степях южной Монголии. Трое его сыновей продолжили службу в польской армии, а две дочки вернулись в родную Барселону, чтобы увеличить женскую популяцию Каталонии, подорванную мутабомбами Черных.

Мужчины сражаются лучше, когда знают, что защищают женщин и детей. Банально, но факт. Балроги пытались это использовать, а экспериментальные транссексуальные заклинания тестировали как раз на территории старой Испании, радикально разрушив половую структуру общества.

– До сумерек и ни минутой больше. Без пощады. Не идите на помощь. Выжгите этот компост до голой земли, – продолжал Каетан.

– Си, сеньор! – Серра снова отдал честь. – Если не вернетесь, сожжем клещину пусть бы и с вами внутри.

– Вот и славно. – Каетан не являлся формальным командиром Серра, но знал, что здесь, в Зоне, даже самые опытные загонщики будуть слушаться его, словно пророка.

Втроем они двинулись к черной магме: та переливалась впереди, словно гигантская амеба. Каетан наложил еще слой защитных чар, активировал своих энписов, хотя пока не в полной мере. Сам же принялся за литанию святому Франциску.

Разум должен быть занят, чтобы клещи не атаковали мысли и чувства.

Сперва они увидели смутные образы на пределе видимости, недвижные, блеклые, словно старые фрески. Фрагменты. Рука с ножом. Нагой синий торс. Голова висельника в петле. Кулак перед лицом ребенка. Потом картинка стала реальнее, напоминала уже картины голландских мастеров. Светотень. Перспектива. Два дьявола, ввергающие грешника в котел. Кипяток касается его кожи. Женщина в гинекологическом кресле. Останки маленького тельца. Кровь. Снова смещение, образы трансформируются, словно пропущенные через компьютерную программу.

Светляк содрогнулся, засомневался.

– Вперед! Марш! – Каетан прервал молитву, отдал команду, усиливая эгиды. Шагнул дальше, глубже, в картинку, в уже появляющийся на границе слышимости звук, в первое движение прежде статичных видений, в цвет и объем.

Удар, удар, удар – крупный мужчина бьет свою падчерицу. Нож в руке синей от побоев женщины, ее матери. Месть и облегчение.

Он, он, он – ладонью, с которой йегеры отрезали три пальца, молодой, измученный парень показывает на нескольких человек из группки согнанных на площадь селян. Выдает друзей. Те его проклинают. Страх и стыд.

Прочь, прочь, прочь – солдат бросает автомат и бежит, оставляя без прикрытия своих товарищей, что отступают под напором врагов. Не слышит, как один из них стреляет ему в спину. Испуг и предательство.

Хочу, хочу, хочу – двое подростков пинают старуху, третий пытается вырвать у нее сумочку. Гаснет свет в окне напротив, но к стеклу как приклеены лица зрителей. Похоть и страх.

Клещи ищут таких людей. Гнездятся в их сознании, заставляют совершать неправильный выбор, усиливают накал страстей, вожделение, ярость, страх. Ползут по психолинкам, ищут старые воспоминания, черпают из эмоций, находят прежние преступления. Используют ментальные следы прошлого, соединяющие людей в психосфере точно так же, как е-мейлы, которыми те обменялись, либо прицепленные к интернет-профилям снимки, соединяют людей в компьютерных сетях. Благодаря этому клещи могут перескакивать на нового кормильца. Один дурной поступок порождает следующий: предательство – месть, испуг – трусость, ложь – обманы.

Мы живем в страшном мире, во времена войны. И не выживем в ней, если не будем тверды, если не станем рисковать ради других, жертвовать собой, думать о благе целого. Схваченный партизан обязан хранить тайну даже ценой смерти. Прохожий должен помочь человеку, на которого напали на автобусной остановке, хоть это и означает риск. Ученики обязаны сообщить в полицию, едва лишь кто-то из одноклассников начинает заигрывать с магией Черных. И так далее. Иначе проиграем.

Балроги исследуют наши поступки и реакции. Смотрят, как действия одних влияют на поведение других. Как растет ненависть. Что толкает людей на необдуманные шаги. И усиливают эти естественные выборы при помощи заразы, называемой клещами.

Такими, как эти.

Они не существа в привычном смысле слова, не животные и не растения. Но они живут, эволюционируют, размножаются, паразитируя на человеческих страданиях и крови. Обычно гнезда клещей появляются на руинах старых городов, в местах, где во время Затмения атаки балрогов уничтожили тысячи жизней, не дав людям времени на исповедь, молитву, разговор с близкими, на просьбу о прощении.

Клещи – это существа потенциала, возможности, того мига, когда ты совершаешь выбор. Когда решаешь, как поступить. Когда реальность и будущее на неуловимое мгновение подвешиваются, поскольку от твоего поступка зависят дальнейшие судьбы. Скажешь правду или соврешь. Станешь сражаться или сбежишь. Предашь или нет.

– Запускаю оборудование! – крикнул Войтославский. Уверенным движением сбросил со спины ранец, выгрузил оттуда эбонитовый прямоугольный механизм с большими восьмиугольными верньерами и стеклянным экранчиком, где пульсировали зеленые зигзаги сигналов. На голову натянул плотную, белую, сделанную из проволоки шапочку, в которую вплетены были несколько серебристых узлов, конденсирующих силу. Светляк встал рядом, так же уверенно развернул вокруг их позиции кольцо из толстого медного кабеля, оплетку которого сделали из волос раненных в боях солдат.

Каетан контролировал местность, одновременно генерируя своих энписов. На этот раз выбрал форму зубров – хотел не сражаться, а отпугнуть потенциальных агрессоров. Три мощных зверя сформировались, прикрыв позицию ученых с востока, севера и юга. На западе, самом опасном из направлений, стоял Каетан.

Вокруг него буйствовал ужас.

Трехмерные сцены начинались резко, с полуслова. Картины насилия, предательства, убийств, и чуть помягче – оговоров, лжи, трусости. Заканчивались они настолько же внезапно, не доходя порой до конца, замещали их другие, перед Каетаном одновременно развертывалось несколько таких ситуаций – некоторые рядом, другие где-то на грани видимости, почти вне поля зрения. Сцены были разными, но в том, как двигались фигуры, во внешнем их виде и пропорциях замечалось некое подобие. Схожие выражения лиц, сходным образом воздетые для удара руки, схожие фразы. Словно Каетан находился внутри компьютерной игры, где облаченные в разные одежки и лишь чуть-чуть – да и то формально – различающиеся аватары разыгрывали сценки в очередных локациях. Все же это не были записи реальных событий, а лишь проекции клещей, матрица поведения, которая после будет всосана инициированными людьми.

– Начинаем! – Войтославский перекрестился и решительно провернул эбонитовые верньеры. Раздался смех ребенка, на миг Каетан почувствовал запах морского бриза, а в ушах его зазвучала старая песенка о любви.

Пандемониум насилия и крови остановился. Вознесенные для удара руки замерли, искривленные от ненависти губы сделались неподвижны, капли крови и слюны заледенели сверкающими шариками.

Ближайшие образы начали корчиться, терять трехмерность, утрачивали звук и краски. А потом – стали складываться, словно карты. Напополам, еще раз напополам, и дальше, и дальше, в кубики, меньше человеческого кулака. Эбонитовый аппарат всасывал их, словно пылесос.

Вокруг людей становилось пусто, от клещей оставался лишь серый туман, теперь сценки развертывались подальше, но черные существа не приближались к втягивающему их механизму.

Казалось, что все закончится хорошо.

И вдруг земля затряслась. Из картин и тумана вынырнул монстр. Мордой его был каменный крест, пуговицами глаз – руки Христа, единственное, что осталось от фигуры распятого. Зубами – ножи: кухонные, серебристой стали. Раскоряченный ствол покрытого грибницами дерева, по которому неторопливо двигались колонны белых насекомых, служил ему шеей. На месте туловища клубилась черная масса из сожженных кусков человеческих тел, взблескивали там белки глаз или зубы, порой мелькала ладонь с растопыренными пальцами. Ноги у него были механическими – словно из фрагментов экскаваторов и подъемников. Двигались медленно, со скрежетом, втыкаясь при каждом шаге в землю.

Пикассец, тварь хаоса, порожденная Великой Войной, сумма насыщенных магией элементов. А может, корпус боевой машины балрогов, что приспособился к жизни в Зоне и черпал мощь из клещины? Пришлецы хотели лишить его охотничьих угодий, поэтому – напал.

Каетан выкрикивал защитные приказы, выставив эгиды и воззвав к помощи энписов. Нанокадабровые зубры рванули с места, охватывая тварь полукругом. Росли на бегу, рога их удлинялись. Из-под копыт летели искры, превращаясь в боевых светляков. Из ноздрей вырывались убийственные для Черных запахи, из глаз били снопы света.

Когда эти лучи лизнули тварь, та вздрогнула, издав рык боли, – а состоял тот из одновременного крика множества испуганных людей – трупов, которые пикассец использовал, превратив в собственное тело.

Войтославский на миг прекратил манипуляции с верньерами аппарата, вскочил, глянул на сражающихся. Подумал о людях, из тел и разумов которых монстр лепил свое мясо. Почувствовал сочувствие и страх.

Не должен был он так поступать, ох, нет! Сделал ошибку, хоть и не сразу ее ощутил. На миг он замер, заколебался, потом вновь присел у аппарата, но движения его сделались медленнее и не такими точными.

Занятый своей работой, Светляк не обратил на это внимания. Как и Каетан.

Тварь била лапами, разрывая тела зубров, однако энписы не переставали напирать. Тогда пикассец поднялся на задние лапы, каменная башка его оказалась метрах в пяти над землей. Тяжело рухнул, придавив одного из зверей. Зарычал довольно – и снова звук тот более напомнил рев сотни болельщиков, глядящих, как их любимая команда забивает гол.

Потом и второй зубр распался от удара мощной металлической лапы, а затем пикассец раздавил последнего энписа. Припал к земле, повел каменной башкой, ища очередного пришлеца.

Этого-то и ждал Каетан. Одним плавным движением он вынул из ножен меч, Клык, и воткнул его в самый центр каменного черепа чудовища, туда, где некогда находилась голова Иисуса Христа.

Пикассец заплакал голосами своих рабов, а потом лопнул, словно мыльный пузырь, разбрызгивая вокруг кусочки камня, металла и человеческих костей.

– Убираемся! – крикнул Каетан.

– Мы уже закончили, – ответил через миг Светляк, упаковывая в рюкзак эбонитово-черный ящик, в котором теперь были пленены десяток-полтора клещей.

Войтославский молчал. Делал, что его просили, слушался команд Каетана, но все время внимательно следил за каждым движением своих товарищей.

5

В тот день они отошли на добрых десять километров. Клещину не уничтожили – это могло привлечь внимание патрулей Черных. Каетан подробно описал ее положение и передал командование поручику Серра. Загонщики должны были отвести ученых назад к границе и вернуться сюда с большим дезинсекционным отрядом. Каетан же готовился к дальнейшей дороге на Запад. Хотел отправиться к Балтике, на возникшее десять лет назад Ютландское Поморье.

Его влекла легенда. Сказка о Возрожденных, людях, заключенных между Планами и возвращающихся в мир живых. Якобы где-то там, на руинах затопленной Дании, есть Пробой, сквозь который можно призвать человека из Межмирья.

– Не делай этого, солдат. Это плохо, – сказал тогда, четыре года назад, великий коронный гетман Эль-Галад.

– Но это правда, господин?

– Не могу тебе врать, солдат. Но не хочу отвечать. Не делай этого.

– У меня нет выбора, господин.

– Выбор есть всегда.

– Не для меня… Не для нее… Я ее подвел. Я должен ее спасти. Потому ответь мне, господин, возможно ли это?

Великий коронный гетман Эль-Галад, владыка Планов, уничтожитель Черных, пастырь ветров, королевская кровь, польский патриот и верный сын Церкви взглянул на Каетана и не ответил.

Именно тогда Каетан отцепил погоны, сдал оружие и покинул армию. Он должен был отыскать сестру.

Быть может, там, на севере, он что-то сумеет выяснить.

Теперь же, после целого дня марша и битвы с пикассецом, он осматривал оружие, перепаковывал рюкзак, обновлял силу чароматов, заклятую в татуировках, сплетениях волос, боевых знаках. Проверил географическое оборудование, синхронизировал азимулет, нанес новейшие локационные данные. Он должен был отправиться в земли загоризонтные, где не будет связи ни с Польшей, ни с космическими спутниками из ясеневой древесины.

Загонщики тоже готовились к возвращению. До заставы в Корнеево, более прочих выдвинутой внутрь Зоны, отделяло их километров сто пятьдесят, за неделю должны добраться. А может, и раньше вызовут вертолеты, чтобы те забрали ученых и ценные объекты? Они попытаются, едва покинут места с нарушенной географической структурой и окажутся в нормальном пространстве.

Поручик Ориол Серра ходил вокруг лагеря, проверяя, действуют ли слухоглядные охранные чары, а коллега его, подпоручик Вызак из Кракова, чистил оружие. Он был недоволен. Предпочел бы, чтоб географ сопровождал их и на обратном пути. Самого леса он не боялся, служил в пограничье уже шесть лет. Вернее, боялся – только идиот не испытывает в таком месте страха, – но знал, как с подобными чувствами справляться. Просто его сильно беспокоили существа, которых Войтославский нес в ранце. Черный ящик, полный демонов. Вызак умел сражаться с йегерами, знал основы боевой магии, способен был даже ставить простенькие чароматы. Достаточная компетентность для загонщиков, работающих в Западных Пределах Речи Посполитой. Но он знал, что клещевая магия намного сильнее его возможностей, и предпочел бы не оказываться поблизости от нее без кого-то вроде Каетана. Но приказ есть приказ, служба есть служба. Потому он делал, что должен, лишь временами искоса поглядывая на ученых.

А те отдыхали. Светляк оплел весь ранец нейтрализующим кабелем, понавесил на него охранных амулетов и теперь, кажется, довольный своими трудами, улегся на плаще и пытался дремать. Войтославский же лежал навзничь, с руками за головой, и молча всматривался в вечернее небо, скрытое кронами деревьев. На голове его была шерстяная шапочка.

Повторно подпоручик Вызак глянул на него через несколько минут и увидел, что ученый остается в той же позе. Казалось даже, что не дышит, не моргает. В обычном безопасном мире это наверняка не означало бы ничего: просто уставший человек провалился в летаргию полусна, чтобы отдохнуть после тяжелого дня. Но солдат знал, что здесь, в Зоне, любое неестественное поведение может означать угрозу.

– Господин профессор, – произнес он тихо, поднимаясь с земли. Привлек внимание остальных. Каетан отложил маркебузу, неторопливо встал. Внимательно смотрел на Войтославского.

– Анджей?

Ученый даже не шевельнулся. Каетан жестом остановил Вызака, а сам подошел к лежащему. Какое-то время молча глядел на него, а потом сложил ладони в защитный знак и направил его на Войтославского.

Ученый внезапно вздрогнул, словно его ударило током. Резко сел, растирая ладонями ноги. В своей шапочке он напоминал пловца, неожиданно вытянутого из воды неким гигантским рыболовом.

– Что, зараза?! – начал он, но замолчал, увидев сосредоточенные лица товарищей. – Что случилось?

– Собственно, это мы и хотели бы узнать, – сказал Каетан. – Ты лежал, словно не в себе.

– Черт, да я спал, – рявкнул Войтославский. Снова принялся растирать ноги. – Что ты сделал?

– Легонький, неопасный щипок, – улыбнулся Каетан. – Должен был проверить, что происходит.

– Ничего не происходит, зараза. Я спал! Тебе бы себе самому дать по голове чем-то тяжелым.

– Это был не сон, Анджей. Что ты делал? Плохо себя чувствуешь? Что это за шапочка?

– Да, плохо себя чувствую. Потому что ты мне выспаться не дал!

Каетан колебался.

– Ты медитировал, да? Вошел в транс, продолжаешь работать над тем варшавским делом. Ходил по психолинковым сетям. Перешел на другую основу. Говори!

Войтославский все же встал. Он смотрел на Каетана без симпатии и с явным презрением – причем с куда большим, чем в начале их совместного путешествия.

– Ты закончил свою миссию. Отправляешься на север. Это тебя уже не касается.

– Я пока еще здесь. И меня касается, вернетесь ли вы в целости и сохранности за Одер. А вы не вернетесь, если ты будешь входить в транс. Это привлекает Черных так же, как потный культурист – комаров.

– Поэт, зараза, нашелся! Не понимаешь, насколько это важно? Покушение на короля?! Ты такой тупой?!

– Успокойся, Анджей, – включился в разговор Светляк. Впервые с начала пути он выступил не на стороне своего коллеги. – Да что на тебя вообще нашло-то?

– Я близко, понимаешь? – Войтославского, похоже, это сбило с толку. – Кажется, я улавливаю переходы. Связи.

– Какие связи? – спросил Каетан.

– Какие? Какие? Сракие-сякие! Я кто? Доцент по клещам, верно? Вот и ловлю их переходы. Соединяю факты. Психолинки. И людей.

– Расскажи. – Каетан знал: лучший способ успокоить ученого или полицейского – это позволить им хвастаться своими исследованиями.

Они сели.

– У нас есть факты. События, что разнесены в пространстве и времени. События, которые соединяют людей. Навсегда, – начал ворчливо Войтославский, но, по мере того как говорил, явно успокаивался. – Финал – нападение на королевскую процессию. Но сначала было еще какое-то количество происшествий, трагедий, одновременно случившихся инцидентов, по которым шел клещ, чтобы добраться до того несчастного пожарника. Это могли быть как жестокие преступления, так и внешне неопасные события. Но все они создают сеть. Я знаю, что в квартире на Пулавской нашли тело мужчины. Вернее, скорлупу от тела, сожранного насекомыми. Это из него вышла сила, изменившая пожарника, это из него напал клещ. Есть еще несчастный случай четырехнедельной давности. Один мужик во Вроцлавке впервые в жизни пошел к проститутке, а после избил ее и не заплатил. Спокойный мужик. Тридцать лет, женат, хороший сосед. Сказал полицейским, что «чувствует, как его наполняет безумие». Но прежде чем его допросили, кто-то добрался до него и порезал ему лицо. Мы полагаем, что альфонс той проститутки, но нападавший исчез.

– А какая тут связь с королем?

– Именно это я и пытаюсь установить вместе с полицией. Но подозрения есть.

– Какие?

– Тот мертвый преступник с Пулавской торговал наркотой. У девочек альфонса нашли несколько доз от него.

– То есть рычаг.

– Часть рычага. Мы не понимаем, что соединяет труп дилера с пожарником. Ну и не думаем, чтобы тот несчастный юноша с рассеченной сутенером мордой сам всосал клеща и ввел его в оборот.

– Всосал? – спросил явно заинтересованный подпоручик Вызак.

– Клещ – это психопаразит. Нужно его поймать. Вымолить. Или впустить в себя, когда ты поблизости от клещины. Еще им могут заразить тебя Черные.

– И это все?

– Собственно, нет, есть и второй след. Тот дилер сидел за грабеж. Нападал на старушек – всякое такое. Был у него приятель. Этот приятель как раз недавно зарезал любовницу и поранил ножом ее ребенка. Пара дегенератов. Пили каждый день. Ребенка, кстати, били вместе.

– Хочешь сказать, что клещ напал на дилера с двух сторон.

– Да, это возможно. Когда еще была связь с Варшавой, я проверил жизнь и судьбу той несчастной женщины. Вдобавок мы прозондировали прошлое дилера и пожарника.

– А клиента проститутки?

– Его тоже, поскольку я не верю, что он был источником. Теперь понимаешь?

Каетан улыбнулся.

– Да, господин профессор, теперь я понял. Но больше не входи в транс. Не медитируй. Притягиваешь врагов.

– Боишься? – спросил Войтославский, а Каетан лишь позже понял, что не должен был оставить этот вопрос без внимания.

6

Свой маленький лагерь они разбили на излучине лесной речушки, поскольку ничто так не охраняет от магии Черных, как текущая вода. Окружили себя колышками из дубовых дощечек, покрытых охранными рунами (Серра нес их с самого начала экспедиции). Вызак даже соорудил из шишек трех маленьких големов-охранников, и те всю ночь неторопливо ползали вокруг лагеря. Назначили караулы – короткие, по часу, так чтобы каждый сумел выспаться. На рассвете собирались отправиться дальше.

Каетан отстоял свой час, разбудил поручика и с удовольствием завалился на эльфийский плащ, заменявший ему и простыню, и одеяло. Подушку приготовил из свернутых в ком трав и мха. Уснул сразу, поскольку прошедший день вымотал его сильнее, чем можно было ожидать. В битве с пикассецом он израсходовал немало энергии, а естественный процесс возобновления нанокадабр, синтезируемых подобно хлорофиллу из солнца, воды, жизненной энергии живых существ и человеческих мыслей, шел в своем обычном темпе. Каетан не хотел ускорять процедуру, поскольку внезапная эманация эльфийской магии могла привлечь врагов.

Поэтому он отправился спать. И хотя в Зоне Каетан нигде не чувствовал себя в безопасности и всегда выстраивал эгиды, на этот раз не ощущал чрезмерной угрозы. Положение лагеря, охранные системы, наконец, человеческие стражники были хорошей защитой от внезапного нападения извне.

Извне. Верно. Но не изнутри.

Проснулся он от крика, глухого скулежа, человеческого, но пугающе страшного. А мигом позже ощутил удар. Клинок ножа ударил прямо в грудь.

Склонившаяся над ним тварь радостно зарычала. Ошибка.

Сталь не смогла пробить эльфийский плащ, соскользнула, зацепив неприкрытую руку, разрезав мундир и кожу.

Но Каетан уже действовал. Перекатился в сторону, вскочил, резким пинком выбил у нападавшего нож. Заметил, что и остальные поднимаются со своих спальников.

– Проверить защиту! – крикнул. – Этим я займусь сам!

Войтославский стоял напротив, склонившись, уперевшись рукой в землю, похожий на обезьяну. У него было опухшее красное лицо, широко распахнутые глаза с кровавыми белками. Он шевелил губами, с них срывались невнятные звуки. Пальцы босых ног царапали землю. Из носа лилась кровь, соединяясь со вторым ручейком, стекавшим изо рта.

– Убью тебя, – прохрипел он невнятно. – Ненавижу тебя!

И совершил длинный, на несколько метров прыжок, которого не сумел бы сделать обычный человек. Раскинул руки, выкрикивая проклятие, и с силой ударил в Каетана. Они покатились по земле, географ почувствовал ногти, рвущие его кожу, пальцы, впивающиеся в ноздри и глаза, зубы, стискивающиеся на горле.

Почувствовал смрад фагов. Ненависть. Удивление.

– Чисто! Датчики спокойны! – услышал крик солдат. Уголком глаза заметил, как они целятся в Войтославского из пистолетов.

– Не стре-е-е-е… – сумел прохрипеть, а потом резко дернулся, на миг освободив голову. Лбом рубанул Войтославского в нос, добавил кулаком в живот, легко, поскольку не сумел толком размахнуться. Но достаточно сильно, чтобы противник охнул и ослабил захват. Каетан вывернулся, сбросил его на землю, прижал коленями. – Помогите! – крикнул, а когда товарищи обездвижили орущего и бьющегося ученого, сильно ударил его по голове. Не было времени на чары.

– Что случилось? – Подпоручик Вызак сопел, словно вот только пробежал несколько километров.

– Это клещ. – Светляк присел у неподвижного тела. Дотронулся до спины коллеги, бережно, деликатно, словно желая его погладить. – Он инфицирован, и если быстро не вернемся в Польшу – сойдет с ума и умрет.

7

Уже второй день они шли слишком медленно. Попеременно несли Войтославского: связанного, с кляпом, то приходящего в себя, то засыпающего вновь. Он получал успокоительное, Каетан окружил его эскулапевтическим полем, но порой безумие прорывалось наружу. Тогда ученый метался, грыз деревянный кляп, рычал и истекал слюной. Попытался сломать себе пальцы рук, вбивая их в деревянные жерди, из которых они соорудили волокушу. Пришлось плотно перебинтовать ему ладони.

Но бывали и минуты, когда он овладевал своим телом и сознанием. Минуты, все сокращавшиеся… когда такое случалось, отряд останавливливался и Светляк склонялся над коллегой, чтобы осмотреть его и выслушать.

Каетан с уважением глядел на сражение Войтославского за остатки человечности и разума. Ученый анализировал свое поведение, сообщал об ощущениях, пытался продлить периоды нормального состояния молитвами и хорошими воспоминаниями.

Он выяснил, что клещ атаковал во время сражения с пикассецом, когда концентрацию Анджея нарушили крики трупов из тела монстра. Тогда он ослабил контроль, испугался, засомневался в успехе дела, а может, даже – на миг – рассердился на Каетана: ведь тот причинял боль давно уже мертвым людям, чьи психические останки продолжали что-то чувствовать внутри твари. Войтославскому хватило лишь чуть приоткрыть двери своего сознания, как психопаразит проскользнул в них и принялся переваривать его мысли. Клещ действовал как обычный паразит: не сразу давал о себе знать – сперва лишь подсасывал эмоции, приспосабливая метаболизм разума к своим потребностям. Рос. Именно поэтому Войтославский так нервно реагировал на любой разговор. Потом клещ атаковал, заставив ученого вести себя агрессивно, желая размножиться во время его дурного поступка, перескочить на тех, кому наверняка пришлось бы Войтославского убить.

– Через три дня мы выйдем из-за Горизонта, установим связь с нашими. В Польше тебя вылечат, – воспользовался Каетан одним из тех моментов, когда ученый был в себе.

– Слушай, я должен связаться с Варшавой. Нужно передать Варвару то, что знаю о покушении. Может, и у них найдется что-то новое.

– Это слишком опасно. Мы привлечем к себе йегеров. К тому же ты ослаб.

– Я не ослаб, – повысил голос Войтославский. – Не ослаб! Я сильный! И моя жизнь не имеет значения! Понимаешь? Не имеет! Важно наше открытие! Мне нужны факты! Я должен работать!

– Не сейчас, Анджей.

– Сейчас! – Ученый дернулся, насколько смог – свесился с волокуш, клацая зубами у самого лица Каетана. – Сейчас! Я должен! Должен! А-а-а-а…

Голос его перешел в стон, в невнятный хрип. Войтославский начал колотиться головой о землю.

– Все! Держу! – Светляк был наготове. Обездвижил коллегу, сунул ему в рот гладкий, без коры, сильно погрызенный кусок дерева. – Уже! Спокойно, Анджей, спокойно!

Каетан снова поставил лечебное поле. Но видел в глазах Войтославского ненависть. И слезы – у Светляка.

Понял, что времени осталось очень мало.

Однако вечером Войтославский почувствовал себя лучше.

– Послушай, Каетан. – Тихий шепот отвлек географа от костра. – Каетан…

– Привет, Анджей, неплохо выглядишь. – Географ присел возле носилок. – Не одолеть доцента, верно? Тебе лучше?

– Да хрен там лучше. Подохну, понимаешь? Так что не имеет значения, случится это сегодня или завтра утром. Я должен поговорить с Варваром. Это очень важно. Каетан, ты знаешь, насколько важно. И знаешь, что я прав. Что я не переживу три дня дороги. Каетан, ты можешь пробиться отсюда сквозь Заслоны и связать меня с Варшавой?

Они помолчали некоторое время. Каетан почувствовал, как за его спиной встает Светляк. Загонщики тоже прервали свои занятия и смотрели на географа выжидающе.

– Могу. Ладно. Приготовимся к этому.

8

Географ странствует по границам Речи Посполитой. По Западным Пределам, где люди и эльфы пытаются заново восстановить свою власть. Забирается и дальше на запад, в пояс ничейных земель, называемый Зоной. Порой заходит еще глубже, в Марку, на территорию, контролируемую балрогами.

Он исследует эти территории, создает карты непрестанно меняющейся центральной Европы, превращенной в пепел Затмением, а после – Великой Войной. Открывает новые горы и реки, извержения магии и места стыков с чужими Планами. Исследует трупы городов, добывает артефакты прошлого, ловит неизвестных созданий, охотится на чары, что происходят из других миров.

Потому что география этой части континента ничуть не напоминает известную из учебников. Мир здесь плывет, пространства проваливаются и выпячиваются, совсем как вулканические острова, как коралловые рифы, как кролики из шляпы. Тут магические течения, называемые Горизонтами, режут реальность на непересекающиеся сектора, доступ к которым не имеет никто извне – ни телом, ни радиоволной, ни слухоглядными чарами. Здесь возникают топологические лабиринты, ловушки без выхода, куда проваливались целые экспедиции. Здесь складки пространства, Заслоны, ведут к иным Планам, к мирам, порой похожим на наш, но обычно – совершенно на него не похожим.

Географ исследует эти изменения, перемещается по новым пространствам, открывает пути, ведущие на Запад, в Марку, и еще дальше, к империи балрогов – в Геенну, что лежит между Новыми Пиренеями и Лабой 2.0, между Северным морем и Балтийским заливом и Средиземноморским озерным краем.

Хороший географ – а Каетан был лучшим – при необходимости проламывает барьеры Горизонтов, проходит сквозь Завесы, создает связь между фрагментами разорванной реальности. Для этого ему необходимы сила и ритуалы.

Такие, как этот.

Каетан стоял на коленях посреди небольшой полянки: загонщики обезопасили ее, как сумели. Перед ним, еще привязанный к волокушам, лежал Войтославский. Он получил тройную дозу лекарств и таблетку лечебных чар, которая должна была поставить его на ноги, словно укол адреналина. Ученый был в сознании и оставался спокоен. Внимательно и с явным интересом следил за Каетаном. Светляк присел у его головы, держа возле уха спутниковый телефон.

Каетан взял в зубы ясеневую дощечку лога, измеряющего скорость приливов реальности. Поднял правую руку с браслетом азимулета: тот сверкнул нанокадабровым блеском. Рукав соскользнул, открывая предплечье географа, покрытое надписями-татуировками – именами скакунов, погибших у него на службе. Левая рука ходила горизонтально, полукругом, указательный палец целился то в лицо Светляка, то в стоящих на некотором расстоянии солдат. В сжатом кулаке он держал четыре гранитных камешка – поплавки, определявшие жесткую систему координат в Междумирье.

Каетан бормотал заклинания, голос его то поднимался, то опадал. Потом он бросил вперед один из камешков, затем – второй, на этот раз в сторону. Потом полетели и остальные два. Раскалялись в полете и исчезали, не достигнув земли. Географ сделал ладонью несколько движений, словно выковыривая дыру в большой глыбе теста. Наконец открыл рот, выпуская лог.

Они ощутили запах земли, вонь болота, аромат свежесрубленного дерева, смрад автомобильных газов. Воздух вокруг заколыхался.

– Давай! – сказал спокойно Каетан. – Проход открыт. Можете разговаривать.

– Это Анджей! Алло! Да! Возвращаемся! Нет времени! Быстро, давай, Варвар! Давай, говорю! – Оказалось, Светляк, когда необходимо, умел быть решительным. – Да-да, это мы. Географ пробил дыру. Пересылай все данные по известному делу. Можем говорить, но не знаю, несколько долго. Анджей ранен, позже объясню. Даю тебе его. Засекайте нас! Может, сумеете добраться! Даю!

Подключил телефон к гарнитуре наушников на голове Войтославского. Ученый прикрыл глаза, было видно, как он борется со слабостью, но сказал спокойным голосом:

– Привет, Варвар. Да, это я. Нет, неважно. Теперь говори. Говори, а потом слушай.

Каетан медленно встал, машинально отряхнул колени, поднял и старательно вытер дощечку лога. Отыскал в траве каменные поплавки, чуть обожженные, но, как отметил он с удовлетворением, еще способные пригодиться. Покрытые нанорунами, выполненные в эльфийских мастерских, они обладали достаточным количеством силы, чтобы еще несколько раз создать канал связи для радиокоммуникации. Попытайся он открыть проход для людей – выгорели бы почти моментально.

Он подошел к Серра.

– И как? Спокойно?

– Думаю, удалось. – Солдат потел и говорил подрагивающим голосом. Он использовал для охраны свои малые чародейские способности, а это его быстро изматывало.

– Хотелось бы. Я растревожил пространство, пробил несколько Заслонов. Не могли этого не заметить.

– Может, поблизости никого нет? Может, они не успеют?

– Точно! – улыбнулся Каетан и похлопал солдата по плечу. – Оптимизм! Так держать!

– Учимся у лучших.

Некоторое время они наблюдали за двумя учеными. Войтославский все еще говорил, Светляк сидел рядом, просматривая на экране телефона пересылаемую из Варшавы информацию.

– Чудаки, – пробормотал Серра. – А неплохо яйцеголовые держатся.

– Моя тетка – тоже ученая, – сказал Каетан. – То есть сестра отца. Приемного отца.

– Да, – ответил Серра. – Знаю. Знаем. Ты, как бы это сказать, довольно популярен.

– Популярен? – улыбнулся Каетан. – Большинство командиров меня на дух не переносит. Говорят, что я нарушил дисциплину. Что предал. Обидел короля и гетмана.

– А ты обидел?

– Не знаю.

– Но ты ведь продолжаешь служить гетману.

– Я ему не служу. Я с ним сотрудничаю.

– Когда выяснилось, что я иду в экспедицию с тобой, у меня были двоякие ощущения…

– А теперь?

– Теперь, пожалуй, понимаю, отчего гетман хочет, чтобы ты с ним… сотрудничал. Это честь для меня.

– И для меня, – кивнул Каетан.

Они снова замолчали, поскольку что можно к такому добавить?

– Ну ладно, – наконец произнес Каетан. – Надо заканчивать.

Решительным шагом направился к ученым. Светляк глянул на него, показал три пальца, снова глянул вопросительно. Каетан кивнул.

Через три минуты – разъединились. Еще через семь – у Войтославского начался очередной приступ бешенства. А еще через восемь кровь брызнула у него из глаз и ушей. Он снова потерял сознание.

9

Войтославский умирал весь следующий день. Они не останавливались, опасаясь, что могут напасть йегеры. Шагали на восток, меняясь при волокушах. Войтославский то впадал в гибернационное одеревенение, то уступал влиянию клеща. Тогда по телу его пробегала дрожь, он бормотал что-то из-под кляпа, из глаз его, ушей и анального отверстия шла кровь, он кусал себя за язык и пытался выломать себе пальцы. Порой дергался на носилках настолько сильно, что невозможно было его нести. В такие моменты они останавливались, пытаясь хоть немного передохнуть.

Каетан шел путями более-менее известными и описанными. Лес вокруг казался спокойным, но пару раз издали до них доносились странные звуки, скрипы, рык, глухие стоны и болезненный скулеж. Однажды затряслась земля: заколдованные деревья вели подземную войну с помощью хищных корней. Они быстро ушли оттуда: проклятые чащи бывают очень опасны. Днем забрели в угодья питерпэнов – существ с чужого Плана: те прятались в полумраке густого скопища деревьев. Питерпэны росли в тени настоящих существ, питаясь разницей световых потенциалов между сферой света и тьмы. Когда атаковали человека или теплокровное животное, высасывали из него тепло и жизнь, саму эссенцию существования. Жертва угасала, исчезала, растворяясь в магии Плана питерпэнов. Сами же они принимали форму ее тени и еще много дней могли симулировать движения высосанного существа.

К счастью, подпоручик Вызак вовремя заметил неестественное движение в листьях папоротника, фигурки не то тварей, не то змей. Поставил тонкую эгиду, но ее, однако, хватило, чтобы увидеть их истинный образ. Пришлось отступать и обходить угодья питерпэнов, потеряв как минимум три часа.

Вечером отыскали нормальное место, разбили лагерь, поставили защиту. Теперь могли заняться Войтославским. Пришлось отвязать его от носилок, обмыть – в меру сил – от грязи, крови, мочи и кала, перебинтовать заново.

Каетан очистил эскулапевтическое поле от угасших нанокадабр, усилил его молитвой.

Потом они разбудили ученого. Ему нужно было что-нибудь съесть, выпить, проглотить лекарства. Потому снова обездвижили его на носилках. Каетан пальцами выстучал на лбу мужчины успокаивающие ката. Так он поступал и со своими конями – и действовало. Ничего лучшего он не знал.

Глаза Войтославского под закрытыми веками внезапно дернулись. Растрескавшиеся, покрытые засохшей кровью губы произнесли:

– Варвар…

– Кто такой этот Варвар? – спросил шепотом Ориол Серра.

– Работаем вместе. Докторант по психовойне. Поразительный умище. И вообще – поразительный, – прошептал Светляк. – Варвар – это прозвище, понимаете…

– Понимаю, понимаю. – Солдат кивнул, сам себя, похоже, мысленно упрекая, что вообще поднял эту тему.

Войтославский открыл глаза. Налитые кровью, уставшие, слезящиеся, но с осмысленным взглядом.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – спросил Каетан, склоняясь над носилками, но осторожно: больному вынули кляп, и он мог теперь кусаться.

– А как я могу себя чувствовать, зараза? – буркнул ученый. – Все болит, воняю мочой и умру через несколько часов.

– Оптимизм, помнишь… – несмело начал Светляк.

– Да в жопу ваш оптимизм. Хотя чувствую себя так, как будто в жопе у меня полно всяких других штук.

– Наконец ты вернулся. – Каетан похлопал его по плечу. – Старый добрый упрямый Анджей.

– Ненадолго. У нас мало времени. Пока я лежал без сознания, мой мозг продолжал работать. Я переварил информацию, полученную от Варвара. Скажу вам, что я понял. Подохну в этом гребаном лесу, но вы должны сообщить о моих выводах в Варшаву.

Говорил он с трудом. Повторялся, сверялся с памятью телефона, с присланными данными. Ругался и запинался, несколько раз слабел. Но выстроил все части теории.

Типчика, избившего проститутку, угнетали на работе. Был он заместителем заместителя третьеразрядного начальника строительного склада, и шеф постоянно на нем отыгрывался. Главный его, некий Фердинанд Клоновицкий, был психопатическим хамом и просто-напросто так воспринимал подчиненных. Это он мог быть носителем клеща. Войтославский не знал, откуда клещ взялся, но во время медитативного транса увидел издали человека, вернее, его прошитую солнцем тень. Двигался человек странно, словно горилла, опираясь на две очень длинные руки. Видение это он пересказал Варвару. Пусть там, в Варшаве, делают с этим, что нужно.

Кое-что прояснилось и относительно второго конца рычага. Выпотрошенный насекомыми наркоторговец в детстве жил недалеко от мест, откуда происходил пожарник Валентий Конимирский. Полицейские добрались до одной старушки, которая утверждала, что несколько лет назад банда малолетних садистов ловила бездомных собак и потрошила их, как хотела. И что этих детей, в конце концов, поймали и наказали – по-разному. Следователи просчитали такой сценарий: к банде этой принадлежали и пожарник, и дилер. Судьбы их разошлись, но линк из детства, сильный и страшный, возведенный на страданиях животных, сделал возможным переход магического клеща.

У Войтославского было еще одно видение. Двое мужчин в мундирах стреляли в спину третьему – солдату, который стоял в нескольких метрах дальше, – а потом мчались со всех ног в противоположном направлении. Этот образ он тоже передал в Варшаву. В ответ услышал, что убитая женщина из второй нити следствия была замужем за человеком, который ее страшно бил. Поэтому и ушла от него. А ее первый муж служил когда-то в армии и был замешан в неком расследовании. Вышел из него сухим, но стоило проверить и это.

– Хочешь сказать, что ради обмена этими сведениями ты поставил под удар жизни – наши и свою? – Каетан сдержал гнев, чтобы не провоцировать ответной реакции больного. – Ради видения, ради бреда из гипнотического сна?

– А ты не веришь в видения? – спокойно спросил Войтославский, глядя в глаза географу. – Правда не веришь в пророчества?

Подождал минутку, а потом продолжил:

– Во-первых, мы должны понять, как могло случиться нападение на Его Королевское Величество. Это задание полиции и спецслужб, мой институт им лишь помогает. Но для меня это еще и редкая возможность отследить механизм рычага. Мы не так уж и часто сталкиваемся с настолько прозрачными отношениями между зараженными. И чем лучше мы поймем этот механизм, тем результативней сумеем бороться с клещами. Неважно, сделаю это я, Светляк или Варвар. Пойми, Каетан. Черные всё лучше понимают людей, и я полагаю, что они каждый раз выстраивают более точные матрицы психолинков. Я исследую это последние двадцать лет. Мы вооружаемся, они – тоже. Мы должны создать это оружие, узнать: как, где и когда клещ прорвался, кто принес инфекцию в Польшу. Потом она росла и пухла. Выбирала людей, что делали в прошлом и настоящем дурные вещи, питалась ими и их поступками. Перескакивала с жертвы на жертву, словно компьютерный вирус, инфицирующий очередные сервера. Но где-то клещ должен был атаковать первую жертву. Так, как меня…

– Пей! – Светляк прервал его монолог, приложил больному к губам флягу. – Пей, Анджей. Ты сделал, что мог.

Погладил грязные, слипшиеся волосы коллеги, большим пальцем вытер засохшую на лбу полоску крови.

– Клещ во мне. Я вижу… – Войтославский прикрыл глаза, из-под век его побежали слезы. – Я вижу страшные вещи. Каждый миг. Постоянно. Хочу их повторять. Жажду этого. Боже… Боже, сделай так, чтобы я умер.

Тело его внезапно затряслось, а потом он принялся кричать.

Выл, пока они снова не вложили ему в рот погрызенную палку.

10

Обычно они нападали ночью. На этот раз пришли днем. Наглые, уверенные в своем преимуществе. Восемь кентавров, новая раса, выведенная балрогами в лабораториях Геенны. Еще молодые, еще дикие, еще любящие своих создателей настолько, что и в голову им не приходило, что могут проиграть. Владыки давали им власть, победу, боль. Ничто не могло встать у них на дороге, ведь черные господа были владыками мира.

Они оказались далековато от Марки. Может, это было испытание. Кто выживет и вернется, тот достоин зваться воином. Может, просто потерялись в пространствах Зоны. Может, и у них было задание добраться до клещины.

Прежде людям удавалось захватить лишь нескольких кентавров, но считалось, что те способны пробежать за день до ста пятьдесяти километров. Кентавры владели магией не так хорошо, как йегеры. Они были новой расой, которую вплетут в основу Плана, прежде чем она сумеет полностью реализовать свои возможности.

Они мчались сквозь лес, не скрываясь. Их опережали смрад, вопли и фаговая магия, от которой в доли секунды деревья превращались в труху и рассыпались.

Отряд Каетана в тот момент находился в березовой роще. Деревья росли здесь густо, затрудняя движение, тонкие белые стволы, казалось, напирали на людей со всех сторон. Географ и Вызак шли первыми, прокладывая путь, отгибая и выламывая сухие ветки. Следом двигались Серра и Светляк, как раз с носилками. Войтославский был без сознания, пульс его слабел, кровь из ушей и носа лилась все чаще, наверное, были и внутренние кровотечения. Цена конденсированных лекарств и лечебных заклинаний, ежедневно дающих ему пару-тройку часов контроля над собственным сознанием. Остальное время забирал у него клещ.

Каетан почуял кентавров первым. Остановился, крикнул. Мигом позже запустил нанокадабровые эгиды, выбросил энписные боевые чароматы, выдернул из ножен Клык. Клинок засверкал цветом, которому нет имени на Земле. Эльфы говорили, что это цвет вергедеферов, межпространственных хищников из Плана Гаротты, откуда происходило оружие. Но в мече текла не кровь этих созданий – лишь кровь Каетана, который с ними сразился и победил.

Загонщики тоже были мастерами воинского искусства. Эгиды их, хотя и слабее Каетановых, развернулись над отрядом, оберегая его со всех сторон. Выкрикивая родовые военные кличи, солдаты ввели себя в боевой транс.

Светляк присел у тела Войтославского. Трясся, но сжимал в вытянутых руках «глок».

Березы умирали. Словно ледяные сталагмиты, оказавшиеся под весенним солнцем, они таяли и дымились. Густой еще миг назад молодняк превратился в стерню, покрытую слоем праха, липкого от смоляной мази.

Кентавры приближались. Темные фигуры на фоне синего неба и белого огня, пожирающего лес. Имя лишь приблизительно передавало суть того, чем они были. Нижняя половина кентавра – это лишенный шеи и головы конский торс. Узкое туловище по-рыбьему изгибалось в стороны. Росли из него худощавые конечности с лишними суставами и копытами, превращенными в шпоры. Подбрюшье пересекал жилистый шрам, куда вкладывали корм – трупное мясо, мусор, землю.

Так балроги опозорили коней, их красоту, их верность, их готовность служить человеку. Кавалеристы плакали, видя этих безмозглых тварей, рожденных жеребятами, а потом покалеченных в болезненной тавматургии. Это была не просто попытка получить полностью послушного всадника. Это еще и символ, знак для врагов, для уланов и гусаров, для эльфийского рыцарства, для гиппической поэзии и живописи, для легенд о битвах и кавалерийских атаках. Вызов. Вы, люди из странного племени поляков, которых мы скоро тоже сделаем нашими рабами, любите своих лошадей, поэтому мы, господа Планов, владыки Геенны, унизим ваше чувство прекрасного, ваше воображение и ваши легенды. Мы знаем, что эльфы влюбились в лошадей. Поэтому мы оскверним их двояко.

Корпус на копытах. Вот во что превращали жеребят с конезаводов старой Франции, Голландии и Германии – элегантных ганноверцев, стройноногих фризцев, нормандских selle francais.

Получали их йегеры, входя с жеребцами в своего рода симбиоз, управляя ими, как органами собственного тела. Взгромождались – без седел – примерно на середине хребта, выстраивали вокруг себя фаговый доспех и защитные заклинания. Создавали энписовых помощников – кошмаров, похожих на увеличенных до гротескных размеров комаров с мощными хоботками. Твари эти издавали звук, который ввергал неподготовленных людей в панический страх, обращал в бегство или заставлял сдаваться. Рой кошмаров окружал кентавров, чтобы нестись в первой волне атаки.

Энписы Каетана только этого и ждали. Три кота прыгнули к нападающим, сверкнули твердые, словно алмазы, когти, загорелись глаза, запылали гривы. Зубы рвали фаговые тела.

Йегеры не ожидали такого отпора, они чуть замедлились, пытаясь сомкнуть строй в оптимальном раскладе военного фэн-шуя.

Поздно. Загрохотало оружие солдат. Зачарованным пулям, конечно, было не пробить щиты кентавров, но попадания ослабляли противника. Под прикрытием огня Каетан прыгнул вперед, нанес первый удар. Тело йегера заскворчало, разлетелось на тысячи капель. Лишенный господина, конь неподвижно замер, а потом с грохотом рухнул на землю. Его ноги судорожно подергивались, все медленнее и медленнее. Раскрылась ротовая яма на брюхе, на землю потекла смердящая жижа.

Каетану некогда было смотреть. Он перескочил через мертвый корпус, добрался до следующего йегера. Уклонился от удара обсидиановой саблей, выкрикнул вяжущие чары и, используя короткий миг замешательства, воткнул клинок в грудь кентавра.

Вопль йегера прорвался даже сквозь защитные эгиды географа, на миг ослабляя его. Этим воспользовались остальные Черные. Все кошмары атаковали наибольшего из энписовых котов, Муфасу. Хоботки впились в мощное тело, выкачивая из него нанокадабровую силу.

Кипело, пули резали воздух, энписы и кошмары сошлись в смертельной схватке, мечи сталкивались, засеивая все вокруг выжженными фагами и нанокадабрами.

Пал еще один йегер, но товарищ его прорвался к носилкам и навис над двумя учеными. Каетан увидел это краем глаза. Ушел от удара, прокатился под конским брюхом, успел зацепить его кончиком Клыка, прыгнул к своим товарищам.

Слишком поздно: йегер опускал меч на тело Войтославского. Черный клинок падал, оставляя за собой полосу тьмы, след движения – будто черточки на комиксовом рисунке.

Светляк выбросил вперед вытянутые руки, зажмурив от страха глаза. Нажал на спуск. Потом еще и еще раз. Целься он – наверняка промазал бы, а так попал точно в визир йегерского шлема, там, где на месте человеческого глаза светился симбиотический червь. Черный каркнул, пошатнулся, но меч по-прежнему целился в грудь Войтославского. Светляк отчаянно бросился вперед, заслоняя коллегу – базальтовый клинок проткнул его, ученый упал на землю и застыл.

– Ах! – Каетан услышал крик боли с другой стороны. Подпоручик Вызак покачивался, пытаясь устоять на ногах, но вот колени его подогнулись. Кровавая полоса пересекала горло загонщика, а в удивленном взгляде не было боли, только печаль. Вместе со смертью своего создателя исчезали и его малые боевые энписы – огненные ежи, стреляющие огненными дротиками, быстрые ядовитые змейки, кусающие кентавров за ноги, пустельги, бьющие их по глазам.

Йегеры начали побеждать.

Но бой продолжался, двое оставшихся в живых людей секли вражеские кошмары, ранили их хозяев, отводили заклинания. Результат схватки еще не был предрешен.

И тогда прибыла подмога.

Два «апача» прилетели с юго-востока, издали плюнув огнем и чароматами. Йегеры бросились наутек, но их выбили одного за другим, а потом выжгли их симбиотических червей, чтобы не передали новость о поражении в Геенну.

Первый вертолет – с тяжело раненным Светляком и с Войтославским, который по-прежнему оставался без сознания, – улетел сразу. Второй патрулировал местность, пока Каетан и Серра рыли могилу для подпоручика Вызака. Поскольку березняка, выжженного йегерами, под рукой не оказалось, крест изготовили из тех двух жердей, что ранее служили Войтославскому носилками.

Даже могилы мертвых солдат усиливали власть людей над территорией Зоны. Может, однажды из этого креста и камня возникнет источник силы, который поможет очередным странникам, одиноким разведчикам, первым поселенцам.

Наш дом там, где могилы наших людей.

– Вас ждут в Корнеево, – сказал капитан вертолетного экипажа, когда вернулся из патруля. – Раненые уже там. Прилетел и их сотрудник из Варшавы.

Они еще минутку постояли молча над невысоким холмиком.

– Я знал его. – Капитан экипажа махнул в сторону могилы. – Мы пару раз говорили на базе. Кажется, я даже возил его однажды на дело. Славный парень.

– Точно, три месяца назад, – кивнул Ориол Серра.

– Надеюсь, то, что вы привезли, стоило его жизни.

– Стоило, – спокойно сказал Каетан. – Наверняка.

Эпилог

Сложно было утверждать, что Барбара – красивая женщина. Слишком узкое лицо с острым подбородком, слишком большие уши, лишь слегка скрытые черными волосами, широко расставленные глаза. Когда она моргала, левое веко опускалось и поднималось чуть медленнее, отчего некоторые слишком к ней присматривались. Но она была высокой и стройной, с достаточно длинными ногами и соответствующими изгибами, чтобы мужчины с интересом провожали ее взглядом. Потом оказывалось, что она славно улыбается, а в мягком, звучном тембре ее голоса, словно при дегустации хорошего вина, можно обнаруживать всё новые и новые послевкусия с ароматами. Ощущение ироничности, заботливости и страстности. Так что Барбара никогда не жаловалась на недостаток комплиментов.

– Каетан Клобуцкий, географ. – Ошеломленный мужчина протянул руку. Он таращился на женщину с туповатым, признаться, выражением.

– Барбара Марлевская. – Улыбка у нее была и вправду красивой. – Доктор. Мои добрые коллеги зовут меня Варваром. Через «в».

– Я заметил. – Он не думал, что лицо его обрело более осмысленное выражение. Продолжал удерживать ладонь женщины. Только когда та деликатно принялась высвобождать пальцы из его хватки, понял это. – О, прошу прощения. Я слишком долго просидел в лесу. Забыл, как нужно здороваться с дамами.

– Надеюсь, вспомните, – сказала она и, не дожидаясь реакции, развернувшись, двинулась прочь. Шла решительным, но плавным шагом, ягодицы ритмично двигались под юбкой, откинутые набок черные волосы открывали длинную шею. Каетан понял, что сегодня ему очень непросто будет сосредоточиться на работе.

– Прошу за мной. – Она остановилась на миг. – У меня к вам немало вопросов. Вы должны рассказать, что произошло.

– У меня к вам – тоже. – Он понемногу успокаивался. Ну, в сочинении геройских рассказов ему не было равных. Получится хорошо. Но сперва…

– Вы хотите его увидеть?

– Да, конечно.

Они шли по узкому коридору с рядом дверей. Некоторые были приоткрыты, и он заглядывал туда. В тесных клетушках стояли заваленные бумагами столы, компьютеры, на полках громоздились горы из книг. Представительство Варшавского университета на заставе Корнеево не могло обеспечить ученых достаточно комфортными условиями для работы. Но чтобы попасть сюда, выстраивалась немалая очередь.

Барбара открыла карточкой дверь, ведущую на узкую лестничную площадку, пропустила Каетана. Он ощутил легкий запах духов. Конечно, понятия не имел каких, но они сразу ему понравились.

Лестница вела на подземный уровень, но они тут не задержались, спустились еще ниже. Остановились перед очередным препятствием, и на этот раз магнитной карты было недостаточно. Это была дубовая дверь с ажурными узорами, в которых фрагменты росписи под хохлому соседствовали с руническими знаками силы. Латунная ручка имела форму кошачьей головы.

Барбара расстегнула верхнюю пуговку блузки, приоткрыв то, что под ней скрывалось, – а также висевший там на серебряной цепочке большой ключ. Каетан не отводил взгляда, пока она управлялась с защелкой цепочки. Наконец отстегнула ключ и вставила его в замок.

– Это охраняемая зона. Но я знаю, что у вас есть соответствующий пропуск.

– У меня есть все пропуска, – спокойно ответил он. О да, лучше говорить о службе, обязанностях и иерархиях. В этом он знал толк. – Я работаю под железным глейтом гетмана.

– Вы лично знаете гетмана? – В глазах Барбары наконец заискрился неподдельный интерес. – Об этом вам тоже придется рассказать. Я видела его лишь несколько раз, издали. Огромная сила…

– Он – сильнее короля. Никто не знает, каковы пределы его могущества. И я охотно вам обо всем расскажу.

– Может, сегодня вечером? – спросила она. – Если только вы не уезжаете.

– Я хотел бы отправиться как можно скорее, но до пятницы вряд ли. Вы ведь знаете, как оно бывает: рапорты, доклады…

– Значит, у нас три дня! Потому что я тоже не возвращаюсь до уик-энда. – Похоже, она обрадовалась.

Барбара произнесла пароль, вставила ключ в замок, провернула трижды. Каетан почувствовал силу охранных полей, заметил и невидимые для своей спутницы неясные контуры защитных чароматов, охранявших этот уровень подземелья. Здесь ученые держали самые опасные из экспонатов.

Коридор был короткий, его освещали несколько вмонтированных в стены люминесцентных ламп, по обеим сторонам располагались лишь три пары узких дверей – тоже дубовых и тоже покрытых усиливающими чары серебристыми линиями, что выписывали на черной древесине защитные орнаменты, наговоры и обереги. В одной из дверей Каетан почувствовал даже примесь мифрила, видимо, там держали самые ценные артефакты. На потолке вращался небольшой вентилятор, покрытые рунами лопасти которого не только освежали воздух, но и распыляли защитные нанокадабры.

У дверей, расположенных в самом конце коридора, с обеих сторон стояли огромные мониторы, сейчас не светившиеся. Они остановились у правого, и Барбара включила картинку.

Каетан увидел внутренности небольшой камеры. Стены ее покрывали едва различимые рисунки, в которых он узнал мощные символы эскулапевтических полей, а также изоляционные заклинания, изолирующие помещение от влияний извне.

Напротив глазка камеры стояла узкая кровать, рядом – заваленный бумагами столик и обычный деревянный табурет. В углу можно было рассмотреть туалет и душ.

На кровати лежал связанный человек. Глаза у Войтославского были закрыты: может, он спал, может – медитировал. К постели его накрепко привязывали кожаные ремни, руки тоже были связаны и скрещены на груди. На голове – белая шапочка. От вплетенных в нее серебряных узлов отходили провода, что вели к стоявшему под кроватью уже известному географу эбонитово-черному ящичку.

– Он все время ведет расследование? – спросил Каетан.

– В некотором смысле.

– Не понимаю.

– Покушение на короля мы уже раскрыли.

– Вы можете рассказать? – спросил он, по-настоящему заинтересованный.

– Это секретно, – улыбнулась она, глядя ему прямо в глаза. – Но у вас – железный глейт, вдобавок вы и так много знаете. Вроде бы…

– Верно, Анджей рассказал мне обо всем, к чему он пришел во время экспедиции.

– Его усилия помогли нам найти очередные психолинки рычага. Без него мы бы не справились. Вы помните видение с солдатами?

– Конечно.

– Так вот, тот мужчина, который бил жену, служил в армии на Востоке, за Бугом. После одной из операций его обвинили, что он сбежал и обрек на смерть командира. Но он был не один, обвинили тогда и его коллегу по взводу. Те сумели защититься, дав перекрестные признания в пользу друг друга, а потом уволились со службы и больше не общались. Но психолинк остался.

– А видение показывало, что…

– Да, похоже, они вместе застрелили командира, оставив тело урка-хаям, а сами сбежали. Но ключ к делу – это не он, а его приятель. – Она сделала драматическую паузу, снова улыбнулась. У нее были ровные белые зубы с, возможно, чуть островатыми клыками. – Мы добрались до него – и оказалось, что он жил когда-то в том же городе, что и шеф парня, который избил проститутку, помните?

– Да, шеф-садист со строительного склада.

– Именно. Подростком он покуролесил, были там суды для несовершеннолетних, чуть ли не исправительное заведение. Не верили, что он выйдет в люди.

– И не вышел.

– Скорее, нет. Но важно другое. Мы выяснили, что двадцать три года назад в их районе случилось нападение с избиением. Жертвой был другой подросток, как оказалось, одноклассник одного из них. Спокойный тип, немного странный, молчаливый. Как рассказали соседки постарше, еще помнившие те времена, был увлечен Черными. Только оказался слишком глуп, чтобы это скрывать. Таких никто не любит. Идеальная жертва. Ну и именно этого парня сильно избили. Тех, кто сделал это, не нашли – как и мотива; вроде бы просто хулиганская выходка. Парень провел несколько месяцев в больнице, однако не выдал тех, кто это сделал. Остался калекой. Ходил на костылях. – Она снова сделала паузу, выжидающе глядя на Каетана.

– Странный человек из видений Анджея! – Он не дал поймать себя врасплох. – Ходил, помогая себе руками! Это были костыли…

– Браво! И так мы, словно по ниточке, добрались до самого клубочка. Тот человек принес клятву Черным. Поехал на Запад, добрался до артефакта, наверное, фрагмента доспехов йегера. Понятия не имею, как ему удалось. Полиция и службы это уже выясняют. Тот идиот поклонился балрогам и всосал в себя клеща. А потом выслал его на двух своих обидчиков. А как действовал потом рычаг, ты уже знаешь.

– Невероятно. И если бы не Анджей…

– И он, и ты. – Она повернулась к Каетану, коснулась пальцем мундира на его груди. Хотя это было невозможно, ему показалось, что чувствует тепло ее пальца. – Если бы вы не рискнули, тот мужик свалил бы на Запад. Черные могли заполучить его разум.

Он кивнул, снова посмотрел на экран.

– Он спит. Хочешь разбудить? – спросила она.

– Смогу я с ним поговорить?

– Не знаю, в каком он будет состоянии. Контакт мы устанавливаем минут на сорок-пятьдесят в день.

– Это хуже, чем там, в лесу. Лекарства не действуют или… – Он замолчал, поскольку она взглянула на него удивленно.

– Так ты не знаешь?

– Чего?

– Мы его не лечим.

– Как это?

– Он запретил, – сказала тихо, а в голосе ее были печаль, и зависть, и гордость, что она работает с кем-то таким, как Войтославский.

Каетану не нужны были объяснения. Пусть связанный и зараженный, мужчина оставался самым выдающимся ученым из тех, кто занимался психопаразитами. Всю жизнь он провел за их исследованием, в наблюдениях за ними. А теперь ему представилась редчайшая возможность углубить свои знания. Смотреть на болезнь изнутри, из кошмара, предлагаемого разуму клещом. Лично переживать то, что еще недавно он исследовал лишь извне. Погружаться в пространства, прежде недоступные глазу ученого.

Невысокий гном с носом-картошкой и вредным характером.

«Не одолеть доцента», – подумал географ, улыбнувшись.

Они стояли там еще минут десять, но Войтославский глаз не открыл.

– Варвар, а вы… – начал Каетан. Она вздрогнула, глянула на него внимательно, словно анализируя смысл вопроса и последствия возможного ответа.

– Мы? – отозвалась наконец. Сверкнули белые зубы, дрогнули крылья носа. Она провела ладонью по волосам. – Мы – нет. Он мой шеф, географ. Я его боготворю, но он всего лишь мой шеф.

– Я тоже остаюсь до воскресенья, – сказал Каетан, широко улыбаясь.

– Я знала, что ты это скажешь. С самого начала знала.

Красный туман

Пролог

Туман вполз в город на рассвете, на границе ночи и дня, сна и яви, темноты и света. Начались убийства.

Бегство. Холод ножа. Прерванный сон. Крик.

Крик был хуже всего. Он несся по городу, плыл между домами, с улицы на улицу. Опережал Туман, гася эфирные страж-фонари и впуская магию в новые и новые закоулки. А там пробуждались урка-хаи, размножая проклятие и неся смерть.

Настолько сильной атаки никто не ожидал. Город, правда, лежал на границе мира – воткнувшийся в Туман, будто скальный уступ в воды океана, – последнее большое поселение на железнодорожной линии, будто артерия, качающая на восток эльфийскую силу и человеческую власть. Но он казался достаточно защищенным, чтобы внезапные прибои враждебной магии не становились смертельными ловушками. И все же защитные огни погасли, постоянно играющие церковные куранты замолчали, а глаза святых, нарисованных на церкви, покрыла черная сажа. Город распахнулся для Тумана.

Урки рождались всюду. В спальнях домов, в ночных барах, в казармах. Убивали и кричали.

Когда Туман ушел, когда солдаты уже добрались до всех измененных, а эльфийская магия и человеческие молитвы снова поставили вокруг города защитные барьеры, начали подсчитывать потери. Четырнадцать трупов урков, которым смерть вернула человеческий вид. Двадцать три тела их жертв. Чаще всего – супругов и детей, убитых во сне. Или друзей, с которыми измененные как раз проводили время. И солдаты, стоящие на постах. Недосчитались еще шестерых, скорее всего – урков, которые сбежали в степь вместе с отступающим Туманом.

Сразу же организовали погоню, но она не дала результатов.

Командир гарнизона попросил перевода в линейные части, чтобы искупить свою вину, хотя он не совершил никаких небрежностей. Потому что невозможно все время удерживать эльфийские щиты над городом, пусть даже и выстроенным возле железнодорожной колеи. Даже если по перекованным мифрилом рельсам в город из Польши непрестанно течет сила, а по путям идут новые и новые эшелоны с армией и оборудованием.

Каждый, кто тут жил, знал, что рискует.

И продолжит рисковать, потому что польские и белорусские флаги уже вьются на линии Днепра.

1

Многоуважаемый господин!

Меня зовут Александра Мацеевицкая. Прошу простить, что обращаюсь к Вам непосредственно, но Вы – моя последняя надежда. Это письмо я пересылаю посредством военной почты, потому что никто не хотел дать мне Ваш адрес, к чему я, конечно же, отношусь с пониманием. Верю, что письмо до Вас дойдет и что Вы захотите мне помочь. Очень прошу Вас об этом. Если Вы не окажете мне помощи, то я попаду в лагерь для беженцев, а мой муж окажется признанным предателем. Прошу прощения, что письмо такое длинное, но я хочу как можно подробней объяснить Вам мою ситуацию.

Также прошу меня простить, если где-то в этом письме Вы найдете ошибки или неясные формулировки. Я много дней уже живу в состоянии столь большого напряжения, что порой у меня возникают проблемы с тем, чтобы упорядочить мысли.

Но уверяю Вас, что я честный человек и верю, что Вы мне тоже поверите. От этого зависит будущее – и мое, и Альберта.

Сперва, полагаю, стоит объяснить, кто я такая. Мацеевицкая – это фамилия моего мужа, по делу которого я Вам и пишу. Девичьей своей фамилии я не знаю, потому что я сирота из степи. Таких, как я, тут называют найденышами или беспризорниками. Меня нашли тринадцать лет назад, но не думаю, чтобы этот срок имел что-то общее с моим нынешним несчастьем. Вероятно, тогда мне было девять лет, мои родители погибли, меня нашли в небольшом селе свободных. Я воспитывалась в детском доме в Слуцке, у меня польское и белорусское гражданство. Пять лет назад я вышла замуж за Альберта, тоже найденыша, а потом мы перебрались в Новый Бобруйск. Как Вы наверняка знаете, власти стараются систематически заселять Восточные Кресы, а поскольку желающих из Польши и Свободной Беларуси не слишком много, тут живет довольно много нас, беспризорников. Мы выстраиваем здесь наше будущее и сталкиваемся с атаками этого проклятого Тумана. Нам непросто, потому что, хотя мы и немало пострадали и стараемся жить как можно лучше, многие смотрят на нас, как говорят у Вас в Польше, «spode łba», исподлобья. Нас считают неустойчивым элементом, что весьма несправедливо. И правда, здесь случаются разные скверные случаи, но ведь не только с найденышами. Мой муж, например, лесник, он заботится о березах и высаживает их вдоль Транссиба. Мой Альберт – хороший человек, прекрасный муж, и он очень работящий, преданный своему занятию охранник деревьев. Он старше меня на восемь лет, а в город попал младенцем. Он прекрасно говорит по-польски и считает себя поляком, хотя у него тоже два паспорта.

Я пишу все это, чтобы Вы обладали ясной картиной относительно нашей ситуации и нашей жизни в Новом Бобруйске, который мы с мужем считаем нашим домом. Тут должны были родиться наши дети, мы верили, что железная дорога будет строиться и дальше, а город будет в безопасности, когда граница снова передвинется на восток.

Но с нами случилось большое несчастье, проклятый Туман атаковал, и погибло немалое число людей, а некоторые исчезли. Среди этих исчезнувших был и мой любимый Альберт.

Люди болтают разное и теперь довольно криво на меня смотрят. Говорят, что мой муж превратился в урка-хая и сбежал вместе с Туманом и что теперь будет нападать на людей и делать все эти страшные вещи. Потому что он был найденышем и урковый яд все еще кружит в его венах. В такое вот верят тут люди, хотя власти и не подтверждают этих теорий. Здесь даже избили двух бывших беспризорников, а власти готовят уже списки в лагеря для интернированных, якобы для нашей безопасности. Но я знаю, что там нас будут обследовать, а это немалая несправедливость, потому что мы такие же граждане, как и все. Мне довелось уже провести немало лет в детском доме, и я не хочу возвращаться в такое место, не хочу покидать наш дом, потому что Альберт вернется, наверняка вернется и уж точно не превратится в урку. Он очень добрый человек, хороший патриот, ветеран Корпуса Обороны Пограничья, отмеченный наградами, и он хороший лесник.

Возможно, вы удивитесь, почему я пишу это письмо именно Вам. Просто командиром моего Альберта в армии был капитан Шледженевский, который служил с вами в нескольких местах. И он немало о Вас рассказал, а мой Альберт сильно Вами восхищался. Посмотри, Аля, говорил он мне всегда, этот Каетан Клобуцкий тоже найденыш, как и мы, его тоже привезли из дурных земель, только на Западных Кресах. И посмотри теперь, чего он достиг, как его все уважают. Так и нас должны уважать. Так повторял мой Альберт, а я пишу Вам с просьбой, чтобы Вы мне помогли. Чтобы Вы что-нибудь сделали, чтобы найти моего Альберта. Чтобы показать, что он никакой не урка, потому что я не верю, что в нем мог быть их яд. Чтобы и я могла жить нормально в нашей общей квартире, потому что и во мне не течет дурная кровь.

Я очень прошу Вас мне помочь, Уважаемый Господин Клобуцкий.

С уважением, Александра Мацеевицкая, Новый Бобруйск.

* * *

Поезд подъезжал к Новому Бобруйску, когда Каетан в очередной раз вынул письмо из кармана мундира. Узкий серый конверт, оклеенный марками польской и белорусской почты, опечатанный несколькими подразделениями военной цензуры, с адресом, где стояло лишь: Уважаемому Господину Каетану Клобуцкому, географу Войска Польского, герою, Войско Польское, Варшава.

Буквы на конверте, как и в самом письме, были выписаны красивым ровным почерком с округлыми буквами, многочисленными завитками, старательно поставленными тире и точками. Так выписывали буквы люди с Востока, которым приходилось поздно учиться писать и для которых такого рода корреспонденция означала нечто большее, чем просто способ передачи информации и мнения. Тем, кто знал, что тут, в пограничном краю, пропитанном чужой магией, только четкое выполнение каждого действия может принести хороший эффект. И что скорость куда менее существенна, чем тщательность, а простая эффективность на долгой дистанции приносит худшие результаты, чем старательная процедура.

В мире, насыщенном магией чужих Планов, сила содержится уже в самих словах, а также в способе их произнесения, в стиле начертания букв, в бумаге, на которой их пишут. Не говоря уже о чернилах. Особенно здесь, на Востоке, где сила врага атаковала по-иному, подлей, медленней.

Конверт был серым, бумага – несомненно, из вторсырья, специально изготовленная для обитателей кресовых городов из макулатуры, полученной главным образом из перемолки всяких государственных документов – избирательных бюллетеней, учебников истории, сертификатов. Каждая частичка материи из Польши усиливала тот мир, куда сейчас ехал Каетан – мир бескрайних просторов Тумана, степи и тайги, таинственных пространств, в глубине которых рождались гротескные монстры, орды убийц и приливы неизвестной тавматургии. И где все еще встречались города и села, населенные обычными людьми, десятилетиями отрезанными от мира, – найденышами.

Отправленное почти полгода назад, письмо долго кружило между подразделениями военных организаций, потом примерно квартал пролежало, дожидаясь возвращения Каетана из Зоны, и до географа оно добралось лишь три недели назад.

Верификация данных прошла гладко. Правда, Шледженевский погиб, посмертно представленный за оборону Щецина к званию майора, но Каетан без проблем получил данные, касающиеся семейства Мацеевицких, что полностью соответствовали содержанию письма.

Естественно, он никоим образом не мог им помочь и не намеревался заниматься этим делом. Сказать честно, он вообще не думал выбираться на Восток, потому что – к чему бы?

Но когда в прошлом месяце пришли приказы из канцелярии коронного гетмана, направлявшие его на практику в Восточные Кресы, он вынул письмо из ящика стола и взял с собой.

Поезд начал тормозить. По вагонам прошли визг и дрожание, закачалась бутылка с водой, лежавшая на полке над Каетаном. Он вскочил, подхватил ее в последний момент. Его спутники не обратили на это никакого внимания: они уже вставали, чтобы заняться своим багажом. Начался обычный в тесном купе танец уступок, изгибаний и пропусканий, окрашенный сопением, бурчаньем «извините-простите-пожалуйста», а порой и словом потяжелее, когда чемодан, слишком резко снятый с полки, ударял кого-нибудь по колену.

По коридору вагона шли пассажиры, чаще всего в военных мундирах, с небольшими кожаными саквояжами, одна семья с ребенком, гражданские, что выглядели как чиновники, и даже двое эльфов. Наконец опустело и купе Каетана, и географ вышел, шаг за шагом продвигаясь к дверям. Потом он вспомнил, что, спасая бутылку, оставил на сиденье письмо, а потому вернулся, вызвав изрядное замешательство в коридоре. С некоторым трудом он добрался до своего купе, снова вложил конверт в карман, с раздражением констатируя, что теперь, чтобы выйти в коридор, ему необходимо подождать, пока вагон покинут все остальные. Он разозлился, но сейчас же отчитал себя за такое поведение – минутная задержка не должна влиять на настроение такого специалиста, как он. И все же – как ни странно – она влияла.

Хвост пассажиров продвигался медленно, они все еще прибывали, словно в купе сидело раза в три больше людей, чем можно было подумать. В конце концов, однако, эти, казалось, бесконечные запасы солидных мужчин и не менее грозно выглядящих женщин исчерпались, и Каетан снова вышел в коридор. Через пять минут он уже стоял на перроне Нового Бобруйска.

Тут было темно и холодно.

За спиной его постанывал поезд, раскрашенная в бело-красное бронированная торпеда, аэродинамический снаряд, украшенный угловатыми, выкованными из бронзы и стали охранными рунами, с кадабровыми метателями на крышах пассажирских вагонов. Охранные скворцы как раз рассаживались на поезде, измученные далеким и быстрым полетом, пересвистывались, сплетая из голосов защитные сети.

Перед Каетаном же открывался вид на два перрона, слабо освещенных и почти пустых, если не считать военные патрули и железнодорожников. Еще дальше в темноте ночи вырисовывались нечеткие контуры станции, а за ней – другие вокзальные строения, и там уж и сам город.

Перрон быстро пустел.

Каетан глубоко вдохнул холодный воздух. Он знал этот запах – вонь тавота, дыма, человеческого пота, но и выжженных нанокадабр, как и на всех прочих вокзалах Польши. Но тут в воздухе было что-то еще, нечто, чего он не помнил по Познани, Щецину или по граничным станциям Западных Кресов. Новый для него запах, означающий выход в мир, что оставался ему незнакомым, к магии, которой он не владел, к знанию, которым он не обладал.

– Поручик Клобуцкий? – Высокий, худощавый – без малого худой – мужчина в длинном плаще и фетровой шляпе, с круглыми очками в проволочной оправе на носу, встал перед задумавшимся Каетаном. В руке он держал большой зонт.

– Верно, это я, приветствую. – Географ заметил, что по стеклам очков промелькнула зеленоватая вспышка, а сама оправа заблестела нанокадабровыми разрядами.

– Вацлав Шернявский, отдел акклиматизации.

– Вы ведь только что меня сканировали, – скорее сказал, чем спросил Каетан.

– Проверил фаги. Вы с Запада, поручик, и вы ими пропитаны, даже если прошли дезинфекцию в Варшаве. У нас это может привести к различным странным последствиям. Я должен провести вас на квартиру и сделать первое обследование.

– Спасибо за заботу, – улыбнулся Каетан.

– Это как для вашей, так и для нашей безопасности. Это другая земля, это Восток, господин поручик. – Вацлав Шернявский раскрыл свой большой зонт, встал поближе к Каетану. – Не думаю, чтобы вам что-то реально угрожало, но на всякий случай прошу держаться поближе ко мне.

Когда географ оказался под защитой, то вдруг почувствовал, как его окружает взвесь защитных нанокадабр, отрезая от внешнего мира. Только сейчас Каетан увидел, что черная чаша покрыта выписанными кириллицей заклинаниями.

Каетан Клобуцкий, королевский географ, для которого в Западных Кресах почти не было тайн, прибыл на Восток.

И теперь ему наверняка придется многим вещам обучаться заново.

2

На следующий день ему позволили выспаться. К счастью.

Ночные исследования закончились хорошо за полночь, а прежде чем он лег, прошел еще час. Хорошо, что не было нужды проводить никаких защитных ритуалов: он получил комнату в военном отеле рядом со штабом гарнизона. Экранированном, защищенном мощными печатями, поставленном на тоннах привезенной из Минска земли, прекрасно изолирующей здания от местной подложки.

Он свалился на кровать по-настоящему измученный тянувшимся почти десяток часов путешествием из Варшавы и необходимыми, хотя и изматывающими процедурами приема. Завернулся в одеяло, закрыл глаза и почти сразу же уснул.

Ему снился отец. Не Роберт, нет. Первый, настоящий, оставшийся в обрывках детских воспоминаний. Неразговорчивый, бурчащий, часто невежливый с матерью, но старающийся обеспечить семье безопасность и выживание, насколько вообще человек мог иметь хотя бы какое-то влияние на свою судьбу под властью балрогов.

Во сне отец стоял на холме, так далеко, что едва можно было различить его сгорбленную фигуру, но Каетан нисколько не сомневался, куда тот смотрит. Мужчина говорил неторопливо, однако произносил не полные фразы, а отдельные слова, из которых лишь немногие доносились до сына.

Когда Каетан проснулся утром, то не смог бы повторить ни одного из этих слов, но не чувствовал из-за этого беспокойства.

Часы показывали половину десятого. Каетан еще немного поворочался в постели, потом отбросил одеяло, начал потягиваться. Сбросил футболку и соскользнул на пол – в узкий проход между кроватью и стеной комнаты. Сто отжиманий, четверть часа мантр, потом еще сотня. Потный, он прошел в душ. Из поржавевшего раструба узкой струйкой стекала вода комнатной температуры. Он нашел кусок серого мыла, уже использованного, старательно обернутого в кусок прозрачного целлофана. Тщательно намыливая кожу, он поглядывал на странный кафель, совершенно не подходящий для сурового гарнизонного здания – на розовых плитках пухлощекие ангелочки играли на разных инструментах: гитаре, флейтах, лире. Или строители что-то перепутали в заказе, или просто взяли уцененный товар.

Когда Каетан, опершись о стену, склонился и позволил чвиркающей воде омыть спину, почувствовал, как по пальцам поползли легкие мурашки. Один из ангелочков чуть дрогнул, а его голубые глазки, нарисованные капелькой краски, на миг сделались темно-синими. Значит, проблема не в безумном интенданте с отсутствием вкуса. Барочные херувимчики, срисованные, похоже, с росписей какого-то костела, что стоял на этих землях во времена расцвета Речи Посполитой, могли защищать и нападать. А душевая кабина с потоком воды и защитными фигурками на стенах наверняка была капсулой безопасности на случай внезапной атаки враждебных эманаций.

– Ловко… – проворчал он, вымывая мыло из глаз. Закрутил воду, старательно вытерся жестким полотенцем, при оказии осматривая шрам на правом плече. Рана хорошо заживала, а фаговое заражение уже почти исчезло. Настолько, что томизмограф вчера ночью даже не запищал во время обследования.

Каетан надел штаны и мундир, к которому прилепил знаки различия. Географы пользовались правом неуставной одежды, когда пересекали границу Польши. Он намеревался пользоваться этой привилегией и здесь, в городе.

За минуту до десяти он покинул комнату и по узкой лестнице спустился во двор. Обещался солнечный день. Сентябрь в этом году был по-настоящему красивым.

Вацлав Шернявский уже ждал его.

– Добрый день, – протянул он приветственно руку. Только теперь Каетан мог хорошенько его рассмотреть. Мужчина был одет в гражданское, в черный, не новый уже костюм, некогда белая рубаха уже слегка пожелтела, но была старательно отглажена, как и стрелки на брюках. Обувь производила впечатление: глянцевые черные лакированные туфли, как минимум пятидесятого размера, с коричневыми шнурками, на толстой подошве. Светло-желтый галстук, слишком короткий и узкий, не подходил к остальной одежде. Шернявский был повыше Каетана, щуплый, почти худой. Крепкой лепки выбритая челюсть, узкий горбатый нос и подстриженные «ежиком» волосы, не закрывавшие уши, только подчеркивали резкость его черт, придавая мужчине несимпатичный, хищный вид. Зато глаза под мохнатыми бровями поблескивали живо, а морщинки в их уголках говорили о том, что у Шернявского есть и чувство юмора, и что смеется он достаточно часто. Ему могло быть как тридцать пять, так и пятьдесят пять лет.

– Приветствую. – Каетан пожал узкую костистую ладонь. – Зонтик и правда нужен?

– Не думаю, что в нем есть нужда: ваши тесты получились очень неплохими, но осторожность никогда не помешает. Вы не голодны?

– Не слишком, но что-нибудь съесть не откажусь. И надо бы выпить кофе.

– Хорошо, пойдемте перекусим. Насколько я понял полученную информацию, в гарнизон вы должны прибыть завтра, а сегодня у вас свободный день, чтобы осмотреть город?

– Да, но я могу это сделать и сам, не хочу злоупотреблять вашим… – начал Каетан, но Шернявский прервал его решительным жестом.

– Вы нисколько не злоупотребляете. Это моя работа. Я адаптатор. Ну что, пойдемте? – И, не ожидая ответа, он развернулся и двинулся вдоль здания. Им пришлось обойти дом, чтобы добраться до ворот.

Каетан пошел за проводником.

– Мы исследуем, как магия Черных реагирует с Туманом и вообще с Востоком, – продолжал Шернявский. – А потому вы не тратите зря мое время – я бы сказал, что все обстоит совершенно наоборот. Вы для меня бесценный источник информации. Ко мне нечасто попадает кто-то, настолько глубоко пустивший корни в Зоне. А из вашего дела следует, что вы входили даже в Геенну.

– Только по краю. Вы солдат?

– Ах, я забыл сказать. Да, солдат.

Они дошли до ворот гарнизона: мифрилово-стальных, встроенных в трехметровую стену, что окружала военные здания. Стену покрывали граффити: херувимчики, похожие на тех, что Каетан видел в ванной, только еще розовей и пухлей. В десятке метров дальше двое молодых пареньков как раз рисовали спреем еще одного толстощекого блондинчика с золотой трубой в руке.

– Симпатично, да, – улыбнулся Шернявский, а лицо его на миг стало приветливым, почти милым. – Барокко. Мы не знаем, отчего именно оно работает тут лучше всего.

– В миру, славный мой поляк, ты свободы верный брат…[34] – пробормотал Каетан.

– Ну-ну, я впечатлен. Цитаты из ксендза Баки вы найдете тут в разных местах.

– А звание?

– Звание?.. Ах да, ну, знаете, я резервист, полковник.

Полковник на покое. Чудак. Ученый. Похоже, у него было интересное прошлое.

– Я сражался во Львовской кампании. Омыл сапоги в Днестре.

– Я впечатлен, полковник.

– Может, перейдем на «ты»? Этот день нам придется провести вместе, будет проще.

– С удовольствием.

Они снова пожали друг другу руки, что вызвало несколько удивленный взгляд охранника, который как раз подошел к ним, чтобы проверить документы. Взглянул на пластиковый айди обоих мужчин, пожелал хорошего дня, буркнул что-то в микрофон, прицепленный к шлему, и через мгновение ворота начали раздвигаться. Они вышли на греющуюся под утренним солнцем улицу Нового Бобруйска.

Хотя Каетан много раз видел фотографии и записи из города свободного мира, дальше остальных выдвинутого на восток, вид его несколько удивил географа.

Слишком много времени он провел на западных рубежах Речи Посполитой, в сознание его была вкодирована картинка военной суровости, бункеров и укреплений, низких, по– разному защищаемых домов, складов и казарм, порой почти примитивных землянок, конюшен, запаха топлива, конского навоза и влажной земли.

Тем временем здесь он попал в обычный город, который – по крайней мере его центр – выглядел куда спокойней и ухоженней, чем многие местечки в свободной Польше.

Асфальтированные улочки пересекались под прямыми углами. Четырехэтажные неосецессионные жилые дома, казалось, были построены сто пятьдесят, а не пять лет назад. Пояса ухоженной травы шли вдоль проезжей части, по центру улицы бежали трамвайные рельсы, по которым регулярно прокатывались синие угловатые машины. Первые этажи домов были заняты многочисленными магазинчиками и ресторанами, что, в принципе, не должно было удивлять в гарнизонном городке, где число постоянных обитателей всегда не более тридцати процентов от живущих тут людей. Солдаты польских экспедиционных войск, регулярная белорусская армия, отряды свободных россиян, чиновники государственных делегаций, ученые исследовательских подразделений, находящихся тут, духовники пяти церквей и мусульманской общины, строители транссибирской магистрали, сами железнодорожники – все они находились в городе временно. Солдаты и инженеры готовы были в любой момент переехать дальше на восток, вдоль выстраиваемой трассы, во временные лагеря и боевые гарнизоны. Солдаты-балаховцы, которые отправлялись в Туман и степь, чтобы сражаться с ордами и спасать своих все еще живых земляков. И найденыши, готовящиеся к пути на запад, на исследования, лечение и обучение, которые позволят им вернуться в человеческий, цивилизованный мир.

Потому Каетан ожидал движения, военных колонн, уставших разведчиков в мундирах нескольких армий, оборванных беженцев с востока или спешащих по своим делам управленцев.

Тем временем большая часть людей, мимо которых они проходили, были женщинами и детьми. Был тут мужчина в соломенной шляпе, и еще один, ведущий перед собой радиоуправляемую машинку, и старичок, кормящий голубей. Несколько пареньков в школьной форме промчались мимо, перекрикиваясь друг с другом далеким от литературного языком. Усач в синем фартуке подметал тротуар.

Вдали над крышами домов тянулись в небеса мощные бобруйские радиовышки, обеспечивавшие связь с гарнизонами на востоке, за долиной Днепра.

Мужчины некоторое время шагали молча. Несколько раз сворачивали, перешли широкую улицу, и тогда Каетан почувствовал, что у него бурчит в животе. Шернявский словно бы прочел его мысли.

– Уже недалеко. Мы могли бы подъехать на трамвае, но я хотел показать вам… то есть тебе… город.

– Какой-то бар?

– Нет, мы идем ко мне домой. Моя жена ждет нас на завтрак.

– Не хотел бы вам мешать.

– Нам будет приятно. И мне, и ей. К нам нечасто приходят гости.

– Служебная квартира?

– Спрашиваешь, не с делегацией ли мы здесь? Нет, это наш дом. Мы тут осели.

– Откуда ты сам?

– Из Варшавы.

– Почему же…

– Вот здесь! – Шернявский отчетливо сменил тему. Они несколько не по правилам пересекли перекресток, пройдясь через его центр, наискосок. – Вон тот дом…

Но Каетан не пошел следом. Остановился. Жилой дом впереди не слишком-то отличался от остальных. Вот только окна в нем были частично выбиты и закрыты досками, а на стене синело большое пятно краски – и то и другое уродовало дом.

Шернявский обернулся.

– Это… – Каетан замолчал.

– Да. Туман дополз аж сюда, посмотри на фонари на этой улице. Они новые, потому что старые полопались. Насколько я помню, тут переменился только один человек. Убил соседей, кажется, троих.

– А знак?

– Он жил не один, снимал квартиру с двумя другими, тоже беспризорниками. Только тех как раз не было: кажется, работали на железной дороге. Вернулись уже после всего. Ну и началось. Выбитые окна. Оскорбительные рисунки на стенах. Угрозы.

– Схватили зачинщиков?

– Не знаю. Но наверняка это какие-то глупые детишки. Может, те мальчишки, которых мы чуть раньше видели на улице. Люди просто боятся. Тут всегда небезопасно, но урков на улице не было, сколько существует город. Ты ведь знаешь, что после инцидента нашли не всех пропавших?

– Наверняка они ушли с Туманом.

– Может, и так, может. Но ты должен знать, что с той самой ночи из Нового Бобруйска продолжают исчезать люди. Некоторые думают, что они и теперь таятся в темноте, кружат вокруг города, только и ждут следующую волну. Пойдем.

Жена Шернявского оказалась милой и привлекательной женщиной около сорока, с полной фигурой, с длинными, все еще вороново-черными волосами и ласковым лицом, говорившим и о зрелой мудрости, и о веселом характере, и о скрытой за всем этим меланхолии. Завтрак был вкуснейшим.

За всю встречу Каетан так и не решился спросить, кто тот молодой, худой, светловолосый юноша в военном мундире, чьи снимки в простых деревянных рамках стояли на нескольких полках в зале хозяев. А хозяева ничего не рассказывали.

3

После завтрака Анна – так звали госпожу Шернявскую – встала из-за стола и начала собирать посуду. Муж вскочил со стула, чтобы ей помочь, но она лишь погладила его по руке и сказала с улыбкой:

– Я сама сделаю. Поговорите наедине. Кофе?

– Буду благодарен. – Каетан придвинул свою тарелку женщине. – Но если это проблема, то, может…

– Никаких проблем. Еще я испекла пирог. Вацек сказал, что вкусный.

– Первоклассный.

Шернявский, несмотря на протесты жены, отнес на кухню несколько тарелок. Она забрала остальные и вышла из комнаты, прикрыв дверь.

– Тут немного тесновато, – пробормотал хозяин. – У нас две комнаты, небольшая кухня и микроскопическая ванная. Кстати, если нужно воспользоваться…

– Любую ванну, из крана которой льется что-то теплое, я считаю роскошью, – улыбнулся Каетан. – В детстве, как ты наверняка догадываешься, я ходил в деревянный сортир, а теперь часто целыми неделями приходится мыться в холодной воде. – Он помолчал. – Если вообще удается помыться. Когда я возвращаюсь из моих экспедиций, лучшие из моих друзей стараются не подходить ко мне без крайней необходимости.

– Тут сперва тоже не было легко. Теперь стандарты повыше. Двенадцать квадратных метров на человека…

Он сделал паузу, но Каетан не стал спрашивать, отчего Шернявские живут вдвоем в квартире с площадью больше, чем законный метраж. Впрочем, в этот миг в комнату снова вошла Анна, внося поднос с пирогом и двумя чашками горячего ячменного кофе, источающего горький запах.

– Шарлотка, фирменное блюдо. – Она расставила посуду на столе, забрала поднос и снова вышла, не ожидая благодарностей со стороны мужчин.

– Тут непросто найти хорошие яблоки, – проворчал Шернявский, засовывая в рот большой кусок пирога, а Каетан решил не отставать.

– Вкуснятина, – сказал он, аккуратно подбирая вилкой последние крошки с тарелки, чтобы ничего не пропало. Только потом понял, что хозяин внимательно смотрит на него с легкой улыбкой не то вежливости, не то снисходительного одобрения. – Хм, прошу прощения, но… но я не слишком-то воспитанный человек. И привык доедать все до конца.

– Ты часто бывал голодным?

– Дома – в том доме – часто. Нет, не так, чтобы мы вообще ничего не ели. Но случалось, что неделями мы питались хлебом, картошкой и травяным супом. Яйцо было роскошью. Мы не умирали с голода, но желудок посасывал постоянно. В Варшаве я впервые увидел обед из трех блюд и попробовал шоколад.

– Тут шоколада не купишь. Даже карточные продукты иной раз не доходят.

– Кракены отрезали Гдыню, но, кажется, проблема уже решена. Конвои снова начали плавать.

– Мы на краю, в самом конце цепи. Прежде чем до нас довезут то, что приплывет кораблями, пройдет и квартал. Есть вещи более важные для перевозки, чем шоколад. – Вацлав наклонил чашку, допивая кофе.

– Не для детей, – улыбнулся Каетан.

– Да, тут ты прав… – Шернявский встал со стула, подошел к полке, потянулся за лежащей на полке картонной папкой. – Ну ладно, что ты хочешь знать, я здесь…

Его прервал телефонный звонок из-за закрытой двери. Он направился в ту сторону, но сигнал замолчал, послышался приглушенный голос Анны. Потом женщина вошла в комнату.

– Вацлав, это тебя. Кажется, срочно. – Она, извиняясь, взглянула на Каетана, словно бы то, что она забирает у него собеседника, было ее виной.

– Держи, просмотри бумаги. – Хозяин положил папку на стол, а сам вышел. Поднял трубку. Каетан слышал только его короткие ответы. – Да. Я здесь. Не закончили. Понимаю. Думаю, без проблем. Хорошо, передам. Ясно, собираемся.

Вернулся.

– Увы. У нас тревога. Зарегистрировали орду, идет с северо-востока. Ничего особенного, если только это не авангард.

Жена посмотрела на него вопросительно.

– Нет, мы не уходим на территорию, но я должен немедленно явиться в штаб. – Он взглянул на гостя. – Такой вот у нас тут отдых.

Каетан встал, но Шернявский остановил его движением ладони.

– Нет. В тебе там необходимости нет. Комендатура ожидает, что тебя сперва введут в курс дела, что я передам тебе всю необходимую информацию. Если окажется, что ты тоже нужен, они дадут знать.

– Что мне делать?

– Оставайся тут. Посмотри документы. Аня сделает тебе еще кофе. А потом пойди прогуляйся. Ты ведь вроде бы собираешься с кем-то встретиться?

– Да, но это не настолько срочно.

– Ага… Ну, как хочешь. Аня объяснит тебе дорогу, при случае осмотришь город. Такие передвижения орд у нас случаются раза два в месяц. Мы в безопасности, – сказал он жене. – В городе балаховцы, у нас хватает войск. Ничего не случится.

Он снова повернулся к Каетану, протянул руку.

– Ну, мне нужно идти. Полагаю, что продолжим после обеда. Готовь вопросы. Реши, на что хочешь посмотреть в городе.

Он вышел. Каетан еще услышал поцелуй и тихое: «Все будет хорошо». Клацнул замок, хлопнула дверь, а потом Анна заглянула в комнату.

– У меня есть работа, ты ведь не обидишься, если я не посижу с тобой?

– Не переживайте, но… – Он сделал паузу.

– Еще шарлотки? – спросила она, и на лице женщины впервые за сегодня проявилась ничем не замутненная радость.

– Гм… да… если можно. – Он попытался улыбнуться в ответ, но, кажется, получилось так себе. Он странно чувствовал себя в обществе этой женщины, что была куда старше его. С одной стороны, она напоминала ему приемную тетку, сестру Роберта, игравшую роль его опекунши. С другой – была еще не старой, вполне симпатичной…

– Мой сын тоже сильно ее любил, – сказала она вдруг и моментально сделалась серьезной. – Ты совершенно не напоминаешь его, но я рада, что ты к нам пришел.

Прежде чем он успел что-либо ответить, она вышла, чтобы через минуту вернуться с новой чашкой кофе и большой порцией пирога. А потом снова исчезла, прикрывая за собой дверь.

Каетан уселся поудобней за столом, взял кусочек шарлотки, отпил еще горячий кофе и открыл папку.

Внутри оказалась стопка бумаг, снимков, газетных вырезок, документов, собранных без особого порядка. Но все они касались Тумана, Транссиба, урка-хаев и других аспектов Восточных Кресов свободного мира. Наверняка Шернявский собирался использовать их в своем рассказе. На дне папки лежал еще конверт с печатями высокой степени секретности и серьезной магической защитой. Но поскольку Шернявский отдал папку ему, Каетан решил, что имеет право просмотреть документ. Произнес соответствующие формулы, переломил замки, вынул бумаги. Это была выписка из дикшинерогического исследования, проведенного эльфом, Моорена’Аном, который провел глубокое сравнение кадабровой магии эльфов и фаговой силы балрогов по отношению к явлениям, приносимым и создаваемым Туманом. Исследование представляло базовые данные для людей, работающих на обоих фронтах, и Каетан, естественно, давным-давно был с ним ознакомлен. Однако на этих листках выдержка из учебного пособия была дополнена самыми новейшими данными – несомненно, секретными.

Он вложил бумаги снова в конверт и запечатал его секретностью.

Доел остатки пирога и, пользуясь тем, что он все еще один в комнате, очень некультурно смахнул пальцами крошки и всыпал их в рот.

Разложил документы на столе. Посмотрел на часы: приближался полдень. Он решил, что даст себе время до двух, а потом отправится в город. Подумал, что, возможно, все же проведает Александру Мацеевицкую.

Наверху бумаг лежала карта. Листок формата А3, черно-белой печати, с восточными территориями Речи Посполитой, Великого Княжества Балтов и Финнов, Княжества Беларуси и Королевства Западной Украины и находящиеся к востоку от них, не до конца еще освобожденные территории Живоруси. Картой многократно пользовались, обозначая территориальные изменения, основанные поселения и новые отрезки железнодорожных линий. При этом использовали разноцветные фломастеры и авторучки, карандаши, но также ластик и корректор. Некоторые записи были небрежно замазаны. Левый верхний уголок карты – надорван, правый нижний – залит чаем, а середину украшали бурые полосы, наверняка от засохшей крови. Новый Бобруйск находился почти на правом краю карты. К нему с северо-запада вела толстая черная линия, пересекая точки, означенные как Минск и Вильнюс. К Минску рельсы бежали и из Польши, через Брест. Новый Бобруйск являлся последним большим городом на востоке, тут рельсы разделялись. Одно ответвление поворачивало на юг, через Мозырь на Киев. Вторая линия, представлявшая собой истинное начало Транссиба, шла прямо на восток, обходя Могилевское Пепелище снизу. Вместе с короткой гомельской линией они создавали дельту железнодорожной реки, по которой на восток текли магия, люди и товары. Вдоль колеи, словно на берегах Нила, кипела жизнь: возникали поселения и города, военные лагеря, меньшие ответвления путей, чья сеть обозначала реальную границу контролируемой союзниками территории. Новый Бобруйск, что лежал в десятке километров к западу от руин старого города, уничтоженного во время Затмения, и держал контроль над всей белорусской низиной, доступ к которой уже не защищал десятилетья назад высохший Днепр.

К востоку от города, примерно в тридцати километрах, неизвестный картограф легкими штрихами мягкого карандаша начертил границы Тумана, а красным – маленькие стрелочки, показывающие постоянные течения и сезонные вихри, которыми тот ударял на запад. В противоположную сторону из Нового Бобруйска бежала только одна линия. Синяя, почти идеально прямая, тонкая – она словно хотела укрыться от напора красных знаков.

Железнодорожную линию называли транссибирской уже сегодня, чтобы придать ей соответствующую силу. Новый отрезок, качавший на восток силу людей прямиком из Варшавы, Гродно, Львова, Вильнюса. Из мощных эфирных станций, выстроенных в этих городах эльфами. Из костей погибших балаховцев, которых хоронили в железнодорожной насыпи, из молитв попов, которые водили по рельсам процессии верующих. Он, этот отрезок, дотягивался далеко, обходя руины старого Бобруйска, чтобы призрачное кладбище не ослабило его сил. Шел над руслом пересохшего Днепра по большому виадуку, поскольку все верили, что река однажды возродится. Втыкался в Туман почти на пятьдесят километров. Вдоль колеи высаживали березы. Строили церкви и костелы. Ставили небольшие укрепления, вокруг которых уже начали возникать пограничные поселения. Однажды одно из них разрастется и сменит Новый Бобруйск как пограничный город. А колею потянут дальше и дальше, чтобы отгонять Туман, чтобы притягивать уцелевших людей, чтобы, в конце концов, через двадцать, тридцать лет добраться до берегов Тихого океана, снова открывая для жизни сибирские равнины и дав новый канал связи с Америкой.

Но прежде всего Транссиб должен был стать базой для вылазок, чьей задачей было найти и запечатать азиатский Пробой, точку перехода в План, из которого на Землю вылился Туман.

По рельсам ходили бронепоезда. Дорогу непрестанно патрулировала 5-я Дивизия польских стрелков, а также кавалеристы Добровольческой Союзной Армии, которая состояла главным образом из русских и белорусов. Крепости обеспечивали защиту от атак Тумана и урковых ватаг. Солдаты обороняли строителей железной дороги, сами рельсы и поселенцев, которые отважились осесть на этой проклятой земле.

Некоторые русские верили, что, когда первый поезд доберется до границ Москвы, Туман исчезнет из всего края, а они снова получат над ним власть. Впрочем, уже само название «Туман» не было точным. Ржавая дымка покрывала северную Азию, порой сгущаясь и превращаясь в непроходимую тайгу странно скрученных деревьев, под кроны которых не удавалось заглянуть ни с помощью техники, ни с помощью магии. Порой она превращалась в степь – океан многометровых трав, – настолько же непроходимый, насколько и неохватный. Туман бывал и пустыней с клубящимися вихрями красноватой пыли. Был плоской равниной, прикрытой кожухом падающего невесть откуда снега цвета крови. Принимал он и другие формы: на день, месяц, год, порой на пространстве в несколько квадратных километров, порой на четверть континента.

В этой метели, в этом тайном лесу шла странная жизнь, ходили орды урка-хаев, но там все еще можно было повстречать и группы свободных людей, которые каждый день боролись за выживание. Находили там даже укрепленные села и местечки на несколько тысяч человек, которые Туман по каким-то причинам не захватывал окончательно, не превращал людей в монстров. Именно таких найденышей, прозванных беспризорниками, посылали в Польшу на исследование и адаптацию.

На территориях Тумана никогда не регистрировали фаговую магию балрогов, а эльфийская сила действовала тут лишь в ограниченном объеме и требовала специальные конверторы и трансляторы. Польская армия имела не слишком много специалистов, не существовало и подразделения географов Востока. Эту функцию выполняли союзнические армии. В них служили спасенные из Украины и Беларуси, а также потомки эмигрантов, которые во время Затмения сбежали в Польшу. Эти войска поддерживала и диаспора из Америки, а сила текла также из Καινούριος Ἁγία Σοφία[35], копии древнего храма, что стоял на двуострове Босфор.

В бумагах географ нашел еще один запечатанный конверт. На нем были только два слова, каллиграфически выведенные зелеными чернилами: «Каетан Клобуцкий». Запечатанный высокими кодами секретности, он раскрылся в ладонях мужчины, словно венчик большого цветка. Впечатление усиливалось еще и тем, что бумага, из которой он был выполнен, была странно толстой и мясистой, как лепестки живого растения. Когда Каетан его сжал, то почувствовал под кончиками пальцев легкую пульсацию тонких жилок. Конверт был пустым.

Вот она, магия Востока. Ничего, что написано, напечатано, сказано вслух, не остается в безопасности. Что нужно скрыть, должно плыть от разума к разуму или быть сообщенным при встречах в узком кругу, максимум – на троих. Иначе оно отпечатывается в реальности, записывается в Тумане, возвращается в боевых криках урка-хаев, плывет во снах, саморазмножается в умах других людей. На Востоке информация не остается в безопасности. Потому, хотя Новый Бобруйск охранялся мощной защитной магией, а в гарнизонах использовали дополнительные страховочные процедуры, Шернявский не без задней мысли привел Каетана в свою квартиру, а не в штаб. Дом, собственный дом, – это самое безопасное место для открытых разговоров. Ну, может, за исключением парной бани, где нагота становится доказательством безоружности, а магия воды дополнительно оберегает от шпионов. Не от людей, урка-хаев или посланников балрогов. Шпионом тут является весь мир, Туман, тайга, степь, которые непрестанно переформировываются, шлют свои орды, опутывают сознания, чтобы подчинить пространство и человека. В то время как на Западе Черные убивают людей, превращают в рабов, питаются их страхами и болью, здесь Туман изменяет жертв, поглощает их, наполняет так, что они сами становятся живыми эманациями. Йегеры – это несчастные пленники балрогов, долго превращаемые в безжалостных слуг, в безвольные орудия. Урка-хаи – свободные существа. Никто не угрожает им болью и смертью, они могут жить, как захотят. Но – пропитанные Туманом – они всегда делают выбор против своих бывших братьев.

Столько-то передано было Каетану на обучении, которое он прошел перед выездом на Восток. И он надеялся, что на месте лучше разберется со всей ситуацией.

Органический конверт начал сворачиваться в его руках и через миг приобрел форму полукруглого обруча для волос. Имя и фамилия географа все еще оставались видны. Поколебавшись, Каетан надел обруч на голову. Тот прилип к телу, приятно холодя лоб. Каетан машинально прикрыл глаза.

Передача состояла из короткого фильма. Сопровождал его комментарий: мощным, решительным голосом, но в нем звучали мягкая напевность, кресовая протяжность.

– Поручик Клобуцкий, приветствую вас на Востоке. Это капитан Крассодуйский. Надеюсь, вы уже немного осмотрелись в городе и полковник Шернявский ввел вас в курс нашей здешней жизни. – Слова эти сопровождались картинкой улиц Нового Бобруйска, скорее всего, снятой из машины. Фамилия капитана ничего Каетану не говорила, но если уж он не назвал свое подразделение, то наверняка был человеком из служб, а значит, фамилия тоже могла оказаться фальшивой. – Мы понимаем, что вы прибыли сюда на обучение и за новым опытом, который усилит знание, которое у вас есть и которое, уж поверьте мне, является для нас интересным и важным. Мы полагаем, что вы сможете многому у нас научиться, но и мы охотно воспользуемся вашими умениями и знаниями. Мы думаем, вы не должны рисковать рейдами в глубокую степь. Но я полагаю, что было бы неплохо, если бы кроме обучения вы приняли участие и в практических действиях. Возможно, вы обладаете знаниями, которые позволят нам решить определенную загадку.

Картинка сменилась. Теперь Каетан оказался в госпитале, в белом помещении, в центре которого стояла кровать. На ней, оплетенный проводами диагностической аппаратуры и резиновыми трубками, лежал без сознания человек.

– Шестнадцатого марта этого года сержант Максим Каммерер в патруле из пяти человек шел вдоль путей Транссиба. На тридцатом километре отряд был накрыт циклоном Тумана. В метели они потеряли ориентацию и не сумели заякориться, несмотря на близость рельсов. Такое случается. Скорее всего, циклон перебросил их в другую точку. Туман тогда находился в фазе степи – я надеюсь, что вы знаете, о чем речь. Мы не можем дать точные координаты, но полагаем, что это было не больше чем в ста километрах от железной дороги. Наши солдаты сумели определить азимуты и отправились в обратный путь. Они профессионалы, вы еще оцените их умения, я уверен. Неделей позже другой наш патруль наткнулся на единственного выжившего, на сержанта Каммерера: изможденного, раненного, умирающего. Он нес жетоны двух из своих коллег. У него были сломаны рука и ребра, в груди были порезы от ножей урков, на голове – рубленая рана. Яд Тумана всосался в его кровь. Но он вернулся. Нам не удалось его спасти.

Картинка снова сменилась. Камера показывала короткую нарезку из военной церемонии погребения в церкви: попа, женщину в черном, которая нервно покачивала детскую коляску, лица солдат в мундирах балаховцев.

– Каммерер не рассказал нам слишком много, он приходил в себя только на короткое время. Зондируя его память, мы нашли воспоминания о марше отряда. Сперва у них все шло неплохо, они зафиксировали свое положение, двинулись в обратный путь. Но на их след напала ватага урка-хаев. Первая схватка случилась уже через несколько часов после переноса, в туманостепи. Кажется, тогда погиб первый солдат. Патруль отбил нападение, но пришлось сменить направление движения. Загоняемый со всех сторон, он начал удаляться от Транссиба. И тогда в степи они наткнулись на это.

Каетан увидел новую картинку: компьютерную, симуляцию из тех обрывков памяти, которые извлекли из головы разведчика.

…степь окружала его со всех сторон. Стебли травы высотой метра четыре и шириной до полуметра, с такими острыми краями, что могли порезать мундир и кожу. Они медленно покачивались, движимые компьютерным ветром, но создателей симуляции не слишком-то заботила точность – каждый стебель был похож на остальные, они неестественно сгибались, не издавали звуков и не пахли. Камера, а за ней и взгляд Каетана прошли между растениями, чтобы показать небольшую полянку. Тут из земли вырастали три округлые формы, полусферы, напоминавшие большие грибы-дождевики или бетонные купола бункеров. Они были с метр высотой и в пару метров диаметром. Виртуальная камера объехала их – с каждой стороны они выглядели одинаково.

Зато трава вокруг бункеров выглядела иначе, чем обычная туманостепь. Стебли жались к земле, превращаясь в тонкие, длинные вьюнки, поросшие короткими отростками. Они вились и натягивались, движимые какой-то внутренней энергией.

– Мы знаем, что эти объекты на ощупь напоминали камень и что их невозможно было разбить гранатой, – продолжал Крассодуйский. – И, возможно, именно попытки их расколоть призвали урков. Трава вокруг бункеров превращалась в нечто вроде… – он на миг заколебался, – органической колючей проволоки. Мы еще также выжали из воспоминаний вот это. Прошу внимания.

Каетан содрогнулся. Симуляция ударила по его обонянию. На миг он почувствовал органический смрад – крови, пота, гнили, резкую вонь мочи и, кажется, кала.

– Насколько мы разобрались в воспоминаниях, именно это почувствовали наши солдаты, когда приблизились к этим объектам. Каммерер бормотал еще что-то о криках, но ясности тут нет. И близость бункеров точно повлияла на собак. Я уже говорил, что в патрульной группе было две собаки? Прекрасно выдрессированные в Польше овчарки. Наверняка именно они и помогли парням найти обратный путь. Так вот, насчет собак нам все ясно. Они превратились в собаккубов и напали на людей. Убили одного солдата, прежде чем их удалось ликвидировать. И отряд ушел от объектов, справедливо решив, что это они повлияли на животных. Потом они снова столкнулись с урками, ну а потом Каммерер каким-то образом сумел преодолеть оставшееся расстояние. Он был не в себе, бредил, и, возможно, именно поэтому орда не нашла его в степи.

Вернулась картинка с городской камеры, что ехала по Новому Бобруйску.

– Мы не знаем, чем именно были эти объекты. Мы не знаем точно, где они находятся. Но они могут оказаться новой, неизвестной угрозой. Я предлагаю, чтобы во время своего пребывания здесь вы, кроме обучения, посвятили немного времени этой проблеме. Возможно, ваш опыт с Запада даст нам подсказки или новые интерпретации. Естественно, я прошу вас не чувствовать себя обязанным посвятить себя только этому делу. Я знаю, что у вас нет для этого ни времени, ни возможностей. Но мы рассчитываем на любые идеи и мысли, даже на совершенно безумные. Полковник Шернявский посвящен в проблему, и он останется вашим контактом. Заранее благодарю вас за помощь.

Картинка погасла одновременно с последним словом Крассодуйского. Обруч на лбу Каетана внезапно утратил свои тепло и упругость, и когда он непроизвольно коснулся его, тот распался на мелкие фрагменты, словно высохший листок.

Каетан старательно сложил все документы в папку. Допил кофе, попрощался с хозяйкой и направился на прогулку.

Похоже, пребывание в Новом Бобруйске обещало оказаться куда интересней, чем он ожидал, когда согласился пройти это обучение.

4

Она ждала его, когда он вернулся к своей квартире. Сидела в кресле напротив входа, глядя на стоящего за стойкой портье так, словно тот был Адонисом, а не полноватым лысеющим мужичком во фланелевой рубахе, долгие печальные декады не знавшей, похоже, утюга. Когда Каетан вошел в холл, мужчина отвел взгляд от айпада с кроссвордом и со значением посмотрел на девушку. Кивнул. Она встала с кресла, вытертого так, словно на нем ерзали часов по тридцать в день с того самого момента, как оно покинуло мебельную мастерскую. Девушка неуверенно направилась к Каетану.

Высокая, отчаянно худощавая, со слишком большими глазами и чуть горбатым носом. Белые волосы ее были ровно пострижены на высоте плеч, длинная челка зачесана набок и зафиксирована синей заколкой. Одета девушка была скромно и практично – в джинсы, широкую футболку, на которую она набросила платяную куртку, на ногах – поношенные кроссовки на липучках. Ее сложно было назвать броской или хотя бы привлекательной, но из-за того, как она двигалась и говорила, немало мужчин наверняка поглядывали на нее с интересом.

Впрочем, она и к Каетану пришла из-за любви.

– Господин Клобуцкий? – спросила она, одновременно протягивая руку. Голос ее был теплым, чуть хриплым, но географ не мог понять, естественный ли это окрас или просто результат переохлаждения. Она говорила на полтона тише, чем должна бы, имея в виду мерный шум вентиляторов. И говорила очень быстро. Не ожидая ответа, начала свою речь: – Я пришла поговорить с вами о моем муже, ему необходима помощь, а у меня уже нет сил…

– Погодите минутку. – Только теперь он подал ей руку. Ладонь ее была сухощавой, с узкими костистыми пальцами, даже при легком прикосновении можно было ощутить суставы и, он в этом не сомневался, следы старых переломов. На одном пальце не хватало ногтя. – С кем я имею честь?

– Александра Мацеевицкая, ну да, простите, но я так долго ждала вас и вообще…

– Госпожа Александра, прошу вас успокоиться. Я и правда Каетан Клобуцкий, и я получил ваше письмо. Может, мы сядем? – Он указал рукой на кресло, с которого девушка встала минуту назад, а сам занял место на другом, мало того, что таком же вытертом, так еще и украшенном парой сигаретных подпалин и странным коричневым пятном на спинке, на высоте сердца сидящего человека. – Как вы попали в гарнизон? И откуда вы знаете, что меня тут разместили? – Последние слова он произнес чуть медленнее и громче, чем предыдущие, но и этого хватило, чтобы портье оторвался от кроссворда и смерил его взглядом добермана, который как раз перестал тебя любить.

– Ох, это Анджей… то есть… – Вдруг она поняла, что не должна бы знать не только то, где остановился Каетан на ночь, но и то, что он вообще появился в Новом Бобруйске. – Прошу вас не нервничать, на самом деле ничего дурного не случилось, это ведь не секретная информация…

– Секретная, – прервал он ее, а в памяти отметил имя информатора. – Особенно для гражданских.

– Тогда, возможно, мне стоит уйти. – Она вскочила с кресла, а по лицу ее промелькнуло выражение безнадежной печали. Машинально отвела волосы со лба, поправила заколку. Только теперь Каетан заметил след старого неаккуратного шва, который шел вдоль левого виска почти до самого уха, чья раковина была чуть надорвана. Но девушка взяла себя в руки, взглянула на мужчину сверху вниз и уже было открыла рот, чтобы сказать что-то, но сумела сдержаться. Но не пошла к выходу, смотрела на Каетана: без злости, скорее с печалью.

«Я знала, знала, что ты мне не поможешь, ты, герой, ты, солдат, поляк», – казалось, говорили ее стиснутые губы, влажные глаза и непроизвольно поджатые пальцы.

Каетан услышал за спиной невнятно-гневное бормотание портье.

– Прошу вас сесть. – Он тоже встал и теперь смотрел ей прямо в глаза. – Я получил ваше письмо и намеревался с вами связаться. Но вы, кажется, не понимаете, что такое военные процедуры. Это вопрос безопасности.

– Извините, но я понимаю. Я прекрасно понимаю. Мой муж был солдатом. И я все знаю о безопасности. И об опасности.

– Кажется, все же нет. – Он попытался улыбнуться, но вышло у него так себе. Он развернулся к фланелевому бормотуну. – Могу ли я попросить вас принести два чая?

– Я не… – запротестовала она.

– Прошу не отказываться. Чай успокаивает. И если уж вы нашли меня, то прошу еще раз рассказать, в чем проблема. Письмо не объяснило всего. И если уж Енджей Шледженевский хорошо обо мне отзывался, то я должен подтвердить его мнение.

– А как он сам? – вдруг сменила она тему. – Муж только о нем и говорил…

– Он мертв, госпожа Александра. Погиб год назад в битве в дельте Одры.

– Ох… – простонала она тихонько, хотя Каетан подозревал, что много людей, которых она знала – или о которых слышала, – были сейчас мертвы. – А вы успели…

– Нет. Ваше письмо пришло уже после его смерти. И я должен искренне признаться, что я вообще не помню Енджея. Наверняка мы оказались вместе на какой-то операции, но я не могу утверждать, что обменялся с ним хотя бы словом.

– Ну да, конечно… Но он только о вас и говорил моему мужу, словно вы были хорошими друзьями… ну, как минимум.

– Увы, не могу этого подтвердить. После получения вашего письма я проверил его данные и тогда, собственно, узнал, что он погиб. И что мы пару недель действительно стояли в одной и той же крепости на Западных Кресах. Он был хорошим солдатом, был награжден Виртути Милитари[36]. Если уж он хорошо обо мне отзывался, это честь для меня. Но это и все, госпожа Александра. А теперь я попрошу подробно рассказать мне, кто вы такая и чего именно от меня ожидаете.

Она рассказала. Начала короткими, рваными фразами, словно ей приходилось дотягиваться до фактов, что лежали в глубинах памяти, отворять нейронные тайники, в которых она заперла самые старые воспоминания – поскольку, только спрятав их, она могла жить нормальной жизнью.

Она родилась в Тумане. Из раннего детства помнит солнце, плоские поля, какие-то тени, худые лица. Она была из свободного села, каких немало находилось еще на территории бывшей России. Помнила женщину, вечно измученную и согбенную, вероятно, мать. Потом был огонь, вопли, мертвые тела между домами. Снег. Кто-то ее оттуда забрал, передал кому-то другому, а тот – следующему. И так далее. Некоторые были с ней добрыми, другие – злыми. Некоторые били. Другие – сочувствовали. Потом они убегали. Где-то жили год-другой. Снова убегали. Она помнила трупы нескольких человек, к которым успела уже привыкнуть. Видела, как ее младший приемный брат превращается в урка и рубит топором приемную мать. Видела людей, прибитых к стенам своих домов. И людей, съеденных живьем. Попала в лапы урков, не была уверена, два или три раза. Но уцелела, хотя раны и заживали долго, а сломанные руки плохо срослись. Некоторое время она блуждала в степи в одиночку. Ела червяков. Ела странные растения. Полагает, хотя и не уверена, что один раз съела мясо умершего животного, а только потом поняла, что это труп искалеченного человека.

Степь убила бы ее. Или урки. Или она совершила бы самоубийство. Да, была очень близка к этому…

И тогда она нашла еще одно свободное село. Попала туда, как полагает, семилетней. Двумя годами позже на село наткнулся патруль польской армии. Большая часть жителей отправились на запад, к безопасности и свободе. Не все. Она слышала, что несколькими годами позже, когда колея совсем приблизилась, а село могло стать зародышем местечка, пришли урки и поубивали всех.

Среди солдат, которые ее нашли, был и Альберт. Ему тогда было семнадцать, он, собственно, только начал служить. Альберт тоже был из беспризорников. Близких у него не было. Он взял маленькую Алю под свою опеку. Когда она попала в фильтрационный лагерь, то он проведывал ее во время каждой своей увольнительной. Приносил одежду и сладости.

Ей уже хватало слов, рассказ тек полновесными фразами, разрастались боковые сюжеты, она выстраивала многоэтажные дигрессии, но всегда возвращалась к одному-единственному слову. К имени. Альберт. Альберт. Альберт.

Она его любила. Сперва как маленькая девочка любит старшего брата. Защитника, первого настоящего защитника, который был в ее страшной и одинокой жизни. Проводника в новую реальность, какой ей нужно было побыстрее научиться.

Фильтрационные лагеря дают найденышам крышу над головой и готовят к жизни в свободном краю. Там лечат, учат, воспитывают. Но название их отнюдь не случайно. Тут новоприбывших еще и обследуют, подвергают разным тестам и серьезным испытаниям. Освободителям нужно быть уверенными, что беспризорники – годами живущие под испарениями Тумана, в тени тайги, в шуме степи – остались настоящими людьми. Что яд не кружит в их венах, чтобы проявиться в наименее ожидаемый момент и превратить носителя в урка-хая.

Некоторые проводили в лагере год, другие – десятилетие. Были и такие, кто исчезал. Тогда шептали, что их пожрал яд.

В лагере были больница, школа, был дом культуры, неплохая библиотека, церкви нескольких конфессий, был даже спортивный зал под огромным воздушным шаром. Взрослые работали, дети учились. Молодежь обучали профессиям, чтобы потом взять их во фронтовые подразделения.

Но лагерь не был приятным местом. Окруженный тремя линиями колючей проволоки под напряжением, обставленный вышками, лежащий вдали от человеческих домов. Он выполнял роль транзитной станции в будущую жизнь, но своим обитателям казался тюрьмой. Польское государство старалось обеспечить найденышам иллюзию нормальной жизни и хорошую опеку. Но страна была бедной, уничтоженной войной. Лагерь находился в Восточных Кресах: по сути, на территории Свободной Белоруссии, а беспризорников доставляли еще дальше с востока, главным образом с территории бывшей России. Денег на помощь, на нормальную еду, новую одежду или книги всегда не хватало.

– Мы жили в залах на десять-двенадцать детишек. Только сироты. Такие, как я, немного старше, но и трехлетние малыши. Они постоянно плакали. Постоянно боялись. Семьям давали коммуналки, одну комнату на семью, три квадратных метра на человека. Это было хорошо, лучше, чем все в степи. Но не позволяло нормально жить. Случались конфликты, драки. Все же это был только лагерь.

Она замолчала, снова прокручивая в голове картинки из прошлого. Волосы ее опять открыли старые шрамы, но она этого не заметила. Каетан ждал. Он уже встречал людей из степи, тех, кто прошел фильтрацию, но это были солдаты, жесткие, решительные, им было не до чувств. Со страхом они вспоминали только одно: редкие, но порой случавшиеся в лагерях обращения. Несмотря на контроль, исследования и ритуалы. Сосед, приятель, друг. Похожий на Циолковского старичок с седой бородой, или молодой парняга перед самым переводом из лагеря, или мамочка с четверкой детей, полная и симпатичная. Туман, долгие годы проникавший им в вены, превращал кровь в яд. Изменял тела и души. И они начинали убивать. В церкви, на тренировочном плацу, в колыбели.

– Альберт проведывал меня часто, порой даже раз в месяц. Специально старался получать направления в те места. Мой любимый Альберт…

Аля становилась Александрой. Выучилась правильно говорить по-русски, по-белорусски и по-польски. Обучилась основам бухгалтерии и шитью. Могла пользоваться компьютерами. Ей нравился волейбол. Она любила плавать. Худая, костистая девочка начала созревать и потом превратилась в худощавую молодую женщину. Как раз окончательно было решено, что она чиста, что в ее венах не течет яд. Но ей было некуда ехать, а потому приходилось жить в лагере: она начала зарабатывать как опекунша вновь прибывших детей, одновременно подрабатывая помощницей бухгалтера в конторе. В тот день, когда ей исполнилось семнадцать, Альберт приехал в лагерь, такой красивый, такой элегантный, такой любимый – и попросил ее руки. И подарил вот это. Красивое, правда?

Она сунула под нос Каетану худую ладонь, чтобы тот мог тщательно осмотреть тонкое золотое колечко с глазком маленького янтаря.

Правда же, оно очень красивое?

Они переехали на Восток, Альберт оставил службу и сделался лесничим. Он любил деревья, а они любили его. Он их сажал и ухаживал. Под его опекой находилась почти трехкилометровая роща берез, которыми обсаживали Транссибирскую магистраль.

– Это ответственная работа, это честь. Деревья защищают Транссиб. Отгоняют Туман и урков. Альберт получил орден, он был лесничим, сражался за Польшу, а теперь они… они… – Голос ее сломался. Она замолчала. Покачала головой, словно споря с кем-то, кто присутствовал только в ее мыслях.

– Что они? И какие такие «они»?

– Люди. – Она взяла себя в руки. Посмотрела в глаза Каетану. – Обычные люди. Когда Туман накрыл Бобруйск, многие стали урками. И многие исчезли. Мой Альберт – тоже. Никто не знал, обратился ли он. Просто исчез. А потому люди говорят, что он стал плохим и ушел вместе с Туманом. Что вернулся в Степь. Говорят, что найденыши никогда не очищаются. Это шпики, спящие агенты, а их истинная природа может проявиться через много лет. Яд кружит в их венах. Фильтрационный лагерь не может проверить все.

– Это ерунда, – вскинулся Каетан. – Глупость. Все исследования показывают, что…

– А вы всегда доверяете ученым? После всего того, что вы видели там, далеко? После того, что вы пережили? В городе продолжают исчезать люди, ежемесячно один или два человека. Некоторые обвиняют в этом нас, беспризорных. Шепчут. Тычут пальцами. На моем доме появляются надписи.

– Какие надписи? – спросил он, поскольку она снова замолчала.

– Страшные. Очень страшные. Обо мне. Об Альберте. А он был… он хороший. Мой Альберт хороший. Я люблю его. Потому вы должны…

– Я ничего не должен, госпожа Александра, – прервал он резко. – Я приехал сюда ради конкретной цели, а после того, как выполню задание, вернусь в Польшу.

Она ответила не сразу. Сперва поискала взглядом за спиной Каетана, словно ожидая поддержки. И получила ее. Портье вышел из-за стойки и, посапывая, подошел к ним.

– Господин поручик, – сказал. – Господин поручик. Я очень вас прошу. Мы очень просим. Вы можете нам помочь.

– Вам?

– Мой сын. Мой сын – полицейский. Он тоже исчез. Мы понятия не имеем, где он.

– Этим должны заниматься местные власти, наверняка они ведут следствие…

– Да, оно ведется, и, дай Бог, чтобы что-то дало.

– Но вы, вы ведь герой. – Александра вскочила с кресла, припала к Каетану, схватила его за руки. – Вы наверняка сможете прояснить эту ситуацию! Найти моего Альберта!

– И моего Гжегожа. – Старый мужчина в потрепанной фланелевой рубахе заплакал.

– Но почему я? Почему вы полагаете, что я этим займусь?

– Потому что вы, господин поручик… – Девушка все не отпускала его руки. – Потому что вы лучше нас понимаете. Вы знаете, как оно бывает. Вы ведь тоже найденыш.

5

Подразделения БАН выходили из города. Пехотный полк, погруженный на грузовики. Двенадцать танков, санитарные машины, цистерны.

Вертолеты стартовали раньше, кавалерийский полк тоже пошел вперед.

Колонну сопровождали несколько десятков всадников, лучших и опытнейших солдат Белорусской Армии Народной. В мундирах польского кроя, но с местными знаками отличия, с металлической Погоней на фуражках на месте орла и с бело-красным флагом на рукавах. Некоторые носили черные офицерские сапоги, другие – ботинки или берцы, там и тут сапоги были начищены так, что в них можно было увидеть свое собственное отражение. Позаботились они и о лошадях, буденновских гнедых, ласковых и сильных, готовых нести всадника в вихрь битвы или в грозу. Кони были вычищены, в их гривы и хвосты вплели защитные ленточки, сбруя покрыта маленькими узорами со святыми. Кони и обувь были чистыми.

«Без хорошего коня и без хорошей обуви в степи не уедешь, – говаривали солдаты. – Без коня и обуви не вернешься к матери и отчизне».

О себе самих и о мундирах они заботились уже меньше. И с первого взгляда было заметно, что на это у них нет ни времени, ни сил. С предыдущей операции они вернулись едва позавчера, после шести стычек, двух погонь и одной резни. Почти месяц они жили, окруженные Туманом, слушали его звуки, натыкались на порожденных степью чудовищ, охотились на урков и сами становились объектами охоты. Вошли глубоко на восток, нашли руины нескольких сел и странный город, где все еще жили люди, превращенные магией Тумана в неразумных животных. Люди, читавшие книги, работавшие в поле, разговаривавшие. Но не реагирующие ни на что и ни на кого извне. Когда кто-то из отчаявшихся солдат, юноша последнего набора, не выдержал и начал бить одного из найденышей, тот просто упал на землю и не стал даже заслоняться. Принимал удары без стона, глядя голубыми глазами на своего мучителя. Армия отступила, не взяв с собой никого. Теперь к странному городу отправится отряд с учеными и магами, чтобы попытаться понять, что случилось с его жителями – и, возможно, найти какой-то рецепт против их болезни.

На этот раз балаховцы шли на север, прикрыть пути и лагеря строителей Транссиба от больших орд урков, с которыми парни из Корпуса Пограничной Охраны могли не справиться сами. А потому, хотя они едва лишь вернулись с операции и даже не успели отдохнуть, а многие – даже переменить мундиры, им приходилось выезжать снова.

Они не сожалели. Мрачные бородачи, уверенно сидящие в седлах, без малейшей лихости или желания покрасоваться перед прощающимися с ними людьми. Не затем они пошли под знамена с вышитым на них ликом генерала Станислава Булак-Балаховича[37], под знамена, что возвращаются с поля битвы, если возвращается хотя бы один солдат. Они были кровными братьями, сообществом, выйти из которого можно лишь одним способом – умерев. Представляли собой самую сильную формацию союзников на северо-восточных рубежах. Мстили и спасали.

Некогда у них были семьи, которые у них отобрали. Магией, клинком, огнем, желтым когтем урков. Многие из них видели смерть близких. Урки приказывали им смотреть на то, что делают с малыми детьми, беременными женщинами, стариками.

Большинство из них и сами прошли пытки. Некоторые – сбегали. Других урка-хаи отпускали по неясным причинам.

Их находили в степи. Они приходили в села, накрытые неожиданной атакой Тумана. Их находили – после победных кампаний – закопанными живьем, прибитыми к деревьям, привязанными к трупам своих жен и дочерей.

Многие и правда сходили с ума. Некоторые перекидывались в урков. Случались самоубийства. Другие – и было их много – не хотели иметь с войной ничего общего. Сломанные и напуганные, они жили в фильтрационных лагерях или в социальных колониях в Польше.

Некоторые оставались. Приносили присягу на Орле и Погоне, проходили военное обучение и присоединялись к балаховцам – как в честь их патрона называли солдат этой армии обреченных. Они принимали новые, хорошие имена, которые дополнительно защищали их от Тумана. И сражались.

Без отдыха, без передышки, без колебаний. Чтобы убивать врагов. Помогать союзническим армиям. Спасать людей, которые все еще живут в Тумане.

6

На свою первую вылазку в степь Каетан отправился днем позже.

Под ногами полз красный Туман. Легкие розовые перья вставали с земли, ползли вдоль стеблей растений, собирались на листьях в прозрачные клочья. Из них, словно из семян, выползали полупрозрачные нити, соединяющиеся уже в более плотные клубы. На высоте груди человека Туман становился однородной массой, в ней можно было увидеть объекты, что находились как минимум в нескольких шагах. Дальше – уже только красные клубки.

Три всадника двигались сквозь этот туман, словно странники – по морскому дну, запертые в прозрачной капсуле корабля. Вел эльф.

Он ехал мрачный, постоянно ворчащий – произнося свою не то мантру, не то молитву.

На Востоке служило мало эльфов, и лишь некоторые подверглись преображению. Голюон’ас’Марази прибыл сюда давно, еще до резни на Орше и потери Днепра. Вроде бы прожил в степи в одиночестве год и провел ритуалы, о подробностях которых не знал ни один человек. Зато были известны их последствия. Бесплодие, запрет возвращаться в родной План, новое имя. Оставалось неясным, какой из эффектов был для эльфа по-настоящему неприятен.

Но и это еще не все. Изменился даже его внешний вид. Голюон’ас’Марази был так же высок, как и остальные представители его расы, но весил вдвое больше обычного эльфа. Стройное тело обросло слоями жира, появился второй подбородок, а красивые эльфийские глаза запали, словно две ямы на полном лице. Губы налились, а в уголках вечно полуоткрытого рта пузырилась слюна. Он был лыс, если не считать треугольника темных волос надо лбом, что выглядели как печать проклятия, носил польский мундир с эльфийскими знаками отличия, но сражался мечом, а не саблей. Однако он редко доставал оружие. Никто – ни эльф, ни человек – не решался шутить над его тушей и лысиной. Дикие твари степи ощущали, кем – или чем – он сейчас стал, и тоже обходили его десятой дорогой. Порой слишком близко подходили охваченные яростью урки (или чересчур уверенные в своих силах). Глупые паханы.

Голюон’ас’Марази был самым сильным существом из известных к востоку от Буга. Он владел эльфийской силой, поглотил и изменил Туман, его раздутое тело конвертировало нанокадабровую магию на нужды степи. Он заплатил цену, на которую решились лишь несколько его товарищей. Эльфы из Варшавы пели о них песни. Вырезали их имена в залах Дворца Культуры. Кланялись, услышав их имена.

И не приближались к ним ближе, чем на три шага. Такова была цена.

Но когда эльф Востока умирал или погибал в битве, его тело отвозили в столицу. Король принимал его в свои руки. Произносил молитву. Расходовал дни своей жизни. Лечил. От отвращения, от старой боли, от зла, которое всосалось в душу эльфа Востока за время его упорного и одинокого существования. И от тоски. Когда король заканчивал свои ритуалы и молитвы, тело покойного вновь становилось красивым, гибким, светлым.

Потом его сжигали на костре в варшавской Цитадели, а прах возвращали на Восток и рассыпали под корнями берез, охранявших Транссибирскую магистраль.

Голюон’ас’Марази не собирался умирать. Он ехал впереди, продолжая бормотать слова своей молитвы. Только порой он притормаживал, а когда кони равнялись друг с другом, тихим голосом, почти шепотом, объяснял Каетану разные аспекты окружающей реальности.

– Я этим потею. – Он помахал перед лицом человека большой рукой с толстыми, похожими на сардельки пальцами. Серебряные боевые кольца казались вросшими в тело так, что резные янтарные гербы земель Речи Посполитой были едва заметны. – Уже двадцать лет у меня не бывает сухой кожи. Смотри!

Он сунул Каетану руку под нос, пошевелил пальцами. Географ не задумался ни на секунду: схватил большую лапищу, сжал. И верно, почувствовал влагу, неприятную липкость пота и болезни, но глубже, под кожей, под жиром и мышцами – пульс крови, мощные удары тепла и жизни, витальности и силы.

Он придержал руку эльфа чуть дольше, чем было необходимо. Взглянул в упор на его лицо.

Нет, он все еще не привык к тому, что эта налитая морда, обвисший подбородок, плоский, наверняка много раз сломанный нос, маленькие глазки почти без бровей и ресниц, сморщенный лоб, по которому стекали капли пота, – принадлежат представителю очень красивой расы.

Голюон’ас’Марази внимательно смотрел на Каетана. Он не использовал силу, и все же человек чувствовал, что пространство вокруг смыкается, что сейчас нечто может ворваться в его мозг и прочесть мысли. Он не отпустил руки эльфа и не отвел взгляд.

– Я был там, – сказал он медленно, – где ты никогда не был и куда ты никогда не доберешься. Покажи мне свой мир. Я расскажу тебе о моем.

Эльф фыркнул, разбрызгивая капельки слюны. Выдернул руку, расслабил хватку.

– Я не хочу слушать о твоем мире. Мой же мир у меня в крови, в костях, в жиру. Я поделюсь им с тобой, потому что он большой. Его можно раздать тысяче людей. Миллиону людей. Миллиарду людей. Эльфам – не советую. Они в нем становятся уродами. – Он тихо рассмеялся. – Я приказал убрать в комендатуре все зеркала. Оставил только одно, в дамском туалете.

Эльф! Это же эльф!

Каетан вспомнил своих товарищей по оружию, учителей, друзей. Анну Наа’Маар, женщину из Ордена Лебедя, каждое движение которой давало миру смысл и красоту. А это был их брат.

Как сильно Голюон’ас’Марази должен был любить людей, чтобы согласиться на то, что Туман сделал с его телом.

Эльф перестал смеяться, внимательно взглянул на Каетана, а потом кивнул ему с уважением – а может, с благодарностью.

– Мне говорили о тебе правду, человек. Я рад, что ты здесь. – Он повел коня быстрее, выдвинувшись вперед и не дав Каетану времени на ответ. Сзади подъехал Шернявский.

– Ну, как вижу, ты это сделал.

– Поздоровался?

– Он принял тебя. А он бывает капризным, поверь мне. Некоторых это отвращает. И тогда он достаточно… невежлив для эльфа.

– Он превращает нарушителей в зайцев.

– Бывает и хуже. – Шернявский явно задумался в связи с каким-то воспоминанием. – На самом деле заяц не кажется мне худшим решением.

– А тебя он любит?

– Меня? – Шернявский казался пойманным врасплох этим вопросом. – Мы знакомы давно, очень давно. Он должен мне услугу, наверное, можно назвать это так.

Каетан понял, что не должен углубляться в этот вопрос. Потому сменил тему.

– Согласно полученным данным, я перестроил несколько своих амулетов. Клык резонирует хорошо. – Он невольно коснулся рукояти меча. – Режет Туман как воздух.

– Из того, что я читал, Клык все режет как воздух. Сталь, фаговые доспехи, тела балрогов…

– Ты должен был отдать его королю, когда тот попросил тебя об этом. – К разговору неожиданно подключился эльф. – Я бы отдал.

– Король не приказывал мне. Он попросил.

– Потому и следовало отдать.

– Этот меч много раз спасал мне жизнь.

– А однажды он может отобрать у тебя и побольше жизни. Ты взял его из Плана, куда люди входить не должны. Как, впрочем, и эльфы.

– Они были там до меня. Я нашел их кости. Скелеты превратились в золото.

– Проклятое место, говорю тебе, географ, ты зря полез туда. Зачем ты это делаешь?

– Я должен кое с чем разобраться. А ты… – Он заколебался.

– Почему я это сделал? – закончил эльф. – И настолько изменил себя?

Молчание, да, но молчание порой бывает довольно шумным.

– Я должен был кое с чем разобраться. – Эльф снова засмеялся. – Ну, похоже, мы кое-что решили. Ты хотел урок, значит, ты его получишь, поручик Клобуцкий.

Трава перед ними расступилась, открывая пространство до самого горизонта. Они стояли на краю гигантского скального поля, волнистого и неровного, покрытого гладкой скорлупой застывшей маг’мы, которая годы назад залила город. Местами из холмистой равнины вырастали угловатые конструкции – скелеты домов, длинные стены, глыбы, которые, если к ним присмотреться, напоминают непропорционально раздутые машины или киоски.

– Когда пришло Затмение, тут был двадцатитысячный город. С тракторным заводом и каким-то химическим предприятием. Неплохим театром и одним известным на всю страну писателем. – Эльф говорил спокойным, бесстрастным голосом, словно объяснял выгоды новой машины. – Но все смешалось. Тут возникали переходы. Где-то на востоке вылился Туман. Но Пробоев было больше, в том числе и с других Планов. Сюда, например, пришли големы.

– Приплыли големы, – поправил эльфа Шернявский.

– Верно, верно, полковник, – кивнул эльф. – Но с големами мы умеем справляться уже… – Он заколебался, чтобы посчитать на толстых пальцах, – три тысячи ваших лет. Мы заткнули дыру, вот только… сделали это поздно.

– Зачем мы сюда приехали? – спросил Каетан, но эльф не ответил, снова что-то забормотав себе под нос. Глянул на Шернявского, а тот сразу же начал информировать.

– Это пространство, зараженное Планом иным, чем Туман, а потому его магия тут ослаблена. Полагаю, что тебе здесь проще и безопасней совершить конверсию. Попытаешься при ослабленной силе. Создания, на которых ты станешь охотиться, тут не так сильны.

– Я не привык охотится на слабых тварей.

– И не будешь. Как можешь заметить, я не сказал «слабые» – всего лишь «не так сильны».

– Ага… А какова настоящая причина? – Географ снова взглянул на эльфа.

Голюон’ас’Марази не услышал вопроса. С закрытыми глазами он сидел на коне, руками чертил в воздухе знаки сложного молитвенного ката. Шептал.

– Какова… – снова начал Каетан, но Шернявский остановил его, положив руку на плечо.

Только спустя четверть часа эльф прервал ритуалы и посмотрел на географа.

– Это я командовал обороной этого города, понимаешь? Я сделал ошибку. Погибло двадцать тысяч человек. Известный писатель. Рабочие на тракторном заводе. И все прочие. Я помню их фамилии. Все. Двадцать тысяч имен и фамилий. Это моя литания. Я их повторял весь год в степи. Повторяю и сейчас. И буду повторять до смерти. Теперь понимаешь?

– Да, – ответил Каетан. – Понимаю.

Они въезжали в мертвый город медленно, осторожно. Каетан запустил свое защитное заклинание. Выстроил эгиды, разбудил энписов, активировал ринграф. Почувствовал, как его тело умащивается в коконах безопасности, развернутых защитной магией. Пока что все работало как следует. Он чувствовал чуждую дрожь, неизвестные течения, прикосновения странных эмоций. Но он владел своей силой и контролировал нанокадабры. Может, он и был новичком на Востоке, но все же оставался королевским географом, который посетил немало Планов и странствовал по Геенне.

– Тогда действуй, – сказал эльф.

Каетан вынул из плоской сумки, притороченной к седлу, лист веленевой бумаги. На Востоке не использовали отпечатанных кадабровых листков. Силу заклинали каллиграфическим текстом, наполненным красивыми формулировками и завитками, всегда подтвержденным несколькими печатями. В Новом Бобруйске работали две канцелярии, занятые лишь изготовлением документов для поля боя. Конкретно эта инструкция содержала условия для чар глядослуха. Листок был вручную написан зелеными чернилами, украшен двумя большими печатями: круглой, с польским Орлом, и прямоугольной, с выписанным на белорусском согласием на использование чар на территории Живоруси. Насколько Каетан понял, само содержание штемпеля не имело значения, важным было, чтобы его поставил соответствующий чиновник Королевства согласно предписанной процедуре. Чернила привезли из самой Америки: по непонятным причинам они действовали лучше всего.

Каетан согнул листок несколько раз, складывая самолетик. Послюнил его нос, произнес заклинание и пустил в разведывательный полет. Бумажный шпион полетел вперед и скоро исчез с глаз. Но сразу же в сознании Каетана открылась глядослуховая линия, и перед ним начали возникать картинки.

Однажды он пытался объяснить тетке, как действует такая передача.

– Ты ведь порой смотришь телевизор, да?

– «Порой» – это очень точное определение, Кайтек, – улыбнулась тогда Лучия. Она называла его так даже во время самых серьезных встреч. – Единственный телевизор на этаже находится у Красуцкого из пятой квартиры.

– Такой высокомерный, если я правильно запомнил с детства?

– Теперь он и того хуже. Знаешь, мне порой кажется, что у мужчин уровень высокомерия с возрастом увеличивается. – Она внимательно посмотрела на него. – Да-да, Кайтек, ты должен быть очень внимателен… Ну, и – да, я порой хожу посмотреть телевизор у Зоськи, помнишь такую брюнетку?

– Та, которую ты уже десять лет сватаешь за моего отца?

– Именно. Милая, ухоженная, довольно привлекательная… – Она заколебалась. – Ну ладно, без «довольно». Просто привлекательная сорокалетняя дама. И у нее есть телевизор. Ха, такая бы пригодилась моему братику.

– Потому как вы становитесь более высокомерными?

– Сделаю вид, что я не слышала и повторять не стану. Ну так что там с телевизором, Кайтек?

– Глядослух очень похож. Ты сидишь в комнате, разговариваешь с людьми, думаешь о разных вещах или даже читаешь газету. Но одновременно ты смотришь телевизор, видишь картинку, слышишь звук, следишь за действием. Твой мозг без проблем воспринимает и разделяет два потока информации. Точно так же и с чарами глядослуха. Я могу одновременно контролировать четырех разведчиков, а обученные эльфы следят даже за девятью.

– Ты и правда читаешь книгу, когда смотришь телевизор, Кайтек? Странная у тебя привычка, парень.

Бумажный самолетик с печатями летел между руинами, а Каетан мог внимательно следить за тем, что осталось от города.

Пожалуй, больше всего тот сейчас напоминал пластилиновый макет, выстроенный не слишком умелым шестилеткой, которому помогал отец со столь же слабым талантом архитектора. Первое, что обращало на себя внимание, это цвета. От красного и буро-коричневого до чистого оранжевого и ярко-зеленого – полосы этих цветов пробегали по всему пространству в бестолковой смеси, соединяясь и сплетаясь, порой создавая почти правильные орнаменты, но чаще покрывая почву стохастической путаницей. Каетан поднял самолетик повыше, желая проверить, не превратится ли хаос пятен и линий с расстоянием в какой-то код или символ. Но с высоты ста метров ничего такого он не заметил, а поднять глядослух еще выше он не мог. Потому он снова сконцентрировался на колористических подробностях и вдруг стал замечать по-настоящему неприятные детали – фрагменты цвета кожи и крови; переливающиеся, покрытые точками пятна, похожие на человеческие радужки; бело-желтые структуры, напоминавшие кости. Объекты эти различались размерами, хотя уж точно оставались больше человеческих – например, вот этот овал, кажущийся карим глазом, был диаметром в несколько метров. Но жутковатое впечатление осталось. В нескольких местах палитра красок была структурна, формируясь в образы животных, предметов ежедневного обихода, фрагменты тел или же подобия внутренних органов. Но географ не мог сказать, отражение ли это реальных объектов или обычный обман зрения, при котором взгляд видит знакомые образы в случайном раскладе цветов и теней.

Пока что он не хотел ни о чем спрашивать у своих проводников.

Настолько же сложно было идентифицировать и руины. Скорлупа разноцветной лавы покрывала все пространство до самого горизонта. Можно было заметить абрисы старого города – линии улиц и ряды домов. Теперь они напоминали искривленные термитники или песочные замки, которые дети ставят на пляжах и которые уже тронули волны. Некоторые дома все еще возвышались на десяток метров, другие осели и лишь чуть выставлялись над поверхностью.

Маг’ма изменила и другие объекты в подвергшемся нападению городе.

Глядослух летел теперь достаточно низко над одной из бывших улиц, с обеих сторон обозначенной рядами довольно высоких руин. Пересылал в сознание Каетана картинки того, что некогда наверняка было машинами. Теперь они блокировали улицу – мягкие, бесформенные, словно раздутые, но непропорционально, покрытые шершавыми наростами. Некоторые, похоже, столкнулись перед самым изменением, потому что казались близнецовыми жертвами процесса некой уродливой эволюции.

– Размер глыбы, дома или машины зависит от того, – неожиданно отозвался эльф, словно сам был подключен к самолетику-разведчику, – сколько людей было внутри в момент нападения. Посмотри на этот холм, догадываешься, что оно такое?

– Да, догадываюсь, – ответил Каетан после секундного замешательства. – Автобус.

– Это неподтвержденная теория, – сказал еще эльф и так же внезапно, как включился в разговор, замолчал и вернулся к бормотанию литании.

Каетан наложил на картинку старый план города, и теперь, по крайней мере, он мог управлять глядослухом. Летел ущельями улиц, приближаясь к глыбам, которые некогда могли быть киосками, телефонными будками, лавками. Некоторые выглядели как деревья, светофоры или афишные тумбы.

Бумажная птичка взлетела выше, потому что на ее дороге вырос курган – особенно высокий и уплощенный, разливаясь во все стороны языками маг’мы. Холм покрывали разноцветные полосы, неровные пятна всех возможных цветов. Резкая желчь тут соседствовала с вороновой чернотой, васильковая синева – со снежной белизной, ярко-красный – с линялой серостью. Курган был самым высоким в городе и находился приблизительно в его центре. До катастрофы тут находился механический факультет минской политехники. Погибель пришла в среду, в 11.37, когда большая часть профессоров и студентов были на занятиях.

И именно там, на склоне холма, глядослух зарегистрировал движение – четыре фигуры, таящиеся в тени.

7

Планы – отдельные вселенные, сущности, кружащие вокруг друг друга, взаимопроникающие, но остающиеся взаимно виртуальными и нереальными. Есть законы их сближений, конъюнкций и врастаний. Материя одного Плана в другом становится фантомной частицей, словом, действенной силой, а в третьем – лишь тенью, вибрацией реальности, мимолетной эмоцией. И наоборот – культура, искусство, верования могут впитаться в магию, материализоваться с ее помощью и получить физическую сущность. Пробои соединяют Планы, словно друг на друга накладывают и пускают ленты двух разных фильмов, порой оставляя оба целлулоида, порой вырезая кадры или убирая из них некоторые фигуры или пейзажи. Оттого на экран передаются два фильма одновременно, но так, что порой виден только один из них, а порой – оба. Это метафора, которую часто используют, чтобы объяснить новичкам, что же такое Пробой, и она, скажем честно, не передает сути проблемы – микшируются и сценарии этих фильмов, а герои одного переходят в другой. Как если бы в вестернах появлялись космические пейзажи, в документалистике о Второй мировой – рыцари, в современной мелодраме – подводные пейзажи. Планы взаимопроникают, порой коллапсируют, порой сливаются, но всегда влияют друг на друга, изменяются. Границы тут не пластичны: фрагменты Земли сделались Геенной или Туманом, и в те Планы проникли части нашей вселенной.

Меч Клык и Ключ Перехода – это нулевые объекты. Одинаковые в любом Плане. Неизменные по своей структуре, функции, взаимодействию в разных вселенных. Каетан, обладая обеими, стал нулевым существом. Константой гиперпланового универсума.

На Земле ли, в Геенне или в других Планах Каетан Клобуцкий оставался человеком, его слова несли ту же силу, амулеты давали неизменную защиту, разум и тело сохраняли форму и образ.

Естественно, каждому Плану приходилось учиться, резонировать с его формой и онтологией, переводить космические законы, конвертировать языки.

Когда он умрет, из фрагментов его тела изготовят следующие Ключи. В некоторых Планах такие, возможно, сделали бы и из его мыслей. В других – из его чувств.

Задание, с которым он столкнулся сейчас, было простым и сложным одновременно. Тут сливались целых три Плана – земной, туманный и големный. Из-за этого каждый из них был ослаблен, их можно было легче распознать. Но их взаимопроникновение создавало непростой пейзаж, странные конструкции и опасные силы.

Каетан погладил висящий на шее амулет и вынул из ножен меч. Клык засиял синевой, а потом внезапно угас, декодируя новые универсумы. Когда он загорелся снова, Каетан двинулся к центру мертвого города, перезапуская боевые системы.

Сперва он попытался поставить эгиды. Нанокадабровые щиты развернулись вокруг него, слой за слоем, как медузы. Первыми настроились внешние оболочки, самые чувствительные, реагирующие даже на остаточные эманации фагов. Могли отыскать след йегера, оставленный много недель назад, и предвидеть появление Черного в данной локации за два дня. Если Каетан должным образом концентрировался, они даже ощущали, что некий слуга балрогов думает о том месте, где сейчас находится географ. Сейчас внешние слои генерировали только шум, не посылая чувствам человека никаких полезных сведений.

Очередным слоем – хотя слово «очередной» не совсем точно указывало на взаиморасположение полей, раскинувшихся в семи измерениях четырех Планов, растянутых на скелете эфирной тени Каетана, – были наступательные эгиды. Они порождали энписов географа, которые впитывали выкрикиваемые им боевые призывы, именно тут военные мантры свертывались в смертоносные клинки.

Дальше шли, собственно, эгиды. Невидимые щиты, которые оберегали от мор, то есть боевых энписов Черных; от кованого оружия – из железа, кости, кремня, мысли, усталости, крика, бегства, крови и темноты; от смрада йегерских разумов, хаоса ритуалов, эманаций желаний.

Последний слой состоял из эгиды, которая звалась Гадесом. Если бы фаги проникли сквозь защитную систему и запятнали сознание Каетана, щит должен был сомкнуться на его теле и душе в самоубийственной хватке, чтоб ни одна капля силы географа не досталась балрогам. Каетан попросил короля об этой охране буквально через миг после того, как отказался отдавать Клык. Он не исследовал ассемблеры этой эгиды, чтоб не пытаться ее нейтрализовать. Также он не знал, что еще владыка эльфов и людей вплел в основу щита и в каких ситуациях Гадес активируется.

Когда Каетан переходил в другой План, у него было две возможности. Он мог перенастроить эгиды, приспособить их к магии и физике нового мира, что увеличивало его силу и доставляло немало информации, но одновременно создавало угрозу, что основа чужой страны оставит на матрицах эгид след, изменит их на слишком долгое время. А это могло повлиять на работу щитов в схватке с главным противником – балрогами и их слугами. Порой Каетан рисковал и синхронизировал эгиды с основой, перенося большую часть своей силы в новый План. Но бывало и так, что он не решался на это, и тогда делал по-другому: полагался на оборудование, чародейские формулы и физическую силу.

Теперь он чувствовал, как чужая магия давит на защиту, проникает в ее структуру, перелицовывает в новые формы. Он осторожно отвечал, посылая в эгиды морфические диспозиции и запуская чароциты. Щиты начали вырабатывать новые рецепторы, чуткие к магии Тумана, принимая малые порции приказов – наподобие вакцин; вокруг них стали возникать собственные антикадабры, постепенно увеличивая напряжение, пропускали глубже все больше импульсов степи, добиваясь полной иммунологической безопасности.

С чем можно было сравнить этот процесс? Как объяснить его невеждам? Каетан всегда говорил о спорте. Когда ты начинаешь тренироваться в баскетболе, то бегаешь слишком медленно, не считываешь движений партнеров, плохо просчитываешь траекторию броска, не занимаешь своей позиции в защите. Не знаешь, когда прорываться, делать финты, пойти на риск прорыва под кольцо. Плохо работаешь с командой, не знаешь комбинаций, не знаешь, как отойти под защиту, а когда уступить место коллеге для индивидуального прохода с фланга. Ошибочно реагируешь на движения противников – они обманывают тебя простыми финтами, блокируют под корзиной, обыгрывают тремя пассами. Но ты тренируешься. Твоя координация улучшается, двутакт становится плавным, оценка расстояния – совершенной, движения – автоматическими. Мышцы помнят, сознание реагирует, инстинкт работает. Ты можешь пройти защитника финтом, выйти в двутакт на кольцо, краем глаза заметить лучше стоящего партнера и в последний момент, на втором шаге, рядом с рукой защитника, выставленной в блоке, отдать мяч коллеге на стопроцентной позиции. Твоей наградой будут полученные очки, но на самом деле тебя переполняет радость от того, что ты сделал идеальный пас.

Спорт – это лишь аналогия. Когда специалисты говорят о силе эльфов, Планах и эфире, они могут пользоваться исключительно сравнениями, как геометры, описывающие жизнь в двух измерениях, когда объясняют невеждам многомерные пространства.

Эгиды Каетана нащупывали новый План точно так же, как тело человека учится спортивной игре, а мозг – решению нового типа математических задач. Ну, примерно. Приблизительно. Более-менее.

Он решился на слабое раскрытие, отдал Туману несколько чар, перестроил некоторые эгиды, перефазировал своих энписных котов.

Теперь он мог выслать эфирных разведчиков по следу бумажного глядослуха и присмотреться к четырем уркам, рыщущим в руинах покрытого маг’мой города. И сразу убедился, что должен научиться еще многому. Урка-хаи почувствовали нанокадабровых шпионов, прервали охоту. Как видно, решили, что не стоит нападать: бросились наутек.

Каетан не сумел бы их догнать. Потому он вернулся и примерно час странствовал улицами мертвого города, убеждаясь, что маг’ма только издали кажется пластилиновой массой, гладким вулканическим разливом. Если смотреть ближе, то оказывалось, что фактура ее поверхности в одних местах напоминает полотно, в других – наждачную бумагу, дерево и даже кожу. Краски, издалека столь отчетливые и однородные, вблизи выглядели так, будто не слишком старательный маляр разлил краску на грязном полу. Только гигантские радужки сияли кристаллическим отсветом, словно чистые глазки маленького ребенка. В них взблескивали пятна, размером с ладонь, пульсировали чуть более темные сгустки. Внутри каждого овала находилось черное пятно, зрачок, то расширяющийся, то сокращающийся.

Магия големов – согласно с их религией и физикой – переплавила в одну сущность объекты и людей, материю и мысль, жизнь и смерть. Процесс, как полагали эльфы, был необратим. Пространство, залитое маг’мой, можно было уничтожить ядерным взрывом, убив и то, чем все эти объекты сделались. Но пока что никто не решился на такой шаг.

– Урки не должны тебя чувствовать. Похоже, тебе нужно будет еще немного потренироваться, – проворчал Голюон’ас’Марази, когда Каетан вернулся из разведки. – Но все равно получилось очень неплохо.

А вечером, за вином, Шернявский признался Каетану, что это была лучшая оценка, которую на его памяти эльф высказывал человеку.

8

Они договорились встретиться за мороженым в полдень. Просто так. Одно дело – встреча вечером, ужин подразумевает обязательства, соединяет мужчину и женщину нитями двусмысленностей. Даже если они ничего не ожидают друг от друга, даже это меняет ход беседы. Он действительно не флиртует или это просто игра? Она не посылает сигналов, потому что ничего не хочет или просто кокетничает? А может, он лишь немного несмел и ему нужно чуть больше времени? Даже если они не планируют отправиться в постель, оба должны мысленно задать себе вопросы – и о намерениях другой стороны, и о своих желаниях. Электроны – выбиты из равновесного состояния, энергия складывается.

Поэтому он пригласил ее на кофе и мороженое посреди дня, когда человек еще не прикидывает планы на ночь и у него нет времени на специальные приготовления, на подбор одежды или макияжа, а к тому же обычно в это время люди не располагают собой так, как хотели бы.

Все было нормально.

И все же, пока он шел в сторону кафе, понял, что отнюдь в этом не уверен. Потому что если он сознательно решился на такой план, значит, он хотел от чего-то защитить и себя, и Александру.

И знал – от чего.

Каетан не был легкомысленен, он много чего повидал. Жил в стране миграций и перемещений. Разбитых войной семей, одиноких солдат в гарнизонах и жен, которые годами не знали, живы ли еще их мужья. Людей обиженных и одиноких, ищущих легкого забытья. Молодых мужчин, не уверенных, будут ли они живы через месяц, а то и через неделю, но желающих выжать из последних своих дней каждую минутку: быстро и жадно. Печальных женщин, которые ищут надежду на любовь – или хотя бы на минуты близости, и ради этого желания готовые рискнуть снова раскрыть объятья и шептать, шептать, шептать…

Он понимал и то, кто таков он. Молодой, симпатичный мужчина, знакомый с королем и гетманами, экзотический пришелец, странник по мирам. Он знал свою силу и порой пользовался ею. Потому что был мужчиной.

Но сейчас он этого не хотел. Во время первой встречи и последующих телефонных разговоров Александра даже на миг не дала ему понять, что видит в нем кого-то еще, кроме как героя из Польши, который может спасти ее любимого мужа. Он полюбил разговаривать с ней, слышал в голосе девушки – когда она рассказывала ему об Альберте – чарующую наивность, соединенную с безграничной уверенностью в его невиновности. Но Каетан знал, что персоны с таким взглядом на мир меняют векторы своих решений быстрее, чем сами от себя такого ожидают. Переносят свое обожание на новые объекты, обретают уверенность относительно иных решений своих проблем. Альберт был для Александры кем-то большим, чем муж. Он был ее спасителем, опекуном, старшим братом, а может – немного отцом. Она, несомненно, любила его, вот только Каетан не был уверен, истинная ли это страсть, которая единит любовников, или очарование, с которым молодая девушка смотрит на опекающего ее кузена.

А потому он пригласил ее на мороженое, а не на ужин. А еще потому, чтобы не вызвать в ней неуверенности, не захочет ли он от нее чего-то взамен за помощь, которую она ожидала и которой он не смог бы ей дать.

Зачем он вообще с ней встречался? Он не мог однозначно ответить на этот вопрос, и это его тоже беспокоило. Она не была столь уж притягательной – не слишком-то красивая, худощавая, в одежде, которая скорее скрывала женские прелести, чем их открывала. Но в ней было очарование, он любил смотреть на ее слишком худые руки, и на ноги в сандалиях, и на то, как она щурилась на солнце, чуть наклоняя набок голову, и когда он видел ее в полупрофиль. Но, кажется, прежде всего, его притягивала в Александре женская сила, которой нет ни в одном мужчине – эта готовность одарять любовью и доверием даже после самых жутких событий. После степи, после насилия, после одиночества. Она была готова любить наперекор бедности и неуверенности, сегодня, завтра и всегда. Несмотря на печаль и увечья, худые ноги и застиранное платье, она была прекрасна.

А такой красоты ему в его жизни не хватало больше всего. Он видел силу. Познал мощь. Пережил радость. Он побеждал. Спасал. Открывал. Но все еще нуждался в красоте.

– Мы живем в искаженном мире, – говорила тетка. – Зло владеет Геенной и вкрадывается в нас. Потому если ты видишь нечто прекрасное, то ощущаешь истинное чувство: когда встречаешь доброго человека, то принимаешь это. Смотришь, прикасаешься, слушаешь. Пусть бы и всего четверть часа, пусть бы и одну только вспышку света, пусть бы и единственную лишь беседу.

Тетка была мудрой женщиной, своими словами она выразила то, чему его учили эльфы, когда он был еще кадетом. Он должен был отправляться в жуткие места, в миры оглушающих пейзажей и ослепляющих звуков. Встречаться с существами, которые нападают не только на тело, но и на разум и эмоции, на глубочайшие уровни бытия. А энергию, которая необходима, чтобы использовать защитную магию, нужно постоянно пополнять. Аккумуляторами ее были артефакты, зачарованное оружие, тренированные кони. Слова боевых мантр, узоры татуировок, культурные коды, вера в Бога – если кто верил. Но подземным озером, из которого текли потоки силы, этим источником нанокадабр и коллектором воли – был он сам, Каетан Клобуцкий, найденный в Западных Кресах приемный сын Роберта. Потому что, когда наступал решающий момент, когда Каетан вставал в одиночестве против йегеров, что пребывали в ауре парализующей силы Черных, в дыре между Планами, где таятся неизвестные чудовища; когда летели к нему клинки фаговых копий; когда били в него многоэтажные конструкты враждебных тавматургий – тогда оставался лишь он один. С мечом Клыком в руке, в защитной ауре, с боевым криком. Он. Его сознание, воспоминания. Его душа.

Он шел во мрак и разруху, потому что не хотел, чтобы маленькие дети смотрели на смерть матерей. Он убивал йегеров, потому что любил смотреть на людей, которые спокойно прогуливаются улицами городов. Он принимал раны, потому что хотел, чтобы такие девушки, как Александра, никогда уже не боялись.

А чтобы у него была такая сила, он должен был наполнять себя миром. Людьми, разговорами, видами, чувствами. Переживаниями, которые многие умники назвали бы наивными, теми, которые ты получаешь из картин, фильмов, книг. Возвышенностью, которую иные глупцы зовут напыщенностью, тем, что появляется, когда слушаешь гимн, рассказы старых солдат или патриотические стихи, которые читает ребенок. Счастьем, которого, согласно некоторым идиотам, не может быть – когда ты сидишь рядом с любимой женщиной, с другом или просто с хорошим порядочным человеком.

Обычная жизнь давала силу воинам Королевства.

Наконец Каетан увидел вдали Александру. Она шла под солнцем в сером, несколько свободном платье до колен, в сандалиях, которые открывали красивой лепки стопы. Она шагала осторожно, словно не уверенная, должна ли тут находиться, разговаривать с чужим мужчиной, есть с ним мороженое.

Каетан остановился. Улица тянулась перед ним, по обе стороны стояли псевдосецессионные дома, серые здания с небольшими балкончиками с каменными балюстрадами, с проемами дверей и с фигурами атлантов и русалок, что поддерживали своды. Множество окон были отворены, а стекла их – заклеены красивыми картинами, чаще всего – Богоматери Виленской[38], украшены то польскими, а то белорусскими флагами. Порой были видны снимки папы и портреты святого Иоанна Павла. Приближался праздник Божьего Тела.

Вдоль домов тянулись узкие тротуары, отделенные от проезжей части еще более узкими газонами, на которых были высажены невысокие кустики барбариса. По центру асфальтированной улицы изредка проезжала машина, тут было немало велосипедистов.

Александра приближалась, и он только сейчас заметил, что волосы ее собраны в хвостик, словно она сознательно открывала свои шрамы. Она улыбалась. Именно такой Каетан и запомнил ее – даже после всего, что случилось позже.

Она была красивой.

9

Они не доели мороженое. Маленький эсэмэсик прилетел к кофейному столику, серебристый дух, напоминающий феечку из сказок Диснея. Тихим голоском он удостоверил личность Каетана, а потом влетел ему в ухо.

Сообщение было коротким и простым.

Установлено местоположение странных бункеров. Сейчас готовится исследовательская экспедиция. Каетан может присоединиться к ней, если хочет. Он не обязан, но пригодился бы, поскольку в городе сейчас мало солдат, большую часть разведчиков оттянуло вторжение орд на севере.

Он связался с Шернявским.

– Езжай с нами, Каетан.

– С нами?

– Если ты едешь, то и я отправляюсь. Я ведь твой опекун.

– И что на это Анна?

– А ты как думаешь?

– Ты хочешь снова отправиться в степь, полковник?

– Не хочу.

– Но если я пойду туда, то ты пойдешь со мной.

– Да.

– И что ты советуешь?

– Хорошенько упакуйся.

– Я надеялся, что именно такой выбор ты и сделаешь, полковник.

– Это ведь не я принял решение, а ты. Я сообщу Анне.

– Сообщи.

10

Утром следующего дня Каетан уже выходил, когда затрезвонил телефон. Он заколебался на миг, но решил, что это могут звонить из гарнизона: например, с информацией о смене места или времени выхода.

Он поставил рюкзак на пол, чтобы еще раз проверить взглядом, все ли пристежки в нем на должных местах. К гарнизону ему в любом случае придется добираться трамваем, перемещаясь по городу, полному гражданских. В рюкзаке он вез оружие, исследовательскую аппаратуру, магический инструмент. Большая часть этих вещей была запакована в специальные защитные оболочки, но он все равно должен был их еще раз осмотреть. Рюкзак был сделан из полотна ленника, растения, привезенного на Землю эльфами. В ткань были вплетены зачарованные волокна и даже два волоса короля. Рюкзак этот защищал содержимое от внешнего мира лучше, чем самый толстый сейф. И наоборот: защищал мир от своего содержимого.

В нем было также куда больше предметов, чем можно было ожидать – но одновременно он оставался довольно легким. Хорошая эльфийская магия.

Телефон зазвонил снова. Каетан поднял трубку.

– Слушаю?

– Где ты? – спросила Александра.

– В квартире.

– Можешь прийти за мной?

– Увы, не сейчас.

– Можешь прийти за мной? – повторила она, словно бы не услышав его ответа. А потом начала плакать.

– Что случилось?

– Я очень, очень хотела бы, чтобы ты пришел…

– Что случилось?! – повторил он громче. – Нашли Альберта?

– Не-е-ет, – сумела она еще простонать и снова зарыдала.

Он посмотрел на часы. Должен был уже выходить.

– Аля, я не могу сейчас разговаривать. То есть, – он заколебался и заговорил громче, – не могу разговаривать долго. Прошу, успокойся! Скажи мне, что случилось!

Она отреагировала на его крик. Может, это ее отрезвило. А может – и он почувствовал неприятное тепло от этой мысли, – в ней проснулся старый инстинкт, страх маленького, одинокого ребенка, который прячется от чужаков. Когда они кричат – слушай, а не то будешь наказан.

– Да, – сказала она, помолчав секунду-другую, уже спокойным голосом.

– Аля, я бы охотно с тобой встретился, но не могу. Я как раз получил вызов в штаб, – соврал он. – Выхожу из дома.

– Понимаю, да, до свиданья… – сказала она, но не положила трубку.

– Аля, что случилось?

– Да… Да… – Похоже, это слово казалось ей наиболее соответствующим. Соглашайся, подтверждай, кивай. Может, ты что-то получишь. Может, избежишь наказания. Может, будет не так больно. Он знал это и из своего детства.

Он снова посмотрел на часы.

– Аля, у меня пять минут. Я хочу, чтобы ты мне сказала, что случилось. Потом мне придется выйти. Но как только я вернусь, я приду к тебе. Ты понимаешь?

– Да. – Он слышал ее дыхание. – Они снова это сделали. Намалевали мне на двери надпись.

– Какую надпись?

– Ту же, что и когда-то. «Сука». Короткая, правда? Четыре буквы. В ней только четыре буквы. Она – на двери. Красной краской.

– Ты заявила в полицию?

– Каетан, я только что ее увидела и… позвонила тебе.

– Ты очень правильно сделала, Аля. Но теперь иди в полицию. Не смывай надпись. Иди в полицию. Ты поняла?

– Я поняла, – подтвердила она, но без убежденности. – Когда ты вернешься?

– Не могу сказать, но через несколько дней.

– Ты идешь в степь?

– Не могу тебе этого сказать.

– Ты идешь в степь. – На этот раз она не спрашивала, а утверждала. – Возьми меня с собой.

Теперь уже он не сумел ответить сразу.

– Аля, ты знаешь, что я не могу с тобой об этом даже разговаривать.

– Я знаю степь, я пригожусь. Теперь мне уже некого ждать, я могу туда вернуться.

– Ты должна ждать мужа, Аля.

– Я найду его там.

– Нет. Ты его не найдешь. Его найдет армия, или он вернется сам. Ты просто жди его.

– Одна. Я снова одна.

– Аля, я должен заканчивать разговор. Помнишь, что тебе нужно сделать?

– Да.

– Аля, я дам тебе знать, как только смогу. Я приду к тебе. Ты мне веришь?

На этот раз ответ тоже раздался не сразу.

– Верю.

– До свиданья, Аля. Ты должна пойти в полицию и заявить о преследовании.

– Пойду, Каетан, пойду, – сказала она тихо, а потом добавила что-то, чего он не хотел бы, пожалуй, услышать: – А ты возвращайся. Возвращайся ко мне!

Она повесила трубку, а географ миг стоял с трубкой в руке, загипнотизированный низким, механическим гудком, отмерявшим разорванное сообщение.

В казармы он опоздал всего лишь на пару минут. Это не было проблемой, поскольку выход сдвинулся почти на час. Он бы успел ее проведать, если бы знал об этом.

11

Каетан надеялся, что на исходную точку его перевезут Транссибом, как и остальную часть группы. Но Шернявский пояснил, что это невозможно. Семьдесят километров путей – это копье свободного мира, воткнутое в тушу Тумана, самая насыщенная магией территория к востоку от Буга. Мощная нанокадабровая технология пронизывала сами рельсы и километровый пояс земли вдоль них. Она двигала колеса эшелонов, ускоряла рост защитных берез, пульсировала даже в словах работавших там инженеров. Каетан с Ключом Перехода и Клыком, со шрамами от ран, нанесенных Черными, с мантрами, которые он бесконечно произносил в подсознании, привел бы к сбоям, которые могли оказаться опасными и для него самого, и для Транссиба.

Потому он не увидел собственными глазами две серебристые ленты рельсов – из стали и мифрила, вручную откованных эльфами. Шпал, покрытых волшебными рисунками так, чтобы специальные декодеры на осях вагонных колес считывали их по одному, когда поезд двигался со скоростью в несколько километров в час – и иначе, когда скорость увеличивалась, обеспечивая необходимую на данный момент защиту. Насыпи из миллионов камней – на каждом были вырезаны имя и фамилия человека, жившего до Затмения: американцев, европейцев, австралийцев, иранцев, филиппинцев, японцев. Несколько суперкомпьютеров в Польше и в Штатах все время занимались считыванием старых интернет-источников в поисках новых данных такого рода.

Он не увидел радужных туннелей, встающих над рельсами. Разорванных и клубящихся стен Тумана, который наползал сверху, желая поглотить Транссиб, покрыть его своей краснотой, погрузить в ржавые клубы. Не встретил солдат, железнодорожников и первых поселенцев, которые постоянно жили вдоль железной дороги – как двухмерные существа, которых описывают в учебниках по геометрии, что на практике могут перемещаться исключительно в одной плоскости, вдоль рельсов. Не мог подивиться мощному мосту над пересохшим Днепром, конструкции более нанокадабровой, чем материальной, который в полной мере материализовался только перед приближающимся поездом, в результате магической активности машиниста и экипажа кочегаров.

Каетан не противостоял ни одному из привоев – отростков псевдотайги, многомерного корневища, что выгрызало из-под земли железнодорожную насыпь, а порой выходящего на поверхность и перелицовывающего людей наизнанку – а иногда и на большее число сторон. Не узнал он и рыцарей из ордена неогуситов, исключительно из потомков чешских солдат, что сражались в Сибири в начале двадцатого века и которые принесли клятвы Транссибу. Не останавливался под семафордитами – расставленными на ключевых местах трассы ажурными башнями почти полукилометровой высоты, которые замеряли агрессивность Тумана. Семафордиты передавали информацию вдоль путей, посылая в небо снопы разноцветных фейерверков, что складывались в узоры, которые были в силах понять лишь немногие, сильно измененные магией люди. Некоторые утверждали, что на самом деле те были живыми существами, доставленными на Землю эльфами из чужого Плана, который некогда уже сталкивался с Туманом, и что башни эти – разумные существа.

Миновала Каетана необходимость омовения святой водой, выйди он в каком-то из дальних гарнизонов. И обязанность ходить в специально разработанном NASA скафандре, в каких жили все люди в самом конце пути – там, где под защитой сильнейшей магии рыли в Тумане нанокадабровый туннель, укладывали очередные отрезки рельсов и отбивали нападения страшнейших из чудовищ степи.

Бронированный «УАЗ» доставил географа и Шернявского на место сбора, где их уже ждали две «Росомахи», три грузовика, везущие топливо, оборудование, припасы и люди, в том числе с десяток-полтора кавалеристов-балаховцев.

– Это больше выглядит как боевой патруль, чем научная миссия, – проворчал Каетан Шернявскому.

– Но ведь это не удивляет тебя, поручик-географ?

– Нисколько, полковник-на-пенсии, – улыбнулся он. – Но на Западе именно я умничаю. А тут нам пригодился бы какой-нибудь Оссендовский[39]. Жаль, что он мертв.

Шернявский внимательно посмотрел на него, а потом улыбнулся.

– А почему ты говоришь об этом с такой уверенностью?

К полудню они отправились на восток.

12

К бункерам они добрались вечером седьмого дня пути сквозь Туман, который принял сейчас образ степи. Бункеры они ощутили издалека. Щиты индивидуальных судьбуссолей покраснели, ринграфы начали вибрировать, а реявшие до этого момента на ветру флажки опали. Каетан увидел, как начинают светиться нанокадабровые конвертеры вокруг его ладоней. Конь тихо заржал – был недоволен, что ему приходится идти в то место, которого он боится.

Они откорректировали направление движения, и через три четверти часа, продравшись сквозь густую траву, увидели первый объект.

Сразу же отступили, чтобы тот не находился в зоне прямой видимости.

– То, чего ты не видишь, не видит и тебя, – проворчал Шернявский, но без особой уверенности. Эту точку зрения не разделяли и разведчики, поскольку сейчас же принялись ставить систему временных укреплений. Те не производили серьезного впечатления: состояли из шестиугольной ширмы, на стенах которой, длиной десять метров и высотой два, были нарисованы иконы. В каждом углу, на торце подпирающей материал жерди поставили сборную конструкцию: малый купол с медным колоколом. Вокруг ширмы расставили несколько десятков узких свечек.

Командир миссии, капитан Удалов, обошел лагерь, бормоча что-то под нос, а потом щелкнул пальцами – и все свечки одновременно загорелись светлым желтым огнем.

Каетан услышал тихий шепот, который шел из-под земли. От ширмы вдруг пришло резкое дыхание ветра, почти горизонтально положившее траву.

Кони заржали, а Каетан машинально заслонил рукой глаза, но остальные солдаты приняли обряд спокойно. Начали вводить коней внутрь охраняемой сферы.

– Посмотри. – Шернявский присел и коснулся пальцами земли. Каетан сперва не понял, о чем он говорит. Но уже через секунду заметил и он. Земля под ногами людей начала изменяться. Красноватая сухая скорлупа размякала и одновременно теряла рыжий оттенок, становилась темно-бурой, почти черной. Вскоре вокруг ширмы появился широкий пояс жирного чернозема.

– Вырываем родную землю у Тумана, – объяснил Шернявский.

– Знаю, я читал об этой процедуре, – кивнул Каетан.

– Я могу не объяснять? – Шернявский обеими руками сильно уперся в землю, словно желая втереть ее в кожу. За несколько дней пути через наполненные враждебной магией территории ему нужно было насытиться консистенцией и запахом обычного мира. А может – и зачерпнуть из него силу.

– Объясняй. – Каетан тоже присел, погрузил пальцы в липкий, густой чернозем. – Говори обо всем, что считаешь важным и необходимым. Прости, если ты воспринял мое замечание как нахальное.

– Я не обижаюсь так легко, как тебе могло бы показаться. Я знаю, что ты специалист высочайшего класса. Герой. – Шернявский улыбнулся. – Но это там. Не здесь. Восток и Запад – два разных мира.

– Но оба убивают людей. И в обоих царит страх.

– Разве не удивительно, что это одна общая черта наших врагов?

– Ты имеешь в виду йегеров и урков?

– Я имею в виду два космоса. Два Плана, которые влились в наш мир. Они – разные. Вероятно, враждебные друг другу. Но оба несут нам погибель.

– Погибели не будет! Пока существуем мы, защитники! – Сильный голос Удалова прервал слова Шернявского. Каетан поднял взгляд и увидел, что командир миссии стоит над ними со скрещенными на груди руками. С этой перспективы его стеклянный глаз казался как-то по-особенному выпуклым, почти выскакивая из глазницы. – Ну, парни, пойдемте в лагерь. Кони должны получить пищу, да и вам стоит закинуть что-нибудь в желудки.

Они встали, отряхивая руки. И правда, остальной отряд уже исчез за ширмой со стоящими на страже рисунками святых с темными худыми лицами. Из-за материи доносились веселые разговоры и звон металлической посуды.

– А бункеры? – спросил Каетан.

– Поспешай не торопясь, юноша. – Удалов подкрутил ус. – Пусть сначала наш лагерь укоренится, усилится. С пустым желудком плохо исследовать Туман. А что-то мне кажется, что ты в курсе, как оно – лазить с пустым брюхом. Пойдемте, у нас есть хлеб, сало и крепкий чай. Поедим, а потом займемся этой хренью.

Патрули отправились в степь примерно через пару часов. Исследовали территорию в радиусе нескольких километров от лагеря. Нашли четыре бункера. Точно измерили расстояния между ними, ввели данные в компьютер и начали обрабатывать информацию. Но не были найдены никакие математические зависимости между расстояниями. Объекты выглядели почти такими же, как в симуляции, которую Каетан видел у Шернявских. Почти, да не совсем.

Серая скорлупа вырастала из земли, как каменные шампиньоны – эта ассоциация появлялась в рассказах многих людей. Диаметром они были два-три метра, в высоту чуть больше одного. Состояли из твердой субстанции, фактурой напоминавшей растрескавшийся бетон. Но она была куда тверже бетона – на ней не удалось поставить царапину ни железным ножом, ни алмазным буром. Не принесли результата и магические ритуалы, проведенные специалистами из отряда Удалова.

– Может, это говно урковых драконов. – Один из солдат, мужчина постарше с сухим, носатым лицом поднял руки, и все увидели его четырехпалые ладони. – В битве за Первую Заставу мы их видели. У них было по две головы, по восемь ног и четыре колеса. Они летали над землей и убивали нас. Может, эти драконы-людоеды так срут?

– Информация об урковых драконах не подтверждена, капрал Бобылин, – спокойно сказал Шернявский. – Вы видели тачанки, запряженные дракками. Дракки могут прыгать на расстояние до тридцати метров. Вот это вы и видели.

– Говори что хочешь. – Старый солдат даже не мигнул – как видно, за долгие годы он не единожды слышал одни и те же комментарии. – Но я помню, что видел. И что убило моих приятелей.

– Но вы ведь победили. Крутые парни! Отстояли Первый Вокзал. Железная дорога отправилась в Туман. А потому эти драконы не были такими уж страшными. – Удалов похлопал солдата по плечу.

– Скажи это Илье. Скажи это Яну. Скажи это всем тем, кого мы даже похоронить не сумели, командир. – Бобылин еще что-то проворчал себе под нос и пошел заниматься своими делами.

Примерно в тот самый момент Каетан услышал крик. Вернее сказать – шепот.

Можно ли орать шепотом? Можно ли кричать потихоньку? До этого момента он думал, что навряд ли. И все же отчетливо это услышал. Где-то на границе тишины, далекий, сдавленный расстоянием – и все же страшный, ужасающий, колющий мозг иглой жути и боли.

– Не-е-ет!

Другие тоже это услышали.

– Молю-у-у-у!

Громче.

– Прошу-у-у-у!

Солдаты были профессионалами, отреагировали почти моментально. Потянулись за оружием, запустили защитные инкантации, развернули флажки с Орлом и Погоней. Прикрывая один другого, принялись отступать в сторону лагеря.

Удалов отдавал короткие приказы. Несколько солдат рванули в Туман, чтобы прикрыть остальной отряд. Экипажи погрузились в транспортеры. В небо пошли ракеты, разбрызгивая защитные огни. Кровавые тучи над головами людей разошлись, через пару мгновений они стояли уже под чистым синим небом. Зашипела выжигаемая светом обычного солнца красная трава.

– Не-е-е-ет!

Это не расстояние приглушало крик. Не дистанция подавляла нотки боли, вырезала из голоса отзвуки жуткого страдания.

Все громче.

– Я скажу-у-у-у!

Каетан запустил свои охранные системы, нанокадабры затанцевали вокруг, не выхватывая ни следа фагов. Но, словно этого было мало, крик не умолкал, звучал все громче. И приглушало его не расстояние.

Приглушала его стена.

Каетан двинулся вперед, не обращая внимания на предупредительные крики Шернявского. Краем зрения он заметил еще, как перестраивается защитная ширма вокруг лагеря. Она росла, уплотнялась, выпускала в землю крючковатые отростки. Колокола били, а тонкие белые свечи засияли ярким сиянием.

И тогда же упал первый солдат. Рухнул лицом вниз, выпустив оружие и прижимая ладони к ушам. К нему кинулся санитар, но прежде чем успел наклониться над ним, рухнул на колени второй солдат, закричал:

– Тише, сделайте это тише! – Но голос его не пробивался сквозь жуткий, растущий скулеж, переходящий в жалобный писк.

Каетан бросился к бункеру. Он был не один: Удалов, Бобылин и еще двое солдат, чьих фамилий он не знал, пытались окружить каменный шампиньон, растянуть вокруг него изоляционные чары.

– Бо-о-ольн-о-о-о! – Крик плыл именно оттуда, изнутри бункера, из закопанного в красную почву бетонного саркофага или, скорее, из камеры. А вместе с воплями текли и прочие раздражители. Смрад кала и мочи, гноя и крови. Липкость влажных стен и давящая духота. Темнота, проницаемая только вспышками туманного света, а в ней – некая форма, скорченная и свернутая. Форма эта кричала.

А потом все исчезло и утихло.

Каетан увидел Удалова, который упирался ладонями в бункер, его солдат, гладящих серую поверхность, словно бы лаской они пытались успокоить чудовище. Потом почувствовал, как по шкуре его поползли мурашки: там, где конвертеры не сумели полностью нейтрализовать магию Тумана, коллапсировавшую при встрече с нанокадабрами.

Тишина.

Небо снова затянуло краснотой. Крепость же опять сделалась утлой ширмой. Свечки спокойно горели. Солдаты медленно поднимались с земли, крестились – по-католически либо по-православному, ставили на предохранители оружие.

Удалов открыл глаза, оторвал ладони от серой поверхности.

– Мы прикрыли это, братцы, все нормально, – обратился к своим людям. – Но там, внутри, оно продолжает кричать.

– Магия? – спросил Шернявский.

– Человек, полковник, страдающий человек, – ответил Удалов, глядя над их головами в Туман, где стояли еще три бункера. – Или его воспоминания. Тінь. Тень.

– Это ведь не все, верно? – Каетан шагнул к солдату.

– Не все, юноша. Мне кажется, хоть я и не уверен, что некогда я знавал этого человека.

Он обернулся к своим людям, все еще стоящим вокруг бункера.

– Это не говно дракона, Бобылин. Но, святым Георгием клянусь, я понятия не имею, что мы здесь услышали. Нам нужно сообщить в штаб.

13

Связь в Тумане всегда проблемна. Радио тут обычно не работает – по крайней мере, ты не можешь быть уверен, что сможешь им воспользоваться. Легче всего послать людей, но это ослабляет отряд, да и в степи лучше перемещаться большими группами. И тут неплохо пригождаются коты. Они без проблем находят дорогу домой, словно бы магия этой территории вообще на них не влияет. Они могут принести весть. Но на котов в Тумане постоянно идет охота. Как сейчас, например.

Выпущенный солдатами кошак, бурый, с длинными белыми усами и жесткой, торчащей шерстью, мчался прямиком к Новому Бобруйску. К покрытому охранными знаками ошейнику у него был прикреплен мешочек с флешкой, на которой находились закодированные записи о бункерах, их точное расположение, подробный рапорт Удалова, несколько гипотез, высказанных разведчиками, и просьба о поддержке.

Сознание кота нельзя надолго изменить при помощи магии эльфов, но его можно форматировать, придать ему приоритеты, заставить выполнять задания. В определенном смысле – усилить его и развить. На Западе повсеместно используется анималгия для создания симбиоза между кавалеристами и лошадьми, следопытами и псами, а также для разведения боевых птиц и защитных пчелиных роев. На Востоке изменяли исключительно котов, потому что другие животные были подвержены мутациям и болезням, связанным с микшированием нанокадабр и приливов Тумана. С самого начала войны союзники теряли целые эскадроны кавалерии, сотни прекрасных боевых коней, чьи тела пожирали новообразования выродившихся кадабр.

Коты лучше справлялись с этой угрозой и умели вылизывать из организмов вредные заклинания. По крайней мере, на некоторое время.

Кот бежал в город, но по его следу шли враги.

Красный Туман изменяет людей, вытравливает из земли животворящие субстанции, мутирует растения. Касается энтропией и уничтожением покинутых людьми домов, вычищает до белоснежности страницы книг, оставленных в библиотеках, отравляет либо высушивает реки. Туман хватает и животных. Пронизывает их тела, замещает ткани своей субстанцией, заставляет служить себе. Создает новые виды и альтернативные эволюции. Дракков. Д-феликсов, собаккубов и сотни прочих видов, исследованных и описанных специальными научными батальонами, которые сопровождают любое большое военное подразделение.

И именно собаккубы шли по следу кота.

Были они почти метр высотой и примерно такой же длины. И были у них стройные, трехсуставчатые лапы и узкие тела. Ржавая короткая шерсть росла на них от шеи до хвоста, который заканчивался ядовитым шипом. Лысые головы более всего напоминали морды бульдогов, но не было доказано, что собаккубы выведены именно из этой породы. Короткие треугольные уши, плоская морда, мощная челюсть с клыками, похожая на пасть акулы. Только глаза у них и оставались собачьими. Круглые, желтоватые, с черной капелькой зениц. Взгляд Азора, что просит хозяина дать ему еды или приносящего ветку для нового броска.

Когда они заметили кота, то морды их стали меняться, сбоку выросли усы, становясь все длиннее и толще, начиная завиваться к носу, соединяться в корзинку, которая чем-то напоминала намордник. Вились, будто щупальца полипа, готовые прижаться к жертве и высосать из нее все тепло. Только потом собаккубы подкреплялись этими замороженными в лед телами.

Есть люди, которые могут убивать собаккуба так, чтобы на несколько секунд перед смертью вернулся пес. Скулящий, лижущий своему убийце руки, ожидающий приказа. Но большая часть охотников и солдат не выносили этого момента и старались застрелить тварей в их нынешнем виде.

Собаккубы гнались за жертвой: двое заходили с боков, третий гнался сзади.

По степи пошел вой. На зов этот откликнулась трава, заостряя свои края. На шерсти кота появилась кровь. Отреагировала земля, размякая под лапами посланника так, что те начали вязнуть в сыпучей пыли. Послушался воздух, разрежаясь и разогреваясь, чтобы отобрать у беглеца последние силы.

Кот понял, что не сбежит. Остановился, сжался, распушил шерсть. Собаккубы шли на него с трех сторон, порыкивая и напружинив хвосты. Кровь капала из их пастей, будто слюна.

Гонец не был новичком, таких не брали в военную переделку. В своей жизни на крышах он провел десятки поединков, хоть и никогда – с такими опасными врагами. Но он понимал, что единственная тактика, которая может принести успех, – это внезапная атака. Это всегда был хороший метод против городских собак и других котов. Даже если те не отступали, то, по крайней мере, давали время для бегства.

Поэтому кот прыгнул на ближайшего собаккуба, вздыбив шерсть и фырча. Даже дотянулся до того когтями, разорвав край уха. Но через миг уже лежал на земле, прижатый тяжелой лапой, белые зубы уже стискивали его голову.

Кот отчаянно мяукал, драл глотку и тело врага, но, похоже, это мало помогало. Остальные твари смотрели на схватку своими большими собачьими глазами.

Вдруг они заскулили. Погнали в степь, а через миг следом за ними бросился и третий их сотоварищ.

Гонец жалобно мяукал от боли и страха. Нервно лизнул болящий живот. А потом, как оно бывает с котами, вернулся к своим делам. Побежал к Новому Бобруйску.

И потому не увидел человека, который несколькими секундами позже оказался почти в том же самом месте, где разыгралась схватка. Пришелец был одет в слишком большой для него мундир из дембельского комплекта, тот защищали многочисленные магические знаки, вышитые на одежде и намалеванные на шлеме. С отчетливым усилием человек волок на себе большой рюкзак.

Худощавая фигура одиноко шла по степи.

14

– Ну, давай, давай! Подставь бревно! Сильнее! – кричал капрал Костоглотов, который принял командование над отрядом. Капрал Костоглотов закончил строительный техникум и два года Львовского политеха, а потому немного разбирался в инженерии. Кроме того, отец его был столяром и знал, как вколачивать гвозди. Одной рукой капрал мог поднять перечарованное бревно, которое едва могли нести двое нормальных солдат, что ставило окончательную точку на попытках оспорить его авторитет.

Потому, когда солдаты взялись за работу, офицеры отдали отряд под контроль лап и глотки Костоглотова. Сами же занялись укреплением лагеря и направились в патрули, а Удалов лично принялся готовить суп. Такое поведение совершенно не соответствовало уставу, зато было стопроцентно логичным. Каетан с удовлетворением принял тот факт, что рассудительные командиры на Востоке не слишком-то отличаются от своих сотоварищей по оружию в Западных Кресах. Идиоты наверняка тоже не отличались.

Сам он решил помочь при строительстве. Сбросил мундир, оставаясь только в футболке. Подождал минутку, чтобы коллеги могли все внимательно осмотреть: и узоры, вплетенные в материю, и татуировки, покрывавшие тело географа, и шрамы. Они не смотрели слишком пристально, но не вели себя и излишне сдержанно. Знали, кто он такой. И он заметил в их глазах привычные любопытство и восхищение, но также и характерный для опытных солдат скептицизм.

«Может, ты и прославленный географ, но там, у вас на Западе, легко стать кем-то прославленным. Эльфы делают за вас всю работу, а вы греете задницы в безопасных фортах и противостоите известному врагу. А настоящие мужчины сражаются тут, на Востоке, с силами столь непонятными, что даже эльфийские чары-мары мало помогают. Ну, поглядим, какой из тебя козак, брат, когда дойдет дело до чего серьезного».

Глаза могут быть куда выразительней языка.

– А это именно то? – спросил наконец один из солдат, указывая на подвеску на шее Каетана. – То славное нечто, что ты не хотел отдать королю эльфов?

– Ключ. Да, это Ключ, – кивнул Каетан. – Но не верь всему, что обо мне говорят.

– А эти зубки были недурны. – Другой солдат ткнул в полукруглый шрам, охватывающий правое плечо, грудь и идущий чуть ли не до самого локтя.

– Они кусали и выжигали тело. К счастью, над челюстями находилось трое глаз. И когда я их выколол, то они меня отпустили.

Солдат засмеялся: понятно, что такие рассказы он любил.

– В Геенне?

– В Геенне таких маленьких челюстей вы не найдете. А вот в Плане Кри – случаются. Мне пришлось перепрыгивать очень быстро, чтобы не утонуть.

– А в скольких Планах ты бывал? – Они уже были его, забыли о работе, окружили его полукругом.

– Могу вам официально сказать, что в шести.

– А неофициально?

– Неофициально? – Он заколебался. – В шести.

– Как это… – начал кто-то, но за его спиной возник Костоглотов.

– Шмакта, твою ж дивизию! – крикнул капрал. – Конец перерыву! За работу! До обеда мы должны перечаровать эту копну сена.

Бурча, они направились к куче свежесрезанной красной травы. Тут лежало несколько десятков стеблей, плоских, шириной полметра, длиной четыре. Их складывали по несколько, связывали медной проволокой, невесть откуда вынутой Удаловым. Потом Костоглотов принялся за свою работу. Он недаром учился два года во Львове. Неплохо разбирался в инженерии степи. Старательно произносил чары, что-то там напевая себе под нос. И хотя коллеги полагали, что ему стоило бы годок подучиться во львовской консерватории, магическое строительство работало. Листья выпускали отростки, соединялись, за четверть часа превращаясь в твердые жесткие балки, которые вполне пригождались для дальнейшей обработки при помощи пилы и топора. Капрал раскручивал проволоку и старательно чистил ее замшевой тряпицей. Потом без особых усилий поднимал балку и передавал ее двум, а то и трем солдатам, которые, посапывая и слегка напрягаясь, несли ее в сторону бетоноподобного выступа в земле. Сам Костоглотов непрерывно – разве что прерываясь на то, чтобы прикурить одну сигарету от другой, – окручивал следующие стебли.

Когда они уже собрали достаточно красно-коричневых элементов, то принялись за строительство угловатой, но солидной конструкции, при помощи которой хотели подцепить и поднять этот странный шампиньон.

Под вечер вокруг бункера развернули магический заслон – достаточно мощный, чтобы сквозь него не проходили идущие изнутри крики. Удалось также окопать это странное нечто на добрых полтора метра вглубь. «Шампиньон» имел яйцеобразную форму, а от его поверхности уходили вниз толстые эфирные отростки, похожие не то на корни, не то на провода. Невидимые невооруженным глазом, они гнули балки, резали мундиры и влияли на слух людей, которые неосторожно на них наступали. Найденные отростки тормозили работу, приходилось все промерять, ставить заново рычаги, выкапывать дополнительно несколько кубических метров земли.

К вечеру, однако, они закончили предварительные работы и могли спокойно поужинать – естественно, не считая охраны, патрулирующей территорию.

– Я совсем не уверен, что там, внутри, и правда человек, – сказал Удалов, садясь рядом с Каетаном, с миской горячего гуляша в руках.

– Хорошо бы, окажись ты прав, – откликнулся географ, закидываясь порцией, быть может, и не самой вкусной, но горячей и сытной жижи.

– Я думаю, что это проекция, – продолжал Удалов свои мысли. – Эти бункеры – это паразиты. Тянут из земли, из ее прошлого, из крови, которая тут пролилась. У вас есть такие на Западе?

– Балроги этим питаются. – Каетан сделал паузу, потому что ему вспомнилось несколько образов оттуда, из ада. – Удерживают в Геенне целые сообщества, чтобы паразитировать на страдании. Живые аккумуляторы. Жуткие процедуры.

– Так оно наверняка и действует. Моя земля. – Удалов подчеркнул последнее слово, произнеся его чуть ли не по слогам. – Полна этого. Тут были Беларусь, Украина и Россия, фронты, ГУЛАГи, немецкая оккупация, большевицкие расстрелы. А раньше – татары и вы, ляхи, белорусские баре. И Москва. Огонь. Голод. Есть откуда брать, из чего лепить страх.

– Не думаю, что это только наросты, – включился в разговор Шернявский. – Они укоренены, и я бы не удивился, если они соединяются в большую сеть.

– Защитная система? – Каетан выскреб миску, а потом еще и прошелся по дну корочкой хлеба. – Типа детекторов?

– Ага, возможно… – Шернявский покивал. – Но я бы, скорее, ставил на стабилизаторы Тумана. Как наши менгиры или березы.

– Черные поступают точно так же. Выкачивают из людей страх и превращают его в… – Каетан заколебался в поисках подходящего слова, – в отходы. Размещают те на границах. Войдешь в поле поражения такого знака, и тебе вывернет наизнанку мозг.

– Так что, Восток и Запад не настолько уж и разнятся, юноша? – улыбнулся Удалов.

– Ну, пожалуй. Ну почему у нас не открылся Переход, как у проклятых эскимосов?

– Такая судьба, дружище. А когда тут было хорошо?

– А что с теми эскимосами? – заинтересовался Шернявский. – Я не слышал.

– План Океана…

– А, ну да, верно.

Каетан помнил – синева по самый горизонт, теплый флюид, в котором человек воспаряет и может плыть в любом направлении, дыша, не пойми как, этой субстанцией. Вдали сверкающие сооружения, в том числе древняя конструкция, переливающаяся всеми цветами радуги, что называлась Великим Рифом. Однажды он к нему поплывет. Да наверняка, когда решит здесь все свои дела. Найдет сестру и заберет ее туда, в большое плаванье в тепле и запахах, в густой нематериальной жидкости, посреди парящих там не-существ.

Эльфы избегали Плана Океана, но утверждали, что для людей он не опасен, особенно сейчас, когда обитавшая там раса уже не существует и от нее остались только руины или же – и этого фрагмента объяснений эльфов Каетан понял не слишком хорошо – скелеты. Большой Риф.

Пробой в Океан открылся в Гренландии. Говорили, что его использовали для туристов. Американцы, которые после гибели Дании взяли остров под контроль, умели зарабатывать на всем даже во время страшнейшей войны в истории.

Порой Каетану казалось, что это невозможно – то, что в мире существуют места, где люди не испытывают ежедневного страха. Конечно, они вооружаются и тренируются, отправляются в бой на далекие моря и континенты, но их садики, их магазинчики, их бейсбольные поля не превратились в эфирные крепости, в узлы боевого фэн-шуя, в поля явных и тайных сражений.

Из-за воспоминаний об Океане и мыслей о безопасности внутренних штатов США он на миг позабыл, где находится. Сидел у огня сытый, довольный, на каремате, что отделял его от холода и магии враждебной земли, был с мужественными людьми.

Он умел быстро оценивать новых товарищей и мог, если хотел, завязывать отношения, которые в нормальных условиях назвал бы приятельскими. Он научился вызывать и дарить доверие людям, которые должны были стать его товарищами на поле боя, во время странствий через неизвестные территории или хотя бы в гарнизонной столовой. На неделю, на день, на вечер. Близость, которая приводила к тому, что ради едва знакомых ему людей он был готов жертвовать жизнью, ожидая того же и от них.

– Чего-то покрепче, юноша? – Удалов махнул у него перед носом металлической флягой. В нос ударил крепкий запах алкоголя.

– И что это за шмурдяк?

– Ну-ну, никакой не шмурдяк, – обиделся офицер. – Наливка. Ореховая. Сам делал. Не хочешь – значит, не получишь.

– Да разве я что сказал, уважаемый коллега? – Каетан взял флягу из рук Удалова, сделал глоток. Наливка была горькой, аромат не мог забить силы алкоголя. Каетан громко втянул воздух и некоторое время еще чувствовал на языке и нёбе ореховый вкус.

– Хорошая.

– Ну, я думаю, – буркнул Удалов и тоже глотнул из фляги.

Шернявский до этого момента смотрел на них молча, без одобрения.

– Господа, я бы предпочел, чтобы вы не продолжали… Дисциплина…

– А мы не собираемся накиряться, полковник. – Удалов подмигнул Каетану, закрутил фляжку и положил рядом с собой. – Просто глоточек для здоровья.

– А-а-а… – Шернявский тоже протянул руку. – Если только для здоровья, то позвольте и мне.

И едва он отпил, едва прокашлялся, едва пробормотал: «Крепкая, зараза», как в лагере вскипело движение. Один из патрулей доложил, что нарушена защитная зона. Каетан вскочил с земли, принялся заряжать оружие.

– Оставь, – сказал Удалов. – Это наша работа.

– Нет, – ответил географ. – Чувствую, что это работа для меня.

Он пошел вперед.

Каетан впервые выходил в степь в одиночестве. Почти сразу потерял помощь измененной в лагере земли, оставил за собой голоса коллег, ароматы их не мытых уже несколько дней тел, запах костра. Лишь резкий вкус ореховой наливки все еще жег горло. Он погружался в коричневый мрак, активируя очередные слои невидимого доспеха.

Чувствовал, как полосы чуждой магии оплетают его, щупают, исследуют. Как отскакивают, выжженные силой нанокадабр. Под ногами чувствовал внезапное движение, словно там вились маленькие создания, разбегались во все стороны, а кто не сумел – тот погибал от прикосновения эльфийских чар.

В ответ на чужое вторжение начала изменяться и сама степь. Трава вырастала и сплеталась, превращаясь в кудлатые заросли, а те – в деревья с низкими стволами и множеством веток. Туманостепь мутировала в псевдотайгу, защищаясь от нападения, но и собирая силы для ответа. Каких тварей она выплюнет из своих внутренностей, какие ловушки поставит? Каетан читал об экспедициях, найденных через много месяцев патрулями разведчиков – о людях, которые в полчаса умирали от голода после выхода из сферы ловушки, созданной тайгой. Или о солдатах, которые отошли по нужде на несколько метров от лагеря – и замерзли насмерть, хотя было лето. О строителях железной дороги, которые вдруг ложились рядом с рельсами и умирали от истощения, хотя были умелыми и сильными мужчинами. О патрулях, что возвращались на базы с тифом и туберкулезом.

«Полевая сила» – так называли это ученые. «Зоны», – говорили солдаты. Убийственные территории воздействия на человеческий организм, накладывающие на него слабости и болезни.

Были тут и обычные твари. Существа, порожденные Туманом, чаще всего – обычные животные, символы и машины, измененные, превращенные в дегенерированных и смертельно опасных существ. Но Каетан, как и большинство солдат, предпочитал сражаться с такими тварями, чем с Зонами. Твари могли иметь клыки и ядовитые шипы, атаковать эфирными когтями, сеять приказы ран и смерти – но от всего этого можно было защититься. Щит, рефлексы, меч, сила, эльфийская магия. В Зоне, если ты вовремя не поймешь, что вошел в нее, спасения нет. Она высосет из тебя здоровье и жизнь, уничтожит память или набьет тебе мозги страхом, отвращением к себе самому, фальшивыми воспоминаниями, от которых ты не сможешь защититься. Она вырежет возможность ощущать радость, подъем чувств и даже оргазм. Можешь вернуться из патруля домой и только через несколько недель понять, что ты навсегда остался калекой – физическим, духовным, эмоциональным.

Естественно, люди обучались Туману. Сейчас они умели защищаться от его смертельных творений. Каждый солдат имел личную откалиброванную судьбусоль, ловящую признаки угроз; перед новыми экспедициями туда сгружали новые данные, перечаровывая их. Вот только, как и в случае борьбы с компьютерными вирусами, судьбусоли могли найти только известные угрозы, а степь продолжала генерировать все новые, множащиеся, эволюционирующие, движущиеся между локациями.

Но пока оборудование Каетана не давало знать ни об одной серьезной опасности. С мелкой агрессией, вроде тянущихся к человеку хищных ветвей деревьев, атакующих из-под земли инсектов, пыльцы психовирусов, ослабляющих волю, – вполне справлялись нанокадабровые завесы без сознательного участия Каетана.

Он чувствовал движение и дыхание чужого существа. Оно было уже недалеко, шло медленно, явно уставшее, однако решительно продвигалось вперед.

Он направился по его следу и догнал через двадцать минут: настиг между стволами возносящихся к небесам тайгодеревьев, в тени их смертоносно-острых игл. Повалил на землю, заглянул в лицо, дотронулся рукой до щеки, а потом сопроводил в лагерь. Это была легкая охота.

Проблемы начались позже.

– Черт побери, что ты тут делаешь?! – орал Бобылин, а за его спиной сгрудились остальные солдаты, настолько же злые. – Женщина, как ты сюда добралась?! Ты им служишь?! Служишь, да?!

Она прыгнула к нему так быстро, что он не успел заслониться. Наперла всем телом, едва не опрокинув, схватила за волосы, ударила лбом в нос.

– Стой! – крикнул Каетан, двинулся к ним, но не успел. Бобылин ударил девушку в лицо, оттолкнул так, что она полетела на землю. Коснулся носа тыльной стороной четырехпалой руки, увидел кровь, выругался, снова накинулся на поднимающуюся с земли Александру.

Но на этот раз солдаты успели его поймать, придержать за плечи, успокоить. Он даже не рвался вперед слишком сильно.

Каетан помог Александре встать, но та его оттолкнула. Встала, тяжело дыша, разозленная, в слишком большом мундире мужа, со встопорщенными волосами, с лицом, измазанным землей и кровью.

– Ты сукин сын! – кричала она Бобылину. – Гребаный сукин сын! Скажи мне это еще раз, ну, скажи!

– Аля, успокойся. – Каетан хотел ее придержать за плечи, но она сбросила его ладони гневным рывком.

– Трёхнулась баба, точно трёхнулась. – До Бобылина только теперь дошло, что из его носа постоянно подтекает кровь. – Черт побери, ты что, с ума сошла, дура…

– Капрал Бобылин, смирно! – Крик Шернявского поставил солдата навытяжку. Капрал замолчал, замер, но все еще с неодобрением поглядывал на Александру. – Что вы тут делаете? Фамилия?!

Она спокойно дышала, внимательно смотрела на Шернявского, словно бы ища на его лице указаний – кто он и что может с ней сделать.

– Аля, ответь. – Каетан сделал шаг вперед, встал между девушкой и Бобылиным.

– Меня зовут Александра Мацеевицкая, – сказала она наконец. – Я не шпион. Я пришла тут за вами… за Каетаном… то есть за поручиком Клобуцким. Мой муж исчез, и я думала, что, возможно…

Шернявский словно только теперь заметил, что кровь залила уже весь низ лица Бобылина и начинает капать на землю.

– Вольно, капрал. Идите умойтесь.

– Слушаюсь!

– Ну, неплохо она вам вмазала… – проворчал Шернявский, и эти слова сняли напряжение. Кто-то засмеялся, кто-то фыркнул, на лицах солдат появились улыбки. Удивительно, но отреагировал даже Бобылин. Он повернулся к Александре и вытер лицо.

– И правда, очень неплохо. Прошу прощения.

– Принимается, – сказала она, поколебавшись мгновение, все еще напряженная.

– Как вы сюда добрались?

– Я шла степью. Вы оставили след.

– Знаем, но как вы его нашли? – повторил Шернявский.

– Я тут жила. Девять лет. Умею выживать.

– Понимаю. Прошу привести себя в порядок. У нас есть немного воды, чтобы помыться, можете воспользоваться. Потом решим, что с вами делать.

– Как это – решите? Я хочу идти с вами.

– Это военный лагерь, помните?

– Женщины служат в армии.

Шернявский улыбнулся, широко развел руки, посмотрел на товарищей.

– А вы видите тут хотя бы одну?

Она не могла увидеть. Женщины служили в армии Запада, но тут, на Востоке, из них формировались только отряды гражданской обороны и вспомогательные подразделения. В бой они шли только при необходимости.

Урка-хаи делали жуткие вещи с пойманными женщинами. Мужчин они пытали. Калечили. Убивали. Просто. Всего лишь. Женская судьба была куда хуже. Потому здесь они не служили – ни у местных, ни в польской армии, ни у балаховцев. Да, было несколько, которые нарушали устав. Переодевшись мужчинами, они отправились сражаться – из чувства обязанности, в жажде мести, от неумного желания стать ровней своим братьям в этой жуткой работе.

Жана Малевская. Толстая Крошка. Одноглазая Татьяна. Лорелей. Малая.

О них рассказывали легенды. Учили о них в школах. Писали книги. Об их мужественных поступках, смелости. О красоте и уродстве, о вере и безумии.

И только немногие знали, каков был истинный конец каждой из них. Совершенно секретные сведения.

Каетан знал.

– Аля, ты не можешь остаться.

Остальные мужчины стали расходиться по своим делам, даже Шернявский.

– Я должна. Мне некуда возвращаться. – Она смотрела на него напряженно, одновременно с надеждой и отчаяньем. Ради кого она сюда пришла? Ради него, идеализированного героя и защитника, или ради исчезнувшего мужа, любимого опекуна? Кого хотела спасти и что хотела найти? Желала безопасности – или, возможно, хотела справиться с угрызениями совести?

Она облизала губы, нервно моргнула, ноздри ее раздувались в ритме дыхания.

Каетан взял ее ладони, почувствовал жесткую кожу, узкие, костистые пальцы, неровно обрезанные ногти. Она раскрыла ладони, обняла пальцами его запястья, притянула.

– Позволь мне, прошу.

Он почувствовал ее дыхание у себя на щеке.

И тогда краем зрения заметил Бобылина, который стоял в десятке шагов в стороне. К носу он прикладывал широкий холодный клинок ножа разведчика, закрывая себе левый глаз. Но правый внимательно глядел на Каетана. В этом взгляде не было осуждения – был, скорее, вопрос: что ты с этим сделаешь, парень с Запада? Что сделаешь с этой девушкой?

Каетан потянул Александру за собой, прямо к бункеру. Они прошли охранную завесу и услышали доносящиеся изнутри вопли.

– Это он?! – спросил ее.

– Нет, это не он, наверняка не он, – выдохнула она, а когда отдельные крики превратились на миг в протяжный скулеж боли, у нее подогнулись колени. Она потеряла сознание, и если бы Каетан вовремя не подхватил ее, то упала бы на землю.

Он принес ее к костру, уложил на одеяло. Она открыла глаза.

– Найди его, прошу.

Момент ушел.

15

Позже вечером, когда Александра уже уснула, Каетан подошел к Шернявскому.

– Бобылин и остальные слушаются тебя, словно бы ты их командир, а не пенсионер, которого ввели в отряд как няньку для господина географа.

– Хочешь знать – почему?

– Я догадываюсь. Но не уверен.

Мужчина какое-то время мерил Каетана взглядом.

– Ты знаешь, что я некогда был знаком с твоим отцом?

– Я не удивлен. У Роберта удивительно много знакомых. Порой мне кажется, что половина армии – это его приятели, а вторая половина – приятели этих приятелей. Вы вместе сражались?

– Нет. Это была короткая встреча, совещание в штабе на южном фронте. Потом мы разошлись по своим занятиям. Симпатичный мужик, насколько я помню. И опасный.

– Он никогда не поднимал на меня руку, если ты об этом. Хотя причины у него были.

– Я и не подозревал его в таком.

– Но ты хотел сказать… – вернулся к теме Каетан.

– Да, Бобылин сражался в том же подразделении, что и мой сын. Они были приятелями. Он выжил, Сташек – нет. Как оно бывает на войне. Тебе ведь такое известно, верно?

Каетан глянул на него внимательней.

– Да, – сказал, поколебавшись. – Как оно бывает на войне.

Они смотрели на темноту, что окружала лагерь: там лишь время от времени мелькали фонарики часовых, чтобы сразу же исчезнуть среди растительности. Туман покрывал небо плотной завесой, не позволяя пробиться свету хотя бы одной звезды. Единственным постоянным источником света был жар уже приугасших лагерных костров.

Ночью степь часто мутировала. Трава разрасталась, превращаясь в высокие жесткие стволы, из которых вырастали вьюнки, спутанные, будто колючая проволока. Бывало, что эти псевдодеревья склонялись, соединялись, словно стены уступающих времени домов, а измененная степь тогда напоминала руины покинутого села. Или лес виселиц с бесформенными плодами-висельниками, что вырастали из горизонтальных веток. Но случались и куда менее опасные изменения – в поля псевдопшеницы-переростка, в заторы как бы плетней, в ряды уродливых, но сохраняющих форму крестов.

Именно так случилось и в этот раз. Может, к такому привело присутствие людей и эльфийской магии, может, перечарованная земля лагеря насытила окрестности памятью о нормальности, а может, это была только случайная игра форм. Побеги травы изменились в так называемый березняк, а псевдодеревья вблизи лагеря даже выпустили листья. Притворный лес зашумел.

– Что делаем с ней? – прервал тишину Каетан.

– Она не может тут остаться. Будет мешать нашей работе. Кроме того, ты ведь знаешь, что ей угрожает, если ее поймают.

– Она пришла сюда сама. Она смелая и сильная. Она знает степь не хуже многих из наших солдат. И уж наверняка лучше меня.

– Она не может остаться, Каетан. Ты ведь понимаешь.

– Я смотрел те рапорта.

– А я – видел, что происходило. Видел женщин, схваченных урка-хаями. – Шернявский заколебался. – И знаешь, что я тебе скажу? Послушай меня внимательно, потому что повторять я не стану. Моему сыну повезло. Он просто погиб.

– Прости, я не хотел…

– Мы должны отправить ее в город, хотя бы нам пришлось ради этого прервать миссию. А кроме того, Бобылин мог быть…

– Она не шпион! – Каетан произнес это несколько громче, чем следовало.

– Осторожней, парень. Женщины Востока обладают мощными силами… – улыбнулся Шернявский, а потом серьезно добавил: – Я не подозреваю ее в этом. Но она – найденыш. Никогда… никогда нет гарантии, что яд не отравил ее крови.

– А что со всеми этими солдатами? Большинство балаховцев – это…

– Это воины. Они запечатаны мощными заклинаниями. И все же некоторые из них проигрывают в схватке с Туманом.

– Как ее муж?

– Ты ведь понял, да? Потому что она – до сих пор не поняла. Его или сожрали, или же он превратился и стал одним из них. Понимаешь?

– Да.

– Мы должны ее отсюда увести, понимаешь?

– Да.

– Время отдыхать. Ступай к ней, – сказал Шернявский, а Каетан так и сделал: словно старший мужчина был не просто случайно встреченным сотоварищем по экспедиции, а командиром или… отцом.

Он расстелил куртку рядом с карематом, на котором спала Александра. Лег, и тогда девушка повернулась в его сторону и сильно прижалась к нему. Тихо посапывала во сне, руки ее дрожали. Ему было неудобно, но он боялся шевельнуться, чтобы она не сбежала. Потом он уснул с почти одеревеневшей рукой, подложенной ей под голову.

Ровно в два двадцать три березовый псевдолес начал снова меняться. Судьбусоли затряслись. Часовые подняли тревогу.

С северо-востока шла орда урка-хаев. Была близко. Слишком близко.

16

Урка-хаи шли сквозь Туман. Сквозь степь. Сквозь тайгу. Не скрывались, не подкрадывались, маршировали с ором и песнями, предупреждая о своем прибытии смрадом живых тел и пульсацией мертвой магии. Они были у себя дома.

Шли колонной длиной полкилометра, шириной метров сто, словно колония муравьев-убийц, что отправляется на охоту из амазонских джунглей. От главного потока отделялись меньшие группки, разведчики кружили вокруг орды, глухо стонали транспортные повозки. Д-феликсы шныряли между ногами воинов, пофыркивали, рвали друг друга, порой даже набрасываясь на урка-хаев послабее.

Орду направлял пахан-разводчик.

Мощный двухметровый гуманоид, голый, за исключением узкой набедренной повязки. Жилистое тело со смуглой кожей покрывали фиолетовые татуировки – простые символы силы, но также и сложные рисунки. Профили людей, из которых пахан вытягивал свою силу, и морды чудовищ, которые рождались из Тумана. Голова пахана была маленькой, волосы острижены под ноль, губы – припухшие. Узкий красивый нос, плоские щеки и узкая бородка придавали его лицу черты жестокости, но и – хищной красоты. Глаза глубоко сидели в безбровых глазницах и смотрели на мир с мутным равнодушием – в таких глазах не прочтешь радости либо печали, ярости или даже страха. Глаза эти говорят: я могу сделать все, любую страшную вещь, которую ты только сумеешь себе вообразить – и такую, какой ты и представить себе не в силах. И притом я не буду знать сомнений, не стану колебаться и ничего – ни дар, ни молитвы, ни жертвы – меня не остановит.

Рот разводчика был приоткрыт, в нем блестел ряд золотых зубов, и каждый зуб был взят у другого человека. Руки, как лицо, были у него красивые и узкие, ногти – ухоженные, а на мизинцах вырастали острые и длинные когти.

Пахана несли двое помощников из урка-хаев – он сидел на шее одного из них, второй же поддерживал его и почесывал пятки вождя. Его окружала личная гвардия, несколько воинов с мечами и магией Тумана. У каждого на запястьях обеих рук было несколько браслетов от часов. Те не работали, а их разбитые циферблаты были без стрелок. И так бывало всегда – урка-хаи, захватывая человека, всегда забирали его часы.

Якобы верили, что таким образом окончательно обеспечивают свою победу; число же браслетов на руках обозначало иерархию в орде; пленный же, у которого не было часов, воспринимался урка-хаями исключительно жестоко.

Солдатские легенды. Рассказы бывальцев, которые знавали, почем пуд соли, и готовы были пугать молодых рекрутов. Клочья истины. Страх.

Орда почуяла человеческий лагерь. Пахан прорычал приказы, колонна начала поворачивать, развернулась полумесяцем, чтобы обнять лагерь смертельной хваткой и отрезать дорогу к бегству.

Урка-хаи развернули знамена из кожи ободранных живьем пленников. Вместе со знаменами развернулись и вопли жертв из того момента, когда их подвергали этой жестокой процедуре. Урка-хаи для своих боевых знаков использовали кожу женщин.

Когти воинов начали расти, свободный шаг переходил в пружинистый полубег. Фигуры сгибались к земле, но одновременно словно бы удлинялись.

Вокруг орды закружил вихрь приказов. Те пробивали в Тумане туннель, собирались в полупрозрачные формы урковых энписов, которые звались иосифами. Это не были монстры вроде тех, которых создавала фаговая магия балрогов. Они, правда, принимали порой псевдоживотные формы, словно взятые из учебника некоей жуткой биологии, но они почти всегда срастались с фрагментами машин – туловище как вращающаяся шпилька токарного станка, из него вырастали скелетообразные конечности, покрытые, как бородавками, небольшими глазными яблоками, а на месте лап возникали, словно щипцы, острые, механические, поблескивающие сталью.

Рой иосифов рос вокруг орды и над нею, плывя сквозь степь в холодной тишине.

Зато отзывались Д-феликсы. Как обычно, первыми брошенные в бой, они должны были отрезать дорогу к бегству, нападать на одиноких людей, сосредоточить на себе огонь. Д-феликс – это живой экзоскелет. Возьми кота, оглуши его, а потом выстрой вокруг его тела клетку из тонкой проволоки – из прожилок, вытащенных из степной травы. Словно делаешь животное из лозы. Волокна втыкаются в шкуру, врастают в нее, высасывают жизненную силу. Тело кота за несколько дней скорчится и сгниет. А проволочный скелет будет жить, готовый служить своим создателям. В него непросто попасть пулей, он не слишком быстро горит, проницает чары. Только хороший удар мечом, что разрубит достаточное количество волокон, наверняка убьет Д-феликса. Если же мечнику не хватит рефлексов, силы или точности, то Д-феликс дотянется до него, воткнется в тело и пронзит его, как горячий нож масло, рубя, при случае, все внутренние органы.

Орда атаковала.

17

Степь атаковала.

Тайга атаковала.

Атаковал Туман.

Иосифы начали умножаться, в первую очередь атакуя машины. Издали их поддерживала сила урка-хаев, но твари выходили не из рук, рта или желудков своих творцов, как это было с йегерскими конструктами. Они возникли из земли и воздуха, зрели в жутковатых лесах, в которые превращалась степь.

А травы набухали, становясь псевдодеревьями, на кончиках веток которых вспухали продолговатые формы: подрагивающие, механически пощелкивающие, выпускающие новые и новые конечности, головы, тела. Словно вокруг вырастал лес кольев с надетыми на них монстрами. Потом твари созревали, падали на землю и, продолжая меняться, атаковали солдат.

Колонна машин продиралась сквозь них в дыме и грохоте.

Впереди шли обе «Росомахи», плюясь живым огнем. За ними шел «УАЗ», а на нем стояли двое людей – Удалов и Шернявский, толкающие перед собой волны магии. Нанокадабровые энписы плыли в воздухе, инфицируя тварей степи, прежде чем те успевали созреть. Атакованные монстры западали внутрь себя, крошились в пыль, а зараза быстро охватывала и сами колья, которые быстро увядали, ломались, а падая – заражали очередные растения.

Но немало иосифов успело родиться. Они падали на землю или плыли в воздухе, поблескивая металлом и краснотой, смердя маслом и смертью. Выли – словно кто-то стоял внутри машинного цеха, где шумели транспортеры, били прессы, рычали моторы, а одновременно стонали люди, скрежетали птицы, шипели змеи. Они возникали не из силы одиночного урка, не из каталогического заклинания или конкретной процедуры. Они сочились из воздуха, земли и травы, когда орды отправлялись в бой. Неуправляемые, они, однако, всегда атаковали людей, а не урка-хаев.

Уничтожением их занималась еще одна группа солдат. Били короткими очередями, точно, не позволяя иосифам приблизиться к конвою.

Но некоторые прорывались, и тех приходилось ликвидировать в прямом столкновении. Тут бился Каетан.

Оружием его были меч и пистолет. Личный энпис и кулак. Слово и татуировки.

Туман вокруг пылал от огня и чернел от магии. Конвой продвигался медленно, а там, где проехал, степь не возродится годами. Пока не погиб ни один солдат, хватало и силы с боезапасом. Ни один иосиф не добрался до машин, не ранил человека.

Но они знали, что не сбегут. Двигались слишком медленно. Степи нужно было просто немного их придержать, измотать, ослабить. Орда все еще оставалась слышна, причем теперь уже не позади, но и по бокам. Урки шли на безопасном расстоянии, чтобы не подставляться под пулю. Степь разводила перед ними чащу, создавала тропки и постоянно увеличивала силу орды.

– Не справимся! – крикнул Шернявский Каетану. И почти сразу пришел приказ от Удалова.

– Первый – напролом! Остальные контратакуют. Ну, братья, вперед!

Взревели моторы. «Росомаха», в которой ехали образцы земли, фотографии бункеров, записи исследований, ускорилась и полетела вперед, одновременно изменяясь. Засияли выписанные на ее бортах и пока что остававшиеся неактивными боевые руны, раскалился воздух, когда энписы принялись формироваться в сильных созданий, росомах в масштабе пять к одному: ловких, гибких, с белоснежным мехом, испещренным красными пятнами. Острые морды, мощные тела, длинные хвосты, искрящийся густой мех, зубы и когти. Четыре метра длиной.

Двенадцать энписовых росомах. Правильное число. Польские и финские рабочие из Люблинского Янова прекрасно справились: мощные чары были вплавлены в броню транспортера, потенциалы нанокадабровых созданий напитаны.

Энписы окружили машину плотным кордоном, один даже вскочил на крышу, чтобы отгонять летающих иосифов. Они создали мощный заслон, сквозь который невозможно было пробиться.

Но это был не конец. «Росомаха» разогналась, ее большие колеса сияли светлыми вспышками. На шинах были выдавлены защитные честонховские формулы, и когда те стали вращаться с соответствующей скоростью, магия начинала действовать. Колеса обрастали оболочкой света: та через миг-другой потемнела, сжалась, переформировалась во что-то похожее на танковые гусеницы. Это тоже была мощная нанокадабровая магия – создавала вокруг колес изоляцию, словно силовое поле, защищающее транспортер от проклятой земли.

Машина удалялась от орды все быстрее, Туман отреагировал, выплевывая из себя больше иосифов. Пока что «Росомахи» давили тех без усилий.

Каетан только провел взглядом уезжающую машину. Впереди у той было двести километров, дорога могла занять и восемь, и двадцать часов. Только бы они справились, потому что сила рун и брони тоже исчерпается, степь прожжет оболочку гусениц, энписные «Росомахи» падут, руки стрелков устанут.

Надежда была только на то, что с удалением «Росомахи» от орды сила степи будет слабеть. Но реальные шансы, что транспортер сможет добраться до безопасной территории, невелики. Потому солдаты, которые сидели под броней машины, получили и другое задание. Они должны были добраться до места, откуда можно было установить радиосвязь и передать все, что они знают. А если шансов на возвращение не окажется, то они запустят мощные защитные чары, которые превратят и их самих, и оборудование в монокристалл, в стеклянную глыбу, что будет питаться жизненными силами, отданными в самоубийственном поступке, и которая будет иметь шанс выстоять несколько дней в степи – до времени прихода спасательной экспедиции. Естественно, спасены тогда будут только данные. Не люди. Не Аля, которая тоже была внутри «Росомахи».

В любом случае, шансы солдат в уезжающей машине были бо́льшими, чем у тех, кто оставался на поле боя, чтобы это бегство прикрывать. Вторая «Росомаха», «УАЗ» и кавалеристы развернулись и пошли прямо в центр атакующей орды.

Удалов отдал приказы – и граната взлетела.

Вернее – гранаты, выстреленные из нескольких стволов одновременно. Они разорвались на высоте сотни метров, из них вырвался нанокадабровый свет, выжигая Туман, падая на землю внезапными молниями. Люди готовили для себя поле боя.

Это были исключительно агрессивные чары, привезенные эльфами из их мира против балрогов, трансмутированные для войны на Востоке. Они превращали воздух, насыщали землю, даже траву степи снова делали обычной растительностью. На некоторое время и на ограниченной территории – но результативно и последовательно. Белорусы называли очищенную территорию «лёсиком», в честь своего бывшего предводителя[40]. Поляки же называли такие места «клушиными»[41]. Название значения не имеет. Важным было то, что урки теряют тут свое преимущество.

Как сейчас. Взрывы привели в волнение ряды нападавших, выжгли немалое число Д-феликсов, заставили замолчать напевы. Урки притормозили. Степь вдруг скорчило, испепелило, она перестала их защищать. Земля под ногами утратила рыжий цвет и перестала посылать силу в их кровь и тела. Они вдруг увидели несущиеся на них боевые машины, а волна мощной и чуждой им тавматургии прошила их, ворвалась в сознание, сокрушала оружие в руках, выбивала зубы, ослепляла, давя кости. Останавливала сердца тем урка-хаям, у которых сердца бились.

Орда заволновалась, многие из воинов пали, многие – обратились в бегство. Казалось, что небольшой отряд людей сломит противника.

Пахан сплюнул на землю. Засверкали золотые зубы, задрожал воздух, когда красная слюна пролетела сквозь него. Разводчик поднял руки, а из ногтей его вверх ударили лучи. Он привстал на плечах своего носителя, ноги его начали врастать в руки урка, тела их соединялись, сливались, пока не сделались единым великаном. Он бросил в атакующих свой нож из многократно перекованного людьми металла, уничтожая зараз нескольких энписовых «Росомах».

Затряслась земля, орда завыла, с флангов на поле битвы вылетели новые сотни воинов. И хотя земля в этом месте была уже не их, силы – чужими и мощными, а огонь и магия – смертельными, они бросились на людей, ведомые яростью боя, приказом своего вождя и голодом.

«Появитесь!» – Каетан запустил защитные мантры и уже через миг увидел формирующихся перед ним энписовых котов. Разрубил Клыком тело первого врага. Переступил через него, прежде чем то начало распадаться на составные элементы, а потому не увидел, как убитый урка-хай зачерпнул из прошлого семерых людей, в том числе – двоих детей.

Битва началась. И быстро перешла в завершение – численное превосходство нападавших было слишком велико.

Взорвалась «Росомаха», и сгорел ее экипаж. Один из кавалеристов пал мертвым. Но Каетан быстро понял, что урка-хаи стараются не убивать солдат. Спутывают их сетями, сплетенными из человеческих волос, и забирают одного за другим с поля битвы.

Двое балаховцев, уже связанные толстыми – в руку – лианами, сумели выстрелить себе в головы. Еще несколько погибли в схватке, но большинство сумели захватить и поволокли к пахану.

Не прошло и получаса, а Каетан остался в одиночестве, окруженный сотнями урка-хаев. Пахан стоял поодаль и со своей высоты внимательно поглядывал на него.

Тогда географ нанес последний удар, зачерпнул из ринграфа последнее дыхание Польши и выполнил последний жест силы, отталкивая нападавших. Усилил котов, спрятал меч в ножны, поднял руки и принялся растягивать завесу из флажков.

Урки бросились к нему со всех сторон, но ни один не мог к нему прикоснуться.

Пахан устремил свои белые, с гранатовыми точками татуировок вместо зрачков глаза на географа. Он словно понимал, что ценнейший из трофеев может сейчас сбежать от него, спрятавшись в защитном коконе. Разводчик широко раскрыл рот: так, что блеснули два ряда золотых зубов. А потом ударил кулаком в воздух перед собой.

За миг до потери сознания Каетан подумал, что он совершил ошибку.

Возможно.

18

Когда он очнулся, то не знал, светает или опускается ночь. Было темно, солнца не видно, но небо ярилось красным заревом, что пробивалось сквозь густые тучи. Каетан лежал навзничь, с широко раскинутыми руками и плотно сдвинутыми ногами, припав к земле. Тело затекло и болело. Некоторое время он лежал неподвижно, проверяя, не вызовет ли его пробуждение какой-то реакции окружающего мира.

Не дождавшись, чуть повернул голову. Увидел вдали несколько неясных фигур. В полумраке не сумел понять, кто это. Или – что. Не чувствовал с их стороны никаких эманаций силы, чувств или мыслей, словно его отделяла от всего невидимая стена. Каетан осторожно пошевелил пальцами рук и ног, почувствовал под спиной навершие Клыка, на боку – кобуру пистолета.

Похоже, он цел.

Каетан проговорил молитву.

Потом запустил тестирующие мантры. Те пробежали по его душе, просканировали разум, оплели тело. Казалось, он цел и здоров и никакая враждебная магия не угнездилась в нем. Хорошо.

Все же это был рассвет, небо начало светлеть. Солнце вставало за головой Каетана, потому он не мог его увидеть. Ноги мужчины указывали точно на запад. Слишком точно, увы, поскольку это означало, что его положили так специально.

Он попытался встать, но сумел только чуть шевельнуться. Словно был червяком, приклеенным к столешнице жевательной резинкой. Тело, руки – за исключением ладоней, – ноги до самых пяток были прилеплены к красной земле: размякшей, липкой, вязкой.

Наконец просветлело настолько, чтобы приглядеться к существам, которые, похоже, уже заметили его пробуждение и подошли ближе. Это были урка-хаи. Плохо.

Урки подходили медленно, осторожно, со страхом. Это давало надежду.

Он услышал знакомое порыкивание, на его лицо пала тень. Большой кот вынырнул из ниоткуда и встал у ног своего хозяина и создателя. Энписная пантера, черная убийца, зарычала на приближающихся урка-хаев. Теперь Каетан почувствовал присутствие и двух других боевых котов.

Это придало географу смелости, он принялся бормотать мантры, генерировать нанокадабровые клинки, которые должны были отрезать его от земли и вернуть свободу движений. Некоторое время ему даже казалось, что он может двигать правой рукой, но потом он почувствовал жгучую боль, что парализовала все тело. Последним звуком, который он услышал, был рык котов. И снова потерял сознание.

Когда он опять открыл глаза, ничего не изменилось: разве что солнце стояло уже в зените – к счастью, закрытое тучами так, что оно не грело слишком сильно: было ярким лишь настолько, что чуть слезились глаза. Из-под полуприкрытых век он, однако, мог видеть все, что происходило в лагере, и анализировать свое положение.

Ему удалось офлажковаться. Всю силу он сосредоточил в барьере, который отделял его от мира и нападавших, защищал, даже когда Каетан потерял сознание. Ни один враг не пройдет сквозь блок. Но полностью защитить себя он не сумел – приказ пахана сбил его с ног и привязал к земле. Наверняка степь теперь станет высасывать его силы и заражать тело флюидами Тумана. А когда Каетан обессилеет и не сумеет поддерживать барьер – урки атакуют.

Сама защита была невидимой, хотя и преломляла свет, расщепляя его так, что местами вспыхивали красные отблески – как флажки, очерчивающие границу. Внутри кружили три энписных кота географа, нанокадабровые эманации его воли и боевого искусства.

Каетан все еще не понимал, отчего он не погиб. Возможно, разводчик сознательно лишь обездвижил его, оставив в живых для каких-то урковых ритуалов. Или же он сам хочет черпать из Каетана, а потому сперва обездвижил его, словно паук – муху. Может, географ просто заинтересовал пахана – происходил с Запада, владел странной магией и артефактами, представлял неизвестную угрозу, но был и ключом к новым странам и набегам. Может, пахан собирался посовещаться с вождями других орд?

К счастью, существовала и другая возможность. Перед тем как потерять сознание, Каетан запустил своих боевых котов и активировал защитную магию. Может, пахан просто не сумел ее проломить, и его сил хватило только на то, чтобы обездвижить человека и отрезать его от внешних раздражителей.

Осторожно, чтобы не вызвать снова парализующей боли, Каетан попытался оторвать от земли пальцы левой руки. О да, ведь пальцы можно сложить в боевые знаки, сконцентрировать силу. Пальцы могут атаковать и защищать. Кажется, урка-хаи об этом не знали.

Он подумал об Александре. Почти силой втолкнул ее в убегающую с поля битвы «Росомаху». Она кричала, просила и проклинала, но потом сдалась и, плача, дала погрузить себя в люк. Теперь же Каетан чувствовал беспокойство, поскольку вдруг понял, отчего в лагере нет пахана и большей части орды. Они наверняка отправились в погоню за «Росомахой». Транспортер имел больше двух часов преимущества и при нормальных условиях оказался бы быстрее урков, едущих на дракковских тачанках, но степь наверняка притормаживала движение машины, постоянно атаковала и, как знать, может, даже путала дорогу.

Каетан понял, что должен спешить. Если он должен вступить в бой, то нужно сделать это сейчас, когда в лагере осталось немного урка-хаев, причем без вождя, а большая часть пленников еще живы.

Потому он принялся миллиметр за миллиметром освобождать пальцы, закусив губы, когда боль пронизывала тело. Словно он прирос к земле живой кожей и сейчас приходилось подрезать ее тупым ножом.

Слишком медленно. Магия пахана держала крепко.

Он дергался, извивался, кусал губы и следил слезящимися глазами, что урки делают с его товарищами.

Пленников было десятка полтора – Каетан не мог посчитать точно. Слишком много движения, танцев, ходьбы, кружения. Он не узнавал их с такого расстояния, но наверняка с каждым из них успел обменяться некогда хотя бы словом. И они об этом помнили. Смотрели на него, что-то кричали, пытались защищаться. Он не слышал их голосов, не чувствовал их боли. Но все равно плакал.

Сперва людей вычерпывали.

Урка-хаи состоят только из того, что забрали у других. Где-то там, в глубине, возможно, еще осталась основа человека, конструкт, который превратился в чудовище под влиянием Тумана. Но все остальное у них – краденое.

Воины срывали с пленников одежду, натягивали ее, пусть бы и только порванные в клочья тряпки, прикалывали материал к телам маленькими ножичками, пришивали к коже иголками. При этом они били людей, пинали, валили на землю прикладами автоматов.

Это было начало. Скоро на земле лежали окровавленные голые мужчины. С руками и ногами, связанными за спиной так, чтобы тела выгибались в мучительных унизительных муках.

Урка-хаи схватили одного из пленников, потянули поближе к Каетану. Хотели, чтобы тот смотрел – и знали, где его поставить, чтобы он видел лучше всего.

Бросили кровавый сверток на землю, почти у границы защитного барьера. Боком, чтобы показать лицо. Каетан узнал рядового Быкова, молодого парня, который расспрашивал его о других Планах и рассказывал, что хотел бы в них путешествовать. Теперь он тяжело дышал, несколько его ран кровили, у него, кажется, были сломаны ноги, потому что выгибались под ненормальным углом.

Его окружили четверо. Орали песню власти. Концентрировали магию.

Каетан все еще ничего не слышал.

Урки же взялись за человека.

Первый забрал глаз. Погрузил когтистую ладонь в лицо парня, вытянул глаз, словно бы тот был камешком, не слишком хорошо укрепленным в стене. Сунул себе в глазницу на место своего.

Второй взял правую ладонь. Третий – член. Четвертый – нос.

Солдат открывал рот в крике жуткой боли, а они забрали его зубы, каждый по одному, на память.

Каетан не выдержал. Толкнул котов, которые с рыком бросились на урка-хаев. Воины отпрыгнули от парня с явным испугом, но сейчас же вернулись, потому что, хотя энписы ударили в барьер со всей силой, которую Каетану удалось извлечь из себя, но не сумели его пробить. Заскворчали выжженные нанокадабры. Уже через миг коты отстроились, повторили атаку, но и она осталась совершенно безрезультатной.

Барьер никого не впускал внутрь, но не давал никому и выйти. Наверняка пахан поставил вокруг флажков Каетана свои собственные завесы.

Подбежали другие урки, принялись угрожать, стрелять в воздух, радуясь, глядя, как бессильно энписы раз за разом бросаются на барьер.

Молодой солдат все еще кричал. И все еще оставался живым, когда урка-хаи забрали его второй глаз, фрагмент черепа и правую руку.

А потом схватили трясущееся тело и отнесли метров на сто дальше, так, что Каетан едва мог его рассмотреть – бросили в вырытую заранее яму и закопали Быкова живьем.

Не теряя времени, принесли поближе к Каетану следующего голого солдата и принялись забирать у него части тела, вправляя их потом в собственные организмы, включая в свою кровь, в легкие, мозг и мышцы. Чтобы потом закопать несчастного в красной земле.

Когда они принесли третьего, Каетан задрожал. Урка-хай, который нес солдата, был высоким, плечистым, в относительно свежей одежде, не слишком еще измененный. Географ узнал его лицо по снимкам. Это был Альберт Мацеевицкий, пропавший без вести муж Александры.

Они издевались над пленниками до вечера так, что никто не остался в живых, кроме него, Каетана Клобуцкого, географа, героя Запада, который здесь, на Востоке, сумел спасти себя, но не своих товарищей.

Он больше не пытался форсировать барьер, молился за парней, молился за себя и миллиметр за миллиметром освобождал пальцы из магических оков.

Он не был голоден. Ему хотелось пить. Он мочился под себя. Кажется, заснул на какое-то время.

Посреди ночи вернулся пахан и остальная орда. Триумфально несли куски от «Росомахи», волокли несколько пленников, на многих были фрагменты новых мундиров, а правая половина лица пахана была взята от Удалова.

19

Муфаса, самый большой из котов, лизал Каетана в руку, чуть успокаивая боль – холодные мурашки той пронзали кости, текли по венам к сердцу и к мозгу. Инфекция явно усилилась после возвращения пахана, словно красная земля радовалась тому, что разводчик снова ступает по ней, и потому закачивала в человека все больше яда.

Вождь орды только раз приблизился к защитному периметру. И тогда барьер на короткий момент раскрылся. А может, это излучение разума урка-хая оказалось настолько сильным, что пробилось сквозь него. Даже коты это почуяли, потому что, явно нервничая, начали скалить клыки, охаживать себя по бокам хвостами, кружить вдоль офлаженной границы так, чтобы каждый раз кто-то из них да закрывал Каетана от твари из Тумана.

Это не был разговор сознаний, не было телепатического диалога. Скорее, эмпатический проблеск, в котором Каетан на миг увидел разум из клинков и крови. Холодную глотку, готовую пожрать и переварить любое существо, неважно – своего подчиненного или врага. Каетан знавал много чудовищ, сражался с ними на Западе, но пахан происходил из другого порядка реальности, чем помет балрогов. Мысли йегеров были как хирургический набор инструментов психопата: сверкающие ланцеты ровно разложены в своих отделениях, каждый служит своему заданию, используется, чтобы реализовать цели Черных, пусть бы ею оказалось всего лишь секундное удовольствие от причинения боли. Разум разводчика, насколько Каетан мог его познать при коротком контакте, был вертящимися ножами мясорубки: постоянно в движении, в притворном хаосе и постоянно же голодным и жаждущим.

Психику йегеров, изуродованную симбиотическими червями, стягивала пряжка службы, постоянно выжигая в них болезненные приказы балрогов. Побуждениями пахана управляло короткое наслаждение, желание поглощать все новых людей, жажда питать Туман… Чем – этого уже Каетан не понял, потому что импульс единения начал угасать, словно урка-хай понял, что его сканируют, и закрыл сознание. Но прежде чем завеса опустилась окончательно, Каетану показалось, что он нащупал обрывки мыслей, которые касались его собственной персоны: странную смесь испуга, интереса и вожделения.

Разводчик понимал, что он повстречал существо другого рода, чем те, с которыми ему пока что приходилось сражаться. Хотя Каетан не был первым солдатом армии Запада, который погружался в Туман, но наверняка он был единственным, который ранее в своих странствиях достигал границ Геенны и видел логова балрогов.

Вдруг географ понял, насколько опасной для всего Королевства может оказаться эта его миссия. Если урки познают магию балрогов, если каким-то образом установят связь с Черными… Да, это, несомненно, интересовало пахана, он хотел выжать из сознания Каетана все воспоминания и рассказы о Западе. И одновременно – боялся. Он узнал силу Клыка, неизвестную ему мощь, над которой едва сумел взять верх здесь, в сердце своих владений. Он пленил Каетана, но не сумел его победить, уничтожить кадабровые щиты и энписов-защитников. Ну и Ключ Перехода. Пахан вожделел артефакт, он чувствовал его вибрации и, кажется, понимал возможности, которые дает этот инструмент. И вместе с тем не понимал. И он боялся, что Каетан при угрозе сбежит в другой План.

Именно так Каетан прочитывал и интерпретировал мысли вождя урка-хаев, хотя и понимал, что он точно спелеолог, который пытается исследовать пещеру в абсолютной темноте, считывая ее форму по эху падающих капель воды. Мог и ошибаться.

Миновала ночь, пришел новый день, а Каетан все сильнее страдал от жажды. Слабел и терял чувствительность в конечностях, которые долгие часы оставались неподвижными. В какой-то момент он даже сблевал, плюясь и фыркая жидкими вонючими выделениями. Несколько урка-хаев подошли ближе, чтобы внимательно следить за человеком, ожидая развития событий. Они наклонились, обменялись короткими фразами, жестикулировали – словно бы то, подавится человек или нет, было предметом спора.

Каетану же пришло на ум, что они заранее делят его на кусочки для поглощения. Но пока не решились на нападение, посчитав, похоже, что он еще не ослабел окончательно.

На этот раз урка-хаи не торопились убивать остальных пленников. Снова раздели всех, связали, выгнули, часто ломая конечности и разрывая кожу. Но потом бросили их на землю: слабых и униженных.

Еще вчера солдаты Речи Посполитой и гордые балаховцы, офицеры и солдаты. Сегодня – обнаженные и униженные, ожидающие страшной своей судьбы, смерти без достоинства, которая, в конце концов, принесет еще и то, что они так презирали и чего так сильно опасались: они станут частью урка-хаев, чудовищ, с которыми они сражались всю свою жизнь.

Среди них не было Александры, а она ведь ехала в той же самой «Росомахе».

Каетан надеялся, что, как и было договорено на случай неудачи, она получила пулю от своих, что не позволило ей попасть в лапы урка-хаев. И что она не узнала, как на самом деле закончил ее муж, поглощенный в ту ночь Туманом. В ночь, которая пробудила в венах Альберта яд степи и превратила его в чудовище.

Для схваченных солдат теперь копали ямы поближе к Каетану. Сперва он думал, что затем, чтобы он мог хорошенько присмотреться ко всему ритуалу. Но потом заметил, что там, где живьем закопали вчерашние жертвы, просто уже нет места. Земля там набухла и осыпалась, раздвинутая растущими кроваво-красными бункероподобными плодами. Он не мог точно их посчитать, поскольку они перекрывали друг друга. Но он был уверен, что насчитал бы их ровно столько, сколько солдат погибло вчера по время ритуалов урков.

Каетан все время пытался освободить руки. Но теперь приходилось делать это осторожно – он пребывал под постоянным наблюдением. Альберт Мацеевицкий, измененный в урка-хая, оставил прочие лагерные занятия и непрестанно кружил вокруг защитного барьера. То и дело он останавливался напротив Каетана, застывал почти в полной неподвижности, накренял голову и всматривался в плененного человека.

Некогда он был видным мужчиной – высоким, светловолосым, хорошо сложенным. Но несколько месяцев в степи его изменили, согнули. Руки его удлинились так, что кончики пальцев касались теперь коленей. Он уже много раз черпал из людей – во рту его блестело несколько золотых острых зубов, каждый – за одну разделанную жертву. Черный скальп длинных волос опадал на правое плечо. Одежда – джинсы, футболка, куртка, которую он носил, когда его поглотил Туман, – была уже потрепанной, врастала в тело во многих местах, больше напоминая дополнительный слой кожи, чем одежду. Из-под длинного рукава виднелись ремешки как минимум двух часов. На голых фрагментах кожи можно было заметить и татуировки – несколько лиц и несимметричные узоры, но особое впечатление на Каетана произвело фиолетовое сердце, выцарапанное на груди, под ключицей. В центре рисунка виднелась надпись «МАМА». Все урки носили такие татуировки, что не мешало им относиться к каждой схваченной женщине с особой жестокостью. Согласно неподтвержденным донесениям урка-хаи, которые находили место своего рождения, растворялись в Тумане. По другим, столь же неточным, бывали случаи, когда в лапы создания попадала его настоящая мать. И тогда, как говорили, урка возвращался в свой старый человеческий образ, чтобы мать могла внимательно его рассмотреть. А потом он делал с ней то же, что и с каждой другой женщиной.

Лицо Альберта не выражало никаких эмоций, он не корчил гримасы, губы его не выкрикивали проклятий. Глаза, как и у всех урков, словно всматривались в какую-то точку за Каетаном, а не в него самого. Он не моргал, не раскрывал губ, не строил рож. Только ноздри его порой подрагивали, и тогда, словно почуяв запах, он устремлял взгляд прямо на пленника. Другие урки тоже порой подходили к флажкам, всматривались в пойманного географа, но никто из них не делал этого так часто и не проводил тут так много времени, как Альберт. Существовала только одна причина: Альберт ощущал запах своей жены, хотя, вероятно, дело тут было не в запахе, а в ауре, воспоминании разговоров и эмоций, которые в последние дни единили ее с географом.

Каетан не мог сказать, притягивает ли Альберта к защитному барьеру остаток его человечности, тень любви к Александре или же он видит в географе хахаля, который подбивал клинья к его бабе и которого следует за это покарать.

Он сумел освободить ладони к вечеру третьего дня своей неволи.

Красные бункеры, могилы его товарищей, уже выросли до тех же размеров, как и «грибы», которые они отыскали в степи раньше.

Ему даже начало казаться, что сквозь барьер он слышит крики погребенных заживо искалеченных солдат.

Наверняка крики эти слышали остальные остающиеся в живых солдаты. Вероятно, потому-то их и не убили сразу. Они должны были узнать перед смертью, какая судьба их ожидает. И умирать в страхе и стыде. В собственной моче и крови. Без надежды. Так фрагменты их тел сделались бы частью урков, а окровавленные туловища – прекрасной питательной средой для новых бункеров. Их размягчали, как мясо перед тем, как подать на стол, потому что именно этим они и были для урка-хаев. Мясом и душами, которые следовало взять.

Каетан распознал среди пленных нескольких молодых солдат, с которыми разговаривал во время пути; нашел он и Шернявского. У мужчины были сломаны обе ноги, кровь сочилась из множества ран, почти все время он оставался без сознания. Но он был жив и когда порой открывал глаза, то смотрел прямо на Каетана – так, как бросили его палачи. И тогда произносил слова, которых Каетан не слышал и не понимал, но все же угадывал их значение.

«Не позволим им из нас зачерпнуть. Убей нас. Просто убей нас!».

А потом день закончился и наступили сумерки.

Небо быстро сделалось черным, каким бывает ночное небо в Тумане. Только порой по нему пробегала ржавая вспышка.

Красная комета. Или пробой в Тумане, дающий дорогу свету луны. А может – это просто бред, вызванный усталостью. Оптический обман зрения.

Или след птицы-разведчика.

Это была теплая ночь.

20

Шум поднялся примерно в четвертом часу утра. Это разбудило Каетана, потому что географ уже не спал какое-то время. Собирался с силами. Заряжал котов. Произносил боевые мантры.

Он не сумеет освободиться от пут незаметно. Когда разорвет магические оковы, соединяющие его с красной землей, урка-хаи сразу же узнают об этом. Потому что в силе ощутится сильное волнение. И потому он не сумеет никуда прокрасться, пробраться, укрытый во тьме; не сумеет перебить урков тихо, одного за другим; не сумеет тайно освободить пленников, чтобы они помогли ему в бою.

Нет, с того момента, как он встанет с земли, у него будет несколько секунд – чтобы вынуть меч, запустить котов, сломать приказы пахана и нанести первый удар.

Он должен добраться до своих товарищей.

А потом решить: освобождает ли он их или убивает.

Если освободит их, то останется до конца, чтобы погибнуть в бою. Если убьет – у него будет шанс сбежать, прыгнуть в чужой План, спастись.

Ключ Перехода уже вибрировал.

Да, это будет на рассвете.

Но в четыре утра издали послышались звуки, которые скоро превратились в музыку. В лагере закипело, а защитный барьер замерцал от выжигаемой боевой магии.

Приближались живорусины. Русские, белорусы, украинцы, поляки и те, кто не сумел бы сказать, на каком языке говорили их предки. Кавалеристы Первой Армии имени Булата-Балаховича, роммелевцы из Первой мотопехотной дивизии, моторизированная пехота дальней разведки – ближайшие друзья солдат, с которыми странствовал Каетан.

Топот копыт сделался музыкой.

Перед отрядом балаховцев шли саперы из акустических отрядов, форматировали пространство музыкой.

Я не люблю фатального исхода…

Хриплый яростный голос, сильное звучание гитарных струн, мощные колонки. И магия, нанокадабровая сила, вплетенная в написанные сто лет назад слова и в старые звуки. Наполняющая аккорды, пульсирующая в паузах, усиливающаяся при каждой смене расклада пальцев на струнах.

Такого на Западе не было – этой катализирующей магии музыки и власти, коренящейся в совмещении слов и звучаний.

Правда, акустическая атака делала невозможным подобраться к лагерю урка-хаев незаметно, но давала другие преимущества. Очищала воздух и землю, под корень выжигала приказы пахана. Усиливала оружие и энписов. Заряжала атакующих людей, даже тех, кто не обладал серьезными силами и эмоциями. Словно бы каждый получал дозу наркотиков.

Я не люблю, когда наполовину…

Голос Владимира Высоцкого несся над степью, ломал траву, вырывал с корнями деревья тайги, крошил иосифов, сгибал оружие урков и наполнял страхом их сознание.

В нем слышались жажда достоинства и военная магия эльфов. Люди шли в бой.

Каетан сложил пальцы в боевое ката и произнес заклинание:

– Асара’м’наррон! – что на языке эльфов было одним из пятнадцати слов, обозначавших «свободу».

Он встал, выдернул меч из ножен, отдал приказ котам.

Те прыгнули на флажки, сгорели в их магии, но открыли проход своему хозяину. Он сделал шаг, второй, покачнулся, когда затекшая правая нога подогнулась в колене. Он сразу усилил ее, почувствовал, как ползут мурашки по телу – организм перегружался в боевой режим. Каетан переступил линию флажков, даже не почувствовав этого. Энписные коты уже воссоздались, прыгали на урка-хаев, рвали их загривки, кусали за головы. Каетан бежал к пленникам.

Я не люблю уверенности сытой…

Но орда уже организовывала оборону. Пахан отдавал приказы, пытаясь перекричать человеческую песню. Он был сильным воином, голос его гудел, генерируя контрчастоты, гасил атаку, создавал сферы тишины. Там, где он этого добивался, сразу вставала к небу трава и сгущались иосифы. Формировались еще в земле, а окончательную форму в механически-биологической трансмутации обретали уже на поверхности.

Прежде чем добраться до них, географ увидел еще кое-что, что полностью сумел понять только позже. Больше всего энписов урка-хаев возникало как раз возле недавно высаженных бункеров, а едва заметные красные пыльные линии текли от больших дождевиков к формирующимся тушкам иосифов.

У него не было времени присматриваться к этому явлению пристальней, потому что на него бросились двое урков, сжимая в кулаках длинные узкие мечи, клепанные из кусков жести. Каетан, однако, не сомневался, что это опасное оружие, выкованное согласно правилам магии степи, может сечь как тела, так и нанокадабровые щиты.

Враги атаковали.

Он отбил удары, Клык прорезал воздух, блеснув синеватым ярким светом, каким сияла бегущая вдоль клинка, пульсирующая сияющей кровью вена. На самом деле это не была вена и не была кровь, но меч существовал иначе, чем человек или камень. Взятый годы назад из другого Плана, он перенес на Землю свою силу и умения, генерируя ауру, которой опасались даже эльфы. Они не хотели, чтобы этим мечом пользовались.

Но меч принадлежал Каетану, кровь-не-кровь в его клинке вытекла из его тела, а потому эльфы не могли отобрать у географа его оружие. А он не отдал Клык, даже когда его попросил об этом король Польши Болеслав Арр’Рит.

Именно тогда Каетан и разорвал контакты с отцом – не в едином резком жесте, но после серии довольно нервных разговоров. С того момента эльфы начали посматривать на него со смесью страха и удивления.

Но он был разведчиком Геенны, владеющим Ключом, открывателем многих Планов, был человеком, который спас наследника трона. А потому ему оставили меч.

Клык прорезал морду урка, а тот заорал хором голосов, мужских и женских, старых и молодых, яростных и ласковых. Это был единый крик умирающего, единый тон и единая секунда, но каждый из этих голосов звучал в нем отдельно, давал возможность выделиться и быть услышанным.

Тело урка распалось на сотни фрагментов, словно сухая глиняная фигура, в которую ударили металлическим ломом. Люди, которых он поглотил, умерли окончательно. А может, это просто исчезли их тени и отражения. Никто не знал этого наверняка.

Сбоку его атаковал мощный иосиф – серая кубическая туша, из которой вырастали органические щупальца. Чудовище на миг-другой застывало в неподвижности, а потом дематериализовывалось, чтобы появиться в полуметре дальше, поглощая все, что занимало это новое пространство – растения, тела, камни. Как и энписов: Багира увязла внутри металлического ящика так, что торчала только ее раззявленная в ярости пасть, а с другой стороны – три лапы. Каетан прыгнул к иосифу, поставил защитный барьер. Энпис исчез, а через миг ударил в нанокадабровый щит, пытаясь материализоваться на человеке. Ему не удалось пробить защиту. Географ рубанул сплеча, потроша иосифа, разрезав при этом и Багиру. Кот тихо заскулил и исчез, чтобы сейчас же начать восстанавливаться за спиной хозяина.

Каетан все время старался перемещаться ближе к пленникам. Чертил боевые ката, бил мечом, выкрикивал чары. Коты прикрывали его с флангов и с тыла. Но он не сумел бы спасти солдат – почти наверняка. Видел уже, как несколько урка-хаев окружают голых людей, как поднимают серебряные плоские клинки.

Первый снаряд разорвался примерно в том месте, где еще недавно лежал Каетан. Следующий – рядом. Затряслась земля, завыли урки, застрекотали автоматы.

Первыми в лагерь ворвались кавалеристы. В галопе балаховцы ударили в урков. Началась резня. Орда кинулась наутек.

Каетан уже был около своих людей, резал путы, звал врача, добивал последних атакующих иосифов. Когда же освободил уже всех и передал их санитарам, понял, что все еще ощущает запах сознания пахана – но запах этот становился все дальше.

Я не люблю себя, когда я трушу…

Новые и новые всадники вырывались из Тумана. Битва была выиграна.

21

Он шел по исчезающему следу. Тот пропадал в хаосе битвы, в криках и запахах, в смраде рассеиваемого Тумана, в треске горелых нанокадабр.

Если пахан сбежал, то он восстановит эту орду. Передаст информацию о Каетане другим вождям, отдаст ее в Туман, чтобы тот переварил чуждую магию, обучился строить защитные барьеры, а может, даже потянулся на Запад, посылая своих эмиссаров к Черным.

Кроме того, Каетан просто должен был его убить. Отомстить за долю, уготовленную солдатам, за собственное пленение, за тотемные фаги.

В этой гонке и горячке боя он совершил ошибку. Не ощутил противника, что скрывался за стволом псевдодерева. Не услышал и выстрела, звука, что напоминал хриплый крик, когда оружие, которое держал урка, выстрелило. Заряд попал в цель.

Каетан упал на землю, извиваясь от боли и голода. Он не ел три дня, но ощущение, которое теперь испытывал, было страшным. Словно три дня сделались неделями, нет – месяцами голодания. Жизнью на грани жизни и смерти, с миской водянистой похлебки и куском хлеба из лебеды. Он ощущал паралич слабеющих мышц, хрип, рождающийся в груди, чувство скручивающегося узлом желудка, распухающего живота. Его охватили холод и апатия.

Он не мог сказать, реальны ли все эти физиологические изменения в его организме, или же приказной заряд атаковал только разум, внушая тому ощущение многомесячной голодовки.

Каетан попытался встать, но ослабевшие руки не сумели удержать тела. Он упал лицом вперед, постанывая больше от бессильной ярости, чем от боли.

Стрелок опустил лагромет. Медленно, осторожно двинулся в сторону Каетана.

Альберт Мацеевицкий, урка-хай, бывший солдат Речи Посполитой, теперь – воин Тумана.

Он ускорил шаг, уже почти бежал, отбросил ружье, вынул меч. Начал выкрикивать приказы. Теперь, в этот миг, он имел шанс зачерпнуть из географа, взять кусочки его тела и души, получить новую, высокую позицию в орде и, как знать, возможно, даже получить достаточно силы, чтобы стать паханом. Брать силу из Тумана и всегда первым получать захваченных женщин, когда они, с содранной кожей, так чудесно кричат.

Каетан снова приподнялся, взглянул на пальцы ладони, худые настолько, что кожа была почти прозрачной, обтягивая кости. В голове шумело, он не мог сосредоточиться, вспомнить хотя бы фрагмент простейшей мантры.

Вдали угасала битва, но оттуда все еще доносился грохот выстрелов, скрип уничтожаемых иосифов. Солнце вставало все выше, воздух наполнялся красным свечением.

Альберт Мацеевицкий был уже в нескольких шагах, рванул одежду на груди, выдергивая материал из тела, открывая татуировку с сердцем и словом «мама». Бормотал что-то невнятно, но в бормотании этом можно было ощутить ритм и рифму, словно он декламировал стих. По мере того как он говорил, ногти его мизинцев удлинялись, превращаясь в когти, которыми он зачерпнет из Каетана.

Географ застонал и, преодолевая дрожь ног, поднялся. Покачнулся, едва не упал снова. Сложил руки в боевое ката, но не сумел собрать достаточно силы. Коты не прибыли. Меч лежал на земле, сочась синевой.

Альберт уже стоял перед ним. Схватил за руку, удерживая человека и ставя его перед собой для удара. Начал громче выкрикивать заклинания.

И тогда-то Каетан ее увидел. Она подошла незаметно, дитя степи, беспризорница, женщина, которую каким-то странным образом этим двум доводилось теперь делить. Александра с белыми волосами и худощавым лицом, изуродованным с самого детства шрамами.

В руках она сжимала меч урка-хаев, стальной прут, покрытый кровью. Тот был настолько тяжелым, что она не могла его толком поднять.

Ударила своего мужа низко, под колени, перерезая ему мышцы и сухожилия. Падая на землю, он оглянулся, рука его скользнула по груди Каетана. Альберт упал на колени, все еще смотря на жену, словно ища в бездне измененной памяти старые картинки и запахи. Вспомнил ли он? Узнал ли? Каетан не видел его лица, но заметил, что Александра на секунду, на миг, короче, чем полувздох, улыбнулась так, как улыбалась много дней назад, когда рассказывала Каетану о любви всей своей жизни. О человеке, которого она теперь ударила во второй раз: прямо в череп, так, что меч прошел навылет, а урка-хай распался на множество кусков.

Потом она выпрямилась, направила меч в свою грудь и бросилась на клинок.

Каетан крикнул, кинулся к девушке, но ослабленное тело снова проиграло. Он упал, уткнувшись лицом в безвольную руку Александры. Подтянулся, придвинулся ближе. Она еще дышала. Кровь липкой лужей заливала ее грудь, живот, бока, булькала в горле. Каетан на коленях склонился над лицом девушки.

Увидел золотой зуб в ее рту. Увидел фиолетовую линию татуировки на обнаженной ключице.

– Я подошла слишком близко к Туману. Он меня взял. Во мне был яд, они были правы… – прохрипела она, и вдруг голос ее изменился, перешел в рычание, губы сжались, зрачки сузились. Бросилась к Каетану, не обращая внимания на клинок, что все еще торчал в груди. Хотела его схватить, разорвать, пожрать. Урка-хай. Беспризорница, пропитанная в детстве ядом, который ничто не сумело из нее вымыть.

Он дернулся, упал на спину, но этого хватило, чтобы остаться на безопасной дистанции. У нее уже не было сил. И теперь она снова говорила по-человечески.

– Там, в транспорте. Там все случилось. Я напала на них… Понимаешь… Помогла… помогла… Они были правы. – Она снова принялась рваться, предсмертные корчи охватили все ее тело. Протянула к Каетану руки, пытаясь его схватить.

На этот раз он не стал убегать. Придвинулся к ней, взял за предплечья, которые оказались слабее его рук.

– Нет, Аля, нет! Ты – не такая! Ты спасла меня! Ты его убила!

Она вдруг успокоилась. Посмотрела прямо в глаза мужчины.

– Я – урка-хай! Я убила его, потому что хотела тебя, хотела тебя, хотела тебя… – Ее заело, словно сломанную куклу, а потом она в последний раз набрала воздуха в грудь. – Будь со мной добрым.

Она гладила его по лицу, когда умирала.

Он дополз до своего меча. Когда схватил за рукоять Клыка, почувствовал, как к нему возвращаются силы, как исчезает голод, а разум очищается. Зарычал первый кот.

Каетан поднялся с земли, выпрямился. Послал следящие чары, обострил разум, попытался поднять след пахана. Впустую. Разводчик сбежал, исчез в Тумане и степи, чтобы вызвать воинов и однажды вернуться с новым знанием и опытом.

Каетан яростно пнул землю. И тогда почувствовал что-то еще. Знакомый смрад, слышанный уже ранее голос. Слабый, потому что далекий, но не менее страшный из-за этого. Из-за этого холма, из-за этой травы, из-за этой псевдотайги.

Особо не раздумывая, он бросился вперед. Ставил вокруг себя защитные щиты, приказывая котам идти вперед и прислушиваться. Только через несколько минут бега он остановился, чтобы сделать очевидную вещь – при помощи браслета азимулета послал командиру балаховцев эсэмэс с рапортом и просьбой поддержки. Синий дух полетел к лагерю урка-хаев, а Каетан снова побежал вперед.

Они присоединились к нему через четверть часа – пятеро всадников, среди них – Голюон’ас’Марази. Привели для Каетана заводного коня. Географ вскочил в седло и дальше скакал вместе с ними.

Через пару часов они добрались до цели. Уставшие кони взошли на высокий пригорок, а эльф, все еще шепча свою литанию фамилий, использовал мощную магию, чтобы разогнать Туман.

Плач ударил в них внезапно и безжалостно.

Люди сползли с коней, пали на колени. Кто-то плакал, кто-то потерял сознание. Кто-то и сам принялся кричать так, что Голюону’ас’Марази пришлось его успокаивать.

От подножия пригорка по самый горизонт, доступный взгляду в чистом от Тумана пространстве – но наверняка и куда дальше, на восток, через равнины и горы, высохшие реки и вымершие города, бывшие леса и новые пустыни, тянулось поле красных бункеров – кровавых чирьев, вырастающих из земли. В каждом – воющий человек. Страх и страдание, искалеченное тело и отсутствие надежды. Здесь – сотни, может, тысячи. Сколько же их может быть на территории старой России? Сотни тысяч? Миллионы?

Ферма урка-хаев, источник их силы. Проклятие этой земли.

Погребенные люди кричат и кричат. Плачут и плачут. Живут и живут.

Над бункерами стоит красный Туман. Туман, затягивающий мир.

Эпилог

Новый Бобруйск прощался с Каетаном иначе, чем приветствовал. Теплом и солнцем.

На станции было немало людей: родители провожали уезжающих на каникулы в Корону детей, дети махали уезжающим с делегациями родителям. Было людно и шумно, а хаос увеличивали еще и бродящие по перрону продавцы прессы и еды, непрестанно выкрикивавшие приученными к многочасовому усилию голосами.

Каетан стоял один, сжимая в руке свой чемодан, ожидая посадки на поезд. Он написал все рапорта, прошел тесты, получил немалые порции регенераторов.

Миссия и спасательная операция стоили жизни почти двадцати людям, хорошим солдатам – ветеранам и молодым рекрутам. В три раза больше их лечились в бобруйском лазарете, нескольких с более серьезными ранами перевезли еще дальше, во Львов.

Кровавая цена за знание, которое удалось получить.

Туман превращал некоторых людей в урка-хаев. Случается это с теми, кто в нем родился или жил как беспризорник. Это могло ожидать всякого: гражданского и солдата, женщину и мужчину, поляка и белоруса. Тех, кого нельзя было изменить, Туман использовал иначе. Сажал. Переваривал. Выжимал.

Красные дождевики – это рассадники Тумана.

Когда, в конце концов, один из них разбили, оказалось, что внутри нет человека. Но что там остаются его воспоминания, эфирный отпечаток – все еще страдающий, мучимый день за днем. Человек превратился в бункер, а тот сделался генератором Тумана. Впервые урки посадили людей так близко от границы – а может, сама граница глубже вошла в их территорию; или же они готовили контрнаступление.

– Привет, Каетан! – За его спиной послышался женский голос. Географ оглянулся и оказался едва ли не лицом к лицу с женой Шернявского. Сам полковник сидел в инвалидном кресле, которое толкал парень-подросток в мундире харцера[42].

– Добрый день. – Каетан поклонился и пожал протянутую руку. – Как себя чувствуешь, Вацлав?

– А как мне себя чувствовать, с поломанными-то ногами, чтоб… – Он оборвал себя под укоризненным взглядом жены. – Парень, я благодарен тебе за помощь, но оставь-ка нас на четверть часика, пожалуйста.

– Конечно, господин полковник. – Парень отсалютовал – больше, кажется, Каетану, чем своему подопечному, развернулся на пятке и удалился вдоль перрона на расстояние, которое посчитал достаточным – то есть шагов примерно на двадцать.

– Жаль, что ты не можешь остаться еще на день, – сказала Анна и попыталась прибегнуть к шантажу. – Я испекла сырник[43].

– Я уже жалею, госпожа Анна, но приходится возвращаться.

– Ну-ну, так я и думала. А потому принесла тебе кусочек. – Она сунула руку в сумку и вынула маленький сверток, старательно обернутый в бумагу. – Осторожней, он немного маслится. Но вкусный, с изюмом и орехами, Вацлав, подтверди, что вкусный.

– Любимая, конечно же, он превосходен, как и всегда.

– Этот не такой, как всегда. Этот – специальный. С изюмом. – Она подчеркнула последнее слово: в Кресах с изюмом было непросто. – Хорошо, поговорите пока что, а я проведу время с молодежью.

– Спасибо. – Но она только отмахнулась, отходя прочь. Анна принадлежала к тем людям, которые не умеют принимать благодарности и комплименты и чувствуют себя при похвале хуже, чем когда все вокруг плохо.

– Мы это исследуем, – сказал Шернявский, помолчав, когда Каетан присел у его кресла. – Пытаемся просчитать скорость испарения. Время существования бункера. Корреляции.

– Корреляции?

– Мы проверяем влияние на функционирование паразита характеристик захороненного человека, его профессию, национальность, возраст и прочие переменные.

– И что на такое говорят живорусины? Это ведь их люди…

– Знаешь, некоторые всегда будут в претензии к ляхам. Что, мол, мы мало помогаем, или что разнюхиваем тут, или что мы слишком высокомерны. Есть тут такие, кто нас не слишком любит. Но они в меньшинстве, к счастью. Зато теперь они поняли, зачем Туману было оставлять свободные анклавы людей.

– Он их разводит? – скорее утверждал, чем спрашивал Каетан. – Чтобы было кого хватать, из кого черпать и кого хоронить.

– Мы тоже так думаем. Туман – это паразит. Он прибыл сюда через Пробой, заразил мир и теперь размножается. Возможно, продолжает прибывать из другого Плана, но уже создал свои генераторы и у нас. Возможно, он позволяет жить беспризорникам, чтобы приманивать нас, незараженных. Приманка и ловушка.

Свистнул подъезжающий поезд.

– С найденышами будут проблемы, – сказал еще Шернявский. – Люди все больше боятся жить с ними рядом.

– Вы – нет, – взглянул Каетан на харцера.

– Мы – нет. – Шернявский проследил за его взглядом. – Мы его взяли в приемные сыновья. Твой приезд и визит к нам ускорил решение. Анна… Спасибо тебе, Каетан, и за то, что там ты за меня сражался, и за то, что был готов меня убить – нет, не прерывай, я знаю, что ты сделал бы это. И прекрасно. Но больше всего я благодарю тебя за визит к нам. Впервые со… со смерти Сташека Анна радовалась приходу гостя. Сказала: хочу, чтобы было для кого печь пироги.

– А он?

– Его зовут Витек. Нашли его в возрасте одиннадцати лет.

– Как и меня.

– Я не знал. Мы знакомы с ним уже несколько месяцев, харцеры порой нам помогают. Живет в бурсе. Но только до следующей недели. Потом документы будут подписаны.

– Он уже знает?

– Анна как раз говорит ему. Сейчас.

Поезд остановился, постанывая и посапывая, стукнули буфера, щелкнули двери.

Крики железнодорожника смешивались с криками людей, с лаем собаки, с металлическим стуком – это путевой обходчик постукивал молотком по колесам вагона.

– До свиданья, Вацлав.

– Держись, Каетан.

Он помахал Анне. Та отмахнулась в ответ левой рукой, прижимая правой к себе мальчишку в мундире харцера. Смеялась и плакала одновременно.

Каетан дернул свой рюкзак. Пропустил двух женщин, что залезали в поезд с таким количеством багажа, что для того, чтобы весь его перенести, пригодился бы осьминог. Он вскочил на подножку, еще раз махнул рукой Шернявскому. Нашел свое купе, где, естественно, оказались обе эти дамы с коллекцией чемоданов, которые занимали не только полки, но и пол. Но он сумел, в конце концов, расчистить место для своего рюкзака. В последний момент, потому что поезд дернулся, и Каетан с шумом свалился на сиденье, наткнувшись на обвиняющие взгляды спутниц. Вежливо извинился, наконец-то уселся нормально, а потом достал из кармана куртки смятый листок бумаги. Принялся читать слова, написанные ровным, красивым почерком. Он возвращался в Польшу.

Меня зовут Александра Мацеевицкая. Прошу простить, что обращаюсь к Вам непосредственно, но Вы – моя последняя надежда…

Ключ перехода

16 лет назад

1

Йегеры въехали в село до рассвета, как обычно. Могло показаться, что их выплюнула из своего темного нутра отступающая ночь, что они – ночь воплощенная, свернутая и сгустившаяся в телесные формы. Черные кони медленно переставляли ноги с четырьмя суставами: растопыренные, как у пауков. Морды их едва выступали из подрагивающего ворота шкуры так, что лишь порой взблескивали белые зубы либо желтые глаза с вертикальным зрачком. Мускулистые бока скакунов укрывали богатые попоны – пурпурные, вышитые серебряной нитью, покрытые хакенкройцерами[44] Марки.

Сидящие на черных скакунах всадники – а было их трое – высились в седлах ровно, глядя высоко над конскими башками и головами собравшихся вдоль дороги людей. Йегеры были вооружены длинными мечами, с топорами, притороченными к седлам. Тела были скрыты под черными кольчугами, в кольца которых вплетались серебряные нити, складывающиеся в особые узоры-обереги. Спины обволакивали темно-фиолетовые плащи, подбитые черным мехом. Остроконечные шлемы заслоняли половину лица, но не настолько плотно, чтобы в щели нельзя было различить светящийся глаз червя-симбионта, что сидел в каждом йегере. Человеческий глаз их был снежно-белым, с черной точкой зрачка посредине.

Всадники остановились на прицерковной площади посреди села, ожидая, пока сойдутся все мужчины.

Те же не медлили. Отовсюду доносились призывы, босые пятки шлепали о растрескавшийся асфальт дороги, громкие голоса отгоняли любопытных детишек, слышались также испуганные вскрики женщин и лай собак. Никто не знал, насколько терпеливы нынче йегеры и как они покарают слишком нерасторопных людей.

Пришельцы стояли в ровной шеренге, зады лошадей почти упирались в руины сожженного храма. Скакуны мерно встряхивали головами, словно животные к чему-то прислушивались или хотели что-то вынюхать. Порой они вытягивали шеи так, что кожаный ворот чуть сдвигался, почти открывая безволосый череп, и тогда желтые глаза останавливались на ком-то из людей с немым вопросом: «А может, сегодня – ты?»

Наконец йегеры решили, что больше ждать не станут.

– Где староста? – спросил один из них.

– Я здесь, господин! – Сквозь толпу протолкался мужчина постарше. Высокий, худой, коротко стриженный, одетый в вытертые джинсы и тяжелые деревянные башмаки. Полотняная рубаха его была цвета, который кто-то вежливый мог бы назвать голубым. Наблюдатель менее вежливый, но более внимательный заметил бы бурые полосы вдоль спины, тщательно заштопанные дыры, пробитые ранее каким-то острым предметом, и то, что каждая пуговица на рубахе – хотя и старательно пришитая – была другого цвета.

– Ты собрал всех своих людей? – Йегер произносил слова медленно и твердо. Фразы хрипели в ушах, словно кто-то тщательнейшим образом сбил с них долотом любые приязненные нотки и мягкие звуки.

– Да, господин, тут все мужчины, которые нынче не работают в садах. – Староста легко склонил голову. Это можно было бы посчитать жестом уважения, но столь же легко причиной могло быть нежелание смотреть в глаза йегерам. И их червям.

– Обязываю тебя повторить тем, кого нет, все, что будет здесь сказано, так чтобы и они подчинились закону.

– Понимаю, господин, твои слова будут им повторены.

Так происходило всегда. Йегеры от имени своих господ могли убить, пытать, накладывать заклятия. Могли смести с поверхности земли целое село, убив при том всех его обитателей. Но всегда следили, чтобы это случалось согласно с законом. Их законом, полным процедур и правил, значения которых люди не понимали. Без разницы, касалось ли это охоты за беглецами, работы в садах владык, назначения наказаний или поборов. Ordnung muss sein.

– Мы ищем беглеца. Может, он скрывается неподалеку. Хотим его живым. Будет награда. Если ему кто-то поможет, убьем вас всех.

– Как выглядит этот человек, господин? – спокойно спросил староста, словно не услышав последних слов йегера. – Как мы узнаем, что это он?

Всадник ответил не сразу, повернул голову, глядя на своих товарищей. Его узкие губы сложились в некое подобие улыбки.

– Человек, говоришь? Пусть так… Вы, несомненно, его узнаете…

– Понимаю, господин. Узнаем. – Староста снова поклонился. – На всякий случай станем хватать всех чужаков, разве что они окажутся купцами с патентами.

– Хорошо, человек. Твою готовность запомнят. Слава Господам!

– Слава! – ответили собравшиеся, преклоняя колени.

– Сила их дает жизнь и смерть! – Голос йегера сделался громче, в нем появились чувство и страсть. – Дает разум и власть. Дает время и пространство. Слава Господам!

– И их слугам, – ответили селяне. Собрание было закончено.

Когда йегеры исчезли за поворотом дороги, люди начали расходиться по своим делам. Потому не увидели, что едва только черные всадники выехали из села, формы их начали бледнеть и исчезать. Через минуту над дорогой вставала только густая тень – неподвижная, притаившаяся, словно паук. Староста еще некоторое время советовался перед сожженной церковью с несколькими важными жителями. Те стояли полукругом, спиной к руинам, отчего можно было не смотреть на висящую на бывшей колокольне клетку со скелетом внутри, едва прикрытым остатками некогда черных одежд. Мужчины курили набитые травой папиросы, планировали возможную облаву на беглеца, спорили, скольких людей можно отвлечь для такой цели от полевых работ, и прикидывали, кто из них должен сообщить о воле йегеров обитателям нескольких меньших и лежащих поодаль от дороги хуторов.

В этой сумятице никто не обратил внимания на паренька лет, может, десяти, босого и в порванной одежде, со светлыми нечесаными волосами. Мальчик этот, скрытый между поваленными стенами церковной колокольни, сперва внимательно прислушивался к приказам йегеров, а потом к спору старосты со старшиной. Только когда они пошли по своим делам, он отважился выйти из укрытия. Побежал на край села, пролетел картофельное поле, принадлежащее самому старосте, и погнал в сторону темнеющего на горизонте соснового леса.

2

Эсэмэс появился в чрезвычайно неудобный для Роберта момент. Как обычно при таком случае, воздух слегка зарябил, потом невидимые скрипки заиграли тихую мелодию и запахло ванилью. Эсэмэс материализовался сантиметрах в тридцати над поверхностью столешницы. Замахал крохотными ручками, пискнул тихонько: «Зараза!» – и грохнулся на поверхность стола так тяжело, как только и может это сделать нематериальное существо.

Встал, отряхнулся, поправил служебную фуражку и внимательно глянул на Роберта и сидящую напротив Бешку.

– Кто из тут собиравшихся зовется Робертом Гралевским?

Бешка громко втянула воздух в грудь. Застыла, удивленная, с приоткрытым ртом.

Роберту нравилось, когда она удивлялась. Он был в восторге от каждого ее жеста и слова. Он полюбил Бешку минут пятнадцать назад, в тот самый миг, когда увидел ее в дверях комнаты. Быстро глотнул таблетку любопыльцы, почувствовал знакомые мурашки по щекам и… уже ее любил. Понятно, раз уж договорился с ней о свидании, хотел извлечь из этого максимум радости. А есть ли что более приятное, чем встреча с любимой?

А удивлялась она просто идеально.

– Они не различают пол людей, – пояснил он спокойно и погладил Бешку по руке. – Недостаток конструкции.

– Повторяю, кто из тут собравшихся зовется Робертом Гралевским? Повторяю, кто из… – спрашивал эсэмэс. Мало того, что не различал пола, так у него проблемы и с польским. Что ж, разновидность, используемая для общения с людьми, была переколдованной версией эльфийских экземпляров, передающих сообщение телепатически.

– Это я, – сказал Роберт. – Код: шесть-три-семь-черный-самшит-на-зубах-трещит.

– Принял, код верный, – заявил эсэмэс с явным удовлетворением. – Вы вызываетесь в Главное управление Стражем Щита, Огальфином’ал’Доттом.

– Прошу передать, что появлюсь в управлении в течение часа. Счастливо.

– До свидания. Там-тарадам. Конец связи, – завершил эсэмэс и исчез. Роберт дотронулся пальцем до стола в том месте, где стоял посланник. Стол был теплым.

– Что случилось? – спросила Бешка, чуть склоняя набок голову. Локон волос упал на ее щеку, чуть заслоняя легкую линию слотов импланта, что бежала вдоль шеи. Красивая. Красивая и умная. Бешка работала в большом информационном агентстве как сетевой менеджер. Роберт когда-то пользовался услугами этой фирмы, и они познакомились на каком-то банкете. Девушка втюрилась в него, увы, без взаимности, хотя объективно он не мог не отметить, что она симпатична, ловка и умна. Потому они пару раз уже встречались, а сегодня он впервые использовал любопыльцу. Ну и вот чем все закончилось… Он ее любит, она его тоже, а тут – работа зовет! С некоторым удивлением насчет собственной несообразительности, он вдруг понял, что купил любопыльцу, но забыл о нейтрализаторе. Теперь его ждали страдания из-за разлуки с любимой. (На упаковке было написано: «Эффект действия таблетки может быть заметен даже через четыре часа. Производитель не несет ответственности за неправильно понятую инструкцию и за случаи гибели после принятия средства».)

– Прости, любимая, но это эсэмэс от коменданта. Я должен идти.

– Вовсе нет, – сказала она спокойно, но он почувствовал в ее голосе злость. – Просто позвонишь ему и скажешь, что у тебя нет времени.

– Но…

– Прошу. – Она снова улыбнулась, и Роберт понял, что от любви он готов сделать много, очень много. Даже воспротивиться самому Огальфину. Потому что сейчас Бешка была всем его миром. Всем…

– Ну ладно, – согласилась она вдруг, поднимаясь из-за столика. – Бывает. В таком случае и я немного поработаю. Нужно на завтра приготовить доклад для шефа. Чмоки.

Поцеловала его в щеку и пошла. Ушла. Жизнь потеряла смысл.

* * *

Эльфы – странные. Роберт любил их и охотно с ними работал, но не до конца понимал особенности их поведения. Он не слишком из-за этого переживал, поскольку по миру ходило столь же много странных людей, и миру это, похоже, не мешает – как-то он, да крутится. Потому он станет крутиться даже со странными эльфами, хоть некоторые люди и полагали, что вместе с приходом магии Земля должна остановиться, а Солнце – начать летать вокруг нее, словно шарик в рулетке.

Например, вкус. О вкусах, конечно, не спорят, но мог бы он у них быть и получше… Когда эльфы переняли контроль над Варшавой, влюбились во Дворец Культуры. «Прекрасная архитектура, – говорили они, – что за возвышенность, стиль и красота!» Приказали разрушить высотки, которые еще в двадцатых поставили вокруг Дворца, очистили кусок Средместья и выколдовали три копии здания. Соединенные световыми мостами, они, по задумке эльфов, должны были концентрировать животворящую энергию Солнца.

Дед Роберта родился в 1947-м и старательно сохранял в памяти факты прошлого, а охотней всего помнил те, что были совершенно неприменимы – или оставались без связи с современностью. Когда он увидал четыре Дворца Культуры, скребущие небо своими золотыми шпилями, подвел черту:

– Вот сразу я знал, что эльфы – это жиды и коммунисты[45].

Ошибся ты, любимый дедушка, ох, ошибся… Большинство эльфов перешли в католицизм и участвовали в религиозных практиках ревностней и чаще людей. Да и коммунизм вряд ли был их любимейшей системой, если ими правит король, у всех них есть титулы – как минимум графские, а эльфийские фамилии состояли по меньшей мере из пятнадцати слогов. Такие дела.

Штаб Корпуса охраны внутреннего пограничья размещался в Северном Дворце Культуры. Путь туда не должен был занять слишком много времени.

Роберт покинул «Аппетит Архитекторов» через минуту после Бешки, но увидел только удаляющийся экипаж рикши. Пневматон-привратник, посапывая и посвистывая, подвел Стрелу. Подал ему вожжи. Из зубов и суставов робота постреливали тонкие потоки сжатого воздуха.

Гралевский взобрался в седло и неторопливо двинулся вдоль Кошиковой в сторону улицы Халубинского. Новые подковы стучали по асфальту, конь время от времени негромко фыркал, металлические пряжки пояса позвякивали, ударяя о ствол прикрепленного у седла пулемета.

Для девяти вечера движение было слабым: много пеших, несколько рикш и экипажей. Только на виадуке Роберта обогнал первый пароход. Полз вверх неторопливо, с явным усилием, из трубы его поднимались клубы дыма. На крыше торчал знак клана: «Кот на страже» – сильный магический символ, дающий энергию движителю машины. Воздух вокруг авто легко поблескивал от нанокадабр, все время отслеживающих, чтобы другой сильный магический знак не приблизился к «Коту». Иначе не избежать несчастного случая.

Ездок поспешно направил коня на правую полосу. Его татуировки силы были достаточно сильны, чтобы коллапсировать с нанокадабрами машины, а это обычно заканчивалось для Роберта сыпью… А разве человек, который по-настоящему любит, может ходить с сыпью на спине? И не только там?

Он повернул на Свянтокшисскую, и впереди уже вставали ворота зоны Северного Дворца. Шутки закончились – он вступал на одну из наиболее охраняемых территорий в Польше. Соскочил с коня, согласно процедуре произнес декодирующее заклинание, а когда к нему подошли закованные в сталь и вооруженные мечами стражники, подал им свою идентификационную пластиковую карту.

– Кадет Роберт Гралевский. Меня вызвали.

– Есть подтверждение. Входите, – сказал гвардеец, симпатично улыбаясь. Наверняка был болен.

* * *

Внезапно открывшимся дверям кабинета Огальфина почти удалось рандеву с лицом Роберта. Гралевский в последний момент сделал полшага в сторону. Сперва в коридор выскочили двое полицейских, за ними, ведомый еще двумя, вышел скованный мужчина. Молодой, остриженный налысо, с кудлатой бородой, в ярко-апельсиновой футболке с тремя напечатанными на ней профилями – Ленина, Гитлера, Че Гевары, – над которыми вставало Око Саурона. Узник остановил взгляд на молодом кадете. По какой-то таинственной причине, известной только его больному разуму, решил поделиться с ним своими мыслями на тему мира.

– Прочь монархию! Прочь эльфов! Да здравствует социал-национализм!

Стражники не запрещали ему сеять пропаганду, но решительно направили его в сторону лифта. Роберт вошел в кабинет эльфа.

Когда Огальфин нервничал, говорил он не совсем так, как подобает должности коменданта Корпуса Охраны. И не как подобает его возрасту – а было ему уже четыреста лет.

– Что, уже никого не убивают просто ради денег?! – орал он, прохаживаясь вдоль стены. Мундир его был безукоризненно наглажен, эполеты – сверкающими, а стрелки брюк отутюжены так, словно по ним проехал дорожный каток. Мизерикордия при каждом шаге постукивала о бедро. Ножны со стилетом были золочеными, чудесно украшенными и наверняка стоили целое состояние. У эльфа было гладкое лицо, перечеркнутое морщинками ровно там, где необходимо, чтобы произвести впечатление солидности и опыта. Смолянистые густые волосы коротко пострижены, а острые уши – украшены серьгами звания. Происходил он из одного из наисвятейших родов, что обитали в этой части Европы, родственного с властителями многих прочих стран. Даже когда эльф напивался или ругался, то делал это на высшем уровне.

Во времена Затмения Огальфин командовал Подляским Отрядом. Начал и выиграл четыре битвы. Занял половину Польши, Чехию и кусок Словакии. Теперь командовал здесь, а приступам ярости уступал, лишь когда бюрократия занимала у него больше времени, чем преследование бандитов.

– Трупы, трупы, понимаю, что порой без этого не обойтись. Понимаю, хотя не одобряю и преследую. Секту, зараза, создали, провели ритуальное убийство. А король, да будет он благословенен, мне говорит, что епископа беспокоит подъем интереса к сектам, странным культам и магии! Магии, понимаешь, парень? Это воистину удивительно, что люди интересуются магией… Ох, добрый человек этот наш епископ, воистину добрый, но порой как скажет чего… Говорю тебе, парень, у меня уже план по ритуальным убийствам превысил прошлогодний на двадцать процентов. Или никто уже, черт побери, в этой стране не может совершить простого убийства ради денег? Ну и король, будь он благословенен, жаждет объяснений. И процессов. А я ведь ему этого не выколдую, парень, разве нет?

Огальфин тяжело сел в кресло за своим столом, откинулся, запрокидывая голову на спинку, и принялся таращиться в потолок, словно мог увидеть там что-то новое вместо того же, что и всегда, плафона. А это означало, что фаза возбуждения проходит и что через минуту-другую начнется тяжелая работа. Роберт переступил спящую на полу меморскую черепаху (эльфы любили меморских черепах – очередное доказательство того, что их чувство эстетики обладало своими постыдными пространствами).

– Ты запомнен, – проинформировала черепаха, на миг выставляя голову из панциря. – Реестр: верхняя дельта, черная секция, код шесть-восемнадцать-а, би, пи.

– Как мило с твоей стороны, – ответил Роберт, присаживаясь подле Огальфина. – Что происходит, комендант? Зачем вы меня вызвали?

– Потому что у меня наконец-то есть для тебя задание, о каком ты меня просил. Поездка за город. Мы зарегистрировали эманацию в районе Зоны.

– Что там?

– Артефакт. Спутники выявили его в старом зеленогурском воеводстве. Всего-то десяток-другой километров за Зоной, но уже на пространствах внемагических, контролируемых Маркой. Наверняка какой-то селянин нашел в лесу амулет или ринграф времен Затмения. Или подстрелил зверя, испытавшего влияние Зоны, и теперь у него дома кучка магических костей, накачанных фагами. Эманация не слишком сильная, но наши техники утверждают, что выжмут из того предмета немало силы. Мы должны его добыть, прежде чем противник поймет, что и к чему. Для тебя это прекрасный случай потренироваться в Зоне.

– Какой отряд?

– Пойдешь ассистентом Хардадиана Сильной Руки. Полагаю, ты его пока не знаешь. Прекрасный воин. Прибыл в Польшу три года назад и до этого времени практически все время сидит в Зоне. Даже Варшаву толком не посетил. При случае ты можешь немного подучить его языку. Ну, хватит этой болтовни. Инструктаж через час, отправляешься сегодня.

3

Младшие сестры – они как простуда: всегда пристают не вовремя. Каетан Клобуцкий вполне принимал эту сентенцию, высказанную ему некогда одним из запойных бывальцев трактира «Под Шишкой». Мужчина тот, кажется, говорил о жене, от которой как раз дергал прямиком через поле старостовой капусты. Тут и наткнулся на рвущего зеленые кочаны Каетана. Принеся друг другу взаимные обещания вечно хранить тайны и братство и обменявшись несколькими наблюдениями, касавшимися тягот жизни, оба они занялись своими делами: один – бегством от супруги, второй – как ни посмотри – воровством.

Случилось это три года назад, но с каждым прожитым днем Каетан все сильнее ценил совет опытного мужчины. В остальном время мало что изменило в жизни паренька. Разве что черты отца почти стерлись из его памяти, а мать все сильнее уставала, и ей все сложнее было трудиться на полях. К счастью, он уже подрос и мог помогать ей в поддержке семьи, то есть матери, себя, четырехлетнего братишки Яся и восьмилетней сестры Доротки. Именно той Доротки, появление которой на полевой тропке склонило запыхавшегося Каетана к воспоминаниям и рефлексии.

У него не было времени. Он уже пробежал часть дороги, еще больший кусок ее ждал впереди, а что хуже всего: цель его представляла собою тайну. Бывшую, как оказалось, тайну, поскольку маленькая дотошная Дорота сумела предвидеть, где искать старшего брата. Наверняка следила за ним ранее, когда он ночью выбирался из дому. А может, это лишь случайность? Эта спасительная надежда на миг заглушила беспокойство.

Он остановился, тяжело дыша, глядя на сестру. Она была невысокой и для своего возраста мелкой. У нее были длинные, светлые, заплетенные в косички волосы, грязные ноги, оцарапанные лодыжки и колени. Девочка стояла посреди леса, одетая в серое, многократно стиранное платье, совершенно одна, похоже, дожидаясь именно его.

А у него не было времени. Каетан не мог ею заняться. Не мог взять ее с собой. Не мог и оставлять здесь. Но времени не было. То, что еще недавно казалось шансом найти богатство и дать семье лучшее будущее, теперь оказалось смертельно опасным. Могло принести смерть не только его родным, но и всему селу. Всем. Даже глупой сестрице.

Йегеры искали беглеца.

– Что ты здесь делаешь, Дорка? – спросил он.

– Жду тебя. Пойдем вместе? – Девочка немного шепелявила, поскольку зубы на месте выпавших молочных еще не выросли. Она не казалась напуганной.

– Никуда мы вместе не пойдем! Возвращайся домой! – крикнул он, но, уже произнося последние слова, знал, что совершил ошибку. Губки сестры надулись, на глаза набежали слезки. – Дорка, только давай без рева! – подскочил к ней, обнял. – Ну, не реви, говорю… Мама знает, что ты здесь?

– Откуда бы ей знать, с утра на плантации… Яську взяла.

– А ты не должна сидеть дома? Мама не оставила тебе никакой работы?

– Может, и должна, но как Черные приехали… – Дорота аж вздрогнула, вспомнив йегеров. – Меня бабка тогда и послала в поле, чтобы людям сообщить. Ну а потом я подумала, что ты точно снова в лес пойдешь, как всякую ночь…

– Всякую ночь?! Ночью я сплю!

– Говори-говори! Мама и бабка спят после работы, но я легко просыпаюсь, Кайтек. Не помнишь, как мама говорила, что папа говорил, что у меня сон легкий? Ну так я раза три видела, как ты из дому выходишь, а на четвертый – с тобой пошла. И где-то здесь тебя потеряла. И теперь пришла сюда. Ловкая я, верно? – Обнажила в улыбке свои щербатые десны, а Каетан и не знал уже – сердиться ли ему из-за ее дотошности или из-за своей неосторожности.

– Слушай, Дорка, – сказал через минутку. – Ты не можешь со мной идти. Не можешь. Возвращайся домой.

– И не подумаю! – сказала она спокойно. – Разве что ты хочешь, чтобы все узнали, что у тебя есть тайны!

То, как она выделила последнее слово, убедило Каетана. Его младшая сестра не шутила. Ни капельки.

«Бабы – как простуда. Как уж достанут тебя, – сказал тот встреченный годы назад в капусте мудрец, – так неделю тебя не отпустят».

Парень взял сестру за руку и быстрым шагом направился в глубь леса. Не мог терять ни минуты. Должен был как можно быстрее сообщить Хах-хону о визите йегеров.

* * *

– Сиди здесь и не сходи с места, поняла? – Каетан усадил Дорку на кучу исключительно раскидистых лопухов. – Пусть бы тебя даже мураши стали жрать, пусть бы у тебя свербеть начнет, пусть бы даже пришел сюда маленький пушистый зайчик! Не двигайся!

– Хорошо, Кайтек. – Казалось, будто девочка поняла, что он сказал, а к тому же намеревалась слушаться. Это согласие пробуждало в парне самые дурные предчувствия, но выбора не было. Он присел перед сестрой, положил ей руки на плечи.

– Слушай, Дорка, это не игра: если меня не послушаешь, то с тобой может случиться что-то дурное. И со мной тоже. И с мамой. Будешь здесь сидеть?

– Буду. – Она глянула ему прямо в глаза. Пожалуй, и вправду перепугалась.

– Это хорошо. Я сейчас вернусь. – Он поднялся и осмотрелся внимательно.

– Кайтек?

– Что?

– А если лисичка будет проходить, то я могу шевелиться?

– Нет! – крикнул он. Она еще пыталась с ним спорить, но он не стал говорить о разнице между пушистым зайчиком и лисичкой.

Бегом пересек последний кусок пути. Миновал знакомые деревья, ягодник, поваленный ствол, наконец добрался до лежащего на земле, давным-давно упавшего, нынче подгнившего и поросшего мхом забора. Переступил через него и направился к торчащим из кустов деревянным столпам – похоже, руинам дома, который стоял здесь в былые годы. Может, была это заимка или летний домик богача, а может, военный пост. Это не имело значения, да и названия эти мало что сказали бы Каетану. Домик сдался под напором природы давным-давно, а единственным следом от него оставались лишь обломки стен. Поросли они вьюнками и плющом, словно лес намеревался скрыть руины от любопытных глаз, но все еще не успел спрятать прямоугольник старого пола. Может, трава была здесь менее зеленой, а может – кусты чуть ниже. Хватило, чтобы Каетан, найдя его когда-то, сразу понял, что наткнулся на фрагмент старого мира. Еще большими были его удивление и восторг, когда почти в центре прямоугольника он обнаружил квадратную дыру, ведущую в небольшой подвал. Под землей он наткнулся на сокровища – пустые бутылки, ржавые гвозди, череп какого-то рогатого животного и металлическую кружку. Кружка пригодилась дома, а остальные предметы мальчик обменял на еду. А поскольку было это уже после смерти отца, когда частенько приходилось ходить голодными и ему, и матери, Каетан полагал лесные руины своим счастливым местом.

Оттого ничего странного, что именно сюда он привел встреченное в лесу существо. Верил, что благодаря ему – и, конечно, благодаря этому месту – он сумеет заработать еще немного еды. Но теперь оказалось, что все может закончиться совершенно иначе.

– Хах-хон! – позвал Каетан. – Это я, Хах-хон, ты можешь выйти…

Из входа в подвальчик, скрытого под ветками, донесся шум. Призма травяных зарослей шевельнулась, пододвинулась, и напротив Каетана встал самый странный человек, какого мальчику доводилось видеть.

В Хах-хоне было метр роста, но сложен он был крепко, с непропорционально длинными руками и короткими ногами (за исключением стоп – возможно, если б сложить длину ног и стоп Хах-хона, оказалось бы, что длина конечности у него больше, чем у самых высоких взрослых в селе). Пальцы его крепких ладоней были удивительно длинными и гибкими, снабженные третьим суставом и ногтями с обеих сторон. На довольно-таки уродливом теле сидела круглая голова. Хах-хон был лыс, у него были большие миндалевидные глаза с голубыми радужками, крупный и мягкий, как картофелина, слишком долго лежавшая в подвале, нос. Его большой рот скрывали два ряда светло-желтых сверкающих зубов. В этом случае фраза «солнечная улыбка» становилась буквальной.

Щеку Хах-хона пересекала длинная, незатянувшаяся рана, у него была вывихнута – а то и сломана – левая рука. Он ужасно кривился, когда приходилось ею шевелить.

Он был измученным, если даже и не голодным, то наверняка не сытым, раненым и, пожалуй, просто больным.

Но при виде Каетана он просиял лимонной улыбкой.

– Есть?!

– Еще нет, но знаю, откуда взять.

– Хорошо. – Хах-хон наконец-то выбрался из ямы и подошел к Каетану. Они пожали друг другу руки. Ладонь мальчишки полностью помещалась в лапе гнома. – Но если у тебя нет субстрата, тогда зачем ты сюда пришел?

– Йегры уже знают, что ты здесь. Начнут облаву. Тебе надо бы получше спрятаться!

Хах-хон ответил не сразу. Левую руку поднял к шее, дотронулся до продолговатого металлического кулона.

– Я уже почти готов. Доставь мне, что обещал, и я просто-напросто отсюда сбегу.

– Но ты вернешься и приведешь помощь?

– Я дал слово. Ты ведь помнишь?

* * *

Каетан, конечно же, помнил, что случилось почти неделю назад. Именно тогда он встретил гнома в лесу. Мальчик собирал грибы, как обычно по утрам в эту пору года. Выбирался из дому на рассвете, когда воздух еще оставался влажен, мох покрывала роса, а сквозь дырявую рубаху проникали последние касания ночного холода. К спине у Каетана был приторочен пустой мешок, в руке он держал корзинку. Старая плетенка потрескалась во многих местах, но мать тщательно залатала все дыры, а ручку сделала почти новой – из куска палки и гибких, вымоченных в воде ивовых веток. Корзина-подруга принесла домой не один обед и ужин. Мать готовила грибы разными способами, часть сушила на зиму, а порой обменивала на другие полезные вещи. Многие из села боялись искать грибы. Неумелый искатель мог наткнуться на смерть, в чем жители убедились в прошлом году, когда маленькая Хеленка перепутала гриб с притворившимся им камеликом. Не осталось даже чего хоронить: только куски одежд нашлись подле набухшего клубня твари. Они поступили тогда, как привыкли в таких случаях. Разгребли землю, выковыряли скрытый там корпус, засыпали ветками и сухой хвоей, а после подожгли. Это не вернуло семилетней Хеленке жизни, зато Каетан получил новых клиентов на свои грибы.

Неделю назад он как раз собирался возвращаться домой после удачной грибной охоты, когда заросли за его спиною зашелестели сильнее, чем обычно. Мальчишка бросил корзину на землю так резко, что грибы покатились по мху. Отбежал на несколько шагов, прежде чем оглянулся.

Позади Каетана стояло странное, человекоподобное, но не человеческое существо, одетое в некогда пышные и цветные, а теперь порванные и линялые одежды. Оно не выглядело опасным – да что там, скорее, само нуждалось в помощи. Лицо его было уставшим, покрытым грязью и засохшей кровью. Дышало оно тяжело – как после долгого бега, и при каждом вдохе немилосердно кривилось. Левая рука его странно выгибалась, оно явно берегло ее. В правой руке сжимало какой-то черный продолговатый предмет. Мальчик подумал, что это оружие.

«Я должен сваливать», – мелькнуло у него в голове, но он не двинулся с места, словно чувствовал подсознательно, что странный пришелец не может ему угрожать. Что он не имеет ничего общего с йегерами и их хозяевами, а если уж какое-то имеет – то как раз то, что он тоже от них убегает.

– Помоги мне, – это были первые слова, которые произнесло создание. – Прошу…

Потом он говорил еще о многом – о делах, о которых Каетан и понятия не имел.

Хах-хон происходил из расы гномов, которые обитали в другом мире, отделенном от мира людей. Тут он произнес несколько слов, которых мальчик не понял: что-то об оболочке воображения, магическом осмозе, напоре течений. Народ Хах-хона вел войну с хозяевами йегеров. Балроги напали на мир гнома, как и на человеческий, но наткнулись на куда более сильное сопротивление. Война продолжалась и поныне: кровавая, жестокая, беспощадная. Хах-хон принадлежал к особой группе воинов, которых посылали в мир людей, чтобы шпионить за балрогами. Увы, его схватили и два года держали в плену у йегеров. Несколько дней назад ему удалось сбежать, а при случае украсть и вот этот необычный предмет – тут Хах-хон показал свое наибольшее сокровище: Ключ, который давал возможность проходить барьеры между мирами. Гном хотел вернуться к своим и мог это сделать; вернее, смог бы, если бы кто-то захотел ему помочь.

Ключ принадлежал балрогам, приспособленный к их магии. Хах-хону нужно было его приручить, а для этого ему бы понадобилось больше сил, времени и специальные ритуалы. Он слишком измотался, ослабляя артефакт настолько, чтобы тот оказался невидимым для погони. Гном просил Каетана сохранять тайну и оказать ему несколько небольших услуг.

– Когда я вернусь к своим, то немного отдохну, – говорил он, – а потом навещу тебя. Чего бы ты хотел? Я сделаю все, что в моих силах, что будет в силах моих земляков.

Каетан тогда не ответил. Стоял перед существом, что было с него ростом, – хотя, несомненно, гном был куда старше его и невероятно умнее. Примерно за четверть часа он рассказал Каетану о тайнах мира больше, чем тот сумел узнать за одиннадцать лет жизни. И чего же он, Каетан, мог хотеть? Еды? Оружия? Одежду?

– Я хочу, чтобы ты забрал меня отсюда. Меня и мою семью: маму, бабушку, сестру и брата. Сможешь это сделать? – спросил мальчик, глядя в глаза гнома. Тот не отвел взгляд. Смотрел на Каетана своими невероятными глазами.

– Да. Я могу забрать вас в лучший мир. И сделаю это, клянусь, если только ты мне поможешь.

И мальчик помогал. Приносил травы, что ускоряли заживление многочисленных ран Хах-хона – большая часть их была из-за йегерских пыток. Приносил еду, часто отрывая ту от своей порции. Наконец, он добывал для гнома предметы, необходимые для обряда перехода: кору березы, шкуру собаки, воду из глубокого колодца и еще несколько вещей, таких же странных, нисколько не принадлежащих, казалось бы, к миру высокой магии.

– Странствие между мирами – это не переход через какие-то там ворота, – объяснял Хах-хон, хотя Кайтек не всегда был уверен, что гном говорит с ним, а не с самим собой. – Это, скорее, проникновение сквозь барьер – вроде того, как вода проникает через ткань. Сперва я должен выстроить необходимую основу, которая впрядется в основу твоей реальности. А потому необходимы фрагменты силы этого мира. Потом Ключ позволит мне словно бы раздвинуть нити этой искусственной ткани, превратить плотное сплетение в сеть с крупными ячейками. Сквозь одну из них я и сбегу. Понимаешь?

Каетан не все понимал, но яростно кивал.

Ключ был небольшим продолговатым предметом цвета стали, хотя на ощупь он больше напоминал камень, чем металл. Когда Хах-хон держал его, тот едва выглядывал из его кулака. Странно, что когда он позволил однажды взять Ключ мальчику, то магический предмет почти полностью спрятался в ладони Кайтека – куда меньшей, чем ладонь гнома. На вид Ключ немного напоминал нож, у него была рукоять примерно в половину его длины. Из той вырастал плоский треугольник, не заточенный, правда, по кромкам, покрытый миниатюрными рисунками. Когда мальчик приблизил Ключ к глазам, то заметил маленькие черточки и колечки, которые складывались, похоже, в какой-то узор.

– Вся проблема в том, – объяснял Хах-Хон, – что йегеры высосали из меня силу, вымыли ее из меня, как из распотрошенной рыбины. А потом неделю пришлось убегать через лес, сбивая их со следа и сражаясь с многочисленными опасностями. Мне нужно пару дней, чтобы восстановить силы – так, чтобы я сумел контролировать Ключ.

Кайтек был горд. Он однажды подслушал, как отец разговаривал с другим жителем села. Они говорили о людях, которые живут где-то далеко и сражаются с йегерами. Люди эти настолько сильны, что живут на свободе, а балроги не могут переступить границ их страны. Взрослые говорили об этом шепотом, тайно, сами не до конца веря в повторяемые слова. А тут – на тебе: он встретил такого человека (ну, может, не совсем человека), который происходил из страны, свободной от йегеров, который сражается с ними и которому к тому же требуется его, Каетана, помощь. Как говаривал папа: «Чудо над повислой»[46], хотя ни парень, ни его отец не понимали, кто такая эта повислая и какое чудо может над ней летать.

Так прошла неделя, за время которой Каетан продолжал выполнять свои обязанности по дому и присматривал за гномом. Он не сказал о нем никому в селе, даже матери, а Хах-хон твердил, что ему нужно еще два-три дня, чтобы вернуть себе флуктуации сил, с помощью которых он сумел бы отворить врата. Вот только теперь этих двух дней у него могло и не быть. Йегеры уже встали на след беглеца.

* * *

Но гном совершенно насчет этого не переживал.

– Прежде всего, сохраняй спокойствие. Йегеры не знают, что я тут, иначе бы они меня уже поймали. Эти трое всадников – просто гарнизон заставы, а потому их визит в село – лишь ритуальный контроль. Я слишком хорошо заметал за собой следы, они наверняка ищут меня и у моря, и в горах. Естественно, рисковать не стоит. У нас есть немного времени, но придется действовать быстро. Ты сумеешь найти для меня последнюю составляющую до завтрашнего утра?

– Да, Хах-хон. Вернусь сюда на рассвете, но ты лучше не выходи из схрона.

Гном посмотрел на него, чуть склонив голову набок.

– Вот это да, ребенок заботится обо мне… Лучше постарайся, чтобы с тобой ничего не случилось на обратном пути. А я должен начать ритуалы. Ну, давай, беги.

Каетан развернулся и уже через минуту лесные руины остались далеко за его спиной, укрытые плотным кустарником. Где-то тут должна была ждать его Дорка – разве что ей надоело, или же она увидела лисичку или кролика, или ей захотелось пить, или писать, или она просто решила пройтись.

Как ни странно, она ждала его там, где Каетан ее оставил.

4

«Апач», тарахтя винтами, висел метрах в двадцати над землей.

Эльф выплюнул спичку изо рта и прицепил карабинчик к веревке. Еще раз проверил, как лежит на спине лук, и чуть передвинул притороченный к поясу меч. Втиснул под шлем торчащий краешек уха. Эльфы все делают идеально, как полагается. Или – как им кажется, что это «как полагается».

– Джеронимо![47] – крикнул он поэтому и прыгнул.

Роберт подождал секунду-другую и подошел к порогу кабины вертолета. Выглянул, увидел, что его товарищ уже отстегнулся, схватился за трос и сделал шаг в пустоту.

Амортизировал падение, но все равно почувствовал укол в левом колене. Сразу же отстегнул карабинчик.

– Улетайте! – крикнул эльф в коммуникатор.

– Удачи! – услышали они. Машина развернулась носом на восток и начала удаляться. Скоро став только черной мушкой на синем небе.

– Не люблю, – сказал эльф, но кадет Гралевский не был уверен, говорит ли тот о полетах на вертолете, о прыжке или о пейзажах, что раскидывались перед ними.

Они стояли на песчаном пятачке, со всех сторон окруженном молодняком. От границы леса их отделяло, может, шагов двадцать. Деревья были разноцветными, и Роберту казалось, что некоторые из них шевелят ветвями совсем не в ту сторону, в которую дует ветер. У нескольких были глаза.

– Ну, за дело! – сказал Роберт. Присел, из набедренного кармана вынул небольшой черный предмет. Провел ладонью по земле, просыпая песок между пальцами. Поднял взгляд на эльфа. – И как?

Хардадиан как раз запускал металлический маятник. Несколько секунд внимательно наблюдал за его движениями, наконец кивнул. Нормально. Спутниковое наблюдение американцев подтвердилось. Этот кусок пустой, поросшей обычной травой и кустарником земли не содержал враждебных фагов. Они могут расставлять тут свое оборудование. Гралевский выгреб в земле неглубокую ямку, положил туда черный предмет, засыпал. Поднял к глазам левую руку, подтянул рукав, обнажив браслет, тесно охватывавший запястье, и отпечатал на нем активирующие коды. Земля у его ног задрожала, из нее вылезло шесть тонких прутьев, которые выгнулись вверх, словно ноги перевернутого на спину жука. Роберт снова посмотрел на коммуникатор.

– Есть связь с базой. Еще три минуты.

– Вперед!

И они отправились вперед. Находились в Зоне – необитаемом, уничтоженном краю, через который полстолетия перекатывались регулярные армии и банды мародеров, магические разряды и танковые отряды, бронированные когорты всадников и серые тени разведчиков. Следы старых войн сохранились тут в образе древних созданий, магических полей, подвижных тропок нанокадабр, географических сбоев, ворот в другие Планы. Дополнительную опасность представляли бывшие на этой территории военные отряды. За уничтоженной зоной начинались ленны балрогов и их слуг – Марка. Дальше была Геенна.

Американские шпионские спутники зафиксировали положение артефакта на территории за Одером. Обычно в таких вылазках эльфа сопровождал Георг Баумхен, коммандос из представительства правительства Свободных Немцев, располагавшегося в Варшаве. К счастью для Георга (варшавянки прекрасны, а пиво тут хорошее) и к несчастью для Роберта (по тем же причинам), Огальфин решил в первую дальнюю миссию послать молодого поляка. Американские спутники локализовали артефакт с точностью до пятнадцати километров, что в любом случае было неплохим результатом, помня, что созданные по эльфийским проектам спутники были выстроены из осины, покрытой рунической резьбой, залитой после мифрилом. Когда оказалось, что такие вот конструкции и правда могут находиться на орбите и работать, как минимум трое работников НАСА впали в депрессию, в том числе один – в маниакальную. И все же теперь все усилия промышленности США, ослабленных войнами с канадскими балрогами, концентрировались на том, чтобы удерживать спутниковый мониторинг враждебных колоний на Земле. Союзники благодаря этому получили преимущество над противником и сумели остановить его экспансию. В Европе статус-кво удерживался уже больше двух десятилетий. Все это время йегеры не увеличили своих зон ни в Польше, ни в Бретонии, ни в Падуе. Только на севере они добрались до океана, что сливался в единую акваторию с Балтикой, там, где некогда была Дания.

«Апач» ВП[48] доставил Роберта и Хардадиана так далеко, как только сумел, чтобы их не раскрыли. Поскольку штаб не знал точного положения артефакта, было решено, что лучше послать двух разведчиков, которые сумеют обследовать территорию и обнаружить цель. Они должны были пройти Зоной, избегая как магических эманаций, так и разведчиков врага, а потом уже на оккупированной земле, в Марке, найти артефакт. Когда они найдут, то вызовут помощь, а вертолет из Крепости Глогов будет на месте в течение четверти часа. Достаточно быстро, чтобы йегеры не успели отреагировать и начать бой – что точно случилось бы, если бы выслали отряд побольше. Но решили, что предмет не стоит такого большого риска.

* * *

Тут, в магическом лесу, вел эльф. Они шли быстрым шагом, однако внимательно контролируя территорию. Деревья здесь росли густо, сражаясь за доступ к солнечным лучам. Преимущественно сосняк, но было немало берез, верб и рябин. Под ногами хрустела сухая трава, шевелились заросли папоротника, а порой – густые кусты. Жаркое июньское солнце пробивало листву зелено-желтым свечением до самой земли. В такой лес идешь с семьей по ягоды. Естественно, если ты не слишком любишь свою семью, поскольку этот лес – убивал. Не всегда, но порой. Такая вот игра с вероятностью…

Хардадиан снял лук, Роберт передвинул на грудь «МП-9», выставив переключатель на серию с отсечкой по три патрона. Эльф вел уверенно, но порой останавливался, застывал на момент, чтобы внезапно свернуть, обойти какое-то дерево, яму или поваленный ствол.

Хардадиан не первый раз шел по Зоне, что, естественно, имело немалое значение для безопасности идущих. Увы, магические течения меняли тут не только положение опасных мест, но и топографию. Но лучше частичное знание, чем отсутствие любого, а кроме того, эльф несравненно лучше самого чувствительного к магии человека мог предвидеть и справиться с магическими ловушками.

Чувствительность к магии Роберта составляла восемь и семьдесят шесть сотых по десятибалльной шкале Смита-Коя-Вуйовича, что помещало его в верхние три процента человеческой популяции. Обычно он радовался этому факту. Но не теперь – когда ему приходилось переться сквозь чащу и тащить почти тридцать килограммов оборудования.

Лес, похоже, отвечал взаимностью. От одного из деревьев неожиданно оторвалась зеленая волосатая тень и беззвучно направилась за пришельцами.

Это не было истинное чудовище: можно сказать, оно вообще не было реальным – лишь большая, подвижная трещина в континууме реального мира. Просто блуждающий сгусток магии, что сплел из дегенерированных фагов невидимый скелет, а потом облекся в тело леса: кожух мха, вырванного из земли, сделался шкурой чаротвари, камни – его зубами, а острые обломки веток – когтями. И даже совершенно невинных пауков создание приставило ткать себе круглые сети на месте глаз.

Монстр прыгнул на спину Роберту, растопырив все четыре передние призрачные лапы и распахнув пасть, чья величина или пропорции говорили о том, что лесные фаги наверняка некогда имели близкое знакомство с аллигаторами.

Гралевский почуял, что что-то не в прядке, лишь когда деревянные когти почти коснулись его шеи. Он ушел в сторону, упал на землю, а ствол его автомата уже искал цель. Эльф был быстрее. Место, где еще миг назад находилась голова Роберта, со свистом пронзила стрела, выпущенная из лука Хардадиана. Наконечник серебряно блеснул и воткнулся в паучий глаз твари. Что-то засопело, они услышали треск и грохот, словно ветром сломало дерево.

Чаротварь распалась в воздухе, элементы, из которых состояло ее тело, грянули в землю. Стрела, что, согласно с логикой, тоже должна была упасть вместе с ними или полететь дальше в чащу – исчезла.

Роберт вскочил на ноги. Шепча охранные заклинания, он водил стволом автомата по ближайшим деревьям. Эльф тоже успел наложить на тетиву новую стрелу. Древко лука ярилось красным.

– Дендроиды редко ходят парами, – сказал Хардадиан, опустив, наконец, оружие. – Этот был не слишком опасен.

– Зато ты – был. Хорошо, что я отскочил, а то был бы у меня теперь третий глаз.

– Говорят, запас карман не тянет…

– А вот стрела в голове – вполне, – проворчал кадет, но потом добавил: – Спасибо.

– Вперед, до сумерек мы должны пройти еще семь километров. А можем встретить вещи куда опасней, чем дендроиды.

И правда, в следующие несколько часов Роберт убедился, что эльф был прав. Как оно обычно и бывает с эльфами.

* * *

Этой заставы йегеров не было ни на одной штабной карте. Она вынырнула из-за деревьев неожиданно – высокий деревянный дом, напоминающий мельницу. Вот только по шесть крыльев располагались на каждой из ее стен, и они вращались настолько синхронно, что не цепляли одно другое.

Первым это почувствовал эльф.

– Вот же конское копыто! – Он использовал одно из многочисленных эльфийских проклятий, которые всегда веселили Роберта. По слухам, при королевском дворе была специальная должность Коронного Скандалиста, исключительным заданием которого было придумывать новые ругательства. Ни один уважающий себя эльф не использовал бы другие проклятия, кроме тех, что находились в обязательном словаре. – Конское, как слоновья куча! – Хардадиан продолжил выражать возмущение столь серьезным отходом от плана, каким было присутствие незарегистрированной йегерской заставы. – Когда вернемся, прикажу спецам из астрономического пеленга сожрать собственный салат! Они еще вчера говорили, что у них свежие данные со спутников. Что вообще такое, тарарах вашего деда?!

– Вашу мать, – машинально поправил его Роберт. – Что происходит – и что делаем?

– Гляди! – Хардадиан очертил пальцем контур здания. – Это пограничная застава. Крылья генерируют пространство Кафф’ана, густое от фагов, что твой кисель. Мы не пройдем мимо незамеченными. Тут мы в безопасности, потому что волны Кафф’ана не распространяются среди деревьев, но если мы подойдем ближе, то они нас нащупают.

– Можем его обойти?

– Погоди-ка. – Эльф снял рюкзак, из бокового кармана вынул колечко желтого металла, покрытое сеткой мелких надписей. Надел его на указательный палец, трижды прокрутил влево, дважды вправо, все время нашептывая слова заклинаний. Роберт узнал только первые строчки мантр, открывающих сеанс шпионской магии. Хардадиан пытался проникнуть в пространственную матрицу йегерских фагов, исследовать их напряжение и радиус действия. Это был уже высший уровень, ни один человек, пусть даже владеющий магией настолько же хорошо, как кадет Гралевский, не сумел бы такого сделать. Даже выучись он магическим ассемблерам, управляющим нанокадабрами, даже зазубривай пару десятков лет миллионы формул, которые эльфы учат лет пятьсот – ему не хватило бы сил. Разве что в Варшаве, где естественные градиенты куда выше из-за присутствия тысяч земляков Хардадиана, их оборудования, защитных оболочек и старых нанокадабровых разрядов. Там хорошо понимающие магию люди работали вместе с эльфами, проводили эксперименты, создавали артефакты. Но здесь, на пустынных территориях, вся сила должна идти изнутри накладывающего чары существа. Роберт сумел бы сгенерировать какие-нибудь простые предметы или явления – но столкновение с военной магией балрогов закончилось бы катастрофой.

Хардадиан еще некоторое время зондировал окрестности заставы, а потом молча снял кольцо и упаковал его в рюкзак.

– И что? – спросил Роберт.

– Худо, как в жопе нетопыря. Это сильный генератор. Создает защитную ограду на пятнадцать километров к северу и на семнадцать к югу. А значит, нам придется сделать крюк. При нашей скорости мы потеряем примерно шесть-семь часов.

– Многовато. Вот же неудача, что нам пришлось как раз на эту заставу…

– Как это – неудача? – удивился Хардадиан.

– А ты не подумал, отчего они поставили этот проклятый ветряк как раз на нашем пути? Может, они ожидали, что мы рискнем отправить отряд за артефактом? Может, они уже ждут нас там?

– За это я бы не переживал, – ухмыльнулся эльф. – На самом деле эта застава тут не находится.

– Как это – не находится? А что я вижу перед собой? Киоск с мороженым?

– Это просто иллюзия. Если бы мы вышли из леса в пяти километрах дальше, то все равно увидели бы ее. Она есть всюду, на всей широте ограды, и одновременно нигде. Но если кто наткнется на барьер, то всегда увидит это строение.

– Но это же бессмысленно…

– Что бессмысленно? Почему бессмысленно? – возмутился Хардадиан. – Это как с теми вашими, ну, теми… электронами. Они находятся в каждом месте атомной оболочки лишь статистически. Но когда в нее бьет фотон, то оказывается, что электрон как раз торчит в этой точке. Весь твой мир выстроен из таких абсурдных частичек, а ты говоришь, что честная магическая ограда невозможна! Естественно, если завесу балрогов можно называть честной магической оградой.

– Ладно, и что мы делаем? – Роберт не слишком собирался вдаваться в размышления о квантовой и магической физике. Не понимал ни той, ни другой, хотя обе прекрасно показывали себя на практике.

– Обходить будет слишком долго. Да и этот лес не слишком безопасен. Можем наткнуться на разные препятствия. Насколько далеко мы от цели?

– Последние записи со спутника, какими мы могли воспользоваться, локализовали артефакт за десять километров от этого места.

– То есть примерно пара часов. Вертолет?

– Будет тут через четверть часа после вызова.

– Тогда вопрос: как далеко йегеры? И как быстро нам удастся установить точное местоположение артефакта?

– Ты что, хочешь…

– У нас нет другого выхода. Мы должны проломить забор. А потом бежать так быстро, сколько найдется сил в том благородном месте, откуда растут ноги.

* * *

Окруженные магическими барьерами, эльф и человек крались от дерева к дереву, прятались за кустами, ползли по высокой траве. Роберт, как всегда в подобных ситуациях, чувствовал себя не в своей тарелке – ему казалось, что его прекрасно видно, что стоящее в зените солнце выделяет его фигуру на фоне леса, что он заметен каждому охраннику. Инстинкт солдата заставлял его ждать в полумраке, неподвижно замерев под пологом листвы, маскируя лицо темными полосами. Другая же часть его сознания анализировала действо, в котором он принимал участие как главный актер. От всевидящего глаза их оберегали защитные заклинания – лучше любой маскировки из травы и веток. Но то, что оберегало их в одном спектре сканеров заставы, должно было оставлять отчетливый след в другом. Магическая броня раньше или позже вызовет настолько большую флуктуацию поля фагов, что та обеспокоит стражу. Пока что они приблизились к ветряку на полсотни шагов и все еще оставались незамеченными. Роберт получил еще одно доказательство того, с каким прекрасным специалистом ему пришлось работать.

Чем ближе они подходили к заставе, тем меньше та напоминала ветряк. На первый взгляд крылья ее имели шесть лопастей. Но если всматриваться внимательней, то оказывалось, что их у ветряка лишь четыре, а если смотреть еще внимательней – то три или же снова восемь. Они мерно вращались и были почти негативом настоящей мельницы – не ветер двигал их, а они возбуждали воздух. Сгущение фагов у крыльев возрастало до такого уровня, что порой там материализовались странные формы магических частиц. Чем дальше от ветряка, тем реже были такого рода разряды.

Саму заставу выстроили из черного дерева, лоснящегося, как эбен, без наростов, трещин или дыр от сучков. Идеально ровные, положенные крест-накрест бревна составляли призматическую, сужающуюся к крыше глыбу. На высоте трех метров здание опоясывала галерея – такая узкая, что тот, кто на ней встал, должен был бы прижиматься спиной к стене, чтобы крылья мельницы не отрубили ему нос. Пиноккио не чувствовал бы себя здесь слишком хорошо…

Над галереей – по крайней мере, на той стене, к которой они приближались, – находилось квадратное окно, обрамленное резьбой, что изображала существ с головами, число которых было больше, чем в среднем у земных животных. Других подробностей с такого расстояния было не разглядеть. Отверстие окна было чернее, чем стена, – за ним лежала густая, матовая тьма, обещающая бездны и тайны многомерного пространства, которые вызвали бы трепет научного наслаждения у любого тополога.

Они разделились. Роберт полз вдоль неглубокой, поросшей папоротником колеи, Хардадиан двигался справа от него, короткими перебежками от одних зарослей к другим. Наконец он остановился, дал знак, что дальше нет прикрытия. Снял лук из-за спины. Роберт аккуратно развел траву, прополз еще немного в поисках хорошей стрелковой позиции.

Вдох. Вдох. Вдох. Вдох. Вдох. Боевая мантра. Ритм. Концентрация.

Он произносил заклинания с мерным спокойствием, подчеркивая тоном нужные фразы, чтобы приспособиться к будущему сражению, что вот-вот начнется. Произносил инскрипции на языке, которого не знал и не понимал, заученные наизусть в Академии национальной обороны, вложенные в его сознание годами тренировок, отрепетированные потом практикой многочисленных боевых акций.

Мантры настраивали сознание на единую цель, упорядочивали мысли, отбрасывали прочь ненужные сейчас паттерны поведения и инстинкты. Взводили организм, резко повышая реакцию мышц, проводимость нервов, ясность взгляда. Наконец они выстроили вокруг его тела защитную броню – лучшую, какую только можно вообразить: прозрачную, легкую, не сдерживающую движений, но одновременно защищающую от обычного оружия и от магических разрядов. Роберт был теперь боевой машиной, способной противостоять как человеку, так и йегеру. Бой с балрогами – это дело эльфа. Но они не ожидали присутствия балрогов.

Хардадиан вскочил с земли. Звон освобожденной тетивы был как крик сокола. Серебристая стрела со свистом прорезала воздух, полетев к темному окну на стене ветряка. Эльф послал следом еще несколько стрел.

Первая – сгорела, прежде чем долетела до цели, как и вторая, но третья прорвалась сквозь барьеры и воткнулась в пасть окна. В единый миг ветряк сменил свой цвет на белоснежный, крылья замерли. Взрыв смешался с воплями защитников. Сквозь стены стали проступать фигуры стражников. Человекоподобные энписы Черных, моры, материализовались у подножия крепости. Некоторые, искалеченные взрывом внутри крепости, почти тотчас же распадались.

Те, кто пережил взрыв, на бегу формировали мечи и топоры. Мчались прямо на эльфа. Хардадиан стоял спокойно, раз за разом натягивая тетиву лука, на которой всегда появлялась новая стрела.

Затарахтел автомат. Роберт стрелял короткими очередями. Пули били в грудь энписам, но вред могли нанести только тем, кто почти успел материализоваться. Призрачных ликвидировал эльф.

Ни одно из созданий не сумело добраться до нападавших. Но они и не затем были созданы защитной системой заставы. Они должны были ослабить врага, нарушить и выявить его боевую ауру, разведать, каковы его истинные силы. За спиной умирающих солдат уже материализовались трое командиров, истинных защитников крепости, воинов расы, которую называли панцирями – четверорукие, защищенные магическими доспехами, вооруженные железными топорами. У них были человекоподобные тела, но на головах сверкали целые гроздья темно-синих глаз, похожих на паучьи, складывавшихся в узоры, характерные для каждого из кланов. Те, что находились здесь, были из Миттвохштамм, к которому принадлежала большая часть войск, которые вот уже долгие годы сражались с эльфами и людьми на старой польско-немецкой границе. Возможно, все трое помнили те времена: крови, страха и боли, темные годы, когда Европа превратилась в землю смерти.

Роберт их ненавидел.

Хардадиан отбросил лук почти в тот же момент, когда Роберт сделал то же самое со своим бесполезным против панцирей «МР-9». Вытягивая мечи из ножен, они с криком бросились в атаку. Эльф затанцевал в ловком пируэте, ворвался меж врагов. Словно оказался в самом центре разрушительных механизмов какой-то мощной фабрики – топоры и руки панцирей молотили воздух вокруг, а он уходил от ударов, ловкий и гибкий, на миг расходясь с крушащими ударами смерти. Сам наносил удары быстро и точно, рубя мощные руки, втыкая меч в коренастые тела.

Бой не затянулся. Роберт успел срубить одного из противников ударом по затылку, почти отделив голову от тела. Хардадиан воткнул клинок в череп второго, разбрызгивая во все стороны клейкую жижицу из разрубленных глаз панциря. Третье создание бросилось наутек, но при этом ему пришлось ослабить защитное поле, и эльф коротким заклинанием повалил его на землю и убил.

Ветряк заколебался, а потом исчез, а вместе с ним – и трупы всех энписов. На земле остались лежать только тела трех мертвых панцирей.

– Проход готов, – сказал Хардадиан. Голос его был спокойным, но в глазах еще танцевали искры военного безумия. – Но йегеры наверняка уже знают, что мы здесь. Вперед!

5

На этот раз Хах-хон ждал Каетана. Пустошь на месте дома, что когда-то тут стоял, была расчищена гномом от кустов. По мху бежали борозды – в ладонь шириной, вырытые до самой черной земли; они складывались то в спирали, то в размашистые знаки таинственного алфавита, то в упрощенные фигуры животных. Все линии соединялись посреди поляны, где Хах-хон выложил каменный круг. Камней было двадцать четыре – самый большой размером с голову ребенка, самый маленький – с кулак.

Гном объяснил мальчику, что тропки, вырытые во мху, наполнят камни энергией земли, а та, сконденсировавшись на уложенных внутри круга предметах, позволит Ключу открыть ворота в родной мир гнома.

Предметов было пять. Кроваво-красный кристалл, амулет гнома, помнящий дорогу домой. Свиток пожелтевшей бумаги, покрытый черными знаками – формулами, которые позволяли снимать очередные завесы, разделяющие реальности. Ветка дуба, собирающая силу растений. И кость оленя, дающая силу животных.

Сам Хах-хон неподвижно сидел в выстроенных им межмировых вратах. Поджав ноги, чуть наклонившись вперед, он опирался длинными руками в землю. Глаза его были закрыты, а ртом он тяжело хватал воздух. Казалось, он одним усилием воли сдерживал не меньше чем три землетрясения с бурей в придачу.

– Ты принес это, парень? – спросил гном, не открывая глаз.

– Принес, – сказал Каетан, медленно приближаясь к гному. Он шел осторожно, стараясь не наступать ни на одну из проведенных во мху линий. Решил, что если уж что-то там этими линиями течет, да к тому же совершенно невидимо, то лучше не касаться этого «что-то там» босыми ногами. Он добрался до границы каменного леса. Теперь заметил, что в левой руке Хах-хон держит Ключ Перехода.

– Это хорошо. – Гном открыл глаза, как всегда навыкате, но теперь в них светилась горячка. – Приближается подходящий момент.

– Йегеров в селе нет. Наши только собираются. У тебя есть время.

– Дай мне яйцо! – Хах-хон протянул руку в сторону Каетана.

– Но… – заколебался мальчик. Он не хотел входить в каменный круг. Стоял около него, переступая с ноги на ногу и не в силах решиться на первый шаг.

– Ты боишься? – На лице гнома появилась улыбка.

– Я? С чего бы? Не боюсь! – Каетан мужественно выпятил грудь, но с места не сошел.

– И хорошо, что боишься, парень. Тут сплетаются нити магии, а ты ею не владеешь. К тому же у меня нет собственного Ключа, а есть только это. – Он приподнял на раскрытой ладони магический артефакт. – Его сделали те, кого ты зовешь балрогами. Я должен подстроить под него ауру моего мира. Мы бы разговаривали иначе, если бы эти сволочи не отобрали мой Ключ. Поверь, в ином случае… Ну ладно, подай мне его.

Каетан сунул руку в карман и вынул куриное яйцо, завернутое в сено. Он не понимал до конца, зачем оно нужно (Хах-хон говорил что-то о мистерии возрождения, о скорлупе мира и калибровке эктоплазмы). Ради яйца парню пришлось отправиться в рискованную вылазку в соседский курятник. За воровство можно было получить десяток розог.

Наконец Каетан перенес одну ногу через круг камней. Осторожно опустил ее, словно проверяя, не провалится ли в кипяток. Не ощутил никакой угрозы. Тогда он смелее вошел в круг, подошел к Хах-хону и отдал тому яйцо.

Гном взял его, миг-другой взвешивал в сжатой руке. А потом резким движением сунул в рот и раскусил.

В мальчика вдруг ударила волна тепла. Перед глазами зарябило, окружающий мир начал менять цвет, словно обезумев, и только теперь Каетан почувствовал разрывы в течениях силы, в потоках магической энергии, которые текли отовсюду прямо к гному, одновременно проницая и его, Каетана, тело. Он покачнулся и упал бы, если бы его не остановила рука Хах-хона.

– Мне очень жаль, увы… увы… – сказал гном, а с уголков рта его стекала липкая, переливающаяся всеми цветами радуги жидкость.

* * *

Хардадиан вдруг остановился. Задыхающийся Роберт встал рядом, опершись о ствол дерева и чуть наклонясь. Тяжело хватал ртом воздух. Только через миг пробормотал:

– Уф-ф, спасибо…

– За что спасибо? – спросил эльф. Тон его голоса не понравился Роберту.

– За передышку.

– Я не передыхаю. – Хардадиан тоже успокоил дыхание. Выровнялся, почти привстав на цыпочках, вытянув шею, словно к чему-то принюхиваясь. – Я чувствую сильную магию. Ритуал! – прошептал. – Но это невозможно…

* * *

Далеко на западе загорелись красные крыши башен йегерской крепости. Тень, маячившая неподалеку от села, начала густеть. Драконы тьмы распахнули пасти, и черные всадники вылетели на дорогу на своих паученогих конях.

* * *

Хардадиан крутил в руках вынутый из рюкзака медный щит, инкрустированный благородными камнями. Всматривался в их вспышки, кончиками пальцев проверял температуру.

– Мы этого не предвидели… – прошептал.

– Чего?! Да говори же!

– Это не обычный артефакт, не какой-то забытый на поле боя амулет наших вождей, не кость измененного магией животного. Он возник не здесь, на Земле. Это Ключ Перехода, открывающий врата между мирами, мощный и страшный предмет. И кто-то, кто им завладел, начал ритуал перехода. Он все время скрывал от нас и йегеров силу предмета, которым обладал. Он должен быть сильным магом. Мы не встретим там человека, Роберт.

– А кого встретим?

– Не знаю. Пока не знаю.

* * *

– Мне жаль, – повторил гном и потянул ошеломленного Каетана к себе. Его руки сомкнулись на шее мальчика. – Это не моя магия. Мне не хватит силы. Яйцо дало мне жизнь. А ты должен отдать последнюю часть: смерть.

* * *

Йегеры галопом промчались сквозь село. Следом за ними плыла волна огня и крика. Непослушные будут наказаны. Ordnung muss sein[49].

* * *

Кайтек почувствовал руки гнома на своем горле. В первый момент воспринял это пассивно. Удивление и страх почти парализовали его. Он чувствовал тяжесть тела, прижимавшего его к земле, и знал, что его дыхание прерывается, но не мог пошевелиться. Длинные костистые, с двойными ногтями пальцы гнома воткнулись в его кожу. И именно эта боль возвратила мальчика к жизни.

Он попытался оттолкнуть Хах-хона. Ему не удалось, но хватка на шее чуть ослабла. Каетан понял, что гном, хотя старше и мудрее, не настолько уж и сильней его.

Тогда он дернулся резче, начал бить ногами, рукой отталкивая лицо нападавшего. Помогло только немного, потому что Хах-хон снова навалился на него. Усилил хватку, и мальчик почувствовал, что теряет дыхание. Теперь уже только отчаянно пинался и бил, дергал гнома за волосы, отталкивал. Но он слабел, ему все сильнее не хватало воздуха.

Он умирал.

Но Хах-хон спешил. Решил, что жертва не станет больше сопротивляться. Решился чуть изменить хватку. На миг ослабил нажим.

Глоток воздуха был для Каетана, словно дар жизни. Он дернулся, ерзанул, изо всех сил ударил головой в лицо гнома. Должно быть, попал по глазам, потому что создание взвыло от боли, на миг потеряв свое превосходство. Мальчик ударил гнома еще раз, столкнул с себя, вскочил на ноги.

Перепрыгнул каменный круг, ощутив еще прикосновение рук Хах-хона, пытающихся его схватить. Каетан споткнулся, но сумел сохранить равновесие. Помчался прямиком в лес, машинально направившись к селу. Не оглядывался, но слышал позади яростное сопение, треск веток под ногами, перестук пяток. Ветви хлестали по глазам, а каждый корень, каждая яма или лужа могли стать смертельной ловушкой. Хватило бы и одного невнимательного шага…

Он бежал долго, прежде чем понял, что его уже никто не преследует. Словно не в силах в это поверить, он не остановился сразу, просто немного замедлил бег. Наконец оглянулся. Вытирая рукавом текущий пот, только сейчас почувствовал, насколько сильно болит его шея. Прошелся по ней ладонью, но крови было совсем немного. Лес казался тихим и спокойным. Безопасным.

Каетан решил, что не может верить этому впечатлению. Снова побежал, разве что медленнее. Остановился, лишь когда добрался до села.

Направился прямиком домой. Он должен был как можно быстрее рассказать матери о том, что случилось. Хах-хон, возможно, и был врагом йегеров, но он был и противником людей. Страх, вызванный нападением, и усталость от бегства начали уступать место злости. Гном его обманул. Наобещал так много, дал надежду вырваться из этого кошмара, шанс на сытую жизнь – для него, для матери, для Дорки. Для всех. Ох, пусть бы только до него добрались йегеры, пусть бы поволокли в свою крепость, пусть бы отомстили карлику-приблуде за его, Каетана, обиды!

* * *

– Я потерял сигнал. – Хардадиан бессильно развел руками.

– Как это?

– Как? Неожиданно. Просто потерял. Похоже, ритуал прервали.

* * *

Но сначала нужно было придумать какую-то сказку для матери. Он ведь не мог признаться, что столько времени помогал Хах-хону. За такое могло пасть страшное наказание, и не только на него, но и на все село. Сколько уж раз йегеры вырезали семьи за грехи отдельных людей, за мелкие провинности, глупости – за то, что те владели запретными предметами, за то, что мало трудились, за невежливое слово. А он, Каетан, помогал их врагу, беглецу, делал это, несмотря на прямой запрет йегеров! Это не могло закончиться добром. Тем более что гном под пытками наверняка расскажет все об участии Каетана. Тогда, может, лучше не сообщать йегерам о беглеце? Может, сами жители села должны найти его и убить, а потом показать хозяевам труп?

Так или иначе, но он должен был сперва обо всем рассказать матери. Пусть уж она решает, что делать дальше.

Входя на подворье, он еще раз отер лицо рукавом, поправил рубаху. Когда идешь решать важные дела, то нужно и выглядеть прилично – этому он за одиннадцать лет своей жизни вполне научился.

Каетан быстро прошел посыпанным подворьем, открыл дверь. На самом деле только сейчас – когда ощутил теплый, знакомый запах родного дома – он почувствовал себя в безопасности. Все напряжение сошло с него, он был готов рассказать правду.

– Мама, – начал он, – случилось кое-что…

– А, это ты. – Мать, похоже, не услышала его первых слов, не заметила следов схватки на его шее и лице. Она сидела, повернувшись боком к двери, за черным от старости столом. На столешнице лежал кусок материала, а на нем – темные комья. Мать аккуратно разделяла их ножом на несколько кучек. Делала это так старательно, словно хотела, чтобы в каждой оказалось поровну бурых зернышек.

– Посмотри, я добыла для вас немного сахара. Дорка обрадуется.

– Мама…

– Кстати сказать, Дорка… Она тебя встретила?

– Дорка? Меня? С чего бы?

– Ну, она сидела тут со мной, но заскучала и сказала, что пойдет к тебе. В лес, ну! Сказала, что знает дорогу и что ей известно, где ты. Вы не встретились? Что случилось, Кайтек? И что это за раны на шее? Кайтек?! Кайтек!

* * *

Они почти успели. Когда выбежали на лесную поляну, увидели ауру, окружавшую низкую сгорбленную фигуру. Гном стоял на коленях с воздетыми к небу руками. На шее его висел Ключ Перехода. Гном выкрикивал последние слова заклинания. Руки и лицо его были красными от крови.

Он тоже заметил их. На короткий миг взгляды Хах-хона и Роберта встретились. Мужчине даже показалось, что гном слегка ухмыльнулся. А потом – исчез.

– Кто это был?

– Тот, кого я тут не ожидал увидеть. Следопыт. Гном. Сильный воин. Они умеют странствовать между Планами. Не служат никому, только себе.

– Откуда он здесь взялся?

– Не знаю, зачем он прибыл, но наверняка скрывается от йегеров.

– Мы пойдем за ним в погоню, рыцарь Хардадиан!

Эльф вздрогнул, пораженный тоном Роберта. Никогда ранее он не слышал в нем такой твердой и опасной ноты.

– Я хочу отправиться за ним!

– Это рискованно. У него большая сила, быть может, даже большая, чем моя. Но почему… – Хардадиан замолчал, потому что внезапно увидел то же, что Роберт заметил уже раньше. Кровь на русых волосах. Порванную одежду. По щеке мертвого ребенка полз черный жук.

– Я хочу! – повторил человек.

– Так и сделаем! – кивнул эльф.

* * *

Лес умирал там, где пролетали скакуны йегеров. Пространство вспухало от магических разрядов. Началась передача.

6

– Мане карата, мане теволь, кадам кадам. – Глаза эльфа засияли. Поток света принялся пожирать тьму, как белый червь. Сияние заплеталось в сложные узоры, шло слоями и раздавалось в стороны, вырезая во тьме сверкающую структуру. Выталкивало черноту из света, открывая место дню.

Хардадиан стоял неподвижно, выставив перед собой ладони – из них текло сияние: многоцветное, переливчатое, пенилось под пальцами, разбрызгивалось фонтанами света. Круг жара рос с каждым мгновением.

И вдруг лес куда-то исчез. Они были в другом Плане.

Стояли посреди равнины. Желтая земля до самого горизонта была покрыта легионами синей травы, что мягко волновалась под порывами теплого, но резкого ветра. Вдали Роберт заметил спутанные абрисы странных деревьев, а еще дальше – стройные башни, что выстреливали в небеса. Растущие прямо из земли, не окруженные никакой стеной или меньшими строениями, они высились над равниной – красные, выгнутые, выкрученные. Они то поддерживали друг друга, то отдалялись, оставляя между собой заглаженные промежутки, то раздувались, то худели, протягивали друг к другу руки мостов, смотрели друг на друга черными дырами окон. Но даже с такого расстояния человек замечал подтачивающую их ржавчину энтропии. Окна были выщербленными, лестницы – растрескавшимися, в остроконечных крышах зияли дыры, разорванные полуарки вели в никуда.

– Это руины города Ольмех, Королевства Перевала, перекрестка миров, – сказал Хардадиан, а его тень упала на Роберта. Тот поднял взгляд и задрожал. Куда-то исчез стройный, одетый в военную униформу эльф-разведчик. Напротив него стоял мощный воин в радужной сияющей броне. На доспехе сверкали родовые цвета, кармазинный плащ лежал на плечах, стекая до самых колен. Лук эльфа казался вдвое толще, чем ранее, а вынутый из ножен меч пульсировал красным.

Небо над их головами было черным, будто смола.

– Там! – Хардадиан указал мечом, и теперь Роберт заметил небольшую фигурку. Беглец несся к руинам башен. – А они – там. – Клинок передвинулся по линии горизонта.

Кадет напряг зрение, но только через некоторое время сумел их увидеть: черные фигуры на фоне чуть более светлого неба. Три скакуна йегеров шли галопом – привычно-странно, со всадниками, что низко наклонились в седлах. Погоня хотела перерезать дорогу беглецу, прежде чем тот достигнет подножия башен.

– Увеличь силу! – приказал Хардадиан, все еще не двигаясь с места. Роберт закрыл глаза и принялся повторять слова Третьей Боевой Мантры. Почти чувствовал пульсирующий в венах поток нанокадабр. Мозг запускал процедуры, а сердце разгонялось куда сильнее, чем обычно. Мантра наполняла его тело и волю.

Эльф прошептал короткое заклинание. Ветер ударил Роберту в лицо, а когда человек открыл глаза, то увидел, что стоит прямо напротив беглеца, а за спиной у него – гигантские башни Ольмеха. Со стороны приближались йегеры.

Гном не сразу понял, что у него появились новые враги. Ведь еще миг назад он был уверен, что ему удастся достигнуть башен, в чью тень йегеры не решатся вступить и где он проведет вторую часть ритуала. Теперь же дорога к укрытию была закрыта.

Но он не колебался. Не притормаживая, принялся выкрикивать заклинания. Одежда спала с него, словно шкура с линяющей змеи. Остался только повешенный на шее кусок ремешка с привязанным к нему серым продолговатым предметом. Тело гнома начало принимать боевую форму.

Хардадиан прыгнул в его сторону, рубя мечом густой воздух Плана Ольмех.

Йегеры приближались. Роберт передвинул автомат на живот. Ствол плюнул огнем. Пули резали каналы в густом воздухе, словно древоточцы в древесном стволе. Но чем ближе к йегерам, тем медленнее пули пробивались сквозь пространство. Ни одна не долетела до всадника или до скакуна.

Черные скакуны вытягивали шеи, на месте их голов пульсировали склизкие глыбы, вились лоснящиеся красной мокротой отростки. Из их глоток вылетал мерный, волновой рык: рык хищника, микшированный с гневным гудением осиного гнезда.

Йегеры сжимали в руках свое оружие – топоры на длинных, чуть выгнутых рукоятях, с несимметричными, щербатыми и покрытыми ржавой грязью остриями. Из их глаз, занятых симбионтами, били потоки тени, словно кто-то включил фонари, которые дают не свет, а поглощение его. Они кричали, выплевывая орды темных энписов, создавая себе армию помощников, многоглавых монстров, что состояли главным образом из зубастых пастей, ядовитых шипов и фосфоресцирующих глаз.

Хардадиан лупил в мор из лука, несколько их пало от пуль, но остальные ползли сквозь воздух, поддерживаемые потоками черного света, выбрасываемого их хозяевами.

Они приближались. Земля дрожала, проникая в тело, разнося боль и холод.

Роберт отбросил автомат и выхватил меч. За спиной он чувствовал волну странного жара, словно стены мертвого города хотели влить в него остатки своей древней силы. Когда на Роберта наезжал первый йегер, тот ждал до самого конца. Чувствовал уже движение воздуха, вдыхал терпкую и опасную вонь всадника, почти видел заглаженную головку симбиотического червя в визоре шлема всадника. Отпрыгнул в сторону, размахнулся и изо всех сил рубанул по тому, что было головой коня. Краем глаза он увидел опускающийся топор второго йегера.

Гном, что мчался на Хардадиана, сделался подвижной скалой – большой, мощной и опасной. Он вырос, вспух, затвердел. Его руки и ноги превратились в тесаные колонны, грубые пальцы – в острые сталактиты, а глаза стали двумя дырами, проделанными в гранитной глыбе головы. Мощные ноги проваливались в землю на каждом шагу. У него не было оружия, но он молотил лапами, стараясь попасть и раздавить эльфа. Хардадиан ловко избегал ударов, рубил мечом, раз или два даже задев гнома. Но казалось, что тому наплевать на раны – продолжал напирать, как бульдозер, жаждущий добраться до руин очередного дома. Когда йегер наехал на него с тылу и ударил топором в затылок, гном только встряхнулся и одним движением лапы оторвал черную башку йегерского скакуна. Не стал даже добивать поваленного на землю врага, оставив его за спиной. Снова навалился на Хардадиана.

Топор опускался все быстрее, и Роберт понял, что не успеет уклониться. Но в этот миг Хардадиан сумел сплести защитный лимес и окружить им своего товарища. Топор скользнул по этому искажению пространства и разминулся с человеком. Охранный лимес разлетелся вдребезги от силы удара, но выполнил свое задание. Инерция удара потянула йегера с седла. Роберт ударил мечом по вытянутой руке, отрубая ее от тела. Скулеж ударил в стену башен, отразился от нее, затанцевал в пустых галереях и вернулся к человеку как подтверждение хорошо сделанной работы.

Еще один удар Хардадиана вошел в тело гнома. Хах-хон не обратил на это внимания, ухватился за меч и, невзирая на то что клинок режет ему пальцы, резким рывком притянул противника к себе. Запульсировали, сталкиваясь, защитные поля, но гном не дал Хардадиану времени произнести более сложные заклинания. Ударил его наотмашь и расставил длинные жала пальцев, втыкая их в лицо эльфа.

Роберту показалось, что время замедлилось. Он видел последнего из йегеров, что пытался выплюнуть из себя боевых энписов, видел мятущегося в конвульсиях искалеченного скакуна, видел падающего на колени безвольного Хардадиана.

Роберт рубанул последнего йегера в то место, где у нормального человека была бы шея. Черная голова качнулась, а потом соскользнула с тела, хотя открытый рот ее все еще выплевывал сгустки темноты. Не обращая внимания ни на что, Роберт бросился к эльфу. Его остановила одна из йегерских мор: темно-синяя рыбоподобная тварь с тремя мордами; энпис как раз растворялся в воздухе после смерти своего хозяина, но все еще оставался достаточно реальным, чтобы пытаться сражаться. Тварь билась на земле, яростно лупила в нее мордами и хвостом, чувствуя, что ее вот-вот поглотит небытие. Напряглась, выгнулась и изо всех сил ударила человека. Острые как кинжалы зубы пробили штаны, стальные челюсти сжались на бедре. Роберт с криком упал на землю. Смотрел.

Пять длинных когтей воткнулись в лицо эльфа, раздавили его нос, выкололи глаз, проникая в мозг. Смертельный стон Хардадиана звучал одновременно с торжествующим рыком Хах-хона.

А потом все и случилось. Умирающий эльф в последней смертельной конвульсии вытянул руку и сорвал с шеи гнома серый амулет. Мертвые пальцы сжали Ключ.

Небо снова сделалось синим. Исчезли башни, желтая земля и энписы. Они снова были на лесной поляне, среди поваленных деревьев, разбросанных камней, трупов йегеров и их скакунов. Гном – теперь в своей обычной форме – все еще стоял над мертвым эльфом, а лицо того было просто красной бесформенной массой.

Хах-хон уже отряхнулся от удивления. Припал к Хардадиану, дернул Ключ, выкрикивая последовательность заклинаний.

Роберт пытался броситься в его сторону. Застонал от боли, когда оперся на раненую ногу. Проколотые мышцы не удержали его тела, и человек упал на землю. Сломанная кость пробила кожу. Он машинально притронулся к бедру ладонью и почувствовал теплую липкость крови. Роберт пытался встать, но оперся на мох, сейчас странно мягкий и пахнущий. Боль на миг отобрала сознание. А потом он снова пришел в себя. Солдат видел, как гном чертит Ключом в воздухе Мантры Открытия, слышал, как он произносит конечные формулы церемонии. Он понимал, что не успеет. Гном снова сбежит от него в другой План, на этот раз используя для ритуала смерть эльфа.

И вдруг застучал «МР-9». Пули прорезали обычный, а не магический воздух с привычной своей скоростью. Большая часть не попала в цель, режа листву близких деревьев, отбивая куски коры, втыкаясь в стволы, в землю, рубя папоротники. Но остальные выписали на спине гнома кровавую полосу, ударили в его тело с глухим хлюпаньем, заставляя того начать жуткий танец безумной марионетки.

Хах-хон замолчал и упал. Мертвая рука выпустила Ключ Перехода, который покатился в мох.

Роберт с трудом перевалился на бок. Увидел маленького светловолосого мальчика лет, может, десяти, который сжимал в руках черный автомат.

– Это тебе за Дорку. Это за Дорку! За Дорку! – крикнул мальчик, а потом бросил автомат на землю. Упал на колени у тела мертвой сестры, но не пытался к ней прикоснуться. Кажется, он плакал.

* * *

Крик этот пульсировал у Роберта в ушах, когда он полз к телу Хардадиана и когда запускал спасательный сигнал. Не заглушил его даже рокот вертолета, возбужденные голоса коммандос из спасательного отряда, мерная пульсация искусственных легких, которые закачивали в Гралевского животворящий кислород.

Он лежал на полу «Апача», пассивно отдавшись в руки солдатам, оказывавшим ему первую помощь. Разве что пытался погладить по голове шмыгающего носом мальчишку, который сжимал в руках Ключ Перехода. Когда же Роберт, наконец, провалился в сон, ему снилась Бешка.

Они летели на восток. В Польшу.

Примечания

1

Порядок должен быть (нем.).

2

Банах Ст. (1892–1945) – польский математик, один из лидеров Львовской математической школы.

3

«Кресами» в польской традиции назывались восточные окраинные регионы Второй Речи Посполитой, находящиеся сейчас в границах Украины.

4

Незаселенная земля, пустоши (древнегр.).

5

Имеется в виду оружие с коротким расширяющимся дулом; часто использовалось в абордажных боях во времена парусного флота.

6

Центральное следственное бюро (Centralne Biuro Śledc-ze) – структура польской полиции, созданная для борьбы с организованной преступностью.

7

Vergeltung – возмездие, покарание (нем).

8

«Демон движения» – один из наиболее известных рассказов Ст. Грабинского, писателя-визионера и родоначальника литературы ужасов в Польше.

9

Пекином в Варшаве иронично называют Дворец Культуры и Науки, построенный в 1952–1955 гг. сталинскими инженерами (по аббревиатуре польского названия здания: PKiN – Pałac kultury i nauki); в довоенной Варшаве так назывался и большой доходный дом, в котором располагались бордели.

10

Горы в Польских Татрах высотой до 2500 метров.

11

Имеется в виду пиктограмма Варшавского восстания, представляющая собой соединение двух букв: «P» и «W», вместе напоминающих якорь.

12

В романе «Выход из тени» Я. Зайделя (1983) рассказывается об оккупации Земли пришельцами из космоса; проксы оккупируют Землю под предлогом защиты от других инопланетян, элгомаев. На самом же деле проксы обманывают землян, а никаких элгомаев нет.

13

Военно-техническая академия им. Ярослава Домбровского, армейский ВУЗ в Польше.

14

В нашей реальности в Лабендах (территориально примыкающих к Гливице) производятся польские боевые машины и танки.

15

По именам трех польских математиков – Мариана Раевского, Ежи Ружицкого и Генриха Зыгальского, – разгадавших механизм (и принцип шифрования) немецкого шифровального устройства «Энигма».

16

В Ченстохове находится самая известная святыня Польши – икона Богоматери Ченстоховской; в Вадовице родился и провел детские годы Кароль Юзеф Войтыла, более известный как Папа Иоанн-Павел ІІ.

17

Все три писательницы известны своими детскими и подростковыми книгами.

18

Образ из стихотворения «Сила вкуса» Збигнева Герберта, знаменитого польского поэта и эссеиста.

19

По́тлач (на языке нутка – дар) – обычай ряда индейских народов северозападного побережья Северной Америки, демонстративное раздаривание и уничтожение человеком материальных ценностей в присутствии специально приглашенных гостей, сопровождаемое обильным пиром.

20

Религиозный гимн, который после установления независимости Польши в 1918 г. некоторое время конкурировал с «Маршем Домбровского» за право быть государственным гимном; назван по первым словам: «Боже, что Польшу долгие эры / Славой и мощью Своей окружал…» Иногда, по ассоциации с британским гимном, на русском языке называется «Боже, храни Польшу».

21

Песня «Стены» («Mury») Я. Качмарского (1957–2004) – написана в 1978 г. и долгое время была неформальным гимном демократической оппозиции в Польше; припев ее звучит следующим образом: «Зубы решеток вырви у стен! / Клетки ломай, оковы рви! / Пусть стены рухнут, рухнут, рухнут, / Похоронят старый мир» (пер. А. Базилевского).

22

Юзеф Сава-Цалинский (1736–1771) – сын раскаявшегося вождя гайдамаков, польский военный деятель, один из видных участников Барской конфедерации, объединения польской аристократии для борьбы с российскими силами, чье поражение закончилось Первым разделом Польши. Ринграф (горжет) был одним из символов Барской конфедерации (наряду, например, с шапкой-конфедераткой).

23

Аббревиатура от «Отделение реанимации и интенсивной терапии».

24

Имеется в виду характерный шрифт, использовавшийся «Солидарностью» во время стачек и выступлений в 1980-х гг.

25

Сосабовский С. Ф. (1892–1967) – бригадный генерал, участник борьбы Польши за независимость, во время Второй мировой войны – один из создателей Первой парашютной бригады в польских частях, создаваемых после оккупации Польши в Британии; бригада принимала участие в битве за Арнем.

26

ORP «Орел» – легендарная польская подлодка, совершившая побег из Таллина, куда она была интернирована с началом Второй мировой войны, и дошедшая до британской военно-морской базы Росайт, пробыв в пути сорок четыре дня (перед интернированием и после побега «Орел» получил ряд повреждений); была включена в состав Королевского флота, совершила несколько боевых выходов (в том числе и с удачным потоплением немецких целей), но в начале июня 1940 года таинственно исчезла и не найдена до сих пор.

27

От нем. «Heimat» – «родина».

28

От старопольск. «glejt» – «верительная грамота»: документ, выдававшийся верховной властью и подтверждавший полномочия предъявителя.

29

Йомсборг – легендарная крепость братства йомсвикингов, существовавшая в устье Одера в Х–XI веках. Место ее реального существования на сегодняшний момент не найдено.

30

Церковь и часовня тамплиеров – достопримечательность в Витнице и сегодня.

31

«Кресами» (дословно: «краями», «пределами») в Польше традиционно называют территории, потерянные или недавно приобретенные Польшей («Восточные Кресы», например, это Львов и Западная Украина).

32

Перечислен эдакий малый джентльменский набор «польскости»: Ченстохова – центр польского паломничества, поскольку в городе с конца XIV в. хранится (в Ясногорском монастыре) чудотворная икона Божьей Матери; Грюнвальдская битва 1410 г. – решающая битва поляков против Тевтонского ордена; Ромуальд Траутгутт был провозглашен диктатором во время восстания 1863 г. в Польше и остается одним из наиболее известных героев польской освободительной борьбы; 11 ноября – день независимости в Польше: 11 ноября 1918 г. Польша снова после 125 лет Разделов была провозглашена независимым государством.

33

Энписы – от NPC, термина, обозначающего в ролевых играх персонажей, которыми управляет не игрок, а компьютер или мастер.

34

Из стихотворения «Патриотам Польской Короны и Великого Княжества Литовского» Ю. Бака (1707–1780), литовского шляхтича, миссионера-иезуита, одного из наиболее известных поэтов польского барокко.

35

Новая Айя-София (греч.) – имеется в виду христианская святыня в Византии/Стамбуле.

36

Высшая военная награда Польши, установленная в 1792 г. последним королем Польши Станиславом Августом Понятовским и восстановленная с 1919 г., после возвращения Польшей независимости. Вручается исключительно в военное время (или в пятилетний срок после окончания военных действий).

37

Булак-Балахович Ст. (1883–1940) – белорусский и польский военный, до революции – кавалерийский командир Российской императорской армии, потом – в армии Юденича, с 1920-го – командир Добровольческой Союзной Армии, состоявшей из белорусов и украинцев; в 1920-м – провозгласил Белорусскую республику (просуществовавшую всего несколько дней).

38

Она же – Богоматерь Остробрамская, находящаяся на городских воротах Вильнюса, известнейшая католическая святыня Литвы.

39

Оссендовский Ф. (1878–1945) – польский ученый, путешественник и писатель, родившийся в царской России, в Гражданскую войну работавший с Колчаком, позже выполнявший поручения барона фон Унгерна; автор более чем 70 книг; был известен антикоммунистическими взглядами, а после его смерти в Варшаве советская контрразведка провела эксгумацию его тела, поскольку подозревала, что он мог скрыться.

40

Речь идет о Язэпе Лёсике (1883–1940) – белорусском общественном и политическом деятеле, лидере Белорусской социал-демократической партии, ученом-лингвисте. Лёсик был одним из инициаторов создания Белорусской Народной республики (1918).

41

У с. Клушино под Смоленском в 1610 г. польская армия под предводительством Ст. Жолкевского разгромила войска Д. Шуйского, превосходившие число поляков почти в пять раз.

42

Молодежная организация в Польше, похожая на скаутскую.

43

Польский вариант чизкейка.

44

«Ломаный крест», т. е. свастика – в том числе и как старый солярный символ времен язычества.

45

Дворец культуры и науки был построен в 1952–1955 гг. как подарок Советского Союза для ПНР и долгое время воспринимался варшавянами как образец безвкусия и бравурности.

46

Имеется в виду «Чудо над Вислой», как в польской культурной памяти называется Варшавская битва (13–25 августа 1920), в результате которой польскими войсками были разгромлены превосходящие силы Красной армии под командованием Тухачевского и сохранена независимость Польской республики.

47

По традиции крик парашютистов ВВС США в момент прыжка; согласно легенде «крик, после которого все прыгают из окон», происходит от англоизированного имени известного вождя апачей Джеронимо (Гоятлая), больше четверти века боровшегося с мексиканскими и американскими поселенцами и военными отрядами на землях своего племени.

48

Войско Польске – Армия Польши (от польск. Wojsko Polskie).

49

Порядок будет установлен (нем.).

Content

Томаш Колодзейчак
Черный горизонт. Красный туман

Черный горизонт

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Красный туман

Красавица и Граф

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Не одолеть доцента!

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Красный туман

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Эпилог

Ключ перехода 16 лет назад

1

2

3

4

5

6

Примечания