Максим Анатольевич Макаренков

Дни стужи

© Макаренков М., Клеменс К., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Каблучки

– Вот эту возьмете и уйдете, – крепкий желтоватый ноготь отчеркнул расплывчатое изображение стола, на котором стояли три полуразвалившиеся картонные коробки. Что в них лежало, разобрать на снимке было невозможно, какие-то серые прямоугольники. Тем не менее качество фотографий впечатляло. С такими карточками никаких карт и набросков местности не нужно, вся зона операции как на ладони. Вон и железнодорожная платформа видна отлично, а вот тропка до самого развала, так и не заросла она, ничего там не приживается, даже новая сорная трава – синеватая с узкими листьями, острыми, как хорошо наточенный нож.

«Где только купец такие картинки добыл? – размышлял Стас, глядя на чуть выцветшие, но довольно хорошо сохранившиеся снимки, разложенные приказчиком на верстаке. – Последние спутники лет сорок назад упали, мир снова сделался безграничным, опасным и таинственным. Пропади они, конечно, пропадом, эти тайны, но тут уж ничего не поделаешь».

А приказчик-то, гляди, как четко излагает. Видать, не раз репетировал.

Вздохнув, Стас шагнул к верстаку, ткнул в снимок тростью.

– В коробках что?

– Сам не знаю, – приказчик покачал головой, всем своим видом показывая, что рад бы помочь, но не может.

– Значит, мы должны пройти по этой тропке, пересечь площадку длиной около двадцати метров, подойти к этому столу, забрать крайнюю справа коробку и уйти. Так? – вкрадчиво спросил Стас, поигрывая тростью.

– Ага, все правильно, – спокойно ответил приказчик, но на увесистый набалдашник трости, которым Стас похлопывал по раскрытой ладони, посмотрел немного нервно.

О трости этой ходило немало слухов: одни говорили, что внутри спрятан клинок из заговоренной стали еще того, старого, мира, другие шепотом рассказывали, что на ней заклятье, дающее Стасу власть над сумеречниками, третьи – что в ней сгусток жидкого огня. Точно же не знал никто. Зато хорошо известно было, что трость эту Хромому Стасу подарил сам Старшой – легендарный командир порубежников, отправляя своего лучшего взводного в отставку.

Пятнадцать лет Стас со своей командой носился по жутковатым чащам Лосиного острова, выжигал гнезда «черных вдов» в глуши Ярославских лесов, уцелел в трех самоубийственных рейдах на схроны некромантов. Отбивался от самой разной нечисти, давая время волхвам-вязальщикам разобраться в хитросплетении нитей, скрепляющих нечисть с сутью нашего мира, и нанести решающий удар. Рубился с людьми и нелюдью, усмирял бунт чернобожцев и просто гонял лиходеев, сидевших вдоль московского тракта в ожидании торговцев, отбившихся от каравана или рискнувших продвигаться небольшой компанией.

Заслужил он славу жестокого бойца и хладнокровного командира, берегущего своих, а потому, когда когтистая лапа непонятно откуда взявшегося овражника располосовала взводному голень, то тащили его до базы бегом, молясь всем богам, чтобы не пришлось ногу отрезать. Обошлось – яд и грязь волхвам и травникам вытянуть удалось, но охромел он навсегда. Его звали в штаб, но Стас отказался, и тогда Старшой тяжело вздохнул, выматерился и положил на стол тяжелую черную трость – прощальный подарок отставнику.

Отставник дар принял с благодарностью и ушел на вольные хлеба, благо такого знатока сразу стали зазывать к себе в охрану и купцы, и банкиры. Даже два политика, говорят, помощников с приглашениями присылали. Вышло, правда, все иначе.

Была в жизни Хромого и парочка темных пятен, но что там к чему – точно никто не знал. Раз по большой пьянке попробовал что-то вякнуть Федюня Бронницкий, пузырил губки, вещая о хорош-шем знакомце в штабе, многозначительно водил толстым пальчиком, глядя в сторону тихо сидевшего в глубине трактира Стаса, да ничего толком сказать не успел, развезло. А наутро нашли Федюню в сугробе, синего и твердого, что твое полено.

Поскольку сам Стас Григорьевич к делам Верхнего и других миров отношения не имел, сиречь ведуном не был, то народ пару раз посмотрел в сторону его верного напарника, известного как Иван Николаевич. Откуда тот взялся да как они познакомились, никому вроде бы не было известно, но после отставки Стаса все дела они ворочали вместе. Иван Николаевич подозрительные взгляды встречал с невинностью престарелой монахини и лишь по-девичьи моргал густыми ресницами.

Видение синего негнущегося Федюни некстати мелькнуло перед глазами приказчика, когда он смотрел на серебристую каплю навершия трости, методично опускающуюся на широкую смуглую ладонь, пересеченную старым шрамом. Но приказчик продолжал стоять на своем:

– Берете и уходите. А что в коробках – не знаю. Мое дело передать, сами понимаете, Стас Григорьич. Обязательное условие – уложиться до новогоднего вечера. То есть самое большее за три дня.

Сказал – и покосился на окно, за которым серые зимние сумерки стремительно превращались в глухую ночь. Поежился. Стас заметил, молвил ободряюще:

– Да не бойся, Акимыч, сейчас тебе Иван Николаич провожатого подвесит, дойдешь, как по Тверской.

Приказчик явно приободрился:

– Ну спасибо тебе, друг любезный! Место у вас, сам знаешь, глухое, как только тут живете.

– Хорошо живем, хорошо. Ты мне зубы-то не заговаривай. Купец твой сам понимает, чего от нас хочет? Это ж не просто дровишек из лесу притащить. Это же Старый Базар! Ты знаешь, сколько там народу легло? Который вот так вот сходить за барахлишком хотел? Да еще и срок ты нам ставишь – три дня! Да еще и под Новый год!

Приказчик тяжело вздохнул:

– Семьдесят монет.

– Что-о?! – раздалось из дальнего угла комнаты. Заскрежетал отодвигаемый стул, и Акимыч, выставив перед собой в успокаивающем жесте раскрытые ладони, испуганно попятился:

– Не шуми, не шуми, Иван Николаич, не заводись! Мое дело вам цену назвать, сами знаете. Я человек подневольный!

– Поднево-ольный… – со значением протянул появившийся из скрытого тенями угла комнаты тот, кого назвали Иваном Николаевичем. Был он на полголовы ниже рослого Стаса, но впечатление производил внушительное. Массивный, широкоплечий, с короткими, чуть кривоватыми ногами степного наездника, он двигался с обманчиво неторопливой ленивой грацией сытого хищника, да и в лице его было нечто, вызывающее в глубинной родовой памяти видения степных божков, о которых рассказывали испуганные караванщики, пересекавшие безлюдные пустоши казахских степей.

При этом Иван был светловолос, сероглаз, одет в самый что ни на есть европейский костюм хорошего кроя и походил скорее на представителя крупного торгового дома, чем на того, кем был на самом деле. А был он одним из лучших во всей Республике Московия волхвов-вязальщиков.

– Хорошо ли вы себе представляете, что такое местность с особыми физическими условиями, в просторечии именуемая нехорошим местом? – спросил он тоном лектора, пытающегося добиться ответа от нерадивого студента.

Приказчик кивнул и произвел пальцами в воздухе некое движение.

– Значит, не представляете, – со злорадным удовлетворением констатировал Иван. – Действительно, зачем нам?! Живем-поживаем, беды не знаем. А что на развалинах строимся, мы же не любопытные, так? Привыкшие мы? – спрашивал он, приближаясь к приказчику.

Акимыч почувствовал себя неуютно и поежился.

– Ну хоть что такое Событие, вы знаете? – спросил ведун участливо, и Акимыч часто закивал. – Уже хорошо, – похлопал его по плечу Иван.

О Событии знали все. Около сотни лет назад то ли предки намудрили, то ли звезды так неудачно встали, но на Земле открылись проходы в другие пространства и оттуда полезла всякая живность. К тому же в некоторых из этих пространств существовало то, что люди называли магией, волшебством, волшбой, вуду – слов, именующих данное явление, много. Часть планеты смогла приспособиться к этой новой жизни, а часть словно повисла между двумя мирами, старым и новым. Вот такие места теперь и называли нехорошими, или особыми, и Акимыч это знал не хуже ведуна.

– Так что такое «нехорошее место»? – все тем же лекторским тоном осведомился Иван и уставился на оробевшего приказчика с ласковым поощрением: мол, не стесняйся, школяр, излагай.

– Чудища там… или призраки… нечисть, в общем, – и Акимыч сделал знак, оберегающий от той самой нечисти.

– Грубо, но верно. Например, там обитают психофизические субстанции, содержащие фрагменты информационно-эмоциональных характеристик людей, попавших под влияние псевдоразумных, предположительно волновых, пакетов во время События. Образовавшиеся новые устойчивые объекты обладают возможностью взрывной активности на территории особых зон.

– Иван Николаевич, а по-простому бы?

– Да не знает никто толком, Акимыч, что там произошло, – развел руками Иван. – Но в результате получили мы злобных неприкаянных тварей. Например, пассажиров Потерянного Поезда. И купец твой хочет, чтобы мы пошли аккурат туда, где на этих самых тварей есть все шансы напороться. Вот ты сейчас знак сделал. Обереги при себе держишь. Велесу требы приносишь. И Казанскую Божью Матерь не забываешь, так?

Приказчик кивнул.

– Лет двести назад тебя бы засмеяли, посчитали бы суеверным неучем. А сегодня мы с тобой точно знаем: не оборонись ты знаком, по дороге к тебе вполне мог плакунец присосаться. А то и снежный двойник в сани уселся бы. И я вот тоже именно Велесу требы приношу и к нему обращаюсь. А Стас он воин, он Перунов человек. – Надо сказать, что на этих словах Иван весело посмотрел на друга… – Другие к Христу обращаются, тот их хранит. Уяснил?

Акимыч кивнул.

– Так сколько монет тебе купец выделил? – совершенно буднично спросил Иван.

– Сто двадцать, – честно глядя ему в глаза, ответил Акимыч.

– Значит, сто пятьдесят, – задумчиво произнес в пространство Станислав.

– Давай сто сорок, червонец твой, так и быть, – протянул руку Иван.

Приказчик со вздохом полез за пазуху и добыл оттуда тяжелый кошель. Достал из него десять увесистых красноватых кружков с отчеканенным святым Георгием, сунул их в карман и, снова душераздирающе вздохнув, затянул шнур на кошеле и вложил его в руку волхва.

– И еще ящик табака и мешок кофе. Только настоящего, а не цикория, который ты в лавке под видом заморской «арабики» толкаешь. Это уже после дела, под расчет, – отведя за спину руку с кошелем, добавил Иван.

– Грабите, да? – с тоской глядя на напарников, протянул Акимыч. Впрочем, настоящей слезы в голосе не было.

– Грабим, Акимыч, грабим, – подтвердил Стас и тут же утешил: – Так не тебя ведь, а хозяина твоего, купца первой гильдии Столярова Петра Фаддеевича, так что ты особо не убивайся. Да и ты свои десять монет с дела имеешь. Так что лети к купцу, голубь ты наш, и скажи, что бился до последнего, но супостаты тебя одолели и меньше чем за сто пятьдесят монет лезть туда, где Потерянный Поезд ходит, не согласились.

– А если Столяров меня к этому… Могамбе пошлет?

Стас только пожал плечами:

– Да ты уж ходил к нему. Нет, нубиец, конечно, человек серьезный, но цену он тебе заломил такую, что ты сглотнул и откланялся. А еще ты у Володи Сибиряка и Хасана Песчаника был, но они отказались. Так что не крути, Акимыч, да и деньги ты уже отдал.

– А-а! – махнул рукой приказчик. – Давай своего провожатого, ирод, да пойду я, пока совсем не запуржило.

– Не запуржит, не бойся, – уверил его Стас, глядя в окно, – луна светит что праздничный фонарь.

Акимыч зябко передернул плечами:

– Толку с того фонаря. Только тени чернее. А что там, в этих тенях, сам знаешь! И как вы тут только живете? – снова спросил он.

– Хорошо живем, Акимыч, ты не переживай – и воздух чистый, и соседи тихие да дружелюбные, – посмеиваясь, закружил вокруг приказчика Иван, водя вокруг его плеч и головы расслабленными пальцами, словно плел невидимую сеть. Отойдя на пару шагов, присмотрелся, удовлетворенно кивнул и принялся лепить невидимый снежок.

Акимыч завороженно смотрел, как между пальцами ведуна пробились голубоватые лучики, как тот разжал ладони, выпуская в воздух текучую, переливающуюся каплю теплого небесного оттенка.

– Ну, вот тебе и провожатый, – сказал Иван, тихонько подталкивая каплю к приказчику. Лениво колыхнувшись, она поплыла по воздуху и зависла над левым плечом Акимыча.

– Пойдем, провожу я тебя да покурю заодно. – Зажав в зубах тонкую самокрутку, Стас накинул на плечи тяжелый тулуп и направился к двери.

Прошли длинным темным коридором, где приказчик боязливо оглядывался и прислушивался, шарахаясь от неясных шорохов и шепотов, плавающих в прохладном сухом воздухе.

Наконец Стас потянул на себя тяжелую железную дверь и, оглянувшись на гостя, сделал приглашающий жест. Акимыч захрустел снегом, поднимаясь по ступенькам, снова боязливо огляделся и заспешил к саням, на передке которых сидел, дыша на руки, возница – напряженный и испуганный.

– Никак видел кого? – крикнул ему, улыбаясь, Стас.

– Не видел, да и хвала богам! – плюнул извозчик и, едва приказчик уселся в сани, ожег лошадь вожжами.

Стас лишь тихонько хмыкнул и прикурил.

Привалившись к дверному косяку, он с удовольствием вдыхал морозный, пахнущий свежей дыней воздух. Поднял голову, выпустил в непроглядно-черное высокое небо струю дыма, широко, до хруста потянулся, чувствуя, как покусывает щеки крепкий мороз. Чуть подрагивали острые белые точки звезд, тихо шептал, потрескивал, жил своей странной жизнью лес, подступивший к самым домам, и что-то мелькало меж стволов – легкое, невесомое, словно обрывок чьего-то заблудившегося сна.

Стас посмотрел по сторонам. Слева все так же слепо глядел провалами окон, давно лишившихся стекол, девятиэтажный дом, задолго до События обветшавший, близнец того, что напарники облюбовали для своего жилья и конторы. И дальше тянулся ряд таких же пустых, заброшенных людьми коробок, где зимой завывал ветер, катая по полам покинутых квартир комки истлевших бумаг и холодной пыли, да куда забредали изредка странные лесные существа, чтобы посидеть в разваливающихся креслах и посмотреться в мутные зеркала кое-где оставшихся платяных шкафов.

Мир стал таким, когда произошло Событие. Именно так, с заглавной буквы.

Что тогда творилось, можно было догадаться, посмотрев на соседний дом – закопченный, оплавленный, угол его стек, словно воск со свечи, намертво запечатав крайний подъезд, а из середины дома, на уровне седьмого этажа, торчал костяк какого-то крылатого чудовища, врезавшегося в здание во время События. Иван и Стас не раз до хрипоты спорили, что же это за тварь была, но к согласию так и не пришли.

Докурив, Стас аккуратно загасил окурок в специально установленной возле двери большой металлической пепельнице и, зябко передернув плечами, отправился обратно.

* * *

– Слушай, Вань, а оно нам надо? – с сомнением протянул Стас, разглядывая разложенные на верстаке снимки. – Это же аккурат посередь дороги Потерянного Поезда.

Палец Хромого уперся в тонкую нитку железнодорожных путей, проходящих совсем рядом с местом их предстоящей операции.

– Ну, это, конечно, не яблоки у тети Зины таскать, но бывает и хуже. Просто еще одна гадость, оставленная нам милыми предками. В конце концов, не в туркестанские степи отправляемся. Опять же сто сорок монет, что, согласись, существенно.

– Так-то оно так, да ведь Новый год на носу, вот что меня беспокоит. Знаешь ведь – самое лихое время, лучше без нужды не высовываться.

– И снова ты прав, друг мой, – кивнул Иван, – только что же ты молчал, когда Акимыч нам песни пел?

– Так ведь сто сорок монет! – развел руками Стас и улыбнулся. – И опять же Сибиряку с Песчаником нос утереть.

– Но три дня, – хмыкнул Иван, – придется напрягаться.

– Значит, нечего лясы точить, давай дело делать. – Хромой расчистил на верстаке место, сдвинув в сторону заготовки амулетов, костяную трубку с начатым хитрым узором и кучу прочей неопределенной мелочи. Неторопливо разложил оставленные приказчиком снимки, выровнял легкими касаниями, навис над получившейся картой, упершись ладонями в столешницу. Ведуном он не был, тонкие миры не видел, но интуиция у Стаса была потрясающая. Такая, что Иван иногда думал: а не скрывает ли друг какие-то свои способности? Впрочем, слишком многое они прошли вместе, слишком часто от доверия зависела жизнь. Так что ведун просто смирился с тем, что в напарники ему достался воин с редкостным чутьем на всякие гадости. Такой он есть, и нечего богов гневить.

Иван, что-то бурча под нос, прошел к длинным книжным шкафам, что занимали дальнюю от входа стену огромной комнаты с низким потолком, служившей напарникам кабинетом, мастерской и время от времени столовой. Привычным движением достал с полки толстую тетрадь в кожаном переплете. Без такой тетради не обходился ни один уважающий себя вязальщик – в них заносились малейшие крупицы знания о существах, появившихся в мире после События, о необычных местах, где удалось побывать самому, и о тех местах, о которых рассказывали удивительное. Сюда также записывались легенды, слухи, заклинания и системы медитации – словом, все, что могло однажды пригодиться и спасти если не жизнь, то душу, или суть, как называли вязальщики эту неопределенную субстанцию, позволяющую людям оставаться людьми.

– И кого мы там можем встретить? – не оборачиваясь, спросил Стас.

– Так, судя по всему, – листал плотные желтоватые страницы вязальщик, – Каблучки, Мальчика-отличника и Портфель. Всего троих. Не худший вариант. Кстати, если верить тем свидетельствам, что у меня имеются, никто не видел их там вместе. Только поодиночке. Еще один плюс.

– Поодиночке, говоришь, – Стас не отводил взгляда от снимков, – это, конечно, хорошо. Будем надеяться, что нам хватит везения на весь остаток года.

* * *

Вышли задолго до рассвета.

Заперев двери и запечатав их знаком, Стас опустил в карман полушубка массивный ключ, подергал дужку замка и неторопливо поднялся по ступеням к притопывающему на морозе Ивану. До ближайшего постоялого двора с теплой конюшней предстояло еще прошагать мимо пары одиноко стоящих высотных домов – пустых, заросших ломкой белой мороз-травой, вывернуть к древнему, выгнувшему спину над заброшенной железной дорогой мосту и идти вдоль него.

Напарники размеренно шагали посреди улицы, внимательно поглядывая на темные окна и подъезды, хотя опасности не ждали – места были хорошо знакомые, не раз ими чищенные, но привычка везде и всегда соблюдать осторожность давно стала неотъемлемой частью их натуры. Потому и дожили они до своих лет достаточно здоровыми телесно и в своем уме остались. Непроглядно-черное брюхо моста закрывало звезды, в глубине под опорами что-то шевелилось, попискивало, но, судя по ощущениям, угрозы не представляло – одна ночная живность ест другую, картина понятная и естественная.

Зажелтело впереди окошко постоялого двора, донесся запах свежего хлеба, всхрапнула чья-то лошадь – видимо, кто-то спешил, тоже встал до рассвета. Может, курьер, а может, купчик с вечера загулял да решил поутру проветриться.

Не заглядывая в дом, друзья прошли к длинному бетонному ангару, в котором размещалась платная конюшня. Сонный служитель, потирая кулаком глаза, провел их к отдельному ряду узких стойл, из которых неслось тихое шипение.

Иван вывел сине-черного полоза, пахнущего сухим горячим песком, ласково потрепал по вытянутой морде. Тот сразу же извернулся и ткнулся носом в Стасово плечо, настойчиво шипя и пытаясь облизать его красным раздвоенным языком.

– Погоди ты, погоди же ты, Уголек.

– Разбалуешь. Испортишь скотинку, – тяжело вздохнул Иван, глядя, как друг роется в кармане полушубка, доставая завернутое в тряпицу засахаренное яблоко. – И ведь заранее прихватил. Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты его не кормил сладким, а?

– Да не гунди ты, Вань, – отмахнулся Хромой, умильно наблюдая, как Уголек хрумкает яблоко.

Перед воротами, из которых тянуло холодом, полоз замешкался, замотал головой, но все же позволил вывести себя на улицу и, вздохнув, побрел к стоявшим под навесом легким саням. Держать полоза и сани возле своего дома напарники считали нецелесообразным – уход, кормежка, еще одно теплое помещение… при мыслях об этой мороке они дружно махали рукой и предпочитали ежемесячно платить хозяину постоялого двора. Да и содержать неприхотливых выносливых полозов куда дешевле, чем лошадей, не говоря уже о неповоротливых колесных сооружениях, что по старинке называли автомобилями.

Иван тихонько чмокнул губами, тронул поводья, и Уголек сразу пошел своим странным скользящим аллюром. Стас завороженно смотрел, как рептилия с неземной грацией выбрасывает вперед сначала задние, потом передние ноги, поводит из стороны в сторону вытянутой сплюснутой головой, стреляя ярко-красным языком.

Небо из черного делалось фиолетово-бархатным, побежала по краю апельсиновая полоса рассвета, чуть ниже проступило серо-стальное лезвие безоблачного зимнего утра, почти прозрачное, еще не налившееся холодной звенящей синевой.

– Приехали. – Иван спрыгнул в снег, повел Уголька к развалинам, оставшимся от древнего ангара неподалеку от заброшенной железнодорожной станции. Примотал поводья к торчащей арматуре и кивнул Стасу: – Давай. Глянь по сторонам и помоги запечатать. Не будем тянуть.

Хромой аккуратно выбрался из саней, придерживая под мышкой связку кольев, высотой ему по грудь. Развязал стягивавшую их бечевку и зашагал вокруг саней, глубоко втыкая колья в снег. Окружив сани с запряженным в них Угольком этим странным частоколом, пятясь, вышел из круга. Теперь дело было за Иваном. Ведун пошел посолонь, касаясь рукой верхушки каждого кола. В ответ на них загорались прозрачно-белые огоньки, а между кольями возникала прозрачная, чуть подрагивающая завеса.

Когда закончили, Стас подхватил объемистую сумку, повесил ее на плечо, и напарники двинулись к станции. Иван оглянулся – возле разрушенного ангара никого не было, и только подрагивал возле дальнего угла здания морозный воздух.

* * *

– Вроде чисто всё. Прямо как на снимках, что купец прислал, – прошептал Иван, приглядываясь к вьющейся между сугробов тропке, выходившей на большую утоптанную площадку, заставленную старыми рассохшимися столами с наваленным на них барахлом. Рядом со столами тоже лежали кучи тряпья, коробок, потрепанных книг и прочего маловразумительного хлама, который составляет большую часть товара любой барахолки. Только перед здешними прилавками не было ни души. И ни единой снежинки не упало на потрескавшиеся доски. Здесь стояла вечная жара, от которой почва растрескалась и спеклась в камень.

Стас подумал, что все это напоминает какой-то безумный кусок янтаря, в который вместо насекомого поместили несколько сотен метров пространства, вырвав его из времени. С того момента здесь постоянно царило лето. Непонятно откуда лился неживой желтый свет, листья на деревьях, окружающих площадку, сохранили цвет, но казались вырезанными из бумаги, стволы потрескались, некоторые ветви так и остались поднятыми порывом ветра, улетевшим больше сотни лет назад.

И тишина.

Мертвенная напряженная тишина.

– Ладно, чего разлеживаться? Тропка вроде всегда безопасной была, ни Каблучков, ни Мальчика-отличника не видно, так что быстро проходим напрямую, вон до того стола, где швейная машинка лежит. Возле него сворачиваем и проходим краем, между рядами не идем, не нравятся мне вон те две выбоины.

Иван молча кивал. Стас, как всегда, выбирал наиболее безопасный и простой путь. Следовало просто идти за ним шаг в шаг и смотреть по сторонам.

Тропинка, ведущая к развалу, тоже была странной, чужеродной, вызывающей озноб. Довольно широкая – два человека спокойно разойдутся, чуть повернувшись, – она тоже была покрыта сухой теплой пылью, отчего громоздящиеся по бокам сугробы казались еще более нереальными. Кое-где снег нависал над тропинкой белыми языками, державшимися непонятно на чем. Ивану очень хотелось дотронуться до снега рукой, сбросить на землю, но он не решался. И никто из тех, кто здесь проходил, так и не решился, насколько он знал.

Стас уверенно дошел до конца дорожки – давно было известно, что она достаточно безопасна, – и остановился у покосившегося столба, с которого свисал до самой земли оборванный провод в черной оплетке. Здесь уже чувствовался сухой жар, исходящий от почвы, льющийся сверху, ощупывающий неслышными волнами лица незваных гостей.

– Ну что, двинулись? – тихо спросил Стас не оборачиваясь и, не дожидаясь ответа, сделал первый осторожный шаг.

Исчезло время. Пространство сузилось, наполнилось сухим запахом мертвой земли и попавшего в ловушку тепла. Нестерпимо громкие звуки падали и вязли в томительной глухой тишине.

Иван шел позади, вполоборота к Стасу, контролируя происходящее по бокам и позади.

Шаг, другой.

Куча синевато-серого тряпья. Шевельнулась?

Нет, показалось.

Надвигается угол стола, окантованный полосой ржавого металла. Со стола свисает угол разодранной коробки, внутри навалены пожелтевшие ломкие брошюрки, названий не разобрать.

Там, за куполом молчания, распахивается бесконечное зимнее небо, тянут к нему голые ветви перекрученные замерзшие деревья, вспыхивает под солнечными лучами пушистый белый снег. Здесь – годами недвижные тени и тишина.

– Стой, – тихо сказал Стас.

Иван замер раньше, чем услышал слова напарника, – почуял.

Опустившись на корточки, Хромой задумчиво посмотрел туда, где подрагивало над неприметным бугорком прозрачное марево.

– Видишь? Или мне мерещится? – показал он присевшему рядом Ивану.

– Нет, не мерещится. Дрожит воздух, дрожит, – напарник всмотрелся в марево: оно нравилось ему все меньше и меньше.

– А значит, мы туда не пойдем. А пойдем мы в обход с другой стороны, – и Стас двинулся вдоль первого ряда столов.

Предметы казались неестественно яркими и отчетливыми, взгляд примечал малейшую трещинку на столешнице, и она тут же разрасталась, заполняла собой пространство, старалась затянуть вглубь. Отвести взгляд – и то усилие требовалось.

– Теперь я быстро перебегаю к столу, хватаю чертову коробку, и мы очень спокойно возвращаемся, – сквозь зубы пробормотал Стас.

– Давай, пошел, – Иван легонько хлопнул друга по плечу.

Хромой несколькими большими шагами преодолел расстояние до нужного стола, плавным движением поднял коробку и застыл. Иван видел, как по шее Стаса медленно ползет капля пота, как окаменели его мышцы в ожидании возможного, ох какого возможного, удара. Это был едва ли не самый опасный момент внешне совершенно простой операции. Такие вот зачарованные места непредсказуемо реагировали на вмешательство. Все могло пройти успешно или пойти наперекосяк. Порой люди погибали, передвинув совершеннейшую безделицу с того места, где ей надлежало быть, а случалось – вывозили целые повозки ценнейших раритетов, однако зачарованное место не реагировало никак.

Вроде обошлось и сейчас. Стас, не оборачиваясь, шагнул назад, еще…

– Стас, слева, – очень спокойно и негромко сказал Иван.

Хромой застыл на месте, не поворачивая головы, скосил глаза влево. Там, среди окаменевшей травы, виднелась небольшая промоина, оставленная последним, прошедшим более ста лет назад, дождем. Сейчас из нее поднимался легкий беловатый дымок, и что-то чуть слышно булькало.

– Неприятный звук, – сглотнул Стас, – и что это может быть?

– Не знаю, – честно ответил Иван, – но двигаться будем быстро.

Дымок плотным белесым шнурком, чуть подрагивая, поднимался вверх, отчего создавалось мерзкое ощущение, будто какая-то безглазая тварь прислушивается к тому, что происходит в окружающем пространстве. Иван понял, что совершенно не хочет узнавать, что ее так интересует.

– Стас, ты только меня не прикрывай, а двигай тоже быстро-быстро, – чуть слышно предупредил он друга, не прекращая осторожно, быстрыми мелкими шажками продвигаться к выходу с выдернутой из времени барахолки.

– Не учи ученого, – буркнул в ответ Хромой и тоже зашагал быстрее.

Дымок вроде бы потянулся в их сторону, и Иван почувствовал, как моментально взмокла спина. Не простыть бы, пришла в голову шальная, вызвавшая нервный смешок мысль, но тропка была уже совсем близко, и Стас с расползающейся коробкой, аккуратно ставя ступни посередине пыльной дорожки, шагал туда, откуда веяло свежим, невероятно сладким зимним воздухом.

– От же ж, – выдохнул сквозь зубы Хромой, и Иван резко повернул голову, выпуская из поля зрения оставшийся позади слева дымок.

Неторопливо, словно прогуливаясь, со стороны платформы к ним шла молодая женщина. На вид ей было лет двадцать семь, а может быть, тридцать, высветленные волосы, уже начинающие темнеть у корней, обрамляли простенькое лицо, легкое летнее платье излишне плотно обтягивало намечающийся животик, на правом плече объемистая коричневая сумка. И отчего-то невыносимо громко цокали каблучки открытых летних туфель. Иван с болезненной отчетливостью видел облезший красный лак на ногте большого пальца, разбегающуюся от мыска туфли сеточку мелких черных трещин, видел, как лениво поднимается пыль, когда женщина делает очередной шаг… а потом Стас как-то оказался уже перед ней, ударил неуловимо, и светловолосая фигурка сложилась пополам, отлетела на несколько метров, пропахав в снегу глубокую борозду.

– Ваня, бегом! Выбирайся с полосы! – заорал Стас, и Иван со всех ног понесся вперед, ежесекундно оглядываясь туда, где продолжала меланхолично тянуться к небу нитка серого дыма. Он заметил, что, добравшись до высоты в два человеческих роста, дымная струя начинает изгибаться, словно площадь накрыта невидимым куполом.

Размышлять над тем, что это может значить, некогда. Убедившись, что непонятное явление не представляет опасности, ведун наддал и, сделав несколько отчаянных прыжков, провалился почти по колено в снег.

Стас стоял на коленях, аккуратно опустив в сугроб коробку-заказ. Запустив обе руки в объемистую кожаную сумку, Хромой пытался что-то в ней нащупать, не отрывая взгляда от лежащей в снегу женской фигурки.

Снег вокруг нее вихрился маленькими злыми смерчами, они танцевали, кружились, закрывали лежащее тело в нелепом посреди белоснежного полотнища цветастом платье. По ушам ударил резкий металлический вой, и из снежной завесы вырвалось чудовище.

Длинные голубовато-прозрачные волосы развевались под порывами ветра, вились вокруг вытянутой черной морды, змеино-гибкое тело рассекло снежный покров и взмыло перед Стасом. Иван задохнулся от неожиданности.

Монстр на две с лишним головы возвышался над Стасом, распахнув длинные тонкие лапы, заканчивающиеся огромными, даже на вид кинжально острыми когтями, словно приглашая жертву в смертельные объятия.

Стас вытянул перед собой руки – в правой короткий кинжал с резной витой рукоятью, в левой – меч с широким лезвием. Скрестил руки на уровне груди, и в раззявленную пасть, готовую исторгнуть жуткий рев, из перекрестия меча и кинжала ударил луч голубого сияния. Чудовище опрокинулось в снег, и Стас тут же прыгнул вперед, занося над головой клинок…

Иван мягко опустился на пятки прямо в снег и закрыл глаза. Ими он увидел достаточно, поймал рисунок движения твари и мог вести ее теми внутренними чувствами, для которых не было названия.

В тонком мире нежить выглядела сгустком коричневых лент, более плотных к центру и дымчатых, полупрозрачных по краям. Извивающихся, выстреливающих в окружающее желтоватое пространство, налитых густой, словно перестоявшая медовуха, прогорклой злобой.

Иван осторожно выпустил мысленный щуп, послал его вперед, незаметно провел между краями лент и сосредоточился на том, что ощутил…

Тем временем клинок Стаса погрузился в грудь чудовища, но оно будто не заметило холодной стали. Плохо… он надеялся, что хотя бы скует движения монстра. Скользкое черное туловище забилось в конвульсиях, и Стас отлетел в сторону. Отплевываясь, вскочил и едва успел отразить удар когтистой лапы. Чудовище отпрянуло и снова завизжало. В глазах у Стаса потемнело, искалеченная нога налилась ноющей болью, руки опустились. Хромой прошептал тайные, сберегаемые в секрете слова заговора и выбросил перед собой кинжал. С лезвия сорвалась злая острая молния, опрокинула черную тушу в снег, подняв снежную бурю на месте падения.

Тишина. Но Стас знал, что это лишь передышка. Слишком короткая, чтобы набраться сил. Что же Ваня медлит? Хотелось поторопить друга, но Хромой знал: мешать вязальщику в момент поиска нельзя. И все же… быстрее бы. Стас чувствовал, что продержится еще минут пять, не больше. Налился теплом Перунов знак, и стало чуть легче. И на том спасибо, еще повоюем…

Иван же напрягал все свои чувства… Коричневое… Черное… Тускло-красное… Злоба… Холод… Черное… Грязно-коричневое… Мелькнул едва заметный проблеск зеленоватого света. Настолько мимолетный, что вязальщик едва его не упустил. Но тут же вернулся назад, начал кружить, всматривался, стараясь уловить ощущение, исходящее от зеленоватой точки.

Да, это оно.

Иван ударил вдоль своего щупа, он бил и раскачивал зеленоватый свет, посылая в него все подходящие образы, что накопил за годы жизни.

И свет отозвался, запульсировал, разросся, пожирая черную злобу и коричневую жажду убийства.

Пока не вспыхнул ослепительным смертельным изумрудом.

Некоторые вязальщики, расчувствовавшись после нескольких чарок, пускали слезу и рассказывали, что ощущали волну благодарности и умиротворения, исходящую от уничтоженной нежити. Иван никогда ничего подобного не испытывал.

Сейчас в него ударили отголоски удивления, ярости, неверия и бешеной жажды мести, убийства, уничтожения. Тварь хотела испепелить весь мир, ей не нужен был покой, она хотела…

Мелькнула размытая картинка черного шара, на поверхности которого копошились невыносимо мерзкие существа, когда-то бывшие людьми. Гнутые оплавленные башни с красными, словно упыриные глаза, бойницами. Больной, хрипящий от боли и безнадежности мир, которым правит некто, запертый в башне. Все исчезло, и Иван услышал хруст снега.

Неловко облапив расползающуюся коробку, к нему тяжело шагал взмокший от усталости, но вроде бы целый Стас. До платформы шли молча.

Не было сил говорить, не было ощущения победы, радости от хорошо сделанной работы. Глубоко внутри засело чужое видение – никогда такого не доводилось ловить в Нижнем мире, а вот же…

Тяжело поднялись на платформу, двинулись к дальнему концу: не хотелось спрыгивать и шагать через занесенные снегом рельсы, пробираться под противоположной платформой, срезая путь к ангару, возле которого они оставили сани.

Электричка возникла из воздуха. Заслонила потертым зеленым боком всё вокруг, наполнила мир стылой тоской.

Напарники стояли совершенно неподвижно. Не было ни сил, ни желания что-то делать, сопротивляться… Такому сопротивляться невозможно.

С шипением открылись двери.

В тамбуре стоял потертый мужичок лет пятидесяти. Грязноватая куртка с закатанными рукавами, лицо покрыто красно-кирпичным загаром, какой появляется от долгого труда под открытым небом.

Мужик перекинул в угол рта зажатую в зубах сигарету, приглашающе кивнул:

– Чё стоите? Прыгайте, следующая только после перерыва будет.

Стас уже готов был сделать шаг к теплому, пропахшему табаком тамбуру, но Иван мягко придержал его за рукав и отрицательно покачал головой:

– Спасибо. Мы подождем.

– Ну, как знаете, – пожал плечами мужик и глубоко затянулся. Аж щеки запали. Двери закрылись, по ушам ударил резкий гудок, и электричка отошла от платформы.

* * *

Напарники шагали по Арбату. Вкусно хрустел снег, весело кричали торговцы сбитнем, пирогами и хлопушками, гремела шарманка мерзнущего лотерейщика.

Стас поудобнее перехватил коробку, которую он перетянул наконец прочной коричневой веревкой, и с любопытством покосился на фонари, заливавшие улицу неровным желтым светом:

– Слушай, а правду, значит, говорили, что городской голова камень светодельный купил.

– Представляю, во сколько он городской казне обошелся, – хмыкнул Иван.

Дойдя до середины Арбата, друзья свернули и углубились в переулки – тихие и уютные, благодаря хорошему освещению и крепкой охране, в складчину оплачиваемой купцами.

Особняк купца Столярова прятался за основательной оградой из железных прутьев, уютно подмигивал неярким теплым светом окон первого этажа.

На стук вышел из маленькой каменной будки верзила в тулупе с поднятым воротником, басом осведомился, кто такие.

Услышав ответ, сделался любезен и предупредителен, открыл калитку и склонился в вежливом поклоне.

У крыльца уже ждал, приплясывая на морозе, Акимыч.

– Принесли! Принесли родимые! Не зря я в вас верил! Вы проходите, я сейчас Петра Фаддеича приглашу, сейчас он спустится! Приказали вас в гостиной принимать!

Гостиная оказалась на удивление небольшой и уютной, без обязательных для купеческих домов горок с хрусталями и старинными тонкостенными бокалами. Дюжий купчина в синем сюртуке и расстегнутой до середины груди белой рубахе ворвался в гостиную. Крепко пожал друзьям руки и хищно навис над коробкой:

– Ага! Оно! И это оно! – торжествующе басил он, бережно перебирая толстыми пальцами выцветшие конверты, в которых покачивались большие черные кругляши. – Акимыч, а ну подключи мой ящик к электрической машинке! – скомандовал хозяин дома, доставая один из кругляшей.

Бережно придерживая его за тонкие боковины, он положил диск на верхнюю крышку какого-то аппарата, стоявшего на низеньком боковом столике, и опустил сверху изогнутый рычаг. Раздалось тихое потрескивание, а потом странный, не то детский, не то женский голос запел:

– Облака-а, белогривые лоша-адки,

Облака-а, что вы мчитесь без оглядки!

Купец умильно смотрел на ящик, из которого доносилось пение, и задумчиво поглаживал густую бороду.

– Бабушка мне эту песенку пела. Рассказывала, что в доме у них такие вот штуки были, пластинки называются. Я и решил – расшибусь, а доченьке своей такой подарок на Новый год сделаю!

– П-подарок?! – не то всхлипнул, не то взрыкнул Стас и сделал шаг к купцу.

А тот, забыв обо всем, рылся в коробке, бормоча:

– А вот это… это я Маришеньке как раз на Новый год и заведу!

Иван с Акимычем осторожно выдавливали из дверей Хромого, задушенно шипевшего что-то неразборчивое.

– Привезу, сам кофий вам и привезу. И табачок привезу, завтра же поутру! – увещевал приказчик Стаса. Иван лишь молча сопел, упершись пятерней в широкую грудь товарища.

* * *

– Вань, а все же как ты ее? Ведь на Каблучках несколько очень крепких вязальщиков выгорело. – Стас отхлебнул из высокой кружки, аккуратно поставил ее на стол и с интересом посмотрел на напарника.

Тот уже несколько минут гипнотизировал рюмку, полную прозрачно-голубоватой настойки. Наконец резко опрокинул содержимое рюмки в рот, глотнул, замер, прислушиваясь, длинно выдохнул.

Его отпускало.

Стас терпеливо ждал ответа.

– Понимаешь, чтобы нащупать ту точку, которую можно расшатать, развязать узел, скрепляющий все части любого существа воедино, надо очень четко представлять, что это может быть. А когда найдешь – знать, как использовать. Короче, с одной стороны, очень крепко верить, всей душой верить в то, что ты в этой твари нащупал, а с другой – очень жестоко и хладнокровно использовать. Вот такие высокие слова.

– И что ты в этой нежити нащупал?

– Любовь, Стас, – пожал плечами Иван, – она же была когда-то молодой женщиной. В сумке у нее – ты заметил? – лежала какая-то плюшевая игрушка, медвежонок вроде… Кого-то она да любила.

Иван нацедил очередную порцию из пузатого графинчика, поднял рюмку, покрутил, любуясь бликами света, и залпом опрокинул.

Выдохнул, со значением потрясая указательным пальцем:

– Любовь, Стас. Как всегда, любовь.

Сидели долго и душевно. В какой-то момент за столом образовался Могамба со своими двумя племянничками, размером со шкаф каждый, ввалился с мороза Славик Ивешин и полез обниматься с криком: «Эк вам фартануло, за такое надо выпить!»

Откуда об их походе узнал Славик, даже спрашивать не стали, – он знал все и обо всех, а если не знал, то нес ахинею с таким уверенным видом, что все равно верили.

Потом кто-то из племянников Могамбы долго и нудно ссорился со Славиком и уже начинал привставать из-за стола. Иван бережно взял Славика, его шубу и трость. Посапывая, сунул оплывающего Славика в шубу, сунул в руки трость и осторожным пинком направил в сторону выхода. Охрана привычно приняла его и вывела наружу.

Но Могамбов племянник все не унимался. Стас вопросительно посмотрел на Могамбу, тот лишь пожал плечами. Уставший Стас коротко ткнул племянника кулаком в лоб, и здоровяк уснул, привалившись к стенке. Увидев такое, решил воздвигнуться второй племянничек, но Стас укоризненно покачал головой, и тот тихо сел обратно.

– Устал я что-то от этого всего, – вальяжно произнес Иван, оглядывая зал, – скучно мне стало.

– А не навестить ли Стеклянного деда? – оживился Стас.

Друг молча хлопнул его по плечу, и они засобирались. Заказ «сладкого там всякого, чтоб хорошее; копчененькое, но чтоб не сильно; фруктов – сам сообрази, ладно, и попить… Да, шипучку какую-нибудь, чтоб ничего крепкого» официант принес стремительно и упаковал как надо, в крепкую плетеную корзину с крышкой.

На извозчике отправились к деду Харитону по прозвищу Стеклянный дед.

Китайгородские переулки были темны и пустынны. Древние, обветшавшие еще до События дома уснули до весны под огромными снежными шубами, и лишь кое-где великанские сугробы прорезали узкие тропинки, прокопанные редкими обитателями этих мест. Не хотел здесь селиться московский люд, не доверял обманчивой тишине, уж больно нехорошие вещи тут творились. Давно, правда, это было, но память города длинная. Казалось бы, уже поколение сменилось, а помнят горожане, что места эти темные, хотя и не помнят уже многие, почему.

К дому, где обитал дед Харитон, тропинка вела, но давно не чищенная, так что, не знай друзья, куда идти, точно бы промахнулись.

– Что это дед тропку забросил? – недовольно пробурчал Стас в спину Ивану.

Ходить по рыхлому снегу он не любил, хромота давала о себе знать сильнее, чем обычно, начинало похрустывать колено, и Стас становился желчным и раздражительным. Хотя Харитону он ничего не скажет. Незачем заставлять Стеклянного деда нервничать. Начнет суетиться, бросится за лопатой, будет бормотать, что все стеклянное кругом, заденешь – звенит, а вот потому и сидел в дому, а гостям-то как ходить, а ежели не чистить, то никак не ходить, но стеклянное снегом обсядет, вот и видно будет, куда не ходить…

Когда дед становился таким, Стасу делалось очень неловко. И почему-то стыдно. Он-то помнил Харитона другим, еще не полусумасшедшим Стеклянным дедом, которому чудом удавалось держать свой разум на самом краешке безумия. Когда они познакомились, Стас еще не был Хромым, а про Харитона ходили легенды, и Старшой лично следил за очередностью его смен и перерабатывать не давал. Был Харитон лучшим из слухачей – умел поймать направленную мысль с такой точностью и ясностью, какая другим и не снилась. Только через него Старшой связывался с дальними постами и отрядами, отправленными с особыми поручениями. Только он дежурил или страховал других слухачей во время самых опасных дел, когда от любого случайно пойманного слова-образа зависела жизнь порубежников.

Словом, был Харитон оберегом московских порубежников, человеком важным и нужным, при этом оставался нормальным мужиком, скромничал, служил не за страх, и даже не за награды, а за совесть, потихоньку готовил себе смену да копил на домик в ближайших посадах.

Пока что-то его не выжгло. Что – точно никто не знал. Стас узнал о беде только вернувшись с патрулирования, а увидел Харитона в лазарете спустя несколько месяцев. И охнул.

Кряжистый неторопливый мужик, всегда казавшийся чуть задумчивым, на что многие и ловились, превратился в высохшего суетливого старичка с нездоровой зеленоватой кожей. Он непрерывно мелко семенил по коридорам лазарета и бормотал надтреснутым голосом:

– Стекло. Осторожно. Осторожно надо. Бьется. Колючее. Колючее стекло. Повсюду. Оно невидимое, но черное.

И все время стряхивал какой-то тряпочкой что-то невидимое с больничной пижамы. Сестры сказали, что Харитон стряхивает невидимые, но очень острые мелкие осколки. Если Харитон начинал говорить о черном стекле, значит, дело совсем плохо, придется его поить настоями.

Так и прилепилось к нему прозвище Стеклянный дед. Порубежники вздыхали, поначалу навещали Харитона часто, потом, как оно всегда и бывает, все реже и реже – закручивались дела, служба шла. И вот однажды Стас решил навестить Стеклянного деда и узнал, что в лазарете его нет. Не было его и в богадельне, где доживали свои дни безнадежно увечные и скорбные головой порубежники.

Оказалось, Харитон все же пришел в себя, насколько это было возможно, Старшой выхлопотал ему пенсию, да еще и в обход всех приказов и распоряжений выходное пособие, которого хватило на скромное жилье. Все думали, что Стеклянный дед уедет, как хотел, в посад, но он собрал невеликий свой скарб и поселился почему-то в заброшенном доме в китайгородских переулках. Деньги же положил в банк, откуда аккуратно снимал небольшую сумму каждый месяц и тратил ее на еду и редкие книги о старой Москве, которые выискивал повсюду.

Правда, частенько на него находило, и тогда он бродил потерянный меж домов и бормотал о стекле, которое надо обходить, о том, что очень страшно порезаться, и рассказывал о таких местах, что даже у Стаса и Ивана мурашки бегали.

В такое время он плохо понимал, кто он и где, тыкался в каждую подворотню, а если его задевали, плакал, что могут разбить, и жаловался, что его уже раскололи на кусочки и он ищет отлетевшие осколки.

Немногочисленные соседи знали, что Стеклянный дед – существо безобидное, обматывали ему руки мягкими тряпицами и отводили домой. Несколько раз, в самые морозы, Иван и Стас забирали его к себе домой, отогревали, откармливали и сидели ночами, слушая несвязные жутковатые рассказы.

Впрочем, иногда Харитон пропадал на несколько дней, а один раз исчез на три недели. Никто его не видел, друзья сбились с ног, а в один прекрасный день нашли его сидящим на лавочке у дома. Где его носило, дед так и не сказал, только блаженно щурился да хрумкал свежим яблочком.

– Ладно, пришли уже, – просопел Иван, перекладывая из руки в руку тяжелую корзину. – Смотри, следов нет, – Стас ткнул тростью в заметенные снегом ступени.

– И света нет, – Иван кивнул на темное окно первого этажа.

Рядом с окном торчала кривая загогулина печной трубы – печку деду соорудили порубежники, скинувшись на хорошего печника. Дрова же Харитон заказывал сам, всегда у одного и того же мужика из Мытищ. Топил бережливо, и в доме у него всегда было прохладно. Говорил – бодрит и думать легче.

Дымок из трубы тоже не шел.

С трудом открыли тяжелую перекошенную входную дверь. Стас передернул плечами от стылой темноты подъезда. Привычно поднялись по вытертым ступеням, и Иван бухнул затянутой в перчатку рукой в Харитонову дверь.

Тишина.

Ведун повернул ручку, толкнул дверь.

– Стас, открыто.

Случалось с дедом и такое.

– Давай глянем, все ли в порядке. Если нет его, корзину оставим, мясное – на ледник, остальное – на стол.

Жилище Харитона было холодным и темным. И веяло от него тоскливым неуютом. Словно хозяин ушел и не собирается уже вернуться. Почувствовали это оба. Потому смотрели по комнатам внимательно, не пропало ли чего. Отгоняя от себя видение лежащего на кровати бездыханного тела.

Тела не было. Не было и Харитоновой шубы, валенок, шапки. И любимого его оренбургского платка, которым он обматывался в морозы поверх шубейки, говоря, что так ему никакой холод не страшен.

– Вань, а посмотри-ка ты поверху, – постукивая тростью по вытертому полу, попросил друга Стас. Не давала ему покоя какая-то хмарь. Но могло и поблазниться, тут нужен был настоящий сильный ведун.

Иван снял щегольские перчатки, кинул на стол, прижал указательные пальцы к вискам. Закрыл глаза, длинно выдохнул. Пар дыхания поплыл в стылом воздухе, растворился. Новые облачка, и – ведун застыл. Стас видел такое не впервые, но каждый раз напрягался и тревожился за друга.

Наконец облачко дыхания снова появилось, и Стас расслабился. Все это время он безотчетно оглядывался по сторонам, всматривался в густые холодные тени, поглаживая рукоять трости. Ощущения чужеродного присутствия вроде не было, но кто его знает…

Иван с хрустом потянулся, потер руки:

– Нет, Стас, ничего особого. Похоже, дед просто снова ушел в поход и сидит у кого-нибудь, греется.

– И все равно, день-другой подождем и снова заглянем, – упрямо сказал Хромой.

– Заглянем, конечно, – легко согласился Иван, – что не заглянуть-то?

Бывать у Харитона ведун любил, ему нравились бессвязные, но текучие, словно речка, истории деда и его легкое отношение к своему безумию.

Друзья вышли, на всякий случай поплотнее закрыли дверь дедова жилища и полезли обратно по сугробам к свету и людям.

Глава 2

Новости

Вдалеке глухо бухало.

– Кто-то колотит во входную дверь, – задумчиво констатировал Иван из гостиной.

Стас душераздирающе зевнул и, потянувшись, пружинисто вскочил с кровати. Проходя мимо развалившегося в кресле Ивана, сдернул с вешалки тяжелую шубу, накинул прямо на голое тело и пошел открывать, бросив по пути:

– Будить людей в такую рань второго января – бесчеловечно.

– И не говори. Ироды.

В длинном темноватом коридоре, как всегда, было холодно. Под ногами Стаса, обутыми в тонкие домашние туфли, потрескивал ледок, изо рта валил пар, но воин этого не замечал. В комнатах тепло – вот и славно. А тратить силы свет-камня еще и на коридор – глупость и позерство. Легко взбежав по крошащимся ступенькам древней бетонной лестницы, он крикнул: «Хватит долбить, открываю», – и завозился с засовами.

Ни малейшей тревоги он не испытывал. Попытайся вот так барабанить в дверь кто чужой, ненужный, и хитрая система ловушек, заклинаний и оберегов уже голосила бы вовсю.

За дверью услышали – затихли. Стас прислушался – попробовал определить, что за гость. Любил он так побаловаться.

У входа топтался мужик. Встревоженный, немного испуганный и нетерпеливый. И очень знакомый.

Стас распахнул дверь и, прищурившись, уставился на гостя.

– Акимыч? Тебе-то какого рожна надо? – изобразил искреннее удивление Хромой. – Неужто купец твой недоволен? Или дочка подарок разбила? Так мы эти пластинки обратно не соберем.

Акимыч досадливо махнул рукой в толстой меховой рукавице:

– Не до шуток нам, Стас Григорьич. Петр Фаддеич очень просят тебя с Иван Николаичем прибыть для серьезного разговора.

Стас глянул внимательнее. В глазах Акимыча и вправду читалась нешуточная тревога.

– Заходи, нечего в дверях стоять. Идем, расскажешь, что стряслось, а я пока оденусь.

Иван их встретил уже полностью одетым – почуял настрой напарника и приготовился. В добротном сером костюме «с искрой» и сияющих новеньких ботинках он походил на преуспевающего врача или служащего. Образ этот он тщательно поддерживал, потому следил за модой и даже бывал на модных показах.

– Чаю хочешь, Акимыч? Или, может, кофию? – заботливо спросил Иван приказчика, но тот снова отмахнулся и забегал по комнате.

– Рассказывай, что стряслось, пока я переодеваюсь, – скомандовал Стас и пошел к себе собираться. Дверь оставил открытой и крикнул, открывая платяной шкаф: – Давай, не тяни!

– Да сам я не пойму, что говорить, Стас Григорьевич, – крикнул в ответ приказчик. – Вчера ночью Говоруна прямо на Москворецком мосту убили!

– Какого говоруна? – не понял сначала Стас, а вот Иван, внимательно следивший за политической жизнью столицы, изумленно присвистнул:

– Да неужто? Прямо на Большом Москворецком? Вот это дела!

– Вот-вот! Дела! – занервничал приказчик. – С девкой какой-то его на этот мост понесло. Вроде после ресторации решили прогуляться, тут его и…

– В «Лобном», что ль, сидели? Что в Старом магазине?

– Там, где ж ему еще сидеть-то! – подтвердил Акимыч.

– Да кто он такой, Говорун этот? – рявкнул из комнаты Стас. – И какого лешего купцу твоему от нас понадобилось, толком говори!

Вместо приказчика ответил Иван:

– Покойный – Говорун Борис Вениаминович. Фамилии соответствовал полностью, говоруном считался бесподобным. Ты его помнить должен, он сначала за строительство в ближних посадах да по городкам вроде Сергиева Посада отвечал. Пока пост занимал, громко говорил, что всех воров посадит. А потом темная история про него самого всплыла. Вроде бы он завизировал часть земель как потравленные «черными вдовами», а порубежники потом рейд туда устроили и выяснили, что земельку втихаря продали за бесценок. Продали восточным каким-то людям, которые устроили там натуральное рабовладение и через то имели на рынках дорогой нашей столицы такую прибыль, что впору от зависти удавиться. Говорун, конечно, отговорился, но история вышла некрасивая, и место пришлось освободить. С того времени затаил Борис Вениаминович злобу лютую на власти городские, стал непримиримым критиком и оппозиционером. Потом и вовсе пропал, всплыл несколько лет назад в польских землях, советовал там, как вести дела с дикими московитами. Судя по всему, советовал не слишком успешно, поскольку с панами мы замирились.

Стас пробурчал что-то невнятное.

С Речью Посполитой у Московии и правда дела одно время шли туго. Во время События норовистые вельможные паны показали себя крепкими вояками и очень толковыми организаторами. Правительство сумело не допустить паники, повезло и в том, что польские земли оказались в зоне устойчивой реальности – в Ясной Яви, как говорили ведуны. Придя в себя, они осмотрелись и для начала оттяпали себе кусок германских земель. Германцам в то время было совсем не до окраин – в Берлине и других крупных городах творилось такое, что только успевай поворачиваться.

Решив, что неплохо было бы провернуть такое же дело с восточным соседом, паны осторожно двинулись вперед, но тут Москва и Киев разом укоризненно покачали головами. Говорят, пара разведгрупп крылатых гусар бесследно пропала в лесах, после чего поляки вспомнили о славянском братстве и общих корнях.

Видать, после этого Говоруну в Варшаве стало совсем скучно, и он тихо вернулся на родину.

– Не так давно господин Говорун снова появился в Первопрестольной, – продолжал Иван, – на сей раз в качестве специального представителя Ярославской городской думы в Москве. Такая вот хитрая должность у нас имеется. Снова начал много говорить и грозить кулаком, но всерьез его уже никто не воспринимал. Кроме любви к громким словам был известен страстью к прекрасному полу. Впрочем, он холостяк, так что ничего предосудительного и противоестественного в том не вижу.

– Исчерпывающе. Но неясно, что от нас-то нужно купцу первой гильдии. – Стас вошел в комнату, поправляя мягкий серый свитер. В отличие от друга, костюмов и галстуков он терпеть не мог и принципиально не носил.

Акимыч лишь головой покачал.

– Нечего мне сказать, Стас Григорьич, не пытай. Только Петр Фаддеевич, как узнал об убийстве, тут же меня за вами послал. Остальное пусть сам скажет. Мне приказал пулей к вам нестись. По десять монет каждому, говорит, плачу, только чтоб приехали.

– По десять монет за визит, – хмыкнул Иван, – значит, серьезно твоего купца припекло. Ладно. Поехали.

* * *

Январские переулки были тихи и задумчивы. Плыло над ними яркое голубое небо нового года, стреляло белыми вспышками солнечных зайчиков, поскрипывал под полозьями сухой рассыпчатый снег, и так хорошо было в мире, что Стасу захотелось выпрыгнуть из саней и отправиться бродить куда глаза глядят. А после, нагулявшись до озноба, зайти в первый попавшийся кабак и потребовать графинчик прозрачной да сковороду яичницы с салом. И непременно чтоб сверху лучком посыпали.

Он даже вздохнул и недовольно заворочался в санях.

Впрочем, долго мечтать не пришлось.

Приехали.

Распахнулись ворота, мелькнула подъездная аллея, и сани остановились на широкой площадке перед особняком.

Акимыч выскочил первым, дождался напарников и повел их к парадному входу.

– Слышь, Стас, нас сегодня прямо как серьезных людей по парадной лестнице ведут, – громко сказал Иван, глядя в спину приказчика. Тот лишь плечом дернул.

Стас не ответил.

Он внимательно смотрел по сторонам и замечал тихое, но напряженное шевеление. У ворот пара крепких молодцев в полушубках, еще один у угла дома по сторонам посматривает. Никак купчина чего-то опасается? Интересно. Купца первой гильдии напугать – это уметь надо.

Встретил гостей хорошо вышколенный дворецкий, принял шубы, указал рукой в белой перчатке:

– Пожалуйте наверх, Петр Фаддеевич вас ждут-с в кабинете.

Стас мимоходом отметил, что дворецкий изящен и гибок, но телосложения крепкого и гостей сопровождает, отступив на шаг. Интересные нынче слуги в купеческих домах.

Кабинет купца оказался большим, светлым, обставленным на удивление просто и обманчиво скромно. Обманчиво, поскольку каждый предмет обстановки стоил хороших денег. Очень. Очень хороших.

Большой рабочий стол у окна, два книжных шкафа, забитых томами в темных переплетах, да столик с креслами у стены.

Столяров стремительно вышел из-за стола, крепко пожал руки, указал на кресла:

– Присаживайтесь, господа, говорить будем.

Кивнул приказчику:

– Акимыч, бери стул, садись, без тебя не обойдемся.

Сегодня Столяров был в строгом сером костюме, белоснежной сорочке и при галстуке. И чувствовал он себя в этой одежде совершенно естественно. Стас про себя это отметил: интересная черточка, купцы московские «европскую одёжу» не очень жаловали, предпочитая длиннополые сюртуки и рубашки-косоворотки, которые начал шить кто-то из местных умельцев, как только удалось снова наладить мастерские.

– Выпьете, с морозцу-то? – хозяин дома щелкнул по боку тяжелого хрустального графина в центре стола.

– Не стоит, Петр Фаддеич, о делах говорить пришли, – отказался Иван.

– Оно и правильно. – Купец так и не присел, расхаживая вдоль стола. Наконец, вздохнув, бросил на стол газету. «Московский вестник». На первой странице – большой снимок. Фрагмент парапета, на тротуаре укрытое черной казенной холстиной тело, вокруг ноги в сапогах, снег запятнан темным. Холстина бугрится в двух местах.

«Зверское убийство политика в центре столицы!» – кричал заголовок.

– И вот еще. И еще! – купец в сердцах бросил на стол «Ведомости» и «Столичного обозревателя».

Стас спокойно отодвинул в сторону газеты.

– Петр Фаддеич, вы нам лучше сами расскажите, что произошло и зачем нас позвали. Говорите так, будто мы ничего не знаем. Кстати, так оно и есть. Мы с Иваном Николаевичем после Нового года как медведи в спячку впали. Вон Акимыч и разбудил.

Столяров побарабанил пальцами по краю стола. Глянул в окно.

Окно было большое, во всю стену, и в нем, как картина в раме, синело зимнее небо, золотились церковные купола, белел снег.

«А купчина-то эстет», – подумал Стас. Еще одна интересная деталька к образу возможного нанимателя.

– Значит, будто ничего не знаете. – Столяров развернулся всем телом, сцепил руки за спиной, снова заходил по ковру. – Вчера, ближе к полуночи, на Большом Москворецком мосту кто-то выпустил две тяжелых стрелы из ручного самострела в Бориса Вениаминовича Говоруна. Одна стрела пробила горло, вторая – сердце, так что умер господин Говорун мгновенно. Был он на мосту не один, а со спутницей. Спутница его, девица Варвара Груднева, не пострадала, но пребывает в расстроенных чувствах и толком ничего не говорит. Восклицает только что-то о черной тени и ужасном сгустке мрака.

– Свидетели, улики, что-то еще? – поинтересовался Иван. Спрашивал он купца так, словно тот знал о ходе расследования все. Впрочем, напарники примерно так и думали. Уж больно озабочен был Столяров. Значит, знал достаточно, чтобы забеспокоиться. А уж почему нервничает, о том сам расскажет. Обязательно расскажет, иначе бы не звал, не ходил, сцепив руки, не надевал костюм с галстуком, готовясь к чьему-то приходу… Кого, интересно, он ждал? Нет, скорее на выход купец собирался, на встречу с кем-то. С кем-то значимым, и не из купеческого круга, что еще интересней.

Столяров мгновение подумал.

– Основной свидетель – девица Груднева. Сейчас под охраной, разумеется. Кроме нее на мосту находилась парочка подгулявших парней, но они шли по другой стороне моста и подбежали к месту убийства только после того, как Груднева заголосила. Еще обходчик шел навстречу Говоруну с Грудневой, но он только поднялся на мост, момента убийства не видел. Снег же валил почти всю ночь. Что, кстати, тоже оказалось на руку убийцам, следы замело начисто.

– Убийцам или убийце? – уточнил Стас.

– Стрелка подобрала повозка. Ее Груднева и имела в виду, когда говорила, что мимо что-то пронеслось. Удаляющееся темное пятно и стук копыт парни тоже слышали. А обходчик даже видел ее, но очень смутно, поскольку в тот момент его внимание привлек женский крик. Так что полиции это не слишком помогло.

– Полиции? То есть у вас есть информация от следствия? – прямо спросил Стас.

Купец снова помедлил, видимо, прикидывая, что именно ему стоит говорить.

Стас решил его поторопить.

– Петр Фаддеевич, вам лучше быть с нами предельно откровенным, если вы решите нас нанять. В полиции человек у вас есть, это ж понятно. И, думаю, не один. А раз осведомители вам подробно все передали, это говорит о том, что в деле вы имеете нешуточный интерес и озабочены серьезно. Не очень пока понимаю, чем именно мы можем вам помочь, но давайте договоримся сразу: втемную вы нас использовать даже не пробуете.

– И в мыслях такого не было, – махнул рукой купец. – Люди в полиции у меня, конечно, есть. Но тот, о ком я говорю, не купленный, родич он мой, вот и вывалил на меня весь ворох разом. Человек он спокойный и вдумчивый, а тут прибежал… ни разу я его таким не видел.

Остановившись, Столяров задумчиво посмотрел на графинчик, сцапал его и, налив рюмку, одним глотком опрокинул. Длинно выдохнув, поморщился.

Сел наконец.

– Ладно. Чувства в сторону, не девицы. Мне надо знать, кто и зачем заказал Говоруна. А его заказали. И, чую, под меня так копают.

Напарники переглянулись. Глядя на Ивана, Стас очень медленно, взвешивая каждое слово, сказал:

– А с чего вы, Петр Фаддеевич, взяли, что мы это можем сделать?

– И что мы умеем это делать вообще, – добавил Иван.

Акимыч переводил взгляд с визитеров на купца, и во взгляде его отчетливо читалась серьезная опаска.

Купец взгляд этот перехватил и усмехнулся:

– Ты, Акимыч, не мандражируй. Все нормально. А знаю я, что вы, господа, люди многих, хм… способностей, – купец потянулся к графинчику и налил теперь уже четыре рюмки, – и умеете не только подарки к праздникам добывать да по нехорошим местам шататься. Вы вот, Станислав Григорьевич, у порубежников не только в рейды ходили, но и Старшому помогали. В деликатных, – тут купец изобразил пальцами в воздухе замысловатый жест, – делах. Да и вы, Иван Николаевич, тоже не по ярмарочным шатрам рассиживались.

– Положим, так. – Стас, потянувшись, взял рюмку и, покрутив в пальцах, выпил. – Хороша водочка! На березовых почках?

Купец кивнул.

– Положим, кое-что мы умеем, – повторил Стас и подался вперед, – но с чего нам с Иваном в это дело влезать? От него политикой за версту смердит, а в нее мы не суемся: башку отвинтят, и никакие заслуги прошлого не помогут. Так повторяю: с чего решили нас звать и что мы с этого иметь будем?

– И зачем вам люди со стороны, если у вас свои в полиции сидят? – добавил Иван. Происходящее ему, с одной стороны, не нравилось, с другой – просыпался в нем подзабытый азарт, который в прошлые годы не раз заводил его в такие передряги, из которых он с трудом ноги уносил.

– Позвать вас мне Акимыч присоветовал, – кивнул купец на приказчика.

Иван молча показал Акимычу кулак.

– А я согласился. Поскольку для такого дела мне нужны как раз люди со стороны. С моими делами и моим окружением никак не связанные, умелые да понимающие, как опасные дела делаются. И чтоб не любители лезть на рожон.

– А вам-то это зачем? – напрямую спросил Иван.

У купца чуть заметно дрогнула щека.

– Да вы не стесняйтесь, что уж, Петр Фаддеич. Сами сказали, что люди нужны толковые и с полицией не связанные. Тут два и два складывать не надо. Боитесь вы, что историей этой воспользуются, чтоб вам подкузьмить. И подозреваете, что родича вашего тоже подставить могут.

Столяров достал тяжелый золотой портсигар, размял папиросу. Прикурил от длинной толстой спички.

– Правильно мыслите, Иван Николаевич. Тут клубок такой, что и не знаешь, с чего начать. Но попробую. – Купец крепко затянулся. – Покойный господин Говорун, хоть и был уже политическим импотентом, в Ярославле и окрестностях полезные знакомства сохранил. И здесь, в Москве, устраивал выгодные сделки, протекцию оказывал, ну и прочие услуги. С которых, собственно, и кормятся все наши слуги народные.

Хмыкнув, Столяров продолжил:

– Деловые интересы у меня самые разнообразные. И в Ярославле мне как раз протекция потребовалась. Хотел я тамошним больницам да домам призрения продуктовые наборы для обедов поставлять. И цену предлагал неплохую, но без нужной смазки дело не шло. Обратился к Говоруну, он обещал посодействовать. И вот вчера вечером узнаю, что он, стервец этакий, контракт с больницами другому устроил. А с утра такие вот новости.

Столяров со злостью раздавил в пепельнице окурок.

– Весело годик начинается, – вздохнул Иван и попросил: – Вы продолжайте, Петр Фаддеич, давайте нам весь расклад. И соображения свои тоже давайте. Сами про клубок начали. А то, знаете ли, из Мира Духов мне сообщают, что вы серьезно недоговариваете.

Столяров продолжил:

– Шуму сейчас будет выше крыши. Он, собственно, уже начался. Столичная интеллигенция вон и крикуны из примиренцев шествием идти собрались. Европейских земель послы шум поднимают.

Купец поморщился.

– У самих упыри да «черные вдовы» по городам народ косят, то там, то тут пограничье прорывает, а туда же, учить! Словом, сейчас все на ушах стоять будут. А дела – они тишину и порядок любят.

Стас долго молчал. Купец недоговаривал, недоговаривал многое, ненужно мялся и потому вызывал все меньше и меньше доверия. Знал о нем Стас довольно много. Был купчина мужиком тертым, жестким, но, если верить тем, кто вел с ним дела, не подлым. Даже в особо безобразных пьянках с балеринами и певичками его не замечали.

А сейчас мялся, словно его на мальчике из хора застукали.

И Стас решил подлить масла в огонь.

– Петр Фаддеич, сами про клубок заговорили. Поздно останавливаться-то. Или говорите до конца, или давайте по десять монет, и мы пойдем. Вы сами согласились, что втемную не работаем. Выкладывайте все.

Купец остановился, посмотрел на Стаса. Взгляд был поначалу неприятный, но быстро изменился. Словно Столяров сначала одну личину пробовал, понял, что не подойдет, и тут же ее сменил.

– Был у меня Говорун. Незадолго до смерти. Сами ж знаете, у нас в одном конце города чихнешь, в другом здоровья пожелают.

– Или скажут, что обделался, – негромко сказал Иван и затушил в тяжелой пепельнице папиросу.

– Да уж, чаще так и скажут, – криво ухмыльнулся Столяров. Невеселая ухмылочка вышла.

– Вы продолжайте, Петр Фаддеич, а то мы из вас словно клещами правду тянем, – подбодрил купца Иван.

А Стас все молчал. Смотрел то на друга, то на купца. Ваня все правильно делал. А вот купец… Даже сейчас он игру вел. Непонятно только, какую.

– Да что ж говорить-то? Приходил он ко мне. О делах и не говорили вовсе. Явился как ни в чем не бывало, выспрашивать начал про пластинки, которые вы мне добыли. Мол, продай мне две-три, Петр Фаддеич, я Вареньке подарить хочу, она от всякой старой музыки без ума.

– Так, значит, – крякнул с досады Стас. – И вы, конечно, по доброте душевной согласились.

Купец кивнул.

– Ничего страшного для нас в этом не вижу, – невозмутимо откинулся на спинку кресла Иван, – ну купил. Ну продали вы их ему. Нам-то что?

– То есть нас пристегнуть к делу могут, но толку от этого никакого, – спокойно сказал Стас. Тревоги он особой не испытывал, поскольку был уверен, что они смогут дать полное объяснение своим поступкам, но лишний раз попадать в поле зрения Службы Безопасности Республики, полиции и Особого приказа Патриархии совсем не хотелось.

Да… удружил им купец.

Столяров глянул тяжело. Оценивающе. Так смотрят, решаясь на серьезное дело.

– То, что я скажу, выйти отсюда не должно. Это ясно? Прежде чем продолжу, скажу вот что: за работу каждому по тысяче золотых. На расходы по двадцать золотых на каждого. В неделю. Акимыч аванс выдаст на пять дней. Отчета требовать не буду, хотите пропейте, хотите на баб спустите, мне дело нужно. Понадобится кого подмазать крупно – в любое время приходите, Акимычу говорите, что и зачем. Устраивает?

Ответили сразу:

– Устраивает.

– Вот и хорошо. Тогда слушайте. По весне у нас выборы в Думу. И есть у московского купечества сильное желание, чтобы интересы наши представляли серьезные люди. И чтобы таких людей было как можно больше. Понятное дело, не всем это нравится. В открытую никто никого не гробит, убийц не нанимает. Пока, во всяком случае. Покойный Говорун о планах наших кое-что знал. Знал он и то, что мы в последнее время нескольких очень нужных нам людей на свою сторону перетянули. Но не знал, кого. Есть подозрение, что незадолго до смерти он эту информацию получил. Зная покойного, могу сказать, что он мог этой информацией торгануть.

– За что его вполне могли отправить в мир иной, – подвел итог Стас, – а вы теперь под подозрением, поскольку могут решить, что вы ему рот и заткнули.

Столяров кивнул.

Иван, листавший все это время газеты, поднял голову:

– Вариантов, впрочем, и так хватает. У покойного личная жизнь была весьма бурная. Опять же, посредничал он не только для вас и мало ли кого еще обмануть мог.

– Возможно, возможно, – сказал купец и подвел итог: – Но мне этого мало. Надо всякий риск исключить.

– А почему вы все же решили нанять людей со стороны? – спросил Стас. – Почему за родича опасаетесь?

Купец снова посмотрел тяжело, оценивающе.

– Родич мой теперь под колпаком, Стас Григорьич. Как только Говоруна застрелили, куда нужно записочка пошла. И теперь не только я, но и двоюродный дядя к моему забору без присмотра шагу не ступит. А кроме того, есть у меня нехорошее подозрение, что дело это сейчас заматывать будут. Или в нужную сторону раскручивать. Но нужную совсем не нам. Не купечеству московскому. А мы, Стас Григорьич, хоть люди и торговые, хоть и не особо нас любят, а печемся не только о своей выгоде, но и о выгоде народа московского. Будет тут тихо да сытно, будет и народ побогаче. И нам с того народу торговля куда как выгоднее будет. Смекаете?

Он вздохнул:

– Ты вот, Стас Григорьич, про клубок говорил. Он самый и есть. Родич мой отчего-то больше всего даже не из-за Говоруна переживал. Н-да…

Друзья молчали.

– Как он мне сказал, оказывается, последнее время люди по городу пропадать стали. Не толпами, конечно. Но несколько человек пропало. Никаких следов борьбы или там крови, просто нет человека на обычном месте, да и все тут.

– С Говоруном-то убиенным это как связано? – спросил Иван.

– Вроде никак, – пожал плечами купец, – только родич мой говорил, что среди тех, кто делом Говоруна занимается, есть те, кто как раз пропажи должен был расследовать. А это, я так понимаю, если и не ведомства, то отделы разные. И что, спрашивается, они тут делают?

Дело уже не просто пованивало, а отвратительно смердело. Непонятно, как одно с другим пересекается, но не просто же так об этом купец сказал.

Друзья переглянулись, поняв друг друга без слов, – оба вспомнили про Стеклянного деда.

И все же, все же купец все еще недоговаривал. Но это можно было обдумать позже. Достаточно того, что они о пропажах узнали.

– Хорошо, – согласился Иван.

– По рукам, Петр Фаддеич, – добавил Стас.

Они по очереди крепко пожали купцу руку и направились к выходу.

Столяров проводил друзей до дверей кабинета. Напомнил приказчику:

– Акимыч, не забудь аванс выдать да на расходы. И визит надо оплатить.

Да уж, денежки счет любят.

* * *

Солнце ушло. Как это часто бывает зимой, небо закуталось в тяжелые серые облака, из которых посыпался мягкий пух, и решило подремать.

Иван потянулся, глянул на друга. Стас кивнул.

– Угу. Пройдемся. Приникнем к истокам власти.

И они пошли к Красной площади сквозь медленный, пахнущий холодной свежестью снег. Протяжно покрикивали похожие на снеговиков торговцы сбитнем, скользили сани, из которых доносились вопли подгулявших компаний, веселый девичий визг, треньканье гитары. Плотный людской поток заполнял Воздвиженку, горящую огнями витрин, Моховую, которую перегородили молодцы в форме преображенцев. Молодцы явно пребывали в увольнении, по какому поводу были веселы, не вполне трезвы и находились в полной уверенности, что каждый прохожий обязан с ними выпить «этта-а-ага-а прекра-а-аснава-а-а шампанскава-а!». Прекрасное шампанское стояло в ящиках поперек улицы, и желающих участвовать в штурме импровизированной баррикады было предостаточно.

Веселая толчея нарастала, кто-то уже пускал в воздух хлопушки и орал тосты.

Друзья шагнули ближе к домам, Иван прошептал несложный заговор для отвода глаз. Действовал заговор шагов на пятнадцать, но большего и не надо. Прошли мимо преображенцев без происшествий, но на ящики с шампанским оба покосились с некоторым сожалением и, не сговариваясь, вздохнули. Эх, вот бы в веселые денечки молодости…

Вокруг Манежа горели костры, пахло еловыми лапами, а само здание освещали самые настоящие электрические гирлянды. Лампочки в них, правда, горели неровно и отчетливо потрескивали.

– Показушники хреновы, – недовольно пробурчал Стас. – От Манежа до сих пор запредельем несет, и еще лет двадцать точно нести будет, но им же себя показать надо!

– Ладно тебе, не ворчи, – улыбнулся Иван, – светится же, не перегорает.

– Ага, не перегорает. А как Старый музей горел, помнишь?

Исторический музей, который москвичи называли не иначе как Старый, горел знатно. Здание, как и большинство старых построек, почти не пострадало во время События, разве что несколько залов хитроумно вывернуло в иные измерения, уцелело и большинство экспонатов. Потихоньку его привели в порядок, и пару лет назад мэрия решила с помпой открыть в нем выставку «Москва в мирах и эпохах». Умные люди предупреждали: не надо иллюминацию электрическую устраивать, плохо электричество уживается с законами иных пространств, с магией, к примеру.

Умных людей, как водится, не послушали.

И в тот момент, когда увесистый мэр говорил о незыблемости традиций, гирлянды затрещали, щелкнули, и полыхнуло так, что почтенная публика чуть не поджарилась в полном составе.

К счастью, кремлевские служители не растерялись, сообразили, что пожар под боком Державного не нужен, и быстро его погасили.

Теперь мэрия экспериментировала с Манежем.

Проходя мимо наглухо залитого бетоном входа в «Охотный Ряд», напарники поежились. Уж сколько лет пошло, а те, кто умел чуять, держались от каменного надгробия подальше. Когда начались Изменения, из стеклянных дверей полезло такое, что подземную громаду со всем товаром, стеклом и мрамором попросту выжгли. А потом залили бетоном и накрепко запечатали заклятьями и заговорами.

Красную площадь прошли по краю – вдоль стеклянной стены Магазина, где как раз располагалась ресторация, в которой вкусил свой последний ужин господин Говорун со спутницей. Посмотрели на солидных господ, вальяжно ужинающих молодых девиц и моложавых дам, оценили возможность наблюдения за господами снаружи.

– Если с катка смотреть, – Стас кивнул в сторону площади, превращенной на зиму в публичный каток, – то вполне неплохо ресторация просматривается. Даже сквозь снегопад человек с хорошим зрением парочку засечет. Катайся да посматривай, когда они встанут.

Иван лишь покусывал нижнюю губу.

– А он точно за одним из этих столиков сидел? А если в глубине? И потом, они же могли выйти не наружу, а внутрь. Из этого зала выход есть в торговую галерею. Решил перед девицей пофорсить, очередную висюльку купить, дабы разжечь страсть неземную. Погуляли по лавкам да и вышли с другого конца здания, с торца.

И Иван кивнул вперед, в сторону храма Василия Блаженного, терявшегося в снежной круговерти.

– Могли и так. Но пока мы просто гадаем. Надо будет купца потрясти, пусть нам бумаги следствия достанет. Наверняка же восстанавливали его маршрут, это первым делом делается. Но ты прав. Только на человека снаружи полагаться не вариант. Должны были еще как-то вести.

Снегопад усилился.

Тяжелые хлопья бесшумно валились на землю, и в белом полумраке вязли звуки музыки с катка, бессильно расплескивался свет фонарей, превращались в неясные силуэты прохожие.

Друзья оставили за спиной собор и ступили на мост.

Место убийства пропустить было нельзя. Почитатели господина Говоруна, которых в Москве хватало, особенно среди одиноких экзальтированных дам средних лет, принесли столько цветов, что сейчас они горкой лежали вдоль парапета.

Занесенные снегом.

Жалкие.

Мертвые.

Полицейское оцепление уже сняли, но Иван все же оглянулся – не оставляло ощущение чьего-то присутствия.

– Пасут, все правильно, – не поворачивая головы, сказал Стас. – Как и положено. Мало ли кто заявится.

По роду бывшей службы он хорошо знал систему наблюдения, растянутую над центром Москвы. Понятно, что с того времени она уже не раз поменялась, но принцип – принцип недреманного ока над Кремлем – остался.

Иван лишь пожал плечами.

– Смотри, стреляли примерно отсюда, – Иван сделал пару шагов назад и вбок. Сразу за его спиной оказалась смотровая площадка, которой заканчивалась лестница с набережной. – Убийца, если верить тому, что написано в газетах, поднялся по лестнице и оказался точно за спиной Говоруна.

Иван поднял руки, сказал «бамм», изображая выстрел.

– Две стрелы, обе точно туда, куда нужно. С нескольких шагов. После быстрого подъема по лестнице. Ночью.

– После чего к нему сразу же подлетают сани и уносят в неизвестном направлении, – подхватил Стас. – Слушай, это ж отрепетировано должно быть по секундам. Да и стрелка такого в подворотне не найдешь. Я лично за всю жизнь пару человек видел.

Подумав, добавил:

– Ну трех.

– Сделаем себе заметочку и пойдем дальше. – Иван поднял голову, всмотрелся в серую завесу. – Дай-ка я поверху гляну.

– Ну глянь, – хмыкнул Стас, – потом не говори, что я не предупредил.

Иван чуть сощурился и глянул. Пространство вокруг было прочерчено едва заметными синеватыми штрихами, а чуть поодаль, ближе к стене Кремля и собору, висели в воздухе три зеленоватых переливчатых шара.

Ведун поморгал, потер глаза.

– Насмотрелся? Теперь с полчаса в глазах песок будет.

– Ладно тебе, не занудствуй. Что тут видеть, тут от защитной магии аж воздух гудит. Летучих сторожей одних три штуки подвешено. Да еще слухачи круглосуточно где-то за стеной, – Иван кивнул в сторону Кремлевской стены, – сидят, пространства щупают. И вот так спокойно убийца поднимается на мост, стреляет и уходит?

– Ты это к чему ведешь, Ваня? – прищурился Стас.

– Сам пока не знаю. А вот что я продрог и ноги промокли – знаю.

– Так нечего пижонить. В твоих штиблетах только по паркетам расхаживать, – не преминул поддеть друга Стас. – Но делать нам тут больше нечего, это ты прав. Пойдем-ка куда-нибудь в тепло да и покумекаем, что нам делать дальше.

– А поехали на Су… – начал Иван.

– Нет. Я не буду смотреть, как ты жрешь своих чертовых змей, – не дал ему договорить Стас.

Об этом они спорили до хрипоты. Иван до безумия любил блюдо, которое подавали только в одном заведении Москвы. Уже много лет хозяин небольшого трактирчика разводил ужей-желтобрюхов, откармливал молоком и подавал с рисом под секретным желтым соусом.

Стаса это блюдо повергало в тягостное раздумье.

– Нет в тебе, Станислав, тяги к изысканной кухне, – вздохнул Иван. – Ладно, поехали туда, где кормят плебеев вроде тебя.

У Балчуга взяли извозчика, и Стас скомандовал:

– Вези на Сухаревку, в «Кости дракона».

В заведении они, потирая руки, употребили по крохотной стопочке «слезы дракона», зажевав крохотным же перчиком «драконий зуб», после которого их бросило в жар, а на глаза навернулись слезы.

За супом из белых грибочков со сливками последовали телячьи отбивные с вареной картошкой, посыпанной укропом и еще какими-то травками, не по-зимнему пахнущими теплом и солнцем, да щедро сдобренной коровьим маслом.

Обед перешел в стадию неторопливого миросозерцания.

Сидели друзья в отдельном кабинете, который Иван, войдя, первым делом запечатал от слухачей.

Откинувшись на спинку мягкого кресла, Стас кинул в угол рта зубочистку и, заложив руки за голову, уставился в потолок.

– Скажи мне, Иван Николаевич, во что же мы с тобой ввязались на самом деле?

Иван поигрывал вилкой и мурлыкал, подпевая доносящейся из зала мелодии. Играли что-то почти забытое, из старых времен.

– В очень мутное дело. Я за политикой нашей слежу от случая к случаю, но про господина Говоруна знаю достаточно, чтобы понимать, что желающих при случае набить ему морду хватает с избытком. А вот кому понадобилось нанимать серьезных людей да еще устраивать убийство чуть ли не в спальне Державного – ума не приложу.

– Ну, купец сам сказал, версий множество.

– Это точно. Но нам с тобой надо хотя бы основные определить. Для себя. Чтобы мы решили, от чего пляшем.

Стас потянулся за графинчиком, но, крякнув, передумал, взял кувшин с квасом, налил полстакана. Вдумчиво выпил и снова уставился в потолок. Никуда не хотелось идти. Не хотелось думать, тем более о мертвых депутатах и живых шустрых убийцах.

Но надо.

– Рано о версиях думать, Вань. Даже прикидочно. Мало мы с тобой знаем. А надо нам походить по знакомым и порасспрашивать, кто что знает, кто что слышал. И начну я, знаешь, с кого?

Иван вопросительно воздел бровь.

– Начну я со Старшого. И поспрашиваю я его о том, что сейчас происходит в окрестностях кремлевских стен. Поскольку в кремлевской охране у него знакомцев хватает. А потом загляну к парочке знакомых в полиции. Есть там люди, которые мне кое-чем обязаны. Очень хочется порасспрашивать их о маршруте Говоруна. Наверняка они нюхачей своих пускали по следу. Не дает мне покоя этот ужин. Либо там кто-то в самом зале сидел, либо как-то еще хитро за ним следили. Не могли только на глаза с катка полагаться. И про потеряшек порасспрошу. Ох, как мне все это не нравится!

– И это правильно, – веско согласился Иван и разлил остатки водки по рюмкам, – давай выпьем, закусим… и двинем дальше. Я себе тоже визит наметил. Волка ноги кормят.

– Но прежде всего, – потряс указательным пальцем Стас, – мы с тобой вместе сходим.

– К кому? – Иван и сам уже догадывался, но интригу поддержал.

– К Хасану Песчанику.

Глава 3

Песчаник

Хасан обосновался в Олимпийском квартале, который чаще всего называли Чертовым околотком: уж больно много мрачной нечисти вылезло в тех краях сразу после События, да и потом улицы и переулки в окрестностях круглой громады Олимпийского оставались пустыми и неуютными. Люди селились там неохотно и при первой возможности уходили – говорили, что не могут нормально спать, а небо им кажется серым и чужим даже в самый солнечный день.

Стас там бывал и по служебной надобности, и потом, по делам клиентов, и, хотя серого неба не видел, места эти искренне не любил.

Хасан же давным-давно, едва появившись в Москве, облюбовал странное здание из голубовато-серого стекла и металла, стоявшее наискосок от мечети, которую возвели незадолго до События. Те, кто исповедовал магометанскую веру, и сейчас захаживали в нее, однако, насколько знал Стас, сам Хасан Песчаник ни разу там не появлялся.

Стаса это ничуть не трогало, но зарубочку на памяти он оставил.

Обжился Хасан быстро, вокруг него постепенно собралось целое поселение, незаметно, но основательно переоборудовавшее и само здание, и окрестности. Строение обросло пристройками, крытыми переходами, открытыми галереями, где постоянно сушились красноватые ковры и цветастые тряпки, бегали молчаливые дети и бесшумные женщины, закутанные в черное, и все это обиталище пахло чужим тяжелым запахом острой еды, зеленого чая, ароматических масел и крови.

– Думаешь, он скажет нам что-то, чего не сказал полиции? – с искренним сомнением спросил Иван, глядя на обиталище Хасана.

Стас пожал плечами.

– Не знаю. Пока не спросим, не узнаем. Я так думаю, сюда пока просто заглянули по горячим следам, посмотрели, поспрашивали, никого не нашли. И ушли дальше. Хасан же, если что и знает, ничего не говорил, сидел неподвижно и изображал погружение в неведомое.

– Не любишь ты его, Стас, – хмыкнул Иван.

Стас лишь бровь приподнял:

– Тени в нем много, Вань, а человека мало.

Их ощупали еще на подходе и, видимо, признали, поскольку на входе гостей ждал очень вежливый человек в стеганом ватном халате и пестрой тюбетейке. Он низко поклонился и предложил уважаемым гостям проследовать в тепло, где их напоят замечательным чаем, а почтенный Хасан сейчас подойдет.

Провожатый вел их по длинным извилистым коридорам, мимо закрытых, а иногда и заложенных тяжелыми засовами дверей, а Стас машинально считал повороты и выстраивал в голове варианты выхода. После очередного поворота он усмехнулся: ай-ай-ай, зачем же так с ними? Заговор, наложенный на этот поворот, был изящен, он лишь слегка смещал направление, даже не путал, а сбивал с толку, но если человек пытается уйти от опасности, то и этого достаточно. Таких заговоренных поворотов им попалось три, и Стас почувствовал, как подобрался Иван. Сам Стас такие вещи чувствовал через древний, по праву и силе полученный из кургана оберег, а вот Иван ощущал и видел напрямую. Ведун – он ведун и есть.

«Судя по всему, разговора не получится», – подумал Стас, но виду, конечно, не подал.

Человек в халате ввел их в обширный, теряющийся в полутьме зал, полностью застеленный коврами, плавным жестом показал на низенький столик с разложенными вокруг подушками и подушечками и ушел, прошелестев, что достопочтенный Хасан уже спешит к гостям.

Стас осторожно ощупал зал – Иван делал то же самое, они почувствовали друг друга и одновременно усмехнулись.

И сам зал, и все здание были полны тяжелым, густым, как запах восточных масляных духов, колдовством. Сейчас вокруг ощущалось не менее трех сильных колдунов, вполне способных доставить неприятности, да еще около десятка настороженных, ждущих команды бойцов.

«Интересно, с чего это такая боевая готовность? – подумал Стас. – Неужто они и полицию так встречали? Не может быть, кем-кем, а дураком Песчаник никогда не был. Понимал же, что даже обычный дознаватель сюда придет в сопровождении верхогляда, способного прощупать здание и понять, что их ждет внутри».

И тут он похолодел… Посмотрел на Ивана и наткнулся на настороженный взгляд друга. Тот тоже понял.

Что-то такое было сейчас и здесь серьезное. Чего не было раньше, во время визита полиции.

Что-то или кто-то.

И тут чуть слышно зашелестела невидимая завеса.

Казалось, Хасан плывет над коврами, не касаясь их ногами в мягких туфлях с острыми загнутыми мысами. Сегодня он весь, от туфель до чалмы с золотой застежкой, был восточным волшебником из древних сказок. Что ж, имеет право.

– Присаживайтесь, дорогие гости, и позвольте мне, недостойному, оказать вам гостеприимство, какого заслуживают величайшие и храбрейшие мудрецы, почтившие своим присутствием мое жалкое жилище, – Хасан поклонился и показал рукой на мягкие подушки.

Вежливо поклонившись, друзья сели.

Хасан сам разлил чай по стаканчикам с расходящимися кверху горлышками, подробно описал превосходные качества розового рахат-лукума, нежнейшего шербета и множества других яств, уместившихся на чайном столике.

Стас слушал журчание его речи и старался не заснуть: «Да ну, неужели он пытается опутать меня таким простецким способом? Не с каждым торговцем этот прием пройдет, а уж с нами и подавно».

«Он просто боится выдать себя, – понял Хромой. – Попробуй он применить что-нибудь существенное, и мы сразу сообразим, что тут что-то серьезное творится. А ему надо усыпить нашу бдительность и выпроводить. Он же не знает точно, зачем мы явились, и боится, что мы учуем что-то, чего нам чуять не следует. Или не нас он боится? Мы-то что, нас и закопать можно так, что концов не сыщешь. – И тут же про себя хмыкнул: – Ну как не сыщешь, искать будут и найдут обязательно, Старшой своих не бросает, у него бывших не бывает. И Песчаник это знает. Значит, есть вероятность, что опасается он кого-то другого, и вот это очень интересно, поскольку покровителей Хасан имеет на самом верху и трогать его лишний раз не решалась даже Служба Безопасности Державного, не говоря уже о городской полиции».

– Благодарю за гостеприимство, – улыбнулся Иван, и Стас отметил, что глаза у старого друга холодные и очень внимательные. Значит, заметит это и Хасан, что пойдет на пользу делу.

Стас незаметно разгонял себя, вводил в режим боевой собранной гибкости. В этом состоянии человек для взгляда со стороны обманчиво расслаблен, и лишь боец высочайшего класса по немногим признакам может распознать, что вальяжность эта – всего лишь маскировка.

Хромой полулег на подушки, подпер рукой голову и сделал крохотный глоток вкуснейшего чая. Приподнял стаканчик, показывая восхищение и почтение хозяину. Хасан благодарно поклонился, сложив руки перед грудью.

– Так что же привело столь почтенных гостей в мое скромное жилище, да будет к нему милостив Аллах великий и милосердный?

Стас глянул по сторонам, оценил шевеление теней в углах зала и решил, что вести витиеватые беседы бессмысленно.

– Хасан, ты уж извини, но из тебя правоверный хуже, чем из нас прихожане храма Казанской Божьей Матери, – хмыкнул он и поставил стаканчик на стол, – хотя чай действительно хорош.

Маг уже нехорошо сузил глаза, но Стас поднял руку в предупреждающем жесте.

– Мы тебе просто вопросы зададим, а ты нам честно ответишь. Только честно, договорились?

– Иначе мы очень сильно расстроимся, – почти шепотом добавил Иван.

– Угрожать гостеприимному хозяину в его доме – нехорошо, совсем плохо, – прошипел Песчаник. Он откровенно злился, нервничал, и от этого его акцент, обычно едва заметный, стал явным и грубым.

– А почему ты решил, что мы тебе угрожаем, Хасан? – Стас был само благодушие. Те, кого Хромой, бывало, допрашивал, не сразу понимали, что именно значит это благодушие. Потом, правда, осознание приходило, но было поздно.

– Мы к тебе за советом пришли, почтенный Хасан, – столь же кротко обратился к магу Иван. – К кому, как не к тебе, идти, если нужно узнать, как попал в Москву стрелок высочайшего уровня, внешности определенно восточной… да еще прикрытый силами Нижнего мира и чарами джиннов?

Про джиннов Иван не знал ничего, бросил, что называется, наугад, и увидел, как едва заметно дернулся уголок рта их гостеприимного хозяина.

– Увы, ничем не могу помочь вам, почтенные, – расплылся в сладчайшей улыбке Хасан. – И господам из полиции я сказал точно то же самое. А почему вас-то это интересует, если это не огромная и страшная тайна, конечно?

Он даже подался вперед и стал похож на большую хищную птицу с тонкой шеей, нечеловечески гибко выдвинувшейся из ворота халата.

«Нет, не на птицу, на змею, – подумал Иван. – Да уж, не получается у нас разговор, а ведь так хотелось все решить миром, всего-то задать мудрому восточному человеку пару вопросов… Может, еще выйдет?» И он примирительно прижал ладонь к сердцу:

– Хасан, ты же знаешь, что мы никогда не делали друг другу зла и не переходили дорогу…

«Да-да, как ты у нас заказ на бранзулетки для княжеской невесты увел, я тебе еще припомню», – произнес он мысленно и продолжил:

– И мы со всей возможной искренностью хотели приникнуть к бездонному океану твоей мудрости и спросить, не поможешь ли ты нам в поисках, которые мы ведем для одного человека, предпочитающего сохранять свое имя в тайне.

Спрашивая, Иван старался как можно шире и точнее охватить верхним чутьем жилище Хасана. Он видел светло-серые просверки, но предупредить друга не мог, одна надежда на его сверхъестественное чутье. Авось настроится на него, Ивана, и сам поймет, что в доме нечисто.

А Хасан все качал головой и делал удивленные глаза. Он витиевато распространялся о непочтительности молодежи и о том, насколько преувеличены его возможности в этом городе, убеждая, что никогда не скрыл бы ничего от своих хороших друзей Станислава Григорьевича и Ивана Николаевича, и как только они могли…

– Тогда спасибо за гостеприимство, но мы пойдем, – неожиданно поднялся на ноги Иван, прерывая непрерывный поток патоки, лившейся из уст Песчаника.

Стас пружинисто вскочил следом, вежливо поклонился Хасану и последовал за другом. А Иван, не обращая внимания на хозяина дома, набирая скорость, уже мчался по коридору в глубь здания. Он нащупал наконец сгусток настороженного опасливого внимания и едва заметный всплеск осторожных и простых, как у загнанного зверя, чувств. Сгусток двигался из глубины здания к одному из выходов, и Иван решил, что теперь не время осторожничать.

Позади возмущенно заголосил Песчаник, но Иван даже не замедлил шаг. Лишь отмахнулся от заклятья, брошенного чародеем им в спину.

Он потянулся в Верхний мир, и вот уже рядом с ним затанцевал полупрозрачный Лис, понесся кругами, то отскакивая, то обгоняя. Злобно тявкая, кусал, рвал призрачную плоть тварей, появлявшихся из темноты, и светился все ярче.

Стас вытащил из трости серебристо отсвечивающий клинок и старался не отстать от друга. Коридоры делались все уже и извилистее. Видимо, тревога еще не дошла сюда. Лишь из-за одной двери выскочил взлохмаченный мужик разбойного вида и загородил проход, но Стас коротко двинул ему кулаком в зубы, предварительно отстранив Ивана. Мужик молча улетел обратно за дверь.

– Между прочим, я бы и сам, – обиженно начал Иван, но Стас перебил его:

– Знаю-знаю. Держи след, гончая.

Вечно такое везение продолжаться не могло. Им и так повезло только из-за неимоверной наглости. Они беспардонно нарушили все законы гостеприимства, все возможные неписаные соглашения, и теперь Хасан мог делать с ними все что угодно. И даже Старшой, случись что со Стасом, не смог бы предъявить Песчанику никаких претензий.

«Если не накроем стрелка, нам кранты», – очень спокойно подумал Хромой, наблюдая, как плывут, растягиваются темные коридоры, которых просто не могло вмещать древнее здание. Делалось все жарче, сзади катился медленный тяжелый гул, в котором Стас с трудом различал гортанный низкий голос Хасана. Коридоры дрожали, стены делались полупрозрачными, и уже оборачивались к непрошеным гостям медлительные белокожие дети с мертвыми внимательными глазами, уже открывались двери, и все ниже опускался подрагивающий, словно брюхо гигантской змеи, потолок.

И все же Хасан старался не привлекать внимания и не показывал полную силу. А на что способен азиат, друзья хорошо знали. Это их и подстегивало. Хватало и того, что творилось вокруг. Иван остановился, коротко гортанно крикнул, развел руки и поднял их вверх. Призрачные голубовато-оранжевые ленты растеклись-зазмеились назад, во тьму, из которой накатывал тяжелый, слышный лишь тем, кто умеет слушать Верхний мир, гул, и звук сбился, будто у человека перехватило горло.

Встали на место стены, затвердел потолок, и друзья вылетели в просторный холл подъезда, через распахнутые двери которого виднелся узкий, застроенный перекошенными лачугами проулок.

По холлу к выходу бежали трое. Один из убегавших обернулся – лицо смутно знакомое, Стас видел его в окружении Хасана, – поднял руку, и Хромой едва успел клинком отбить тяжелую стрелу из охотничьего самострела. Увидев, что промахнулся, стрелок с досадой взвыл и, достав из-под длиннополого халата кинжал, бросился в атаку.

– Беру его, – крикнул Стас, и напарник, отпрыгнув в сторону, кинулся за убегающими.

У того, что пониже, движения были четче, экономнее, чем у второго. Видимо, он и есть стрелок. Но опасны оба.

Услышав, что их догоняет всего один человек, они развернулись и быстрым шагом двинулись к ведуну, доставая длинные, с узкими, чуть изогнутыми лезвиями ножи.

Иван остановился и притоптал ногой снег. Главное сейчас – не поскользнуться.

«А ножички-то какие!» – переводил он взгляд с одного противника на другого. Что там Стас возится?..

А Стас хрипел и отбивался. Он успел встать в боевую стойку и уже готовился уйти в сторону, пропустить противника мимо себя и длинно рубануть его по голове, когда на спину ему упало что-то холодное и шипящее. Непонятный враг вцепился в горло ледяными руками и тянул, тянул голову назад, шипя на одной ноте.

Стас только и успел, что изо всех сил пнуть противника спереди. Удачно попал в колено. Хруст, короткий вскрик, и человек с ножом припал на одну ногу.

Оттолкнувшись, Стас с размаху врезался в стену, шипение оборвалось, и он сумел, перевернув клинок, ударить им назад и вверх, надеясь, что не пропорет так сам себя.

Клинок скрежетнул по чужим ребрам, и хватка ослабла.

Стас ударил еще раз, противник отцепился и упал. Кто пытался его не то загрызть, не то задушить, выяснять времени не было, поскольку тот, в халате, уже поднимался и кинжал держал твердо. Встать в полный рост Хромой ему не дал – длинным выпадом вогнал клинок в горло, дернул назад и рванул к выходу, не обращая внимания на падающее тело.

На Ивана наступали двое – осторожно и умело обходя его с двух сторон, раздергивая внимание. Им явно хотелось побыстрее закончить и исчезнуть в сумерках. Проклиная некстати одеревеневшую ногу, Хромой соскочил с занесенных снегом ступеней и встал рядом с другом.

Расклад был хреновый – двое умелых бойцов впереди и неизвестно, сколько уже несется к выходу. Сомнут толпой, затянут обратно, никто и не найдет.

Сухо щелкнул выстрел, и снег перед ногами наступавших абреков взлетел веселым фонтанчиком.

– Стоять на месте, полиция! Руки за голову! – сначала показалось, что в проулок ввалилась целая толпа. Но нет, их было всего пятеро, хотя и этого хватало, чтобы полностью заполнить пространство между покосившимися хибарами.

Беглец повыше длинно, со свистом втянул воздух и, выкрикивая непонятное, но явно непотребное, пошел на полицейских, вытянув руку с ножом.

Стас смотрел на полицейских, приближавшихся осторожно, мелкими шажками. Двое в гражданском, явно опытные, револьверы держат расслабленно, но стволы смотрят точно в цель, а вот остальные трое, городовые в необмятых форменных шинелях, дышат тяжело и полны рвения.

Один из людей в штатском скучливо проговорил:

– Брось ножик, дурак.

И почти сразу, слегка пожав плечами, чуть опустил ствол и выстрелил. Абрека словно дернули за ногу, он упал на снег и тихо заскулил, пытаясь дотянуться до колена. Колена, правда, больше не было.

Второй послушно поднял руки и сцепил их за головой.

Только теперь полицейские обратили внимание на Ивана и Стаса, которые стояли неподвижно и слушали тяжелое молчание, которое волнами накатывало из Хасанова жилища.

– Добрый вечер, господа, – один из агентов в штатском прикоснулся пальцами к опушке меховой шапки. – Давайте все вместе проедем с нами и побеседуем в тепле.

Глава 4

Шаги стужи

Варенька Груднева, заламывая руки, ходила по комнате.

Заламывала не картинно, не красиво застывая, не играя лицом, как на сцене, нет. Ломала руки нервно, зло, стараясь задавить наползающий ужас.

Перед глазами снова и снова вставала та кошмарная сцена – метель, хруст снега под ногами, желтый свет фонарей, раскатистый сытый Борин басок, и вдруг!.. Он дергается, нелепо кхекает, медленно валится лицом в снег, цепляясь за ее шубку, а прямо под подбородком у него торчит что-то черное и очень страшное.

Из снежной пелены выныривают сани, кто-то ловкий и легкий на ходу запрыгивает в них и исчезает в снежной заверти.

Но они же обещали, что просто попугают Борюсика! Она же не знала!

«Все ты прекрасно знала», – сказал в голове холодный спокойный голос, поселившийся там еще в юности, когда Варенька поняла, что единственный ее капитал – милое личико, стройная фигурка и нежные невинные глаза. Этот невинный взгляд особенно нравился состоятельным стареющим мужчинам, солидным господам на излете деятельных лет, отчаянно пытающимся вернуться в лихие дни молодости. Варенька была готова им в этом помочь, ведь судорожная лихость сопровождалась щедростью.

Боренька же был не только при деньгах, но и достаточно мил, не слишком стар и даже холост. Все это делало его крайне, крайне привлекательным, и Варя даже начала осторожно строить далеко идущие планы… И вот! Какая досада!

Девушка закусила пухлую губку и ударила угловатым кулачком в раскрытую ладонь.

Вдруг показалось, что в комнате потемнело, и она зябко передернула плечами. С того времени, как равнодушные серые полицейские в мерзко пахнущих сырой псиной шинелях, допросив, отпустили ее, Варя металась по комнатам уютной квартирки, которую предусмотрительный Борюсик купил для нее через знакомого адвоката. О квартирке мало кто знал, и именно сюда Варя бросилась после допроса. Отвечать на многочисленные вопросы журналистов, знакомых, которые будут жадно заглядывать в глаза, вымученно улыбаться, слушать фальшивые слова сочувствия злорадствующих подруг – не сейчас.

Сейчас надо собраться с мыслями.

«Надо уехать», – вдруг посетила ее очень ясная и простая мысль. Прочь из Москвы.

Она больше не нужна тем, кто убил Борюсика.

Боже, какая она была дура, когда согласилась раздавить тот крохотный черный шарик, чуть больше икринки, после ужина, когда они с Боренькой пошли к выходу! Но она же и правда думала, что его всего лишь напугают!

Бедный Боренька, он всегда любил женщин! Потому она и решила, что это всего лишь злая шутка какого-нибудь рогоносца, чья жена решила развлечься с обаятельным депутатом Думы! Варенька была не прочь поучаствовать в такой шутке – ее тоже злило, когда от Бореньки пахло чужими духами.

Варя решительно подошла к комоду, открыла ящик и застыла. Бросать все… Боже, как же не хочется!

Морщась, метнулась в прихожую, рванула из шкафа дорожный саквояж хорошей кожи. И его тоже подарил Боренька! Как теперь быть? Он был щедр, но жизнь в Москве обязывала, и накоплений сделать не удалось. Кое-что, конечно, есть, но долго на такие деньги не протянешь.

Впрочем… и в провинции есть состоятельные господа, а она еще достаточно молода.

Сборы несколько успокоили расстроенные нервы. Закрывая за собой дверь, Варя заперла ее на оба замка, ключи сунула в карман. Она еще вернется.

Обязательно вернется, и тогда квартира пригодится.

Легко сбежала на пролет вниз, мыслями пребывая уже не в полутемном подъезде, уже строя планы, прикидывая, как наладить новую жизнь, и вдруг задохнулась от резкой леденящей боли.

Хотела закричать, но сильная жесткая рука зажала ей рот. Варя резко втянула воздух, уже уплывая куда-то, уже слабея…

«Какой стильный одеколон, а Борюсик всегда душился сладкой французской гадостью», – гулко забилась в меркнущем сознании нелепая мысль.

Ослабели ноги, захотелось сесть.

Кто-то бережно подхватил ее под локоть.

«У вас сильные руки. Вы предупредительны, как настоящий джентльмен», – так хотелось поблагодарить этого незнакомца, он вежлив, он галантно усадил даму…

«Скоро мой выход, что же я сижу!» – ее охватило волнение.

Но ненадолго.

* * *

– Это становится традицией, – задумчиво отметил Иван.

Кто-то грохотал в дверь. На этот раз стук застал напарников за ранним и непривычно обильным завтраком.

Свиная отбивная с жаренной тончайшими ломтиками картошкой, с перцем, с розмарином, со шкварками и луком – значит, Ивану сегодня не спалось. Да и было с чего – похождения в доме Хасана даром не прошли, и если Стас, после мытарств в полиции, просто сбросил с себя одежду и завалился в кровать, буркнув что-то невнятное, то Иван никак не мог заснуть, прокручивая в голове всё, что видел и обычным, и верхним взглядом.

Вскочил ни свет ни заря и отправился на кухню: сказывалась привычка занимать не только голову, но и руки, и занимал вязальщик их не чем-нибудь, а возней на кухне. В любое время.

Стас аккуратно положил на край тарелки косточку от отбивной, которую увлеченно обгладывал, с сожалением посмотрел на тарелку и пошел открывать.

Без спешки – новообразовавшаяся традиция ему не особенно нравилась.

Пока шел, стук повторился: на этот раз в дверь не колотили беспорядочно, а почти деликатно давали хозяевам знать о визите гостей.

Чутье подсказывало, что в гости пожаловали трое крепких здоровых мужчин. Кого ж это нелегкая принесла?

– Здрав будь, Стас Григорьич, – протянул широкую крепкую ладонь коренастый бородатый мужик в неброской серо-зеленой форме порубежника.

– И ты будь, Федул, чертяка. – Стас пожал руку, сграбастал гостя в охапку, от души похлопал по спине. – Сто лет тебя не видел.

И, отодвинувшись, глянул на остальных нежданных гостей. Молчаливые, подтянутые, остроглазые – стояли чуть в стороне, держали дистанцию.

Одеты в гражданское, но знаем мы, кто такие полушубки носит, знаем… Ох, непростые гости, непростые. Впрочем, пусть сами скажут.

– Тут, Стас Григорьич, такое дело, – замялся Федул. – Словом, впусти ты нас. Побеседовать бы…

– Ну проходите, гости дорогие, – кивнул на дверь Стас и посторонился, пропуская.

Перед тем как закрыть дверь, привычно оглянулся, с удовольствием втянул носом свежий морозный воздух и нырнул обратно в подвал.

Войдя в большую комнату с низким потолком, которая служила напарникам и мастерской и гостиной разом, он кивнул гостям на длинную скамью, стоящую возле стола с массивной деревянной столешницей.

Иван уже поздоровался с Федулом, которого тоже знал неплохо, и встал рядом с другом. Несмотря на разницу в росте и внешности, было в напарниках что-то неуловимо схожее. Вот и сейчас встали они одинаково – чуть склонив головы к плечу, скрестив руки на груди, глядя на вошедших с интересом, но без тревоги и нервозности. Знали, что Федулу верить можно, людей случайных и тем более ненужных он бы не привел. Да и не ощущали они недоброе в незнакомцах. Хотя сидели те излишне прямо, по сторонам смотрели настороженно и чувствовали себя не в своей тарелке. Увидев на широкой груди Стаса оберег Перуна, оба слегка вздохнули, но промолчали.

«Так-так… – Стас мысленно улыбнулся, – значит, не ошибся».

– Вы бы представились, люди добрые, – выдержав паузу, заговорил наконец Стас. – Федула Дементьевича мы с Ваней хорошо знаем, ему здесь рады. А вот вы кто такие, зачем пожаловали? А то пришли, от завтрака нас оторвали… Вы уж простите, что за стол не зовем, не рассчитывали на компанию.

Стас говорил и чувствовал, как окончательно улетучивается благодушное праздничное состояние. Расслабленное, с некоторой томностью и легчайшим дозволенным не похмельем даже, а этаким послевкусием после хорошего застолья с замечательной брусничной настойкой и соответствующим угощением. Да еще и плотным завтраком, который помог выветрить мерзкое послевкусие после стычки у Хасана и выматывающего допроса в участке.

– Инок Особого приказа Московской Патриархии Григорий Весельский, – поднявшись, представился один из гостей, тот, что повыше, с короткими жесткими волосами.

Тут же поднялся его товарищ, среднего роста крепыш с пшеничного цвета копной волос и такими же светлыми пышными усами.

– Инок Особого приказа Московской Патриархии Владимир Круглов.

«Точно. Угадал, – сам себя поздравил Стас. – И причину напряженности правильно высчитал».

Отношения между Патриархией и ведунами были прохладными, а то и откровенно напряженными, однако ни разу не заходили дальше бурных дебатов в Городском собрании или столь же бурных, до хрипоты и порванных рубах, дискуссий в респектабельных трактирах, которых не чуралось и духовенство.

В серьезные дела друг друга никто не лез.

Отдельной статьей был Особый приказ. Состоящие в нем как раз только очень серьезными делами и занимались, невзирая на лица и ранги, в этих делах замешанные. Церемоний не разводили, да им и не надо было.

После События Республика Московия снова стала не просто финансовым, а еще и настоящим торговым центром, стоящим на перекрестке безопасных торговых трактов, окруженным относительно спокойными землями, в отличие от многих других краев, где часто не действовали законы и природные, и людские.

В Москву стекался люд со всех краев земли, от авантюристов, мошенников, грабителей, убийц и до откровенной нечисти, и не обязательно в человечьем обличье. Дел у Патриархии хватало, и не только в сфере духовной. Иноки Особого приказа расследовали случаи, связанные с вторжением в городскую жизнь темных сил.

Вместе с порубежниками гоняли некромантов, охотников за запретным знанием и прочую шваль, старательно наблюдали за всеми новыми в Москве людьми, проявлявшими интерес к тонкому миру, присутствовали при всех делах порубежников и городской стражи, выходящих за рамки обыденности. Присутствие это не всегда было тихим и молчаливым, что приводило к недоразумениям, обвинениям в перетягивании одеяла на себя, вмешательстве в ход расследования…

Словом, всем тем склокам, которые возникают там, где пересекаются интересы разных ведомств. Кроме того, если строго следовать догматам православной веры, то волхвы, вязальщики, языческие жрецы… на них церковники тоже смотрели неодобрительно.

Но догматы веры одно, а приказ командира и товарищ, прикрывающий тебе спину в горячем деле – другое. Так и жили – тяжело вздыхая, но друг в друге нуждаясь.

При этом все сходились в одном – иноки дело свое знают туго и служат не за страх, а за совесть.

И уж точно не из-за Хасана Песчаника с его абреками они сюда с утра пораньше примчались: на такие мелочи Особый приказ и размениваться бы не стал. Разбираются колдуны между собой – да и пусть себе.

Тогда что их сюда принесло, да еще с Федулом вместе?

Так что Стас уважительно кивнул и спокойно продолжил:

– И зачем пожаловали?

– Тут, Стас Григорьич, дело такое, – подал уже привычную реплику Федул, – к тебе приказчик от купца Столярова перед Новым годом приходил? Дело вы с Иваном Николаевичем для него делали, так?

– Было дело, так мы того и не скрываем, – пожал плечами Стас. – Ты говори, что случилось-то?

– Убийство у него в доме, Стас Григорьич. Да такое, что врагу не пожелаешь.

– Девчонка. Дочка его, – тяжело выдохнул Стас. Почему-то именно о купцовой Маришеньке подумалось в первую очередь. И только во вторую – о купце, их с Иваном, между прочим, нанимателе на очень сомнительное дело.

– В доме не нашли, но и следов, что ее там убивали, никаких, – коротко сказал один из иноков и перекрестился.

И оба внимательно смотрели за реакцией. «Ну что ж, такова их служба, – подумал Стас, – а вот на Федула я зуб заточу». Но напряжение в комнате чуть спало. Иноки оставались такими же собранными и внимательными, как были, но внутренне успокоились.

– Что, как себя поведем, смотрели? – усмехнулся Иван. – Потому с Федулом и пошли?

– И не оправдывайся, служба есть служба, все правильно сделали, – махнул Стас открывшему уже рот Федулу. Тот, крякнув, промолчал.

– Что же такого случилось, что к нам иноки с порубежником, а не городовые пожаловали? – спросил Стас.

Тяжкие преступления находились в ведении городской полиции. Иноков и тем более порубежников привлекали, когда было ясно – нарушены границы миров. После События понятие границ изменилось, и порубежники следили не только за лесными тропами и заставами на торговых трактах.

Значит, уже знают о повязанном стрелке. Так что сложить два и два было несложно. Интересно, что с ними не прибыл кто-нибудь из городской полиции. Небось весь наличный состав на ушах стоит после убийства в купеческом доме. И да, если в деле Приказ – то и убийство там не простое. Вот же дрянь какая…

– Давайте-ка вы с нами съездите, сами все увидите, – снова подал голос Владимир. – Совет ваш нужен, да и чтобы вы посмотрели на место убийства, не помешает.

Потом, уже много позже, Стас не раз думал, как бы все сложилось, знай они о том, что произошло ранним утром в Мещанском участке, где почему-то оставили до утра повязанного стрелка. Но тогда об этом не знали ни они, ни Федул с иноками.

* * *

А случилось вот что…

– У, сидит, зыркает, – негромко переговаривались городовые, поглядывая на задержанного. Свалился на их голову. Говорили, что это тот самый стрелок, что ухитрился нашпиговать депутата на мосту.

Вахмистр, из отставных войсковых сержантов, глядя на его обманчиво невзрачную худощавую фигуру, только головой покачал – да, такой мог.

– За каким чертом его нам тут оставили? – пробурчал он и приказал глаз со стрелка не спускать. Не нравилось ему, что этого невысокого пустоглазого мужика оставили здесь. Что они его сразу в Центральную не забрали? Дело-то громкое, по всем резонам, там его и допрашивать следователи будут, там и держать должны под усиленной охраной.

Но нет, та парочка в штатском сдала с рук на руки в Мещанский участок, отговорившись тем, что сейчас нет людей для особого конвоя, поэтому задержанный остается здесь до тех пор, пока за ним не прибудет защищенная повозка. Вроде и правы, а сердце что-то не на месте.

Серый день перешел в такой же серый вечер, заступила новая смена, а повозка все не прибывала. Вахмистр решил заночевать в участке.

Он присаживался за свой стол, пытался что-то писать, строчки расплывались, и он снова начинал ходить. Устроил разнос отдыхающей смене, приказал к чертовой матери вытолкать взашей пьянчугу, что сидел в клетке напротив абрека и подвывал от страха, глядя на неподвижное белое лицо стрелка.

«Кто он вообще такой?» – думал вахмистр. За годы службы приходилось сталкиваться и с горячими кавказскими парнями, и с холодными, нечеловечески жестокими азиатами, и с выходцами с невероятно далеких гор, где верили в Бога Которого Нет и кланялись шаманам в желтых халатах.

Этот внешне походил на них всех, и все же ни на кого в отдельности.

Сидел на корточках, свесив руки между колен, и равнодушно смотрел прямо перед собой.

Обед даже не тронул, хотя за ним вахмистр специально послал в халяльную лавку – что он, не понимает, как важно подготовить задержанного к разговору? А этот – даже не глянул на поднос.

Короткие зимние сумерки растворились в непроглядной темноте. Городовые зажгли фонари вокруг участка. Вахмистр обошел, как положено, прилегающие переулки – заодно и моцион, годы-то свое берут, и понемногу успокоился. Вокруг было тихо. Задержанный бесшумно поднялся, постоял посреди камеры да и улегся на топчан. Ни к еде, ни к воде он так и не притронулся.

Ну и ладно, теперь, главное, до утра дожить. Поэтому вахмистр велел дежурить по «тревожному» графику, еще раз обошел участок, убедился, что вокруг ничего подозрительного, не поленился. Заглянул в комнату слухачей. Оба не спали, сидели в освещенной одинокой свечой комнате друг напротив друга и, как всегда, жутковато молчали. Кашлянул, спросил, нет ли чего, ну, это… и выразительно поднял глаза.

Нет, в Верхнем мире ничего необычного слухачи не учуяли.

Уговорив себя, что теперь-то все в порядке, вахмистр отправился в комнату отдыхающей смены, где ему уже предусмотрительно налили огромную кружку горячего чая с травками и соорудили невероятных размеров бутерброд с домашней колбасой. И, конечно, большое блюдце с синей полосой наполнено малиновым вареньем. Все как положено.

– Этот, – молоденький городовой мотнул тощей шеей в сторону камер, – что твой призрак, ни звука, аж мурашки бегут.

– Ты поменьше мурашек считай, побольше старших слушай. Да, вашбродь? – заглянул в глаза вахмистру своими маленькими блестящими глазками второй. Он напоминал вахмистру какого-то скользкого зверька. Но службу и правда знал. Вот и сегодня весь вечер ходил за вахмистром. Не поленился, проверил кандалы на задержанном – и не побоялся же в камеру зайти! Сам топчан перевернул: не сунул ли кто заточку или еще что недозволенное.

– Оно конечно, – вахмистр прожевал бутерброд, с удовольствием запил чаем. Закончив ужин, вытер руки чистой тряпицей, с грохотом отодвинул тяжелую табуретку.

– Пойти проверить перед сном?..

Задержанный лежал на топчане как лег – руки на груди, ноги вытянуты. «Как покойник», – подумал вахмистр, и что-то будто кольнуло его. Он нащупал связку ключей на поясе и, промахиваясь ключом, нашарил замок; наконец ключ вошел. Даже сейчас вахмистр не забывал об осторожности:

– За мной не входить, быть настороже.

Но он уже знал, что увидит внутри…

– Ох, чтоб его… – выдохнул он несколько минут спустя.

* * *

Громко, празднично скрипел снег под ногами, золотые купола церквей плыли в высоком голубом небе, вился ароматный дымок от еловых лап над капищами, звонко гомонили где-то за высокой оградой купеческого дома дети. Попавшийся навстречу купец в распахнутой тяжелой шубе полез через сугроб брататься, протянул бутылку шампанского, но, увидев мрачное лицо и мундир Федула, понимающе надул щеки, затем, извиняясь, приложил руку к груди, слегка поклонившись, и двинулся дальше.

– Проклятье, а денек-то какой. Сейчас бы шампанское пить да с румяными девами в санях кататься, – с тоской пробормотал Иван, глядя на ворота купеческого дома.

– Почему на улице никого нет? – поинтересовался Стас. – Обычно же охрану у ворот выставляют, ну и всякое прочее…

– Внимание привлекать пока не хотим. Огласка ни к чему, – коротко обронил Владимир, толкая калитку сбоку от ворот.

Первого мертвеца Стас увидел сразу, как вошел. Судя по одежде, один из купеческих охранников. Насколько Стас помнил, в прошлый свой визит они с Иваном видели минимум троих. Возле мертвеца на корточках сидел человек в высоких сапогах с меховой оторочкой и коротком черном полушубке с поднятым воротом. Таком же, как у иноков.

– Из ваших? – кивнул Стас Владимиру.

– Наш, – инок поднял руку, его соратник коротко махнул, отвечая, и вернулся к своему делу.

Не сговариваясь, напарники остановились возле тела. Умер человек внезапно. Раскинув руки, мертвец лежал в высоком сугробе на обочине широкой, хорошо расчищенной дорожки. Ноги в новеньких валенках нелепо вытянуты, словно человек сладко потягивался. Лица не видно, его засыпал обвалившийся с вершины сугроба снег. И следов выстрела не видно – ни стрелы, ни пулевого отверстия.

– Вы его еще не трогали? – спросил Иван инока, хотя и сам видел, что следов не видно. Тот молча покачал головой.

– Нет. Но вы вот на это посмотрите, – и, вытянув руку с зажатым в ней коротким ножом, инок постучал рукоятью по ноге покойника. Раздался глухой костяной звук.

– Вот, словно мерзлая туша на леднике.

– Да уж. Но ночи нынче холодные, – сказал Иван. Впрочем, без всякой убежденности.

Федул лишь вздохнул и, хлопнув Стаса по плечу, указал на дом, возле которого стояли несколько человек: одни – в черных полушубках иноков, другие – в серо-зеленой форме порубежников. Виднелись и длинные теплые шинели городской полиции. Заслышав хруст снега, стоявшие у дома оглянулись, замолчали, разглядывая гостей. Первым нарушил молчание человек в полицейской шинели – высокий, тощий, с острым, словно рубленым, лицом, на котором лихорадочно горели черные глаза. Он нервно протянул руку – сначала Стасу, затем Ивану. Ладонь оказалась сухой и горячей, и Стас подумал, что человек, пожалуй, серьезно болен, не стоит ему на морозе быть, а вот поди ж ты…

– Здравствуйте, здравствуйте. Майор Хацкий, – голос у майора не подходил к внешности, был низким и хрипловатым. – Отдел собственной безопасности городской полиции. Не могу сказать, что рад знакомству. Про ваши вчерашние подвиги наслышан и за помощь в поимке подозреваемого признателен. Хотя о том отдельно еще поговорим.

Стас чуть не поднял бровь, но сдержался. Все интереснее становится – на месте преступления Собственная безопасность, а не «убивцы». Ну а разговор о стрелке тоже дело ожидаемое. Вчера их мурыжили плотно, выспрашивая, за какой такой надобностью они поперлись к Хасану Песчанику и почему люди Хасана с таким энтузиазмом хотели покрошить их на мясо для шаурмы. К счастью, легенду они успели проговорить – самую простую. Хотели получить давний должок, дело не заладилось, остальное вы сами видели. Самое смешное, что это было правдой, – Хасан им был должен, правда, долг смешной, но кому об этом надо знать? Конечно, Хасан, которого теперь полиция тоже будет тягать в хвост и в гриву, может сказать и что другое, но тут его слово против нашего…

– Да уж, не скажешь, что рад встрече, – вздохнул Стас. – А от нас чего вы хотели?

– Обязательно все объясню, – дернул головой майор. – Но сначала вам лучше осмотреться.

Дом ударил так, что Иван даже пошатнулся. Стас и тот тихо охнул и вцепился в рукав друга. Постояли пару минут, тяжело дыша, после чего Стас медленно повернулся к Хацкому и, почти не разжимая губ, медленно проговорил:

– Ты что ж это делаешь, сука такая?

Майор взгляд бывшего порубежника выдержал, хотя и отшатнулся слегка, но глаз не отвел.

– Свою работу, господин хороший, свою работу.

– Проверить, стало быть, решил. Не мы ли такое сотворили? Так?

– Так, Станислав Григорьевич.

– Ну, майор, ты и сволочь. – Иван утирал лоб большим синим платком. – Там же не просто нежитью смердит. Там еще и гадости всякой оставлено, от которой и с простым-то человеком, к тонкому миру нечувствительным, каюк может приключиться. А ты – без предупреждения… Нельзя ж так с живыми-то людьми, проверяльщик хренов.

Федул мялся в отдалении, и было ему очень плохо. Перехватив взгляд бывшего сослуживца, Стас выразительно погрозил ему кулаком. Проверки успели ему осточертеть еще вчера, и сейчас он был уже на грани.

– Ладно, господин майор, – Стас отодвинул плечом закипающего друга, – я твои резоны понимаю. А теперь отвечай по порядку, что мы здесь делаем и в каком качестве?

Майор кивнул кому-то, стоявшему снаружи, и вскоре к ним присоединился Владимир. Стас снова задумался, какова же на самом деле роль этого инока. Приказы майора он вроде выполняет, но явно дает понять, что у него есть свое начальство, а тут он просто отдает дань уважения старшему по званию. Взяв Стаса за плечо, майор повлек их троих за собой вдоль опоясывающей дом террасы. Отойдя в сторону, привалился к перилам, тяжело, сыро откашлялся, сплюнул в снег густую зеленую мокроту и заговорил:

– Во-первых, вы правильно поняли, надо было посмотреть, как себя поведете. Это его вон идея, не моя, – посмотрел он на невозмутимого Владимира. – Во-вторых, вас все равно допрашивать пришлось бы подробно и дотошно. Вы же для купца дело какое-то проворачивали, так?

Стас и Иван молча кивнули.

– Что за дело?

– Не поверите, – вздохнул Иван, – подарок для купцовой дочки добывали. Чуть сами не полегли.

– Девчонка-то где? – сумрачно спросил Стас. Отчего-то на душе у него было на редкость погано. Все не шло из головы, как умилялся купец, слушая детскую песенку, как любовно готовил подарок. Души ведь в крохе не чаял. А теперь…

– Странная история, честно скажу. Вроде поехали к бабке в Замоскворечье. Должны были старушку проведать, но… – майор покачал головой, – пока никаких новостей оттуда не получали, а группу я туда сразу послал, – махнул рукой майор. – Но что там, еще неизвестно, а тут – всех. Что за подарок?

– Коробка старая. С кругляшами такими, для музыкальной машинки. Песенки на них машинка играет. Купцу старые песенки были нужны. Говорит, ему пели, он и хотел дочке такие же, только настоящие. Из того времени.

– Что за коробка? – насторожился инок.

– Обычная коробка, старая. Коричневая. Картон рассохшийся. А что?

– Нет, ничего. Уточняю – мы ж опись делать будем.

– А дом еще не осматривали?

– А вот это, – криво ухмыльнулся инок, – еще одна причина, по которой вы здесь.

О разговоре с купцом Стас решил ничего не говорить, промолчал и Иван. И без того мутное, это дело чем дальше двигалось, тем становилось темнее, и друзья, не сговариваясь, решили, что играть в честность и простодушие не стоит. Сначала надо самим во всем разобраться.

* * *

Во второй раз обошлось. В дом входили подготовленно, с оглядкой, закрывшись по всем правилам. Федул с иноками шли следом, прикрывали. Стас, издевательски ухмыляясь, истребовал их в сопровождение. Входя в дом, пробормотал так, чтобы все, кому надо, слышали: «Если что, пускай их жрут, хоть на приманку сгодятся».

Федул обиженно засопел, а иноки сделали вид, что не услышали.

Впрочем, глядя на спокойного Ивана, Стас не думал, что в доме есть что-то активное. А вот мелких пакостей, вроде заплетенной лестницы на второй этаж, кто-то неизвестный оставил немало. Пройдет незнающий, не умеющий видеть как надо человек и даже не услышит, как тенькнула, разрываясь, невидимая паутинка. А дней так через пять ляжет человек спать и с сердечком у него плохо станет.

А еще дом смердел – мерзлой смертью.

– Вы по дому-то много шастали? – хмуро спросил Иван полицейского, и тот выставил руки:

– Упаси боже. Мертвецов увидели и сразу дом окружили. Парни, к счастью, грамотные. Отставники из наших. Нашли того – в сугробе, обошли дом по сторонам, покойника через окно увидали – он в кабинете сидел. Сразу видно – холодный.

– Холодный, значит, – бормотал Стас, осторожно проходя по темным, покрытым инеем коридорам. Из дома разом, в одночасье выкачали все тепло. Зуб на зуб не попадал, несмотря на теплую шубу и сапоги.

Первые тела обнаружили там, где и рассчитывали, – в глубине прихожей. Охрана у купца была немалая, взял себе на заметку Стас, – двое лежали вповалку, словно вскочили, что-то увидев, да больше ничего и не успели. Еще двое – у выхода во двор, трое – в большой комнате, оборудованной для отдыха. Еще один обнаружился в нужнике. Вот уж не пожелаешь такой смерти.

К кабинету купца подошли только после того, как обследовали весь дом. К тому времени к ним присоединился и Хацкий. Шел рядом со Стасом, тяжело дыша, то и дело заходясь нехорошим надсадным кашлем.

Интересно все же, почему они своих ведунов не привлекли? По правилам должны были вызвать штатных, их у полиции хватает, и неплохих. Однако решили привлечь их с Иваном. Интересно получается. Впрочем, над этим можно будет подумать на досуге.

– Вам бы в постели лежать, господин майор, – посоветовал Стас, укоризненно глядя на чахоточный румянец полицейского.

– Из нее меня и выдернули, – сквозь кашель ответил майор и показал рукой с платком на дверь. – Так войдем или весь день тут стоять будем?

– А вы нас не подгоняйте, не подгоняйте, – осадил майора Иван. – Мы, если вы запамятовали, на службе не состоим. Ни в полиции, ни в других учреждениях. Мы даже не приглашены для участия в дознании.

– Считайте, что приглашены, – растянул в улыбке губы майор, – приказ подпишу, как только прибуду на службу.

– На обычную плату не согласимся, – тут же откликнулся Иван, – в обязанности приглашенных устранение такой вот гадости, как в этом доме, не входит.

– Хорошо, – с некоторым раздражением оборвал вязальщика майор, – мы будем это обсуждать на пороге комнаты с покойником?

– А что? Он куда-то спешит? Взывает о помощи? – поинтересовался Иван.

Но в комнату все-таки вошел первым.

Мертвец сидел в кресле с высокой спинкой. Кресло подвинуто к тяжелому письменному столу, развернутому так, что хозяин кабинета мог любоваться сквозь огромное окно в полстены обширным садом. Заметенный снегом, он обладал тихим очарованием зимней сказки. Картину портили лишь две цепочки следов.

От двери из-за спинки кресла вошедшим был виден затылок покойного да часть плеча.

– Ну-ка, ну-ка, – пробормотал Стас, в два шага подошел к столу и развернул кресло.

– Так это же не купец! – подался вперед Иван.

Стас по очереди обводил взглядом остальных. Федул явно удивлен, иноки, как всегда, стоят с каменными мордами, майор…

– Значит, собственная безопасность, – ядовито поинтересовался Стас. – Вот, значит, с чего вы тут. Знаете, тогда мне совсем интересно становится, отчего ж вы своих ведунов-то не позвали?

Майор лишь досадливо махнул рукой:

– Не до того сейчас. По делу говорите.

– По делу я сказать смогу, когда пойму, что этот господин в мундире делает в хозяйском кресле, – спокойно ответил Стас.

Говорить о том, что он уже понял, кто это, он смысла не видел. Раз уже решили изображать неведение, так до конца. Что это тот самый родственник из полиции, и так ясно, тут даже особо догадливыми быть не надо. Покойный был молод, одет в хорошо подогнанный мундир и – безнадежно мертв.

– Родственник Столярова это. Сын его двоюродного брата. Александр Родионович Загорцев, лейтенант городской полиции. Занимался расследованием махинаций с торговыми сборами и прочими экономическими делами. Надо сказать, весьма неплохо занимался.

– А здесь он что делает? В гости к родственнику-покровителю заглянул? – подал голос Иван.

– Возможно, – пожал плечами майор, – но, что странно, никто из уцелевшей прислуги об этом не знает, вчера вечером его не видели.

– Кстати, где же сам хозяин дома? – задал главный вопрос Стас.

– Пока не обнаружили, – откашлявшись, ответил майор.

– Чем дальше, тем страньше, – вздохнул Стас. – Ладно, раз мы теперь нанятые, давайте все обследуем как положено.

И принялся осторожно обходить комнату.

– Охранники оставили? – указал он на следы за окном.

– Они. А вторая цепочка – то уже мои ходили, – кивнул полицейский.

– «Мои» – это полицейские или иноки? – как бы невзначай спросил Иван, и майор тихо ответил, глядя ему в глаза:

– «Мои» означает «мои», – с нажимом, выделяя слово «мои». – Скажите лучше, что-то в кабинете особое чувствуете? – Он повернулся к Стасу.

Стас замер, впитывая окружающее пространство. Он знал, что Иван сейчас делает то же самое. Понятно, что сам он больше смотрел, пытался понять, все ли на своих местах, не нарушена ли общая атмосфера места. Словом, использовал интуицию. А вот Иван – это дело другое. Ведун щупал место всеми возможными способами. Но не находил ничего. Кроме тяжелого, давящего ощущения смерти.

Стас вдруг осознал, что старуха с косой не просто заглянула сюда в гости. Она целенаправленно пришла в этот дом за теми, кто был ей предназначен.

Точно.

Предназначен.

Принесен в жертву. Это ощущение Стас отметил, но решил не рассказывать о нем майору. Поскольку сам ни в чем не был уверен. А еще потому, что майор темнит, а это неправильно. Но ощущение было поганое – кто-то собирал души и приносил их в дар чему-то огромному, темному и очень чужому. Ваня потом расскажет точнее все, что увидел да почуял.

– Нет. Увы, но за исключением того, что убийство явно совершено с применением особых сил, сиречь колдовства или же чародейства, я сказать ничего не могу.

– Жаль. А я на вас, признаться, рассчитывал, – досадливо закусил губу майор.

– Да мы, если честно, и сами надеялись быстро разобраться, – заявил Иван, – снаружи выглядело все очень многообещающе. Кстати, а из дома пропало что-нибудь? – спросил он. – На ваш взгляд? Коробку, например, которую мы купцу приволокли, кто-нибудь видел? Я вот – нет.

– И я – нет, – задумчиво покачиваясь с пятки на носок, проговорил майор. – Значит, искать будем.

Закашлявшись, он вышел, чтобы отдать распоряжение, а Стас с Иваном подошли к столу.

Мертвец сидел, откинувшись на спинку, вцепившись руками в подлокотники, словно собирался встать и в этот момент его приморозило. Иней покрывал лицо, серебристым пухом лежал на дорогой ткани мундира, и, протянув руку, Стас почувствовал, как покалывает морозом кончики пальцев.

– Чуешь, или мне блазнится? – спросил он друга.

Вязальщик тихо, словно большой кот, ходил вокруг кресла, подрагивая ноздрями, словно обнюхивая воздух.

– Не блазнится. Тут смердит так, что любой почует, – тихо ответил он, наклоняясь к затылку покойника.

– Что чувствуете? – спросил Владимир, подходя ближе.

Иван не удостоил его ответом, продолжая водить над телом своей щегольской тростью. Затем, словно очнувшись, глянул на инока.

– А скажите-ка мне, молодой человек, нас вы зачем притащили? Что, у Особого приказа ведунов нет?.. Вот только не надо мне говорить о том, что это все бесовское, – предупреждающе поднял он руку. – Я, в отличие от Стаса, в порубежниках не служил, но что и как делается, знаю хорошо.

– Да я и не думал, – впервые улыбнулся Владимир, оглядываясь на товарища. – Отчего же не привлекли?

– Оп-па, вот и приплыли, – прокомментировал Стас, переглянувшись с напарником. – Ну ладно, я – отставной скорохват, но Ваня-то чует такое, что мало кому дано, так и он не сразу опознал. Закрывает вас кто или все же оберегами не брезгуете?

Иноки сохраняли все ту же бесстрастность.

– По-разному бывает, – помедлив, ответил Владимир.

Товарищ его, Григорий, вообще промолчал. Он казался на редкость немногословным. Задумчиво бродил по комнате, время от времени прикасаясь к стенам, углам столов, мелким безделушкам, стоявшим на открытых полках.

Некоторое время он маячил призраком за их спинами, затем неожиданно подал голос:

– Вот там было что-то. Сейчас нет. – Рукой в тонкой кожаной перчатке с серебряными вставками он указал на низенький столик на гнутых ножках в виде львиных лап.

Иван бросил через плечо:

– Я знаю. А еще там, как возле трупа, мороз. Подойди да сравни.

Инок так и сделал, после чего молча кивнул и вернулся к напарнику.

– А теперь давайте-ка на воздух выйдем, – подытожил Иван, – а то здесь больно неуютно. Во дворе поговорим.

Казалось, прошло столько времени, что должна была бы уже сгуститься вечерняя тьма. Однако вовсю светило солнце, доносился с улицы ребячий гомон и сладко пахло снегом.

Остро глянув на иноков, Стас спросил:

– Почему майору не сказали о том, что покойника не просто убили?

Неожиданно отозвался молчаливый Григорий:

– А вы отчего промолчали?

Стас крякнул.

– Уел. Вроде как. Но я теперь о вас много нового знаю. К примеру, что полиции вы в этом деле не доверяете и будете свое расследование вести. Так?

Иноки молчали – воздухом дышали.

– Вот и ладненько. – Взяв Стаса под руку, Иван потащил его к сбившимся в плотную кучу порубежникам и полицейским. – Идем. С господином майором переговорим да подумаем, как нам пользу родной полиции принести.

Впрочем, остановился Иван в нескольких шагах от полицейских и дождался, когда к ним подойдет Хацкий. Глянул на кашляющего майора и коротко спросил:

– А все-таки купец-то где?

Майор еще сильнее закашлялся, снова полез за платком. Ведуны и иноки равнодушно молчали. Ждали.

– Нет его.

– Как это – нет? – с интересом спросил Стас. – Ладно, здесь нет. А где он тогда есть?

– Никто пока не знает, – пожал плечами Хацкий, – в известных адресах не объявлялся, знакомых агенты обошли, нет его, не показывался. Такая вот загадка, господа.

– А Акимыча, приказчика его, спрашивали?

– И Акимыча этого тоже нет, – сбиваясь на хрип, ответил Хацкий. – Ни здесь нет, ни дома тоже нет, что любопытно. Первым делом за ним послал, как только прибыли да поняли, что в число убитых он не входит.

– Интересно, – почесал в затылке Стас, – а нам вы об этом когда сказать собирались, господин майор?

Хацкий предпочел сделать вид, что не услышал вопроса. Коротко поклонившись, он вернулся к сослуживцам.

– Что, парни, интересно девки пляшут? По четыре бабы в ряд! – подмигнул инокам Иван и, хлопнув друга по плечу, скомандовал: – Идем, идем. Пора покинуть эту юдоль скорби.

И только выйдя за ворота, спросил друга:

– Ты узнал тех двоих, с которыми Хацкий беседовал?

Стас кивнул:

– Конечно. Они вчера стрелка вязали.

– Вот-вот. Иноки не верят полиции, порубежники не доверяют вообще никому, Хацкий ведет какую-то свою игру. Если раньше это дело просто дурно пахло, то теперь откровенно воняет.

Глава 5

Дрянное дело

Не доверяя ни полиции, ни Особому приказу, напарники сами дотопали до Акимычева домишки, что прятался среди брошенных каменных громадин старых многоэтажек. Походили, похрустели снегом, чтоб соседей не напугать, покричали через заборы. Никто ничего не знал, не видел, не слышал.

После смерти жены бездетный Акимыч жил бобылем, с соседями лясы особо не точил, так что, когда он в последний раз появлялся дома, никто не знал.

Дом стоял выстуженный, но это был обычный холод нетопленого жилища, без той мертвящей стужи, что оставила свой след в доме Столярова. Пыли не было, вещи – в строгом порядке, каждая на своем месте. Друзья постояли, осторожно прошлись – Иван еще и верхним чутьем пощупал, переглянулись – нет, ничего необычного. Просто вышел человек и пока не вернулся. И той безнадеги, что ощущалась в жилище пропавшего Стеклянного деда, тоже не чувствовалось. Это было и не хорошо и не плохо – худое с приказчиком могло произойти, но где-то в другом месте. Конечно, настораживало, что пропал он одновременно с купцом и его семьей. Но – в доме никаких зацепок, значит, надо идти дальше.

В оставшееся время прошлись по знакомым купцам, которым не раз оказывали всякие услуги, осторожно, как бы между делом, расспрашивали о Петре Фаддеевиче, не видел ли кто, не слышал ли, куда собирался. Осведомились и об Акимыче.

Если кто спрашивал в ответ, уточняли, мол, давеча приказчик заезжал, говорил, что дело для них есть, вот и хотели встретиться, да все никак дома застать не получается. Наблюдали, как расходится весть об убийстве в доме купца, присматривались, кто как отзовется. Ахи, охи, тревога – купец был не последним человеком на Москве. А кое-где и плохо скрываемая радость – конкурентов у Петра Фаддеевича хватало. Но толком никто ничего не знал. Судили-рядили да гадали. Узнав о том, что вся семья исчезла, кто креститься начинал, кто знаки-обереги сотворял. Словом, все отзывались так, как и должны в таких случаях откликаться люди.

А напарники гадали, есть ли среди тех, с кем они встретились, те, о ком Столяров рассказывал. Мол, кто-то сам от тайных дел отошел. Но никто открыто ничего не говорил, а по косвенным признакам понять не удалось.

Домой вернулись только глубоким вечером.

Скинули в прихожей шубы и молча разошлись по комнатам. Одновременно вышли в гостиную-мастерскую и закурили. Стас колдовал у плиты, где уютно посвистывал чайник. Вскоре по комнате поплыл легкий травяной дух.

– Снова отварами потчевать будешь? – усмехнулся вязальщик, усаживаясь в любимое продавленное кресло.

Стас уже протягивал кружку:

– На. И давай говори, что думаешь.

– А что тут думать, – отхлебнул обжигающего травяного чая Иван и одобрительно поднял бровь. – Ты все понимаешь – дело дрянь. И одно дрянь, и второе – еще дряннее выходит.

– Скажи то, чего я не понимаю.

Иван задумался и отрицательно качнул головой.

– Не скажу. Сам мало что соображаю, понимаю только, что мы теперь на прицеле у всех подряд, причем кого больше опасаться – Хацкого этого, мальчиков-иноков или архаровцев Хасана, я даже и не знаю. Давай по полочкам разложим. Загорцева этого, бедолагу, не просто так убили, а послание оставили. Вот, мол, смотрите, что мы можем. Дом Столярова выбрали тоже не просто так, показали, какого размаха дела происходят, и дали понять, что лезть в них не надо. Убивали так, чтоб промашки никак не вышло, ни в каком раскладе, с размахом, можно сказать, мероприятие обставили. Правда, раз послание, значит, есть вероятность, что купец жив. Может, и семья его тоже. Плохо то, что они уже особо не таятся, значит, у них все готово и скоро случится то, чего так боялся Столяров. А мы с тобой до сих пор ни черта не знаем и не понимаем. Кроме того, что в деле этом странностей выше крыши.

– Да вся эта история одна большая и очень поганая странность. – Стас одним длинным глотком допил то, что оставалось в кружке, и тут же наполнил ее снова. – Вот, смотри. Начинается все с убийства Говоруна. Убивают его демонстративно, но так, чтобы представить это как убийство из ревности. Ты правда думаешь, что купец наш и те, кто с ним раньше копал, хоть на миг в это поверили? Или что в такую загогулину поверили в полиции?

Иван подул на кружку.

– Ну, как раз нашим доблестным стражам это очень удобно. И об заклад бьюсь, что дела они объединять не станут – Говорун сам по себе, Столяров – отдельно.

– Согласен, – кивнул Стас.

– Сделаем зарубочку и продолжим. Еще одна интересная странность – в тесном единении работают иноки Особого приказа, порубежники и городская полиция. Заметим, внешне они объединяются, но на самом деле никто никому не верит и все друг друга подозревают. Причем полицейский майор оч-чень необычный. О таком колоритном персонаже мне бы точно сказали. Ан нет. Не всплывал нигде ни разу майор Хацкий. Тебе, Стас, думаю, тоже шепнули бы.

– Есть такое дело, – отозвался Стас. – И еще вот что прикинь, Вань. Инок этот, Григорий, – ведун, причем с хорошей подготовкой. Да и Федул… Понятно, его послали как старого знакомца, чтоб меня прощупать. Но дело такое – Федул и пара мужичков, что рядом с ним крутились, все они у Старшого самыми сложными делами занимаются. Такими, от которых другими мирами и нелюдью за версту смердит. И очень мне не понравилась та парочка, которая рядом с Хацким стояла.

– Те, которые стрелка вязали? – Иван крепкими пальцами разминал тонкую длинную папиросину. Сжал зубами мундштук, глубоко, с наслаждением затянулся и сцепил за головой руки. – Да уж. Интересные типы. Что-то мне подсказывает, что мы с ними еще пересечемся. Впрочем, это лирика. Что ты обо всем этом думаешь?

– Да то же, что и ты. Влипли мы в какую-то очень хреновую комбинацию. Еще раз замечу – купцу я верю. Хоть и не все он сказал, но верю, что затевается очень недоброе дело. И дело это решили обострить. Значит, комбинация вот-вот перейдет в активную фазу. Это очень и очень плохо.

Иван пружинисто встал, заходил по комнате:

– Ты все правильно, Стас, говоришь. Только одно забыл. Наши «кто-то» потратились на очень сильного колдуна. На некромантию – без нее точно не обошлось. А это весьма затратно. Кто-то рискнул ни много ни мало, а вломиться к купцу первой гильдии, это тебе не папиросника в подворотне обобрать. Этот кто-то знал про родственника в полиции и о том, что Загорцев делом Говоруна интересовался.

Иван развернулся на каблуках и наставил палец на Стаса:

– Значит, перевертыш где-то имеется. Или у купца среди ближних людей, или в полиции.

– Ну, насчет перевертыша ты хватил, – хмыкнул Стас. – Хотя… Неужто на Акимыча думаешь?

– А ты бы не подумал? – Иван замолчал, потер переносицу. – И полиция, и все на свете именно его сейчас искать и будут.

– Ты, конечно, прав. Куда ж его черти унесли?

Вопрос так и повис в воздухе. Подозревать Акимыча, которого оба знали много лет, не хотелось. Но куда-то же он подевался сразу после убийства? Друзья сидели в гостиной, слушали, как тихо потрескивают в камине дрова, и размышляли. В тишине им было спокойно. Они могли так сидеть часами, каждый погрузившись в свои мысли, но при этом чувствуя и осознавая присутствие другого, опираясь на взаимную молчаливую поддержку.

– И все же давай подведем итог. Что мы имеем на сегодня? – нарушил тишину Иван и сам же продолжил: – К нам приходит Акимыч, человек проверенный, и просит выполнить заказ для купца. Тот же купчина нас нанимает порыться в деле убиенного Бориса Говоруна, и не нас одних: этим же делом и его родич занимается. Кроме того, говорит, что никому не доверяет, в городе пропадают слышащие, надвигается какая-то большая беда. Родича этого убирают, причем показательно, сам купец пропадает неизвестно куда, вместе с семьей и приказчиком. Однако мы оба понимаем, что Акимыч не просто приказчик. И делом начинает заниматься до того пестрая команда, что диву даешься.

– А кто из них верховодит, непонятно, – буркнул Стас, разминая очередную папиросу. – И как они еще между собой все не перецапались.

– Заметим, что мы с тобой пребываем в странном и неприятном положении вроде и не подозреваемых, вроде как и привлеченных к делу, но до конца нам никто не доверяет. Не столько им помощь наша нужна, сколько чтоб мы у них под присмотром были да особо не рыпались.

– Или нас используют как приманку, – жизнерадостно оскалился Стас и выпустил одно за другим четыре дымных кольца.

– Могут, – легко согласился вязальщик. – Мы сейчас у многих как бельмо на глазу. Так что не исключаю, что нас будут убивать, а заинтересованные люди – смотреть со стороны.

– Ну, это завсегда. Мы ж к этому готовы были, как только на предложение Столярова согласились, – еще жизнерадостнее ответил Хромой. Он злился. Не на напарника, на скверное это, дрянное дело, на купца, который их в него втравил, на Акимыча, которому даже пропасть пропадом не пожелаешь, потому что он уже. И на всех этих темнящих и юлящих розыскников, что церковных, что полицейских, которые нет бы дело делать, так интриги плетут. – Приманки они тоже с зубами бывают. Мы того же Хасана хорошо поворошили, теперь посмотрим, кто к нам пожалует. Такие вести быстро расходятся. Ну и потом… нас Столяров нанял? Нанял. Аванс мы взяли? Взяли. Нехорошо нанимателя подводить. Репутация страдает, понимаешь ли.

– Страдает, – согласился Иван. – Так что у нас сейчас один путь – дальше напролом двигать, ходить шуметь да замечать, кто из берлог появится. Столяров, судя по всему, прав, и операция сейчас в активную фазу перейдет. А это значит что?

И сам ответил:

– Что все на взводе, у всех нервы ни к черту и на любое подозрительное слово будут реагировать очень остро. Есть шанс, что мы на этом можем сыграть.

Стас молча дымил папиросой, глядя, как его друг потягивается и ходит по комнате. Иван безотчетно двигался так же, как недавно ходил инок в кабинете, где нашли труп, – осторожно, но быстро, касаясь то одного, то другого предмета в комнате. Постепенно он впадал в подобие транса, уходил на Грань, в то странное пространство, где соприкасаются реальности и обитают существа, неведомые в нашем мире.

Предметы, до которых он дотрагивался, на мгновение окутывала легкая зеленоватая дымка, и они ненадолго делались ярче, проявлялись в реальности целиком и полностью. Увидеть такое воочию у Стаса получалось редко. И значило это, что ведун ушел в свой непонятный для непосвященных мир.

Стас не мешал другу. Такое случалось не впервой и давно стало для Ивана частью ритуала размышлений над сложной задачей. Однако все могло быть, поэтому Стас смотрел внимательно, готовый в случае необходимости выдернуть вязальщика обратно в Явь. В этот раз Иван очнулся сам.

– Хотя, с другой стороны, – продолжил он, словно и не было паузы, – не так просто нас с тобой укокошить, а если это произойдет, то шуму будет – до небес. Порубежники носом рыть будут, чтобы за тебя отомстить. Да и вся остальная наша братия взовьется, даже те, кто нас терпеть не могут. Просто из цеховой солидарности.

– Это да. Но все равно надо быть настороже. Купеческий родич, он тоже, знаешь ли, не последним человеком в полиции был. А на тот свет отправили, хотя мундирники сейчас Москву наизнанку вывернут. И это говорит нам о чем?

– О том, что ставки настолько высоки, что игроки уже не особо о секретности беспокоятся, – сказал Иван. – Давай с тобой лучше подумаем не о том, кто и зачем его убрал. Интересно, как он это сделал. Вот скажи, ты хоть раз с чем-то подобным сталкивался?

Стас задумался… Бывало всякое.

Как-то две пятерки порубежников напоролись на поселение «черных вдов». Как их туда вынесло – никто не понял. Морок, наваждение. Вот только что они шагом ехали по широкой утоптанной лесной дороге, по участку, много лет считавшемуся безопасным. Ехавший впереди командир пятерки Серега Прохоров шлепнул ладонью по загорелой шее и зло ругнулся, рассматривая здоровенного комара. Его гнедой всхрапнул…

Кони раздвигали высокую жесткую траву. Лес остался за спиной, порубежники выехали на заросший травой луг, полого спускавшийся к маленькой речке злого серо-стального цвета. К берегу тянулась цепочка полукруглых черных шатров, над каждым из которых трепетала на ветру черная лента, повязанная на высоком шесте.

Отсюда, с вершины склона, фигурки возле шатров казались маленькими и неопасными. Вот кто-то поднял руку, и потекло в сторону порубежников вязкое прозрачное марево.

– В круг! – заорал Стас, осаживая коня.

Вязальщик, молодой, но уже не раз побывавший в деле черноволосый парень, уже был рядом, спешивался, не отводя взгляда от приближавшегося дрожащего вала, и Стас видел, какими пустыми, ввалившимися становятся его глаза.

Порубежники успели, выученные кони послушно вставали в круг, тянулись друг к другу мордами, тихонько тревожно пофыркивали, но с места не двигались, безоговорочно доверяя своим седокам.

А Стас смотрел, как трава покрывается серым инеем там, где прошло марево…

В тот раз они спаслись… Почти все.

Один только сдал. И не новичок же, всякое повидал. Тощий жилистый Павел из второй пятерки вдруг закричал – длинно, с подвыванием – и рванул из круга, словно гнался за ним кто-то, от кого спастись можно было, только слепо, нерассуждающе ударившись в галоп.

– Круг! Круг держать! – срывая голос, закричал Стас.

Павла не спасти, оставалось только внимательно смотреть, как он гибнет. Ничего не упустить, чтоб, когда надо будет, в мелочах вспомнить каждое движение.

Конь и всадник с размаху влетели в марево и застыли, как в густом киселе. Крик смолк, Павел замер с поднятой рукой, вызывая воспоминание о древних статуях, медленно умирающих на площадях забытых городов.

Тело покрывалось серым налетом, будто изнутри его пожирал огонь, превращавший человека в пепел. И вдруг разом конь и всадник осели, расплылись внутри прозрачного марева.

Остальные выжили, хотя вязальщика пришлось сажать в седло и увозить – парень бессильно шатался, глаза закатывались, он сползал в беспамятство, но уже после, когда марево задрожало, растеклось, наткнувшись на невидимую стену, и опало, опаляя траву жгучим холодом.

Да, было похоже…

Но все же не то.

– Вот точно такого же не было, – раздавил Стас папиросу в тяжелой пепельнице. – Похожее помню. У «черных вдов» марево видел. Но жертвы иначе выглядели, предметы после марева по-другому смотрелись.

– Значит, искать надо. Людей спрашивать. В книгах рыться. – Иван ерошил волосы, морщился. Думал, решал.

– Вот давай ты этим и займешься, все эти тонкие миры да колдовские штучки тебе ближе, ты у нас с иными сферами общаешься, а я человек простой. Так что, – хлопнул в ладоши Стас, – я старых знакомых навещу. Очень мне интересно, как это так получилось, что они пропустили сюда того, кто такие вещи вытворяет. Под носом Патриархии и порубежной стражи, кстати!

– А еще знаешь, что странно, – задумчиво протянул Иван. – То, что я не почуял ни-че-го. А ведь должен был! Ведь мощное колдовство работало, от него волны должны были пойти.

– Ты понимаешь, что это может значить? – У Стаса по позвоночнику пополз недобрый холодок.

Иван мрачно кивнул.

– Да. Кого-то оттуда к нам пробуют вытянуть. Давай будем надеяться, что это не так, а?

– Давай, – ответил Стас. Безо всякой уверенности.

* * *

Плохо было Стеклянному деду. Это поначалу блестяшки казались забавными. А потом стали совсем не забавными, он за ними пошел, а они в руки не давались, а все вокруг кружили, и это был непорядок, а он не любит непорядок, надо, чтобы правильно было, а стекляшки чтоб не бились. И он за ними пошел зачем-то. Он все правильно сделал, он оделся. И валенки надел, конечно.

А стекляшки все звенели и звенели, пока он за ними шел. А потом почему-то перестали и пропали совсем. И он оказался в таком месте, где совсем не хотел быть. И другие тоже здесь были. И тоже не понимали, почему темно и почему блестяшки не звенят.

А их кормили всех потом и попить дали. И постель тоже, но постель неправильная была.

И Стеклянный дед сидел на неправильной постели, сжимал виски худыми сильными руками и мычал. Он все никак не мог понять, куда уходят мысли и почему те, которые остались, такие глупые и простые, но даже их никак не удавалось ухватить за хвост. Все время что-то мешало, не хватало того, что раньше делало его человеком. Он никак не мог сообразить, почему на том месте, где раньше был огромный мир, полный пусть сумбурных, но привычных и по-своему связных мыслей, оказалась пустота.

Его словно вытягивал кто-то невидимый, и от этого становилось нехорошо.

Стеклянный дед тонко постанывал и ложился на неправильную кровать. И другие, которые были совсем рядом, в темноте, тоже ложились и начинали тоненько постанывать от ужаса.

– Думаете, они выдержат? Не забывайте, Гостю потребуется вся их энергия, нам нужно будет держать ровный и очень мощный канал, – говорил кто-то чуть брезгливым начальственным голосом.

Зашипела спичка, невидимый человек затеплил свечу, которая осветила осунувшиеся лица лежавших на кроватях людей. Кровати действительно были странные, больше напоминая коконы, соединенные полупрозрачными скользкими полотнищами, которые, скручиваясь, превращались в жгуты, наполненные белесой жидкостью.

Люди на кроватях уже не постанывали. Молчали, бессмысленно уставившись в темноту перед собой.

А человек со свечой ждал ответа от невидимого собеседника. Кто-то тяжело откашлялся, отхаркнул мокроту.

– Выдержат, господин полковник, не сомневайтесь, – у говорившего был задыхающийся, болезненно сырой голос. После пары слов он останавливался, со свистом и бульканьем втягивал воздух, – вы не обращайте внимания на то, как они выглядят. Гость же их сейчас настраивает, чтоб они, когда время придет, как раз и сработали все вместе, как один. А сейчас он только с их помощью от слухачей, ведунов и прочих, которые через Верхний мир его найти могут, закрывается.

Человек снова прокашлялся.

– Да они, когда время придет, – он задумался, подбирая слова, – чем-то единым и будут уже на самом деле.

– Хорошо, майор, я рассчитываю на вас. – Свеча погасла, наступила полная темнота. Впрочем, скоро темноту прочертили сероватые линии мертвенного, едва заметного света. Светящиеся линии сплетались, уходили вверх, перекручиваясь, превращаясь в извращенное подобие пуповины.

Стеклянный дед снова тоненько застонал.

Глава 6

Память

Стас проснулся, открыл глаза и уставился в потолок, успокаивая дыхание. Криво ухмыльнулся – кто другой, поди, вскочил бы с воплем и рванул, не разбирая дороги, путаясь в одеяле и вышибая двери. А он всего лишь вынырнул из кошмара, отделавшись испариной и противным привкусом во рту.

Полежав, рывком встал, зло пробормотав сквозь зубы: «Правильно, сколько раз тебе говорили, заведи нормальную бабу, не будешь по ночам от теней шарахаться».

Увы, в комнате он был один, сон как отрезало, поэтому он накинул на голое тело легкую куртку, оставшуюся еще со службы в порубежниках, и как был, босиком, пошел в гостиную-мастерскую.

Привычно обходя мебель, добрался до древнего холодильного шкафа, в котором хранилась обложенная кусками льда замороженная провизия да стояли на полках разнокалиберные кувшины и банки с холодным питьем, до которого оба, Иван и Стас, были большие охотники.

Не глядя протянув руку, цапнул с подвешенной рядом полки большую кружку, налил холодного клюквенного морса и пошел туда, где отбрасывали слабые красно-желтые блики догорающие в камине угли.

Застыв перед камином, он смотрел на угли, с удовольствием ощущая, как окутывают ноги волны мягкого тепла. Успокаивая, отгоняя навязчивый кошмар…

…В тот раз коней оставили, взяли полозов. Этих странных созданий завели у порубежников всего несколько лет назад, и мало кто понимал, как с ними обращаться, однако для болотистой местности они подходили куда лучше, чем кони, потому и рискнули.

Путь через черный ведьмачий лес запомнился тягостным кошмаром, но куда хуже стало, когда он внезапно кончился и полусотня проломилась сквозь стену мертвых деревьев на болотистую равнину.

Она уходила до самого горизонта.

Небо затягивали густые тучи, подсвеченные кипящими, медленно ворочающимися внутри молниями. Вдалеке, там, где покрытые бурой слизью кочки переходили в пологий склон, тучи опускались к самой земле, набухали густой тьмой, сквозь которую просверкивали желтые сполохи.

Стас до боли сжал в руках поводья. Проклятье – с ним всего полусотня.

Ах, как жаль, что не удалось собрать хотя бы сотню. Но не было столько людей на заставе, когда заорал и повалился в пыль посреди двора вязальщик – рыжий, вечно встрепанный Марк.

Как Стас командовал, что кричал – он и сам не помнил, но, видать, его послушали, и в себя он окончательно пришел уже в седле. Большую часть удара приняли на себя обереги, но даже у него голова потрескивала. Люди ехали с пустыми глазами, многие держались за кресты или обереги, шептали кто молитвы, кто заговоры.

– Стас, беда, – серыми губами прошептал Марк.

– Знаю, Марк. Направление уловил?

Вязальщик кивнул:

– За Черным лесом. Там, где поселение болотников.

Поселения больше не было. Тянулся к низким тучам тяжелый чадный дым. Низенькие островерхие хижины догорали, в развалинах проскакивали жадные язычки огня.

– Ведунов в середину. Остальные – дугой! Вперед!

Как же все плохо! Ничего они не успевали. Ни разведку провести, ни сплести прочную сеть заклинаний-оберегов. Даже проверить лишний раз боезапас и снаряжение времени уже не хватало.

Только об одном Стас просил богов – успеть до того, как некроманты закончат вытягивать тварь сюда, в Явь. Если очень повезет, тварь не успеет полностью перетащить сюда свою мерзостную суть, не воплотится полностью. Ведь чем мощнее иномирная дрянь, тем больше времени и сил ей нужно для воплощения здесь. Так что если до сих пор не вытянули, то, значит, сюда пытается прорваться что-то по-настоящему могущественное.

Стас тронул каблуками бока полоза и тихо скомандовал: «Вперед!»

Полозы передвигаются не так, как лошади. Они срываются с места и сразу набирают скорость. Стелются над землей, бегут, вытянув гибкие ящеричьи шеи, смешно выбрасывая ноги вперед и вбок. Кажутся неуклюжими. Но только кажутся.

На стремительность и обманчивый вид полозов Стас и рассчитывал.

И не ошибся. Они почти летели над землей и, кажется, успевали.

Полусотню заметили почти на околице деревни.

Высокие тощие фигуры, замотанные в обрывки прелых шкур, перемотанные сплетенными из кожи самоубийц веревками, уже выбегали из развалин, выстраивались в редкую цепь, а следом за ними шли неторопливые, сводящие с ума этой неторопливостью ведомые.

Поднятые для служения мертвецы сжимали в руках добротное оружие. Ведомых отбирали, готовили. Подбирали тех, кто и после смерти сможет быстро двигаться и уверенно держать в руках оружие. Появление ведомых было очень некстати, но куда больше Стаса тревожил столб дыма, поднимающийся откуда-то из-за развалин. Дымный змей мерно покачивался и расплывался по брюху угольно-черной тучи.

– Они почти закончили! – отчаянно крикнул Марк. Глаза вязальщика закатывались, он соскальзывал в пограничное пространство между мирами, пытаясь перекрыть поток энергии, который всасывала в себя воплощавшаяся тварь.

Короткая команда, и атакующая дуга становится наконечником копья, на острие которого тяжеловооруженные всадники. Их задача – проломить оборону противника. Умереть, но проломить. Дать дорогу сердцевине – вязальщикам, которых прикрывают воины-побратимы с короткими заговоренными мечами.

Стас краем глаза следил за Марком и отчаянно надеялся, что сил пяти вязальщиков хватит. Порубежники на острие атаки слаженно дали полозам шпоры, и скакуны взвились в воздух, перелетая через некромантов и оживших мертвецов.

Перескочив через первые ряды врагов, авангард тут же развернул скакунов и врубился в противника с тыла.

Стасу не надо было оборачиваться, чтобы видеть: повозка с вязальщиками в кольце побратимов прорубается к нему и Марку – ведущей связке. К тем, кто направляет атаку. Теперь Стас видел и то, что гораздо раньше разглядел вязальщик. Впереди черная жирная грязь, перемешанная с пеплом, дрожала, плыла, превращаясь в красную сухую равнину, поросшую черным кустарником, которого никогда не было на Земле. Картина вызывала легкую тошноту и головокружение, но Стас уже привык отключать все, что мешает решить задачу.

На границе реальностей возвышался наскоро сколоченный помост.

На неоструганном горбыле приплясывал, подняв руки и склонив голову, лихорадочно выкрикивая заклятье, высокий костлявый некромант. Лицо его закрывала маска – череп неземного чудовища с изогнутыми клыками, выходящими из тяжелой нижней челюсти.

Перед ним стоял на коленях кошмар, который, наверное, некогда был человеком, но пребывание в чуждых пространствах преобразило его почти до неузнаваемости. Тяжелый, почти квадратный торс казался непропорционально широким для коротких мощных рук. Из плеч вырастали костяные пластины, высоким воротом закрывающие шею и нижнюю часть головы.

Стас рванул из-за плеча древний кавалерийский карабин, блокируя видения, возникающие в его голове. Это был один из самых опасных моментов работы в паре с вязальщиками. Воины, хоть и действовали в явном, телесном мире, в то же время видели отголоски того, что происходило в чужих мирах и пространствах, где в это время вели битву их напарники-ведуны.

И сейчас Стас ощущал, как тяжелая давящая злоба захлестывает Марка и других вязальщиков, а те выстраивают защиту, скользят между потоками энергии, пытаются нащупать брешь для атаки.

Стас ловил в прицел голову некроманта и чувствовал, как утекают драгоценные мгновения. И все не решался выстрелить, все пытался приноровиться к валкой поступи полоза. Помочь себе заговором он не рисковал – воздух и так трещал от сил разных пространств, перемешавшихся в дикой пляске.

На миг Стас почувствовал себя висящим между мирами. Очень спокойным, умиротворенным и неподвижным.

Мягко потянул спусковой крючок.

Щелкнул выстрел, и маска некроманта разлетелась фонтаном желтоватых осколков, голова запрокинулась, открывая острый, заросший седоватыми волосами подбородок.

Но тварь уже поднималась с колен, разворачиваясь к порубежникам. Встала во весь рост и воздела руку жестом, полным зловещего величия.

Стас увидел глаза чудовища, и мир вокруг исчез.

Но перед этим он уловил едва заметную тень настороженности в глазах противника. И если это не игра его меркнущего рассудка, то есть надежда, что некромант все-таки не успел довести ритуал до конца и существо воплотилось не полностью.

Ментальный удар чудовища швырнул его сознание в нелепое, дикое пространство между мирами, и теперь он кружился, с восторгом и ужасом наблюдая картины, которые разворачивало перед ним сошедшее с ума Мироздание.

Повешенная девочка в желтом балахоне повелевает планетами. С холодной отрешенностью она истребляет их обитателей и возрождает к жизни, полной боли и страдания… Повешенная чувствует чужое присутствие, поворачивает голову и смотрит на ведуна затянутыми смертной пеленой глазами.

Серые губы растягиваются в оскале, она предвкушает, как поглотит новые миры и жизни.

Черный арлекин, запертый в каменном лабиринте, жонглирует истекающими кровью сердцами и смеется, смеется…

Залитая солнцем лесная поляна, безмолвное синее небо, полное золотого медового тепла. Птичий гомон.

Едва заметно колышется трава, и Стас замечает, как поблескивает вода меж стеблями травы.

Не поляна – затянутый травой провал в черную бездну.

Тень в глубине.

Ближе.

Ближе.

Всплывает на поверхность покойник, открывает глаза и смотрит в высокое небо с терпеливым вниманием.

Играет музыка.

Простенькая мелодия. Еле слышная.

Стас задерживает дыхание и понимает: его сердце не успело ударить даже один раз.

Или оно остановилось?

Не важно.

Там, на Земле, – Марк, там его, Стаса, полусотня.

Там оживший ужас, который вот-вот окончательно воплотится…

Стас досадливо отмахнулся от мучительных воспоминаний. Лоб снова покрыт испариной, и он стер ее ладонью. Он дома, в безопасности. Вокруг тихая ночь. Он просто захотел пить.

Отдышавшись, воин приложил ко лбу холодную кружку. Вроде бы отпустило.

В тот раз он выжил. Их спасло то, что Воплотившийся ударил именно в сознание Стаса и тем дал вязальщикам долю секунды на ответные действия.

Марк тоже выжил, хотя это и стало его последним делом, – как только опамятовался, ушел сразу, полгода пьянствовал и сгинул в дальних отшельничьих скитах, где любое упоминание о тонких мирах считалось ересью.

И еще пятнадцать человек остались на ногах – по колено в черно-красной жиже, измотанные, полубезумные, дрожащие от свинцовой усталости. Неверящими глазами смотрели они, как истаивает, отступает видение растрескавшейся равнины. Тело, бывшее вместилищем твари, валялось в грязи лицом вниз, и Стас все боялся, что оно встанет, поднимет шишкастую голову и снова, улыбаясь, взглянет на него.

А сейчас он медленно допил морс и поставил кружку на стол. «Вымою завтра», – подумал Стас, почувствовав, как внезапно навалилась усталость.

– Спать хочу… утро вечера мудренее, – бормотал он, возвращаясь в комнату, и, уже проваливаясь в сон, пробурчал: – А про бабу правильная мысль, бабу надо, старый ты дурак.

Уже совсем на грани сна что-то заворочалось в голове. Не просто так он вспомнил о том старом деле. Стас попытался сосредоточиться, но образ ускользнул, осталась лишь легкая досада.

«Завтра, завтра я обязательно вспомню, что же мне померещилось, что вспомнилось», – пообещал он сам себе.

И заснул.

На этот раз без сновидений.

Проснулся на удивление легко и сразу вспомнил ночной кошмар. Иван сидел, попивал чай, присматривался к другу. А Стас все морщился, никак не мог сосредоточиться. Эта рассеянность раздражала. Пришлось отложить нож, которым он пытался нарезать буженину, и несколько раз глубоко вздохнуть. Медленно, наполняя легкие воздухом, длинно выдыхая, так, что живот к позвоночнику прилипал.

Помогло.

– Давай, рассказывай, – убедившись, что друг полностью пришел в себя, потребовал Иван.

– Такое дело, Вань, сам не могу понять, что мне покоя не дает. Старое дело в голову лезет. – Стас соорудил наконец огромный бутерброд, осмотрел его со всех сторон, остался доволен. – Что-то в голове стучит, образы какие-то, а зачем и почему, никак не пойму. Что-то во всем этом было такое… – Он покрутил пальцами в воздухе.

– А пробовал там поспрашивать? – Иван поднял глаза к потолку.

– Да, с самого утра. Как проснулся, – пожал плечами Стас, – но сам знаешь, я ж не ведун и куда не надо не лезу. Если что сверху приходит, благодарю. А сам особо не разбираюсь…

Стас договорил и остановился. Иван смотрел на него с настороженным вниманием и молчал, боялся спугнуть.

– Вот! Ты вчера говорить начал, сам же и сказал, что ты ничего не почуял. И я вспомнил, как мы Воплощенного загоняли. Меня тогда приложило так, что я валялся без памяти, а вязальщик и вовсе чуть не помер. – Стас наставил на друга палец. – Ваня, ты понимаешь?

– Хочешь сказать, в этот раз мы должны были?..

– Конечно, непременно! Не только мы, всех знающих должно было зацепить. – Стас перебил сам себя: – Ну хорошо, пусть и не всех, пускай только самых чутких. Но полицейских слухачей и слушающих у порубежников точно. Эти должны были на ушах стоять. Тишина. Почему?

– Это ты хороший вопрос задал, друг мой, – почесал подбородок Иван.

Обсуждали долго, но так ни до чего толкового не договорились. В конце концов решили, что сидеть и рассуждать бесполезно – надо продолжать расспросы и розыски.

* * *

Время шло, о купце и Акимыче вестей не было. Иван ходил в Нижний мир, но духи-союзники помочь не смогли. Они казались какими-то встрепанными: Лис все скакал вокруг, призрачная шерсть стреляла серо-стальными искрами, но толком он ничего не сказал. Так что выход был один – перемещаться обычным способом, с помощью ног, и разговаривать так, как разговаривают друг с другом обычные люди.

Начать решили с городской полиции. Причем следовало идти не к майору, который у обоих вызывал мрачное недоверие, а к старым знакомым из «мошенников» – так издавна называли следователей из отдела по борьбе с мошенничеством. А в Москве частенько появлялись любители выманить у доверчивых вдовиц деньги за общение с покойным мужем, который («ясно вижу!») оставил деньги на черный день, да забыл место указать. Или поведать добру молодцу, что сохнет по нему красивая и богатая.

Следователи не раз обращались к друзьям за помощью в куда более серьезных делах, где было замешано самое настоящее черное колдовство. Тут уже дело касалось больших денег – например, убрать конкурента или отправить на тот свет заживающего чужой век богатого родственника некоторые тоже пробовали с помощью темных сил.

Иногда получалось.

Определенно, узнать у «мошенников», что говорят столичные стражи порядка об убийстве сослуживца, стоило из первых рук.

Где искать средь бела дня следователя-«мошенника»?

Разумеется, в «Старом доме» на Ордынке. Пока добрались, пока рассчитались с извозчиком, успели изрядно промерзнуть, так что в гостеприимное, пахнущее свежей выпечкой нутро трактира ввалились, потирая руки и мечтая о горячем чае.

Необъятный Сема сидел за своим обычным угловым столиком и был непривычно мрачен. Обычно улыбчивый и радушный, он лишь тяжело вздохнул, когда друзья подсели к нему. Иван даже спросил:

– Сема, мы некстати? Так мы уйдем, ты скажи только.

Следователь только махнул огромной пухлой рукой:

– Да что ты, Иван Николаич, присаживайся, только побегу я скоро.

– Что невесел, Семен Ильич? – решил взять быка за рога Стас. Одновременно высмотрел официанта, показал ему – мол, чайничек сюда и к чаю что положено. Ничего горячительного не хотелось совершенно, а вот чаек тут был чудесный, грех не отведать.

– Что невесел, то дела служебные, – мрачно ответил следователь. – Ты говори, зачем пожаловали.

– Семен, ты что-нибудь про убийство в доме Столярова слышал? – прямо спросил Стас. – Там вроде из ваших человека на тот свет отправили. Да и вообще, расскажи мне, что сейчас происходит. Вон депутата на мосту упокоили.

– А тебя с чего это все интересует? – Подозрителен был нынче старый знакомый, но право задавать такие вопросы имел, так что Иван, пригнувшись к нему поближе, шепнул:

– Похоже, пристегнуть нас к этому делу кто-то хочет. Пока вроде как приглашенных оформили, дескать, чтоб свое мнение сказали да смотрели, что там в тонком мире творится. Но не верится нам. Не сходится. Аккурат перед тем, как в доме у него полицейского убили, Столяров нас нанял в деле Говоруна порыться. Теперь купец в нетях, в его доме труп, а нам нехорошие вопросы задают.

Про пропавших слухачей Стас решил пока не говорить. Незачем говорить человеку то, без чего ему жить спокойнее будет.

Семен аж присвистнул. Друзей он знал давно, не раз они его выручали, а он их снабжал информацией.

– Это вы, мужики, влипли. Значит, так. Много говорить не могу, что не скажу, то додумывайте.

Он подался вперед, жалобно заскрипело кресло, качнулся стол.

– Убитый с нами по некоторым делам пересекался. Мужик он был толковый, хваткий, хоть и немного не от мира сего, честный больно. Среди нас у него врагов не было, а теперь собственная безопасность трясет и его отдел, и наш. Трясет так, что только шум стоит.

– А что ищут-то? – поинтересовался Иван, дождавшись, когда официант поставит чайник, блюдо с пряниками и прочими сластями и отойдет.

– В том и дело, точно никто не поймет. Тягают, вопросы задают, но, понимаешь, вопросы такие, что есть у нас подозрение – роют какие-то его зацепки и дела, которые он мог помимо службы вести.

– Та-а-ак, – протянул Стас, – интересно. А с делом Говоруна никак не увязывают?

Семен пожал плечами, клетчатый пиджак жалобно затрещал.

– Вроде нет. Там сейчас тоже все на ушах стоят. Стрелок-то помер, которого задержали по подозрению. И, почитай, в тот же день содержанку Говоруна нашли. Она, оказывается, уже сутки в морге лежала. Пока всех опросили, пока с Говоруном увязали…

Друзья ошеломленно переглянулись.

События набирали обороты, а им об этом явно никто докладывать не собирался.

– Сема, а ты можешь нам организовать экскурсию в морг? – вкрадчиво спросил Иван.

Семен только тяжело вздохнул.

* * *

Попасть в морг удалось только поздно вечером. Чего это стоило Семену, друзья так и не узнали, но пара бутылок в загребущие лапы служителей морга точно перешла. А Сема мрачно буркнул:

– Будете должны.

Тела лежали на соседних железных столах.

– Слушай, а что их еще не вскрыли-то? – удивился Стас.

Следователь только пожал плечами:

– Мне почем знать? Похоже, там, наверху, никак не могут дело поделить, уж больно оно вонючее, вот и перекидывают от одного другому.

– Ладно, нам же лучше, – оборвал размышления Иван, – может, что нащупаю.

Сначала он положил руки на холодный серый лоб стрелка. Семен с интересом смотрел, как работает ведун, а вот Стас машинально проверил, как выходит из ножен посеребренный клинок, и подошел поближе к дверям. Полуприкрыл глаза, задышал глубоко и медленно, ощупывая пространство вокруг теми чувствами, которым он в конце концов смог подобрать только одно определение – чутье. Вроде все было спокойно, но Хромой не расслаблялся. Пока друг находился в своих шаманских странствиях, обязанность воина – прикрывать Ивана, быть настороже, готовиться отразить любую угрозу из Явного мира. Поэтому он стоял, вглядывался в сумрак коридора и слушал невнятное бурчание служителей, которые вяло переругивались, решая, сейчас раздербанить первые пол-литра или подождать, пока «эти» свалят.

Иван со свистом втянул воздух и вздохнул:

– Нет. Ничего, вообще ничего, это и странно. Его как будто высосал кто. Выпил до дна. Ладно, попробуем с барышней.

Даже после смерти лицо Вареньки было смазливым и чуть капризным. Даже сейчас она надувала губки, требуя к себе особого внимания и нежного обращения.

– Так, что тут у нас, – ведун кончиками пальцев помассировал виски покойницы, снова закрыл глаза, замер.

Серо. Очень холодно, серо и все размыто, мутно… «Борюсик… обманул, обещал, что поедут туда, где тепло. А этот милый господин, какие у него сильные руки, но почему же так холодно, почему так больно слева, где сердце?..»

Иван сосредоточился, послал безмолвную успокаивающую волну перепуганному, ничего не понимающему духу. Он видел, что дух этот распадается, растекается завитками синеватого дыма, теряет форму, исчезает. Иван закружил вокруг синеватого сгустка, послал Лиса ловить ускользающие завитки, но ничего не помогало.

Дух не мог держать форму, кто-то выкачал из него все силы, все, что составляло нехитро-расчетливую душу Вареньки Грудневой, и Ивану оставалось лишь впитать последние обрывки воспоминаний и страхов девушки.

Рука в дорогой перчатке, ощущение холода и сожаление. Очень четкое, вспыхнувшее в мозгу сожаление о том, что ее так глупо и дешево обманули.

Иван снова длинно выдохнул, возвращаясь. Помотал головой.

Стас вопросительно посмотрел на друга. Тот развел руками:

– Снова ничего. – И хлопнул по плечу Семена: – Спасибо тебе, вовек не забудем твою доброту.

И друзья выбрались на свежий воздух, провожаемые нетерпеливыми взглядами служителей. За закрывшейся дверью послышались звон стекла и невнятное бормотание.

Глава 7

Зимние визиты

Иван сидел в кресле, пил ароматный чай с травами и листал толстую тетрадь в твердом переплете. Тетрадей таких у Ивана было больше десятка – своим мелким аккуратным почерком ведун заносил в них все, что считал важным. Записывал и зарисовывал. От некоторых рисунков даже Стаса оторопь брала.

Оторвавшись от страницы, напарник отсалютовал позевывающему Стасу кружкой и кивнул в сторону стола:

– Налетай. Хлеб горячий, шоколадное масло свежее, сливки – просто сказка. И еще Эльдар привез мандарины.

Стас улыбнулся – вот, значит, откуда запах детства.

И все же нашел в себе силы помотать головой:

– Я чуть позже. Сначала наружу.

Выйдя из дома и закрыв дверь, он скинул шубу и, не давая себе времени на раздумье, рыбкой нырнул в ближайший сугроб. Блаженно взвыл, набрал полные пригоршни снега и растерся, выгоняя сонную дурь, ненужный полуночный кошмар, липкий душный воздух морга. Ощущал, как наливается жаждой движения тело, становятся ясными и точными мысли, как отступают они, превращаясь в понимание себя, мира, тончайших взаимосвязей между явлениями, существами и событиями.

Выбросив руки в стороны, он почувствовал и проследил, куда летит каждая капля, сорвавшаяся с пальцев. Стремительно развернулся, переходя в защитную стойку, и тут же атаковал невидимого противника, выбрасывая в коротком жестком ударе правую руку. Тут же добавил локтем и сразу снизу в печень. Коротко отшагнул, развернулся, подсек противника.

Ушел от ответной атаки и вновь перешел в наступление.

С тех пор как охромел, он не давал себе пощады – постоянно двигался, разрабатывал ногу, искал все новые варианты правильного перемещения и для боя, и для обычной жизни. Потому в схватке ноги берег и наработал удар рукой, которым пробивал крепкую дубовую доску.

Вернувшись в гостиную, с наслаждением обтерся, отпил из протянутой Иваном кружки и кивнул на раскрытую тетрадь:

– Нашел что-нибудь?

Вязальщик задумчиво покачал головой:

– Увы. Есть похожие техники, есть целые школы, да ты и сам знаешь. Но чтобы именно так – нет. Не нашел.

Стас молча кивнул. Говорить с набитым ртом он не хотел, да и не мог бы при всем желании – свежайший горячий хлеб действительно был неописуемо вкусным. В три приема содрав шкурку с мандарина, он отправил в рот сразу половину и зажмурился от удовольствия, когда в нёбо ударила освежающая кисло-сладкая волна.

Прожевав, отдышался и сказал:

– Эльдару за такую благодать надо что-нибудь очень хорошее сделать. Давай ему оберег, что ль, соорудим. Настоящий, такой… на века чтоб!

– Давай, – легко согласился Иван, – в который раз обещаем-то?

– После этих мандаринов я от тебя точно не отстану, пока не сделаешь. Теперь к нашим делам скорбным вернемся. Лично я одеваюсь и двигаю к порубежникам. Очень мне интересно Старшого порасспрашивать. Да и Федула, ежели увижу, прижму непременно. А может, вместе сходим?

– Не стоит. Я тоже по знакомым похожу. Дошел до меня слух, что один старый знакомец в нашем стольном граде осел. А он очень, очень непростой. Да и не будет при мне Старшой с тобой разговаривать так, как тебе надо.

Стас помрачнел:

– Ты прав. Но все равно, осторожнее давай. Знаю я твоих знакомых. В общем, по сторонам смотри, Хасан на нас злобу затаил лютую, да и других желающих в Нижний мир нас отправить хватает.

Иван только рукой махнул – сам, мол, все понимаю.

* * *

Наведаться к порубежникам получилось только к полудню. Сначала Стас отправился проведать полоза, дать скотинке тепла и ласки. Полоз умильно жмурился и напоминал помесь кошки с огромной ящерицей. На сердце даже потеплело, и, уходя, Стас потрепал животинку по черной чешуйчатой шее.

Неторопливо поднявшись по огромным, не чищенным с начала зимы ступеням, Стас вышел на Северянинский мост.

Здесь Ярославский тракт превращался в широкий Московский проспект, вливался в Москву под шорох полозьев и поскрипывание колес, гомон и ропот, конское ржание и посвист полозов. Даже ночью тракт не смолкал – в Москву и из Москвы везли товары и письма, торговые договоры и секретные бумаги, и еще неисчислимое множество вещей, которые нужны для жизни огромного торгового города.

Стас перебежал через мост и неторопливо пошел по обочине, дожидаясь подходящей повозки. Вскоре с ним поравнялись открытые сани, которые тянула пара поджарых темно-коричневых полозов, укрытых попонами со знакомым знаком. Управлял санями крепкий чернявый мужик в форме порубежника и лихо сдвинутой набок огромной мохнатой шапке.

– Здорово, воин! – гаркнул Стас.

Возница даже не вздрогнул. Повернул неторопливо голову, сощурился, оглядывая Стаса.

– И ты здрав будь. Пошто кричишь?

– В попутчики напрашиваюсь. Ты ж к порубежникам московским едешь? Довези, будь другом.

Мужик в санях все так же внимательно смотрел на Стаса, и тот сделал шаг к саням.

– Стас Хромой? – коротко спросил вдруг возница.

– И так называют, – коротко усмехнулся Стас, – а вот тебя я не знаю.

– Игорь. Из ярославских я. Садись, довезу, – кивнул он на место рядом с собой.

Усмехнувшись, Стас легко забрался в сани, уселся, расправляя полы шубы.

– А ведь ты меня по Уставу подвозить не должен. А ну как я двойник? Или морок наведенный.

– А на то у меня разных штук интересных хватает, – улыбнулся Игорь, – да и видел я тебя… правда, давно. Я тогда молодой совсем был. Но тебя запомнил.

В Ярославле Стас действительно бывал не раз, но всех тамошних порубежников, конечно, не знал. Тем более если парнишка был совсем молодой.

По дороге болтали о всякой всячине. Стас обратил внимание, что службы ярославец вообще не касается. И правильно, в общем. Незачем отставнику, хоть и из своих, в дела службы лезть. Но все равно – неприятно кольнуло, хотя уйти в отставку он решил сам, его еще и остаться просили.

Болтать попутчики болтали, но по сторонам смотрели.

У обоих это уже стало второй натурой, и они, не отвлекаясь от разговора, внимательно оценивали каждого встречного, замечали любое шевеление в развалинах гигантского сооружения, составленного из великанских кубов. Стас знал – до События здесь был целый город из магазинов, трактиров и прочих увеселений.

Кое-где на фасаде и сейчас виднелись буквы, когда-то составлявшие название, но сложить их в слова не получалось.

Когда-то передние стены этих кубов были стеклянными, но стекла вылетели еще в момент События, лишь кое-где поблескивали в лучах зимнего солнца прозрачные иглы. В глубине заваленных снегом залов мелькали призрачные, на границе видимости, тени. Стас почувствовал, как напрягся возница. Только когда миновали развалины, Игорь заговорил:

– Сколько тут проезжаю, каждый раз мурашки по коже.

Место действительно было глухое и нехорошее. К счастью, если не лезть внутрь, то риск нарваться на неприятности минимальный. Но это сейчас.

Стас помнил, как из этих окон рвались языки бледно-голубого пламени, поедавшего беспомощных ополченцев и порубежников, которых отправили на зачистку нехорошего места. Сам он тогда был зеленым новичком, и его с другими такими же несмышленышами поставили в третье кольцо оцепления. Которое очень скоро стало первым.

Он помнил гулкую тишину темных залов, шепот, доносившийся откуда-то из-под потолка, и мелькающие перед глазами картины этих же залов, но светлых, полных людей в странной одежде. Открывались стеклянные двери магазинчиков и лавочек, и оттуда выходили тонконогие женщины, увешанные разноцветными пакетами, мужчины в неудобных коротеньких брюках, обтягивающих хилые ноги, негромко разговаривая, шли куда-то, люди стояли на невиданных серебристых лестницах, везущих их то вверх, то вниз. Призрачный мир казался волшебным, только лица людей почему-то были озабоченными, сумрачными или злыми.

Он помнил, как мир прошлого мелькнул и исчез, как ударил в нос запах гари и вскрикнул шедший позади вязальщик. Стас успел выставить меч и скрещенный с ним посеребренный боевой нож, проклиная себя за невнимательность.

Они проходили этот дом-город этаж за этажом, оставляя позади трупы нелюдей, безумцев, потерявших человеческий облик, и своих товарищей.

А когда все закончилось, он вывалился из проклятого здания в душную ночь, встал и, подняв лицо к истекающему звездами небу, заплакал…

– Стас, говорю, правда, что ты там был? – видать, попутчик спрашивал не первый раз.

– Да, был, – коротко ответил Стас и снова замолчал, провожая взглядом исковерканное здание.

Чем ближе был штаб порубежников, тем оживленнее становились улицы, развалины сменились жилыми домиками, все реже попадались сгнившие остовы древних машин, и вот впереди показались массивные стальные ворота с красной звездой в центре. И звезда, и ворота остались от старых времен – ничего им не сделалось. Когда-то здесь стояли другие люди, охранявшие другой мир, – и ушли на покой. Их место заняли новые порубежники. Уважение к тем, кто был ранее, – осталось.

Сбоку от ворот виднелась небольшая каменная пристройка с основательной железной дверью.

Спрыгнув с саней, Стас попрощался с новым знакомцем и пошел к проходной.

«Вот и мне приходится пропуск получать, – весело подумал он, – как настоящему отставнику».

Впрочем, Стас не думал, что с пропуском возникнут проблемы.

* * *

Знакомый запах Стас учуял, не успев подняться на третий этаж. Лестницы в длинном, протянувшемся вдоль всего двора, здании так и оставили старые – еще из того мира. Выщербленные, покрытые неимоверно выцветшей ковровой дорожкой, они стали одним из символов московских порубежников. Над штабными лестницами беззлобно посмеивались, о том, насколько истерты ступени, рассказывали у походных костров, но и шутили и рассказывали, уважительно покачивая головами, – тот, кто хоть раз был в штабе, видел натеки расплавленного камня на ступенях и пулевые отметины. И, глядя на эти натеки, люди вспоминали, как отбивали первые порубежники здание у жрецов Единого Темного.

И вот уже много лет все, кто попадал на третий этаж, для чего надо было пройти через несколько постов охраны, явных и тайных, встречали аромат трубочного табака знаменитой трубки-носогрейки Старшого.

Легендарный начальник порубежников Республики Московия с последней встречи не изменился – остался кряжистым, почти квадратным, с намертво въевшимся кирпично-красным загаром и манерой потирать широкой ладонью наголо выбритую голову.

Сейчас Старшой яростно тер затылок, морщил нос и непрерывно сопел трубкой, заполняя комнату клубами синеватого дыма.

Стас сидел в гостевом кресле в углу кабинета и молчал.

– Ну не мотай ты мне нервы, Стас Григорьич! Не моя это светлая мысль была – проверять тебя с Иван Николаичем!

– А я что, я ж молчу, – выдержав паузу, смиренно отозвался Стас. – Я ж понимаю. Я ж кто теперь – отставник. Гражданский. Деньгу зашибаю. Сам бы себя проверил.

Старшой взвыл и грохнул ладонью по столу. Стол крякнул и покосился.

– А я к тебе в гости пришел. Повидать. Посоветоваться, – так же смиренно продолжил Стас, преданно глядя на Старшого.

Старшой посопел трубкой, обошел стол, упал в свое старое продавленное кресло и откинулся, вцепившись руками в край столешницы.

– Хорош юродствовать. Знаю я тебя. Посоветоваться он пришел. Когда ты советовался? Жилы ты пришел из меня тянуть, – и, вздохнув, сдался: – Что уж там, имеешь право. Валяй!

Стас молчал, прикидывал. Ясно было, что Старшому эта история не нравилась. Но человек он служивый, связан не только присягой, но и множеством явных и тайных договоренностей, отвечает за своих людей, кому-то должен услуги, а на кого-то и зуб точит…

Спрашивать Старшого следовало осторожно. Служебную тайну он никогда не выдаст и лишнего не скажет.

Если, конечно, не почувствует явной подставы и угрозы для службы и тем более для безопасности республики.

– Ты что такой бешеный, Старшой? – спокойно спросил Стас, наконец вытаскивая из кармана коробку «Боярских». – Я вот сижу, – он улыбался, – слова худого не говорю. Я ж понимаю, служба есть служба. Нужно было меня проверить, ты и послал Федула. Убедился, что мы чистые?

И сам ответил:

– Убедился. А раз убедился, скажи мне, что все-таки происходит? Из-за чего такой сыр-бор? Понимаю, убийства с лютым чернокнижием – это дело из ряда вон и вы им заниматься просто обязаны. Но чтоб вместе с «соседями», да еще и с майором, от которого какой-то тайной службой за версту несет… Да еще и с иноками Особого приказа за компанию… Словом, – Стас подался вперед и проговорил, четко выговаривая каждое слово: – я тебе скажу, о чем мы с купцом беседовали, а ты мне честно ответишь, в какую хрень мы с Ваней вляпались.

* * *

Говорят, Таганка какой была раньше, до События, такой и осталась. Кривые улочки, стискивающие прохожих меж сумрачных стен, за которыми шла тихая, тайная, безумная и жестокая жизнь. Слухи, легенды, шепотки… Провалы подворотен и маковки древних церквей, равнодушно взирающих на суету внизу. И постоянное ощущение взгляда в спину.

Таганка с ходу давала понять незнакомцу, что он здесь чужой. И только от сообразительности гостя зависело, выберется он живым или так и канет в переулках, которых нет ни на одной карте.

Иван тронул возницу за плечо и, расплатившись, спрыгнул на тротуар. Случайный наблюдатель подумал бы, что он плутает по переулкам, не зная дороги, пытается выбраться в знакомое место, найти хоть какие-то знакомые приметы. Но он помнил каждый поворот, каждую выбоину на стенах, каждую трещину на тротуаре.

Шагнул в арку, ведущую во двор, и шаги гулко забухали под низким сводом. Следом нырнули двое – с характерной разболтанной походкой, в низко надвинутых на лбы мохнатых шапках и коротких полушубках. В таких и убегать, и драться удобно. Парочка ускорила шаг, догоняя ничего не подозревающую жертву. Глазами они уже цепко обшаривали долгополую шубу – куда бить так, чтоб не попортить хабар. Третий грабитель шагнул со двора, перегораживая проход.

– Слышь, дядя, а ты чё тут делаешь? – с растяжечкой проговорил он, поигрывая внушительным ножом.

Ответ прозвучал из-за спин его сообщников, из непроглядной холодной темноты.

– Дорогу ищу, паренек. Не подскажешь?

Парни в полушубках лихорадочно завертелись, пытаясь увидеть того, кто должен был стать их добычей.

Иван сделал пару шагов навстречу и остановился, не вынимая рук из карманов шубы.

Шаги под аркой затихли, темная фигура, застывшая между грабителями, растаяла. Несвятая троица топталась в нерешительности. Они уже поняли, с кем имеют дело, и теперь Иван ясно ощущал волны страха – темного животного страха, какой исходит от бродячих собак. Слабенько пульсировали дешевые амулеты от сглаза – они имелись у всех троих, но защитить могли разве что от случайного косого взгляда, брошенного собутыльником во время попойки.

– Шли бы вы отсюда, ребята. Дорогу загораживаете, – и, словно забыв о том, что под аркой есть кто-то кроме него, Иван пошел вперед.

Они расступились, пропуская ведуна, и исчезли так же незаметно, как и появились.

Остановившись посреди двора, Иван задрал голову, глубоко вдыхая воздух, впитывая настрой этого места.

Якут был здесь и знал, что ученик идет. Ждал. Вязальщик задумался, не он ли устроил встречу с грабителями?

Кто-то знал его как Якута, кто-то как деда Алексея, кто-то звал Шаманом. Первый раз Иван увидел его среди развалин маленького городка в излучине Волги, в местах мертвых и проклятых. Но у десятилетнего Вани выбора не было – его неумолимо догоняли охотники клана Белых голов, от которых малолетний строптивый раб сбежал с исполосованной спиной. Куда больше горящей спины досаждали жуткие видения, которые насылали колдуны белоголовых. Приходилось время от времени забиваться в какое-нибудь тихое место и неподвижно лежать, представляя, что его тут нет, а вместо него бежит по холмам золотистый Лис и уводит за собой кошмары.

Иван увидел этого человека, выбежав на желтую, засыпанную песком улицу, залитую безжалостным белым светом.

Когда-то передняя стена здания была стеклянной, но остались от нее только проржавевшие до состояния бурого кружева переплеты. Над входом сохранились выцветшие буквы: «Р С РА». Внутри виднелись несколько стульев да скособоченная стойка.

Прямо на полу сидел человек в странной одежде, какую Иван видел только на картинках, которые попадались в старых развалинах. Рабов гоняли туда разгребать завалы, искать все, что могло оказаться ценным. Одежда незнакомца была выцветшей, но неестественно чистой. Легкий полотняный пиджак, свободного покроя брюки и светло-коричневые туфли, которые показались беглецу верхом нелепости – где в таких ходить, развалятся же сразу?

Человек сидел на полу, плавно водил руками и улыбался чему-то непонятному. Он взглянул на замурзанного задыхающегося звереныша, и губы его тронула улыбка. В голове Иван услышал чужой голос: «Иди сюда, мальчик. Не надо стоять посреди улицы».

Это было удивительно и страшно. Но страх был непривычным – сладким. В нем было предвкушение – не то новой жизни, не то скорой безболезненной смерти. Наплевать. Главное, жизнь раба кончалась в любом случае.

Иван, задыхаясь, рванулся вперед.

Они вместе прошли степи Приволжья, отдыхая на редких хуторах и в укрепленных до предела станицах – исчезающих островках порядка и спокойствия посреди бескрайнего моря хаоса. Ночевали в заброшенных придорожных гостиницах и у степных костров. Иван просыпался от того, что ветки громко трещали, и завороженно смотрел, как пламя сказочными змеями взлетало к темным небесам, полным звезд, а к костру выходили ночные путники, жуткие и причудливые.

Садились у костра и разговаривали с Якутом о вещах, от которых Иван покрывался холодным потом и замирал от восторга.

Он лежал и слушал, затаив дыхание. Днем они шли. Якут шагал легко, беззаботно и, кажется, не знал, что такое усталость. Молчал.

И вдруг начинал говорить.

А потом показывал. Он знал, какова суть вещей. Он знал, где проходят невидимые для людей тропы, по которым ходят существа иных миров.

Постепенно Иван понял, что Якут что-то ищет. И чем дольше продолжался его поиск, тем сильнее менялся Якут. Все чаще его называли Шаманом.

Говорили шепотом. Со страхом и ненавистью.

* * *

В подъезде было тепло и уютно. Истертые тысячами рук деревянные перила скользили под рукой, шахту давно не работающего лифта кто-то заботливо обшил деревянными плашками, на лестничных площадках стояли цветы в горшках.

Словом, идиллия. Иван усмехнулся – через заваленный снегом двор он пробирался по узенькой тропке, а изрезанную дверь подъезда открывать пришлось, рванув двумя руками, а он был почти и не слабее Стаса. Да и сам дом на нежданного гостя смотрел равнодушными пустыми глазами выбитых окон.

Кто-то приложил немало усилий, чтобы спрятать от ненужных глаз это место.

Впрочем, Якут всегда умел хорошо укрываться. Он очень не любил быть на виду. Считал, что это мешает делу. Какому делу – знал только он сам. Иван лишь пару раз, почти случайно, прикоснулся краешком сознания к этому делу и после долго мучился кошмарами.

Вежливо постучав в добротную деревянную дверь квартиры, Иван шагнул назад и сцепил руки за спиной. Ждал, пока откроют, и вспоминал, как со смешанным чувством – с любопытством, опаской и отчего-то с брезгливостью – узнал, что Якут в городе.

Как долго думал, сходить в гости или нет.

Тогда не пошел.

Дверь бесшумно открылась.

За прошедшие годы Якут ничуть не изменился. Даже пиджак, кажется, был тот же. Шаман стоял и спокойно смотрел на вязальщика. Улыбнувшись, посторонился и кивнул:

– Проходи. Что в дверях мнешься?

«А ведь я действительно мнусь, – подумал Иван, – я побаиваюсь его и становлюсь мальчишкой, который никак не может решить, кто перед ним – доброе божество, избавляющее от мучений, или злобный демон. Я и сейчас никак не пойму».

Осознавать это было неприятно, но Иван привычно это неприятие подавил. Не время и не место отвлекаться, сейчас надо сосредоточиться на хозяине квартиры.

Жилище оказалось примерно таким, каким его представлял Иван. Очень чисто, аккуратно, тепло и уютно. Длинный широкий коридор заканчивался застекленной дверью в комнату, справа были еще две двери – обе закрытые.

Хозяин повторил свой приглашающий жест:

– Заходи. Говорить будем. Спрашивать будешь, ты же за этим пришел. Смогу – отвечу.

– Спасибо, Якут. Но я не только за ответами пришел. Больше за советом. – Иван повесил шубу на громоздкую вешалку и шагнул в коридор. Верхней одежды на вешалке не было, значит, Якут ходит, как и раньше, в этом своем пиджаке, и посмеивается. Что такое «холодно», Якут не понимал, хотя тепло любил. Особенно тепло живого огня.

Иван замер. В квартире был кто-то еще. В одной из закрытых комнат. Человек, или нечто иное? Ощущение было странным – непривычным и тревожащим. И смутно знакомым.

– А-а, чуешь, – улыбнулся Якут, – проходи, не бойся, зла не держу. Хотя поначалу очень хотел тебя найти и вытрясти душу. Но все случилось правильно, Темные тропы вели нас в разные стороны. И, сам видишь, мы все же встретились.

Иван сел в кресло, с удовольствием вытянул ноги.

Осмотрелся – комната ему понравилась. Светлая, чистая, залитая солнечным светом. Стены обшиты деревянными панелями цвета светлого меда, кресла глубокие, располагающие к неспешной беседе.

– Чаю? – вопросительно склонил голову Якут, дождался кивка и чуть повысил голос: – Ниула, детка, сделай нам чаю.

Потерев руки, обратился к Ивану:

– Ну, рассказывай, зачем пришел. Что с тобой происходило, я знаю. Ты нашел себе достойного напарника и друга. Стас, так его зовут? А вот свою женщину так пока и не встретил…

Иван кивнул. Якут весь светился. Прямо дядя, встретивший любимого, давно не виденного племяша. А вел себя все так же – заговорить, задать вопрос и тут же чуть увести в сторону, чуть сбить. Посмотреть на первую реакцию, пощупать.

– Правильно, Стас. Смотрю, ты за моей тропой следил внимательно. Впрочем, я и не прятался.

– Ладно, не ершись, – стал серьезным Якут и тут же снова заулыбался: – Спасибо, спасибо, Ниула, радость моя.

Иван почувствовал, как по затылку катится холодная волна, как перед серьезным делом.

Она не была красавицей. Рот чуть великоват для изящного лица, небольшой слегка курносый носик делает личико обманчиво простоватым, но глаза… Открытый безмятежный взгляд. Но как раз этот взгляд и заставил ведуна настроиться на бой. Кто-то в глубине этих зеленых озер смотрел на Ивана с холодной отстраненностью снайпера.

И была во всем ее облике, манере двигаться, оттенке ярко-красных губ, матово-коричневой коже трудноопределимая чужеродность. Отчего-то вспомнился дремлющий в стойле Уголек.

Девушка поставила на стол поднос с чайником, чашками, вазочками, маленькими кувшинчиками и другими сосудами и сосудиками, назначения которых Иван не опознал.

Легко поставила. Одной рукой. И, взглянув на Якута, молча ушла. Шаман, посмеиваясь, наблюдал за гостем.

– Что, понравилась девочка?

– Откуда она? – спросил Иван. Исходивший от девушки заряд опасности, смешанной с дикой сексуальностью, до сих пор чувствовался в комнате, словно терпкий запах животного.

– Я нашел ее в очень странном месте, далеко отсюда. Знаешь – один из тех городов, которые считаются брошенными. Там, где миры особенно глубоко проникли друг в друга. От таких проникновений получаются очень интересные… хм… детки, не находишь?

«Зачем он показал ее мне? – подумал Иван. – Он ничего не делает просто так. Я ни о чем его не спросил, а он показал мне существо, которое обладает большой физической силой, не принадлежит полностью нашему миру и, видимо, предано ему, Шаману. Неужели он меня опасается? Или тут нечто иное?»

– Нет, я не собирался демонстрировать тебе своего телохранителя, – улыбнулся Якут. – И с толку тебя сбивать не хочу. О ней поговорим как-нибудь потом, если захочешь. А сейчас задавай свои вопросы.

– Кто может выморозить целый дом со всеми обитателями? Насухо выморозить. Так, чтобы не осталось даже следа жизненных сил. Чтоб даже в том, – Иван показал в потолок, – мире только пустота оставалась? Положили всех. Кто-то наслал настоящую стужу. Все трупы промерзшие насквозь, твердые, как дрова. В доме жуткая холодина, и кто-то не поленился оставить мелкие, но поганые ловушки вроде привязанных к месту элементалей, серой плесени и хитро заплетенных теневиков.

– Ты про убийство в доме Столярова? Там, где полицейского положили? Который купцу первой гильдии родственником приходится? – небрежно осведомился Якут, наливая в чашки янтарный чай.

Старый черт знал все и обо всех. Вот откуда он о полицейском узнал? Забавные получались расклады, не зря старого учителя навестил.

Темнить смысла не было.

– Сам же все знаешь, – улыбнулся ведун.

Якут покачал головой. Потянулся за чашкой, и Иван лишь сейчас обратил внимание, как высохли, истончились его пальцы. Первые признаки старости? Или в погоне за своей неведомой целью Шаман забрел туда, куда не стоило соваться?

– Ты был в том доме? – неожиданно спросил вместо ответа Якут и глянул над краем чашки – остро так глянул, живо. С интересом.

– Был. Вместе со Стасом.

– А что вы там делали, Ваня? Почему на место убийства попали?

Хороший был вопрос, правильный. Иван еще до встречи долго думал, как на него отвечать. И в конце концов решил, что скажет правду или не ответит вовсе.

– Позвали, мы пришли, – сказал он коротко.

– Вот просто так позвали? Ну-ну…

– О нас знают, Якут, – улыбнулся Иван. – Знают, что мы можем, что умеем.

Якут снова рассмеялся. Был он сегодня непривычно смешлив, и это несколько сбивало с толку. Иван готовился к куда более трудному разговору. А Шаман вроде не просто его ждал, а ждал с нетерпением и теперь радовался, что ожидание закончилось. Впрочем, сам себя осадил вязальщик, это хитрая бестия, его настоящие побуждения укутаны в такой плотный кокон уловок, обманок, ловушек и отвлекающих миражей, что и он сам, наверное, уже не всегда сможет различать, где настоящее, а где маска, чучелко, из кустов показанное.

– Знают, говоришь. Эх, знали бы вы сами, что умеете, – и снова потянулся к чайнику. Долил себе и гостю прозрачно-медвяного напитка, пахнущего странно, но приятно. Показал рукой на блюдечки, кувшинчики – угощайся, мол.

А сам откинулся в кресле, закрыл глаза, задумался. В таком состоянии он мог находиться не то что часами – сутками. Иван вспомнил, как один раз Якут вот так застыл на берегу безымянной лесной речки. Сел, прислонился к стволу дерева, сцепил руки на животе и погрузился в себя на трое суток. Иван, тогда совсем пацаненок, перепугался страшно. Бегал вокруг учителя, чем-то укрывал его на ночь, собирал хворост, чтобы не погас костер, и боялся, что придет кто-нибудь чужой, мало ли разбойников или другой нечисти по лесам шляется. Хуже всего было ночью. Якут так и сидел неподвижно, а Иван забивался в кусты, сжимая нож, и смотрел, как бродят вокруг костра прозрачные тени, как течет, переливаясь всеми цветами радуги, воздух и доносится откуда-то издалека речь на непонятном языке.

– Они не отсюда, – раздался вдруг голос Якута. – Я видел такое. Далеко. За Уралом. Начисто вымороженные селения. Помню, солнце светит, лето. Жарко, пчелы гудят, словом, благодать. И поселочек виднеется. Несколько домишек, крепких таких, знаешь, основательно в землю вросших, но не обветшавших. Знал я, что люди там непростые обитают, гостил у них иногда. Особенно если встретиться надо было с теми, кто по другим тропам ходит.

Иван вспомнил тех путников, что выходили к ночным кострам Якута, и молча кивнул.

– Только чую – тихо слишком. А потом присмотрелся: трава вокруг белесая, словно инеем припорошена. Подошел – так и есть. От поселка холодом тянет, и тишина… нехорошая такая. Поморозило все напрочь. В избах люди – так и не проснулись. Живность вся, даже вода в колодцах – насквозь ледяная. Я тогда одну избу от пола до потолка перерыл. Интересный там человек жил, и была у него в доме вещица, которую оставлять без присмотра совсем не стоило. Так вот, не оказалось там этой вещицы.

– Что за вещь? – спросил Иван.

Якут поморщился:

– Разные вещи в таких домах хранятся. Какие-то после События интересные свойства приобрели. Другие – в наш мир попали. Словом, все они могут как-то на нашу Явь влиять. Так вот. Я по следам пошел – кое-что получилось учуять. Они от леса начинались. Шли там люди. Но не только. Вместе с ними нелюди шли. Сам знаешь, в Диких степях всякого после События хватает, есть и не совсем люди, и те, кто людьми никогда не были. Так вот, с такими следами я ни разу не сталкивался. Потом еще пару раз я на такие следы натыкался. И тоже в местах, где грань между мирами потоньше, где люди особенные жили.

– И везде кое-что интересное пропадало, так? – предположил Иван.

Якут кивнул, отпил глоток из чашки и заговорил снова:

– Я тогда интересоваться начал, что к чему. Уж больно эти места разные были. Гнездо «черных вдов», например. Нехорошее такое местечко, о нем мало кто знал. А вот поди ж ты, и его извели, и кое-что оттуда забрали.

Иван решил не уточнять, что понадобилось у «черных вдов» Шаману и откуда тот об этом месте узнал. «Черные вдовы» свои секреты берегли ревниво, а особо тайные поселения устраивали в таких недоступных местах и охраняли так, что случайный человек попасть туда просто не мог. Значит, Якут случайным не был. Возьмем на заметку.

– Скажи, а вот эти ловушки, что мы в доме нашли, там тоже были?

Якут отрицательно покачал головой:

– Нет, Ваня, ничего подобного не было. Да и зачем это нужно в таком глухом углу? А вот тут, значит, оставили. На послание это похоже, скажу я тебе. Чтоб понял, кто надо.

– А кто эти – «кто надо»? – настойчиво спросил Иван. Он уже почувствовал, что Якут знает больше, чем говорит. Что-то еще знал Шаман, что-то, о чем хотел поведать. Но почему-то молчал. – Ты что-то узнал об этих нелюдях? Что ты узнал, Якут? Скажи мне.

– Не лезь в это дело, Ваня, – неожиданно мягко ответил Якут. – Темное это дело. Черное. Очень.

– Я знаю, что черное, Якут. От него смердит за версту. Но мы со Стасом уже влезли в него по самую маковку.

И неожиданно спросил:

– Ты Столярова Петра Фаддеевича знаешь? Купца первой гильдии?

Шаман молчал. Бесшумно пил чай, глядел на Ивана поверх чашки, живо так смотрел, с интересом. В обычно непроницаемых глазах блестели едва заметные светлые искорки.

Иван чувствовал, как медленно скользят вокруг него легкие тени, наполняющие комнату. Солнце светило в окно, похрустывал снаружи снег под чьими-то ногами, золотились корешки старинных книг, заполнявших шкафы от пола до потолка, пахло теплым деревом и хорошей старой кожей.

Поэтому особенно тревожным казался аромат незнакомых благовоний, которые кто-то недавно жег в этой комнате. И совсем на краю восприятия тревожил запах темной, опасной чувственности, который оставила Ниула.

«Интересно, если будут сложности, я отсюда смогу уйти?» – подумал вдруг Иван и подосадовал, что не предупредил Стаса, куда именно отправляется. Впрочем, мысль была ненужная, и Иван ее прогнал.

– Знаю, – наконец ответил Шаман и, подавшись вперед, поставил на стол чашку, – серьезный человек. Основательный.

– Он пропал. Вся семья его пропала. Вместе с приказчиком, – Иван перестал осторожничать. Он совершенно успокоился и почему-то чувствовал совершенную уверенность в своих словах и поступках. И – в Шамане. Он не щупал его через Верхний мир, просто понаблюдал и понял, что надо сказать то, что говорил им купец.

– А накануне говорили мы с ним. И он нас нанял. Чтобы мы не только в деле Говоруна копались. Его, кажется, другое волновало больше. В городе начали люди пропадать. И не простые. Я так понял, слухачи в основном. Ты, я вижу, положение дел в Первопрестольной хорошо знаешь. Скажи, ты об этом слышал? Что-то до тебя доходило?

Шаман молчал. Только чаю долил гостю и себе.

– Якут, погибли люди. Хорошие, плохие – не важно. Ты понимаешь расклад куда лучше, чем я, – негромко продолжил Иван. – Ты подумай. Если дела так пойдут дальше, трясти начнут всех. И тебя тоже. Уже сейчас иноки роют землю и бьют копытом, а будет еще жарче. Кто-то раскачал лодку, и этому кому-то положить с прибором на тех, кто делает здесь свои дела. У него свой интерес, и мы все в этот интерес не вписываемся.

Внезапно Иван подался вперед и сказал, глядя Якуту прямо в глаза:

– А может, это ты и качаешь? Если так, скажи, зачем? Или убей.

Тот осторожно поставил чашку на поднос, провел тонким пальцем по губам.

– Мог бы, – сказал он задумчиво. – Знаешь, даже подумал об этом. Но – не убил же. И не буду. Лодку, говоришь, раскачивают. Так та лодка испокон веку качается. Вот если кто-то качку остановит да решит на ней в одиночку командовать, тогда да. Тогда пиши пропало. Так что ты не там ищешь. Мелко думаешь. Ты ищи тех, кто хочет не просто кусок пирога, а весь пирог, без остатка.

– Кто? Кто это, Якут? – Иван снова откинулся на спинку кресла.

Шаман сейчас на себя не похож, говорит намеками – с чего бы это?

– Не могу я тебе дать тот ответ, что ты хочешь, Ваня. Не знаю я точно, кто они такие. Описал то, что в других местах видел. А все вещи, что они собирали, долго на межах лежали.

Межами знающие люди называли области, где сильнее всего наложились друг на друга миры во время События. Места силы, области изменения реальности. Вещи, побывавшие в таких местах, действительно обладали самыми разными особенностями, которые давали им опасную силу и непонятные свойства. Если предположить, что в доме купца поработали те же собиратели, выходило, что им нужен был какой-то предмет… Или не выходило? Говоруна-то зачем убили?

Только теперь Иван обратил внимание, что Якут сидит абсолютно неподвижно и смотрит на ученика с тихой улыбкой мудрого учителя.

– Вижу, ты и сам уже понял то, о чем спросить собирался, – покачал головой Шаман. – Все правильно, Ваня. Раньше они в города никогда не лезли. А теперь – прямо в центре Москвы. Говорун – раз, родич купца этого – два. Пропавшие слухачи – три.

– Они что-то готовят. Прямо здесь, в городе, – Иван не спрашивал, утверждал, – и совсем скоро. А судя по тому, о чем ты сказал, гадость это будет несусветная. Посоветуй, что нам делать, Якут. Что мне делать?

– А вот этого я не знаю. Правда не знаю, Ваня. – Якут наклонился вперед, чтобы подлить гостю чаю, и Иван не видел его глаз.

Но и самого факта, что Якут спрятал взгляд, Ивану было достаточно. Шаман просчитывал каждый свой жест, каждое его движение имело цель. Значит, не хотел он, чтобы ученик видел глаза учителя. Либо именно этим хотел сказать – понимаю твой вопрос, но ответить не могу. Снова намеки, невнятные жесты, но слишком сильно давить не стоило. И все же…

– Якут, ты сам сказал, что сталкивался с ними не раз. Хотя бы подозрения у тебя должны быть. В Москве много необычного народу, время от времени всплывают совершенно чудовищные штуки. Иначе ты сам бы здесь не появился. Но такое должно выходить за наши рамки. Даже за наши с тобой. Поэтому еще раз очень тебя прошу. Скажи все, что знаешь. Действительно все.

– А иначе что, Вань? – ерничая, склонил голову Шаман.

Иван, тяжело опираясь ладонями о колени, поднялся.

– А иначе ничего, Шаман, и ты это знаешь. Ты просто помни о том, что я тебе сказал. Про расстановку, про лодочку. Я чувствую, что ты, как и мы, попал в комбинацию. Я только не могу понять, чья это комбинация и кто какую роль выполняет. Но я обязательно пойму, ты уж поверь.

– Не там ищешь, Ваня, и не о том думаешь, – как-то очень тепло и искренне улыбнулся вдруг Шаман. – Я тебе это уже сказал, да ты мимо ушей пропустил. Тут важно, почему они сейчас здесь действовать начали. Ты у иноков своих спроси, спроси. А про лодочку, тут ведь какое дело, Вань. Когда все в одной лодке, то каждый боится резкое движение сделать. Ты вот сам сказал, что я в этой лодке. И порубежники Стасовы. И купец твой.

Он встал и подошел к Ивану. И ведун удивился. Даже когда Шаман встретил его, даже при разговоре ему казалось, что Якут выше его ростом. А оказалось – он на полголовы ниже. И сейчас учитель смотрел на Ивана снизу вверх.

Шаман положил ему руки на плечи, стиснул, и Иван чуть не охнул. Руки были горячими, неимоверно тяжелыми, сухие пальцы сжали плечи клещами.

– А вот вы – не в лодке. Если, конечно, не захотите быть в ней. Не могу я сейчас тебе больше ничем помочь, Ваня. Хотел бы… Но не могу.

Иван вышел не оглядываясь.

Шаман задумчиво смотрел на закрытую дверь. Он даже не вздрогнул, когда тени за его спиной сгустились и из них выступила Ниула. Она обвила его тонкими темными руками и, нагнувшись к уху, нежно прошептала:

– Дорогой, а ты не слишком много ему сказал?

Якут погладил длинные пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, взял их в свои ладони, поцеловал каждый пальчик. Но все это – не отводя взгляда от двери, тяжелого тревожного взгляда.

– Не знаю, дорогая, не знаю. Думаю, не мало ли?

Глава 8

Нежданные гости

Трактир «Застава» был одним из первых московских заведений, открывшихся после События. Владел им тогда огромный, заросший черными курчавыми волосами кавказец, известный всей Москве как Зураб Снежный человек. Постарев, он неожиданно передал дела неизвестно откуда взявшемуся парню по имени Сергей Зарецкий, который оказался не только отличным трактирщиком, но и неплохим знахарем, к тому же помешанным на старинных книгах и рецептах приворотных зелий.

С того времени в «Заставе» постоянно собирались московские знающие люди, в том числе те, кто работал с городской полицией. Заглядывали и порубежники.

Обычно «Застава» была местом тихим – ее посетители предпочитали уединение и возможность неторопливого разговора без лишних ушей. Правда, за время своего существования трактир видел всякое – и буйные загулы, и дружеские пирушки после окончания очередного опасного дела, и молчаливые поминки по тем, кто навсегда ушел за Кромку.

Сегодня в «Заставе» царила томная вальяжная расслабленность. Почтенная публика изволила восстанавливаться после встречи Нового года, потихоньку возвращая силы духовные и физические.

Войдя, Иван помахал рукой охраннику Филиппу – улыбчивому человеку без возраста. Сколько Иван помнил, Филипп был здесь. Охранник молча показал на дверь кабинета в глубине зала. Раскланиваясь со знакомыми, Иван пошел к кабинету, на ходу выслушав подлетевшего официанта, объявившего:

– Стас Григорьевич уже заказать изволили. Ожидают.

Поднялся из-за стола огромный негр Могамба, вежливо поклонился попивавший свой вечный белый чай китаец Ли. Эти двое друг друга тихо, но активно недолюбливали, однако Стас с Иваном умудрялись поддерживать приятельские отношения с ними обоими.

«Да как почти со всеми в этом заведении», – подумал, чуть улыбаясь, Иван.

За столом с Могамбой сидела еще пара темнокожих здоровяков, а вот Ли сегодня был в одиночестве, хотя обычно рядом с ним сидел тихий мальчик, подливавший в пиалу чай и с обожанием глядевший на учителя.

«Володи Сибиряка что-то не видно», – мимоходом подумал Иван и открыл дверь кабинета.

– Уф. Я думал, пока дойду, голова отвалится, – он устало плюхнулся в мягкое кресло и бросил перчатки на маленький столик в углу кабинета.

Стас молча кивнул. Он сосредоточенно поедал утку, начиненную яблоками. В центре стола ждал своей очереди пузатый запотевший графинчик. Рядом стояли две хрустальных стопки.

– Я без тебя не начинал, – Стас указал утиной ножкой на графинчик, – а теперь, пожалуй, самое время. Давай вдумчиво посидим и покумекаем над тем, что мы сегодня узнали.

И они приступили. Очень аккуратно. По полрюмки. Первым заговорил Стас, и чем дольше Иван его слушал, тем сильнее мрачнел.

– И вот еще что интересно, группа эта появилась не так давно. Лет пять назад. Раньше Старшой о ней и не слышал. По бумагам она как бы относится и к борьбе с особо тяжкими, и к собственной безопасности, но на деле действует сама по себе и ни перед кем отчет не держит. Интерес проявляют только к делам с потусторонним душком, но к Управлению, которое такими вещами должно заниматься, отношения не имеют. Майор этот, Хацкий, в здании Управления редко бывает.

Из интересного – вроде видели Хацкого с чинами Службы Охраны. И Старшой мне намекнул, что в верхах, похоже, снова драчка назревает. Каждый тянет на себя, старается полезность доказать. Есть у него подозрение, что под эту драчку кто-то решил Говоруна из игры вывести. Что там еще, Старшой не раскололся, лишь рукой махнул. Если сопоставить с тем, что знаем мы, то получается, что кого-то могут и втемную использовать, а кто-то решает свои дела. Например, пытается подставить конкурентов. Хотя бы ту же городскую полицию.

Иван молчал, давая Стасу выговориться. Слова напарника накладывались на то, что говорил Якут, смешивались с собственными ощущениями, проникали в мысли и чувства, и где-то глубоко внутри начинало формироваться нечто, пока непонятное, не имеющее точных определений, но вполне ощутимое. Иван знал, что скоро это неясное шевеление, клубок этот превратится во что-то точное и ему понятное.

Но не сейчас.

– В общем, я тебе так скажу. – Стас с силой вдавил в пепельницу окурок, перегнулся через стол и жарко дыхнул Ивану в ухо: – Прав купец-то. Черные дела творятся. Совсем черные.

– Это, друг мой, и так понятно. – Иван затянулся, принялся выпускать ровные дымные колечки. Посмотрел, как они тают, продолжил, только когда последнее исчезло. – Скажи лучше, ты Старшому про слухачей пропавших сказал?

Стас кивнул.

– Конечно. Не мог я такое от него утаить. Не по-людски это.

– Оно, конечно, правильно, – почесал переносицу Иван, – только ты учитывай, что Старшой не один все рубежи родины охраняет, и куда теперь все это дойдет…

Но Стас махнул рукой:

– Пока Старшой не решит кому-то доложить, никто и не узнает. Он мне сам сказал, чтоб я язык за зубами держал, а он думать будет. Впрочем, рассказывай теперь ты. Как там этот твой Якут? Сказал что толковое?

Иван рассказал, а Стас выслушал.

И осмыслил.

Теперь пришла его очередь хмуриться, сопеть, тянуться за графином, с досадой снова ставить его на стол. Всякое желание выпить и расслабиться пропало. Стас чувствовал, как приходит холодная злая сосредоточенность перед большим опасным делом. Как бы не самым опасным на его веку.

– Словом, Шаман много знает, но не говорит, а пытаться вытрясти из него то, что он не хочет, дело бесполезное, – подвел итог Иван.

– И того, что сказал, достаточно. – Хмель окончательно выветрился, и Стас вспоминал то, с чем сталкивался еще на службе и что слышал от порубежников уже после ухода в отставку. Все это складывалось в картину, от которой волосы на загривке вставали дыбом.

– Я тут еще вот что подумал… – продолжил Иван. Он наколол на вилку рыжик и теперь помахивал ею, как дирижерской палочкой. – Я б на месте убиенного Загорцева непременно тайничок имел.

– Вот и я о том же подумал. Но у нас даже наметок нет, с чего поиски начать. Наверняка спрятал он его умеючи. Поди пойми – где? – Стас тоже схрумкал рыжик и обвел глазами стол, выбирая, что бы еще сжевать.

– А вот тут нам может помочь наш старый знакомый господин Необъятный, – хмыкнул Иван. – Хоть друзьями они и не были, но он мог быть хотя бы в курсе его личной жизни. Сплетников в Управлении всегда хватало. Как я понимаю, кроме Столярова, родни у покойного здесь не было. Так что будем искать через службу.

– А еще, – и Стас нацелил вилку на друга, – надо попросить Необъятного добыть что-то из личных вещей покойного. А еще лучше – волосы или ногти. Ну да, ты знаешь.

– Я? Не-не-не, – выставил ладони Иван, – не хочу я с этой дрянью связываться!

Стас проникновенно заглянул другу в глаза.

– Ваня, ты же понимаешь, что надо?

– Знаешь, друг мой, утро вечера мудренее, – сменил тему Иван. – Давай-ка собираться да поедем домой. Поспать нам с тобой надо, потом поразмыслим.

И, похлопав друга по плечу, Иван полез из-за стола.

* * *

Легкие крытые сани бесшумно скользили по хорошо наезженному Ярославскому тракту. Стылая белая луна повисла на небе, и такими же белыми, холодными пристальными глазами смотрели на Землю редкие зимние звезды. Стас узнал бы возницу, но Стас сидел в уютной «Заставе» и, хотя мысли его были беспокойны, в целом благодушествовал.

Ярославский порубежник, подвозивший утром Хромого, о своем случайном попутчике сейчас не думал. Зорко поглядывал по сторонам, время от времени слушал себя и обереги. Не нравилась ему ночная, второпях организованная поездка, но уж больно срочной была весть, которую следовало сообщить ярославцам. Что за весть, в точности он не знал и сам, но за просто так инока в черном полушубке гонять бы не стали.

Игорь покосился на возок.

Молчаливый парень лишь пожал ему руку, залезая внутрь, да обронил: «Дело срочное, сам понимаешь. Погнали».

Игорь понимал. А потому попросил пару сопровождающих, которые сейчас и сидели в возке вместе с иноком, да поменял лошадей, которых он запряг сегодня днем, снова на полозов. Этой скотинке холод не помеха, а кони пусть отдохнут на московских харчах. Оставалось только надеяться, что трем бывалым порубежникам хватит сноровки и удачи отбиться, случись что. Да и иноки, если верить тому, что он слышал, тоже не лаптем щи хлебают.

* * *

Ярославль был городом тихим. И до События, и после. Из тех городов, где ничего явного, шумного и скандального, такого, чтоб дерьмо на полстраны летело, не случалось. Ярославль всегда был крепким, основательным, внешне сонным и неторопливым.

Такой и народ в нем жил. На рожон не лез, но и своего никому отдавать не собирался. В состав Московии ярославцы вошли сами, крепко подумав, прикинув все «за» и «против», веско обозначив свое положение – опять же неявно, негромко, но так, что местное купечество одобрительно кивнуло.

Порубежники ярославские дело свое тоже знали туго, а местные ведуны, казалось, вышли из дремучих доисторических времен, когда самые страшные сказки были правдой.

Сейчас город спал. Луна выстудила позолоту церковных куполов, затянула морозными узорами окна добротных купеческих домов и покосившихся окраинных изб, лунные блики посверкивали в осколках разбитых стекол заброшенных многоэтажек, так и оставшихся мертвыми остовами после События.

В одном из осевших, но крепких еще домов, укрытым за крепким, хоть и давно не крашенным забором, оторвал голову от подушки грузный старик.

В спальне было душновато, но старик любил тепло и топил на совесть, дров не жалел. Никто ему не перечил, ведь он давно жил бобылем. Была у него кошка, но кошки они тепло почище людей любят. Вскинулся неожиданно легко, ловко, хотя дурной вяжущий сон не отпускал, давил сердце.

«К чему ж сон-то такой? – подумал старик, нащупывая ногами обрезанные валенки. – Да мало ли к чему?» – он усмехнулся.

После того, что он за эти долгие годы наворотил, хорошо, что вообще спит.

Беспокойство не отпускало, и старик прошаркал в комнату, которую шутя называл залом, затеплил свечу и опустился на колени возле тяжелого сундука. Провел рукой в старческих темных пятнах по крышке и, закряхтев, сдвинул его в сторону. Привычно провел пальцами по половице, нажал на одну. Щелкнув, деревяшка отошла в сторону. В углублении лежал длинный сверток.

Облегченно вздохнув, хозяин дома поставил половицу на место и уперся в угол сундука.

Тонко звякнуло оконное стекло, и старик увидел, как морозный узор разбегается по стене, как нарастает белая шуба на потолке, становится белым, очень ярким пламя свечи. Ему стало казаться, что воздух режет горло.

Он попытался вдохнуть, но не смог. Мороз сковал ледяными тисками голову, даже мысли сделались хрупкими и колкими, комната поплыла в темноту, а пламя свечи сделалось невыносимо холодным и темным…

В выстуженное помещение вошли двое.

Один остался у дверей, второй широкими шагами прошел через комнату. Он двигался легко, руки в тонких кожаных перчатках словно не чувствовали холода. Длинные прямые каштановые волосы скрывали большую часть лица. Лишь виднелась между прядями мертвенно-бледная кожа да поблескивали в свете почти угасшей свечи глаза. Непонятно, какого они были цвета. То серые, то вдруг черные… менялись они, как зимняя ночь к утру.

Дышал он ровно и спокойно, но с губ его не срывался парок дыхания.

Присев на корточки возле сдвинутого сундука, гость одним ударом выбил половицу и вытащил сверток. Не разворачивая, сунул за пазуху и встал. Взметнулись полы черного пальто, и человек быстро вышел из комнаты. За ним последовал его молчаливый спутник, чьи очертания скрывали густые ночные тени.

Затрещав, погасла свеча.

* * *

Снег громко похрустывал под ногами ночного патруля. В Ярославле патрули обходили не только купеческие кварталы и границы нехороших мест, но и окраины. Повелось это с тех времен, когда глухие ярославские леса снова подступили вплотную к городу, и после захода солнца на улицах стало небезопасно. Особенно тяжело было в первые зимы, когда из леса пошли стучать по домам плакунцы, а на перекрестках встали снежные двойники, подстерегая запоздавших ездоков. Окраины пустели, семейные перебирались поближе к центру или уезжали – в деревни, в другие города, куда глаза глядят. Но дома недолго оставались пустыми – как бывало всегда и везде, на место уехавших потянулся лихой люд.

Темные дела творились на окраинах Ярославля, пока местная полиция не позвала на подмогу своих и московских порубежников. Рейд был быстрым, жестоким и результативным. После его окончания патрули стали постоянными, и спокойствие на окраинах Ярославля потихоньку восстановилось. Граница леса отодвигалась от города; патрули, в которые ходили только самые опытные стражники, превратились в рутину, а в такую погоду, когда луна на небе белела от холода и верхушки елей вмерзали в ночное небо, стали наказанием для провинившихся и посвящением для новичков.

И ходили теперь не как раньше, пятерками, а парами.

Снег хрустел под валенками, мороз щипал носы, и полицейские прятали их в высоких воротниках длиннополых тулупов. Честно говоря, тулупы полагались тем, кто стоял на постах, – двигаться быстро в них было затруднительно, но в такие вот морозные ночи на нарушения в форме одежды смотрели сквозь пальцы. В коротких форменных полушубках зуб на зуб не попадал уже через полчаса, а маршрут был длинным. Утешало то, что лихие погони по непролазным сугробам случались крайне редко, и полицейские в этом случае просто скидывали тулупы и неслись следом за нарушителем спокойствия, а потом находили свою одежку на месте. В целости и сохранности, а то и под присмотром кого-нибудь из бдительных граждан.

Главной бедой тулупов было даже не то, что они сковывали движения. Патруль погубили высокие теплые воротники. Поднимешь такой ворот – и он закрывает лицо до самых бровей. Иди себе, дыши потихонечку, чувствуя, как отогреваются щеки, да посматривай перед собой в оставленную между концами ворота щель. Дорога привычная, шагать можно чуть не вслепую, ночь тихая, любой непривычный звук ухо враз выловит.

Не выловило…

Выскользнувших из переулка неизвестных патрульные увидели, когда те уже подошли на несколько шагов. Черные, вырезанные из ночной тьмы силуэты резко выделялись на посеребренном луной снегу.

Патрульный, шедший первым, недоуменно уставился на тень перед своими ногами и только миг спустя поднял голову, открывая рот, чтобы привычно протянуть: «А ну-ка, стоять!»

Человек в длиннополом черном пальто был уже рядом. Лицо неестественно спокойное, даже скучающее, но глаза смотрели внимательно и остро.

Патрульный, хоть и было ему немного за двадцать, уже успел побывать в переделках и отреагировал правильно.

Шаг назад и вбок, чтобы разорвать дистанцию. Рванул из ножен короткий тяжелый тесак, понимая, что висящая на плече винтовка бесполезна. Он даже успел подумать, что если напарник не сплохует, то возьмет неизвестных на мушку. Предупреждать неизвестных, требовать остановиться он не стал и правильно сделал.

«Как ему не холодно, он же без шапки?» – пришла в голову нелепая мысль. Лицо незнакомца покрылось инеем, и он длинно выдохнул.

Глаза патрульного взорвались нестерпимой болью. Тысячи тонких шипов вонзились в глазные яблоки, прорастая в них, проникая в мозг, выстуживая душу.

Патрульный хотел закричать, но горло сдавило ледяным обручем. Он упал на колени, уже ничего не видя, не понимая, где он, плохо помня, кто он такой. На секунду пришло облегчение – по лицу потекло что-то теплое, унимающее боль, но тут же он понял, что это его собственная кровь.

Он повалился на бок и затих.

Человек в пальто сразу потерял к нему интерес и, склонив голову к плечу, наблюдал за тем, что происходило со вторым полицейским.

Конечно, желательно избегать столкновений, но не было времени изучить маршруты патрулей. Предмет, за которым их послали, дал отзыв совершенно неожиданно, и требовалось поспешить. Тот, у кого находился предмет, мог тоже уловить сигнал и перенести его в другое место. Не исключено, в более надежно охраняемое.

Сложилось так, как сложилось, и глупо сожалеть. Да и не умел этого человек в черном. Не понимал, что это такое. Сложившуюся ситуацию он оценивал с точки зрения возможностей и получения нового опыта.

Ситуация сложилась рискованная, но полезная.

Появилась возможность посмотреть на работу моргры в боевой ситуации.

Моргра как раз оборачивалась. Тело второго патрульного она держала на вытянутой руке. Длинные костистые пальцы полностью накрыли лицо умирающего. Моргра чуть опустила голову и прикрыла глаза. Все ее длинное тонкое тело подрагивало от сдерживаемого удовольствия.

Человек в черном знал, что, если бы не строжайший контроль, моргра сейчас извивалась бы вокруг жертвы и тонко, громко полусвистела-полушипела, изощренно умерщвляя жертву. Но дисциплина у твари была железной, хотя каждая капля выпитой жизненной силы, страха, боли и крови умирающего доставляла ей удовольствие, для человека сравнимое с сильнейшим сексуальным наслаждением.

Наконец тело с изуродованным, косо сорванным с костей лицом упало на снег. Человек в черном кивнул, и убийцы исчезли в зимней ночи.

* * *

Игорь постукивал рукавицами по колену, глядя на покрытый ледяным панцирем труп. Полицейский ошалело глянул на порубежника:

– Это как же так, а?

– А вот так! – отозвался вместо Игоря инок в черном полушубке, сидевший на корточках рядом с трупом. Встал и стремительно вышел из дома. Глубоко вдохнув морозный воздух, он крепко зажмурился и сжал кулаки.

– Чтоб тебя… – прошипел он сквозь сжатые зубы и длинно выдохнул, выгоняя из себя, как учили, ненужное напряжение.

Город вокруг еще спал. На небе только-только появилась первая красноватая полоска зимнего рассвета, а прямо над головой плыли безмолвные холодные звезды. Опоздал… Всего на час, может, меньше.

Опоздал.

Он знал – городская полиция уже перекрывает дороги, прочесывает известные ночлежки, усиленные боевыми магами и вязальщиками группы подбираются к жилью известных чернокнижников, но…

Инок чуял, что все это зря. Тех, кто поработал здесь, так не изловишь. Они уже далеко. Или, наоборот, открыто ходят по улицам, с совершенно чистыми бумагами и такими же чистыми мыслями. И даже опытные порубежные вязальщики их вот так, с ходу, не распознают.

Здесь искать было нечего. Надо возвращаться в Москву. Впрочем, сначала следовало проверить одну зацепку, хоть и слабую. Ночью напали на полицейский патруль, одного из патрульных убили необычно жестоко, второй выжил – как, никто не мог понять. Парня проморозило так, что он ослеп, сейчас был в глубоком беспамятстве, и его осторожно отогревали в госпитале.

Возможно, из него можно что-то вытянуть.

Инок поморщился. Он не любил вот так применять свой дар, влезать в головы к умирающим, но – на то Божья воля. Дал ему Господь такое не то проклятье, не то благословение, и надо использовать его во благо.

Постучал кулаком в стену.

– Игорь! Поехали.

Глава 9

Точка невозврата

В любой череде событий есть момент, который меняет все. Точка невозврата, после которой время ускоряет ход, секунды уплотняются, минуты спрессовываются, часы летят так, что не уследишь.

Распадаются казавшиеся незыблемыми взаимосвязи, разлетаются шестеренками рассыпавшегося механизма и вдруг сцепляются вновь невообразимым ранее образом, и остается только изумленно смотреть, удивляясь тому, как раньше не видели таких очевидных вещей.

Трудно уловить такой миг. Если получится – есть шанс обуздать взбесившийся мир и увидеть ту единственную возможность, которую дает тебе судьба. Те, кто умеет это делать, ухитряются не просто уцелеть, но и договориться с капризными божествами Мироздания.

Для того узора, в который оказались вплетены судьбы Стаса и Ивана, точкой невозврата стали события в Ярославле. И в первую очередь даже не убийство старца, оберегавшего продолговатый предмет, а разговор инока Григория Весельского с выжившим патрульным, которого никто из заинтересованных сторон не принимал в расчет.

Это нельзя было даже назвать разговором. Патрульный хрипел, тяжело, сухо рыдал, поскольку плакать не мог – нечем ему теперь было плакать, и все облизывал черные обмороженные губы.

В этих скрипучих хрипах инок сумел расслышать что-то похожее на «черная, вся вилась… дрожала…» и положил сильные прохладные пальцы на виски умирающего. Молча попросил у него позволения увидеть его глазами. И патрульный услышал. Вытянулся. Задышал ровнее, постарался показать иноку все, что запомнил.

Он оказался глазастым, его память была цепкой.

Увидел и запомнил не только моргру, убивавшую его напарника, но и того, кто вонзил в него беспощадные ломкие клинки холода, которые продолжали убивать его даже здесь, в жарко натопленной палате городского госпиталя.

Так же молча инок поблагодарил парня.

«Я выкарабкаюсь?» – услышал он мысль-вопрос.

Инок не умел врать, даже если это было очень нужно для дела. Но и говорить правду ему сейчас очень не хотелось.

Поэтому он ответил:

– Не знаю.

И вышел.

Сообщение можно было послать только через доверенного слухача и обязательно убедиться, что его получил тот, кто должен.

* * *

В Москве, в своей квартире, натопленной почти так же жарко, как палата в Ярославле, нехорошим нутряным кашлем зашелся майор Хацкий.

Посмотрел на темные пятна на платке, покачал головой и криво ухмыльнулся. Он знал, на что соглашался, когда впервые вошел в подвал, где подрагивала едва различимая тень Гостя, и услышал шепот, обещавший ему то, чего он всегда хотел.

Майор согласился сразу и безоговорочно, хотя Гость честно назвал цену. Но до чего же поганым оказался этот грызущий изнутри кашель. Правда, Хацкий получил обещание, что все недуги пройдут, как только он, Гость, полностью воплотится в этой реальности.

И все же… это становилось невыносимым.

Когда же? Когда?

Стук в дверь заставил майора вздрогнуть.

На пороге стоял вечно бесстрастный до деревянности порученец полковника Левшова. Того самого, кто привел его в подвал к Гостю. Хацкому было очень интересно, кто стоит за полковником, чьи приказы он выполняет, но сейчас совсем не время это выяснять, и майор отложил поиск ответа. Но не забыл. Он ничего и никогда не забывал.

– Полковник приказал передать: нужный предмет получен, начинаем операцию «Туман».

«Даже голос у него деревянный», – подумал Хацкий, закрывая дверь.

Он еще не до конца осознал услышанное. Понимание приходило постепенно, и кривая ухмылка майора делалась все шире. Его залихорадило. Стремительно сорвав с вешалки шинель, он выскочил из дома. Наконец настало время действовать.

Время выпускать на охоту давно подготовленную и хорошо притравленную свору. Прежде всего – Хасан. Настал час старому арабу отработать долгие годы, что майор прикрывал и кормил его. А уж после того, как удалось отмазать его от нехороших вопросов про стрелка, взятого на пороге его дома, Песчаник и вовсе обязан в лепешку расшибиться.

Майор не сомневался, что так оно и будет. Иначе колдуну не жить. И Хасан об этом знает.

Хацкий потер вечно мерзнущие руки, поморщился. Лоб постоянно горит, к вечеру жар, а руки все время холодные, как у покойника.

Он проверил карманы шинели, привычно потрогал плоский пистолет, спрятанный в потайном кармане, и вышел. Сегодня предстояло немало встреч. Операция «Туман» была масштабной, а запускать ее придется ему, майору Хацкому, в одиночку.

* * *

Штаб порубежников никогда не засыпал.

Хоть пара окон, но светилась неярким электрическим светом.

Еще предшественник Старшого, не менее легендарный Дед, всего лишь несколько лет назад отошедший в иные миры, первым делом, как только это стало возможным, восстановил электрическое освещение в самом здании и по всей прилегающей территории. Ночные дежурные сидели за своими столами, перебирая скопившиеся за день бумаги, свободные смены спали в комнатах отдыха, тихонько тренькала в помещении бодрствующей подсмены гитара и доносился из-за двери тихий смех.

Сегодня большинство окон было темными, лишь в трех угловых окнах второго этажа свет теплился, но приглушенный и подрагивающий – еле заметное желтое свечение. Там дежурили ведуны и слухачи – люди, которые создавали странный, порой ненадежный и капризный, но самый защищенный вид связи. Старшой оберегал своих слухачей как зеницу ока, а в последнее время заходил к ним все чаще и подолгу беседовал с их начальником. О чем – ни тот, ни другой не говорили, но слухи по штабу ходили тревожные. Да и было отчего – после убийства Говоруна стало ясно, что под них копают, и копают основательно.

Каждый из трех человек, находившихся в комнате, был занят своим делом и вроде бы не обращал внимания на остальных. Тем не менее все трое составляли единое целое – смену. Широкая комната с низким потолком была полна светящегося, мерцающего тумана. На трех столах с овальными столешницами темного дерева горели толстые белые свечи.

Коренастый ведун бесшумно водил лезвием широкого ножа по бруску. Темноволосый, с крючковатым носом вязальщик склонился над своим столом и с отсутствующим видом смотрел на ровный длинный язычок пламени свечи. Его зрачки едва заметно пульсировали, и в ответ им колебался из стороны в сторону острый язычок огня.

Третий – слухач – сидел в углу, откинувшись на спинку длинного потертого кожаного дивана.

Слухачи всегда держались несколько особняком. Их всегда было немного, они не ходили «в поле» и почти круглосуточно находились в расположении баз порубежников. Если обычные маги могли чувствовать происходящее в тонком мире и воспринимать информацию оттуда, то слухачи были как настроенные на определенные диапазоны волн рации, которые могли точно принимать и передавать то, что им сообщали другие.

Раньше такое умение называли телепатией.

Слухач открыл глаза и наклонился к столу. Взяв остро заточенный карандаш, начал писать ровным, убористым почерком.

Закончив принимать сообщение, подошел к двери и, открыв ее, выглянул в коридор.

– Старшому. Срочно, – сказал он, протягивая дежурному листок бумаги.

Квартировал Старшой тут же, при штабе, в небольшом двухэтажном домике, первый этаж которого переоборудовали в зал для особо важных совещаний, а второй занимала семья Старшого. Дети его давно уже выросли, и сейчас в просторных комнатах он обитал вдвоем с женой, которую до сих пор любил до безумия и жутко ревновал без всякого на то основания, из-за чего в доме время от времени происходили бурные сцены, служившие развлечением для всего штаба.

Вестовой открыл дверь в теплую темную прихожую первого этажа. Напротив – двустворчатые двери в зал, слева – дверь поменьше, за которой небольшая квадратная прихожая и лестница на второй этаж. Тихо ступая по скрипучим ступеням, вестовой поднялся и молча кивнул на дверь во внутренние комнаты, спрашивая у дежурившего на площадке адъютанта Старшого, можно ли войти.

– Важное что? – спросил тот, хотя и так понимал: будь какая рутина, не стали бы в глухую ночь Старшого будить.

И тут же махнул рукой:

– Тихо только, спят они.

На самом деле Старшой уже поднялся. Многолетняя привычка спать по-звериному чутко въелась в плоть и кровь, Старшой просыпался от малейшего звука, выпадавшего из привычной картины, хотя мог спокойно дрыхнуть в комнате отдыха караульной смены под богатырский храп своих молодцев.

Вестового он встретил на пороге, шепотом спросив: «Стряслось чего?»

Тот молча протянул листок.

Быстро прочитав несколько строчек текста, Старшой беззвучно выругался и приказал адъютанту:

– Сани запрягай, конвой обычный. На всякий случай две спецгруппы в полной выкладке – в режим готовности. Отдыхать посменно, быть готовым к выступлению по команде.

Застегивая полушубок и опоясываясь широким ремнем, он еле слышно выражал свое негодование:

– Быть готовым. К выступлению. Куда выступать-то, раздери их? Ах, как погано. И ведь скажи они раньше, уже ведь перевезли бы. Засекретились умники. Особый, в бога и угодников, приказ.

Он ждал этого сообщения, ждал и боялся. Не за себя. За людей и за то дело, которому отдавал всю свою жизнь и жизнь семьи.

За последние пару лет Особый приказ Патриархии, с одной стороны, и с другой – Служба Охраны все чаще ставили порубежников, сил которых и так не хватало, в положение обычных исполнителей. Их просто бросали на ликвидацию опасных участков, даже не оповещая о причинах произошедшего. Разведка порубежников делала, что могла, но… Старшой ненавидел подковерные карьерные войны, а сейчас разразилась именно такая. Страшно не хватало агентов и осведомителей среди конкурентов, но, черт побери, он занимался тем, чем был должен – обеспечивал безопасность рубежей.

И вот чуть не проглядел то, что творилось прямо у него под носом. К счастью, Особый приказ Патриархии решил-таки, что совсем уж держать их за дураков не стоит, и скупо поделился информацией, от которой Старшой взвыл, вызвал начальника разведки и устроил такой разнос, какого не помнили старожилы.

Теперь Старшой понимал, почему так глупо использовали резервы порубежников. Хотя издавна сложилось так, что именно они обладали наиболее разветвленной сетью застав, мощной централизованной службой связи и мобильными, хорошо подготовленными боевыми группами во всех уголках республики.

О том, что один из предметов, потенциально могущих представлять опасность, вкупе с несколькими другими, находится в Ярославле, ему сообщили лишь несколько дней назад. Инок Особого приказа говорил, пряча глаза, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и Старшой во время разговора не раз спрашивал себя – почему? Ответ ему очень не нравился. Особенно после того, как он спросил напрямую, а что ж они сами не известят своего засекреченного хранителя? Отчего не перевезут предмет в хранилища Патриархии, где, по слухам, запечатанные и тщательно охраняемые, собраны запретные книги, амулеты и другие вещи, за обладание которыми многие маги отдали бы не то что руку, а половину жизни – все равно потом с помощью запретной вещи обратно заберут отданное.

На что инок, почувствовав себя окончательно преотвратно, честно ответил, что его дело – передать просьбу, которая, говоря по совести, даже распоряжением не является. Поскольку исходит от отца Сергия, начальника Особого приказа, и с вышестоящим руководством не согласована.

После этого известия Старшой грустно присвистнул и вызвал вестового.

Еще несколько дней потеряли, пока организовали приезд ярославского порубежника в Москву – отправлять гонца напрямую из Москвы не решились, использовать слухача – тем более.

Поскольку, как теперь понимал Старшой, о возможном предательстве где-то наверху знали, а вот где, кто, как, зачем – ни малейшего понятия никто не имел. Потому и смотрели в разных службах честные служаки вроде Старшого и отца Сергия на всех косо и не доверяли никому, даже самим себе. Думали, что сумеют переиграть врага в одиночку.

Не переиграли.

Голову прострелила огненная игла боли, Старшой заорал, складываясь пополам. Рядом орали, обхватив головы руками, вестовой и адъютант.

Игла взорвалась ослепительными вспышками и нарастающим грохотом – кто-то в голове лупил в великанские барабаны так, что Старшому казалось – череп лопнет изнутри.

Каким-то чудом ему удалось подняться на четвереньки и ухватить за рукав адъютанта. Тот вис тряпичной куклой, глаза парня заливала кровь из лопнувших сосудов, зрачки закатились.

Толку от него не было, и помочь ему было тоже нечем.

Старшой пополз к выходу.

Неожиданно барабаны в голове поутихли, стали чуть слышным рокотом, будто кто-то приглушил звук.

Старшой знал, кто. В дело вступили ведуны. Им удалось отбить первую атаку через тонкие миры, порубежники по уставу заняли оборону, дежурные группы следят за передовыми рубежами.

«Или уже ведут бой», – подумал Старшой и прислушался.

В этот момент раздались тугие хлопки взрывов.

Штаб атаковали.

* * *

Стас слетел с кровати, заорав:

– Иван, тревога!

Перед глазами до сих пор плавали разноцветные пятна, в ушах звенело. Кто-то нанес мощнейший удар через тонкий мир, и жив Стас остался только потому, что били по кому-то другому, да оберег помог. Секира Перуна до сих пор горела на коже. Но досталось наверняка всем, кто способен чувствовать происходящее в тонких мирах. Если уж он, обычный вояка, почуял, то что говорить о знающих.

Пошатываясь и потирая глаза, он ввалился в столовую. Иван был уже там. Побледневший, очень сосредоточенный, он сидел с закрытыми глазами на полу. Услышав друга, поднял руку – подожди.

Стас замер.

И тут же услышал глухой тяжелый удар во входную дверь. Одновременно противно заверещало подвешенное над камином чучело белки. Глухо стукнуло в потолок, и даже сквозь толщу бетона и перекрытий донесся полный боли крик.

Сработала защитная система.

Только много позже, восстанавливая ход событий, Стас понял, что их с Иваном спас отголосок атаки на штаб порубежников.

Бойцы Хасана знали свое дело и сумели обойти часть сигналок, и, проснись напарники чуть позднее, ловушка захлопнулась бы окончательно.

Счет шел на секунды.

Иван уже ушел в тонкий мир, поэтому Стас проверил, успел ли друг нормально одеться, кинул ему в руки короткий полушубок и бросился в комнату.

Теплая рубашка, свободные штаны, куртка, высокие мягкие полусапоги с застежками – облачился за минуту. Некстати стрельнула болью нога – потом, потом.

В голову ударил тяжелый молот – вот и атака! Поплыла перед глазами комната, но морок тут же снесло: Иван прикрывает.

Клинки в ножны, надеть «сбрую» и боевые обереги. Остальное – в заговоренный тайник в стене. Авось не найдут.

Из-под кровати потянул сверток, зарядил кавалерийский карабин, который, выходя в отставку, утянул-таки с молчаливого согласия Старшого. Запасные обоймы распихал по карманам куртки.

Удары в дверь делались все тяжелее, за дверью выло и стонало что-то нечеловеческое, кто-то лупил в потолок великанским кулаком, в глазах плыли кровавые видения.

Иван, не открывая глаз, уже полностью собрался. За плечами такой же, как у Стаса, мешок, в руках боевой нож и короткоствольный пистолет.

Оба не любили огнестрельного оружия, особенно Иван – в руках ведунов оно частенько капризничало, но пользу его признавали.

Стас проверил меч в ножнах за спиной, удобнее перехватил трость в левой руке – если что, послужит подставкой для карабина. А стрелять сегодня придется. Без вариантов.

– Ваня, давай!

План на случай непрошеных гостей они обсуждали много раз и готовились тщательно. И все же Стас до конца не верил в происходящее. Врос, врос он в мирную жизнь, прикипел к уютному жилищу и теплой постели. Не признавался себе в этом, но…

Вдалеке загрохотало, по ступеням бухало тяжелое железо.

Снесли дверь, понял Стас.

Кто-то гортанно командовал.

– Ах, Хасан, ах, сука, – с досадой бросил Стас.

– Ваня, не возись, – поторопил он друга.

Иван с натугой отодвинул шкаф. За ним виднелся проход – когда-то он был техническим коридором, выводившим в служебные помещения в центре дома. Друзья основательно поработали, и теперь из заброшенной комнатки в одну из квартир первого этажа вела лестница. Саму квартиру основательно заговорили, и увидеть ее обычный человек просто не мог, а знающий – только если хорошо понимал, как снимать такие заговоры. Правда, среди людей Хасана такие были, и оставалось надеяться, что у них не было времени на обстоятельную разведку.

Шаги приближались, Стас подошел к выходу из столовой и сделал Ивану знак. Тот соорудил простенького двойника и запустил в коридор. Хромой, присев на корточки, засеменил следом.

За поворотом закричали, хлопнули выстрелы.

Стас упал на бок и лежа выстрелил три раза в полутьму, выцеливая силуэты боевиков.

Одного бросило на стенку, другой, вскрикнув, отпрыгнул назад. Третья пуля чиркнула по стене, выбивая искры.

Стас перекатился, прицелившись, выстрелил еще два раза, отгоняя нападающих.

Бросился назад.

Иван ждал в проходе, сосредоточенный, с полузакрытыми глазами, ушедший в себя.

Поставили шкаф на прежнее место, двигая его с другой стороны прохода, Стас прошептал заранее заготовленный наговор – теперь впопыхах на шкаф не обратят внимания. На полчаса наговора хватит, а больше и не надо.

Поволок друга в комнату с лестницей, спросил:

– Ну? Что там?

– Колдунов двое. Боевиков с десяток.

– Уже восемь, – уточнил Стас.

– Колдуны сильные. Не могу пробиться наружу, – Иван говорил сквозь зубы. Находиться сразу в двух мирах всегда нелегко, а сейчас приходилось отражать постоянные атаки двух хорошо подготовленных магов Хасана.

Серые стены комнаты плыли, на них натекала нестерпимо яркая, сочащаяся кровью реальность тонкого мира, где два поднявшихся до звезд джинна метали в стены хрустального терема оторванные головы, разодранных великанских младенцев, башни с куполами из змей и какие-то совершенно невообразимые валуны, полные кровавых глаз.

Джинны истошно визжали, и это мешало сосредоточиться.

Брызжущий синими искрами Лис и вставший на дыбы Медведь с ревом отбивали атаки, не давали добраться до ведуна, но надолго ли хватит духов-союзников?

– Ваня, продержишься?

– Двигай, – Иван уселся рядом с лестницей и сосредоточился на своей битве.

* * *

Стас бесшумно поднялся по лестнице, пробежал к выходу из квартиры и осторожно выглянул в приоткрытую дверь. Они с самого начала решили ее не закрывать. И не ошиблись.

Один из боевиков Хасана стоял на лестничной площадке.

Это было очень плохо, значит, времени у них меньше, чем рассчитывали.

Стас осторожно прислонил к стене карабин, снял со спины вещмешок. Осторожно потянул из ножен широкий нож с квадратом Сварога у рукояти.

И бесшумно зашептал, крепко сжав в кулаке один из оберегов, сделанных в свое время Иваном.

Зашевелилась пыль на площадке этажом выше, поднялась, закрутилась, превращаясь в серую фигуру, отдаленно напоминающую человека, и прыгнула на Хасанова бойца.

Он был хорош, отреагировал моментально, отпрыгивая назад, приседая, готовый к удару…

Поэтому не почувствовал, как нож Стаса вошел ему в шею. Хромой придержал обмякшее тело, затащил в квартиру и, подхватив карабин, побежал вверх по лестнице.

Карабин, конечно, не снайперская винтовка, но Хромой рассчитывал, что колдуны будут где-то неподалеку. И охранять их будут один-два человека, не больше. Все же у Хасана в распоряжении не армия.

Двумя этажами выше из угловой квартиры открывался отличный обзор. На их счастье, ночь выдалась морозная и лунная, в серебряном свете дома и деревья отбрасывали длинные непроглядно-черные тени, рисунок которых Стас знал в совершенстве.

Вот он – в тени соседнего дома стоит неподвижная фигура. Он или обманка? Придется тратить еще один оберег. Стас разломил обмотанную шерстяной ниткой веточку, вдохнул смолистый свежий запах. Дал себе привыкнуть к новым ощущениям.

Осторожно потянулся к цели внутренним щупом – словно кошка лапой, готовый отдернуть в любой момент.

Никакого отклика.

Умен колдун.

Как же его выманить?

Стас, не скрываясь, ткнул в обманку мысленной пятерней, тут же сморщился от боли и рева, раздавшегося в голове, но вытерпел, вцепился в нить, ведущую к колдуну, и на долю секунды увидел его – стоящего по колено в снегу на углу соседнего дома, в густой тени.

Не давая себе времени на сомнения, Стас вскинул карабин к плечу и выстрелил.

Рев стих, голова звенела от внезапно наступившей тишины, но тут же сухо защелкали выстрелы, и Стас вскинул руки, защищая глаза от мелкого крошева.

Дом полнился глухим нутряным гулом.

Снизу орал Иван:

– Стас, выбираемся!

– Я снял одного. – Стас уже прыгал по ступеням вниз, когда стены вокруг поплыли, и из них полезли щупальца с раскрывающимися зубастыми ртами.

И щелкали пули по холодному камню.

Похоже, к противнику подходило подкрепление.

Их обложили со всех сторон.

Иван стоял в дверях заговоренной квартиры.

– Выберемся?

Стас отрицательно помотал головой.

– Их слишком много. Похоже, мы всерьез разозлили Хасана.

– Значит, второй вариант? – Иван недовольно поморщился.

– Значит, второй.

* * *

Хасан наблюдал за осадой издали. Если его будут спрашивать, он честно ответит, что ведун и Хромой смертельно оскорбили его, но он сам не стал им мстить. А вот его люди – они горячие парни. Он сожалеет, но Иван и Стас нарушили законы гостеприимства. Ну что может теперь поделать бедный старый торговец?!

Смерть своего ученика он ощутил как тяжелый ожог – силы, которые дал колдуну Хасан и подпитал Гость, вспыхнули, возвращаясь в те темные области Мироздания, откуда их вызвали, пытаясь захватить всех, кто к ним прикасался.

Хасан поморщился – появился еще один неоплаченный счет и новая статья расходов, которые майор ему, конечно, не возместит.

К дому подбегали темные фигуры боевиков, исчезали в густой тени, старое здание наполнялось иномирным гулом.

Внезапно вытянутый прямоугольник древнего дома задрожал, словно его окутало марево жаркого летнего полудня, и бесшумно осыпался, погребая всех, кто был внутри.

Взметнулось в холодный воздух облако пыли.

Наступила тишина, в которой стали слышны хлопки откуда-то из-за Северянинского моста.

Там отбивались порубежники.

Глава 10

Собиратели осколков

Иван был прав. Самым сложным оказалось не подорвать дом – все, что нужно, они заготовили много лет назад, едва облюбовав это жилище. Сразу решили: если поймут, что тихо уйти не получится, устроят себе пышные похороны.

Остановить себя тоже особого труда не составило. Оба не раз тренировались и умели замирать так, что пульс замедлялся до удара в минуту, а мысли полностью растворялись в пространстве. Но продолжались такие путешествия недолго, и Иван постоянно страховал друга. Опасное это было занятие, оба знали истории о тех, кто не возвращался.

Опаснее всего, особенно для Стаса, был Верхний мир – он завораживал, он был чудесен, он манил доступностью необъятных просторов, радостью полета, чистым восторгом ничем не ограниченного самобытия, вечного познания без необходимости учитывать потребности неуклюжего смертного тела.

Можно было плакать и смеяться, танцевать с духами ушедших друзей, которые оказались рядом, звали за собой, можно было лететь или бежать, не зная устали, забыв о хромоте!

На счастье, крутился в ногах, злобно тявкая, брызгающий синеватыми зимними искрами Лис, кусал за ноги, не давал уйти навсегда.

Спасибо Лису – напомнил, что здесь тоже нельзя терять бдительности. Надо затихнуть, раствориться, довериться духам-союзникам Ивана, слиться с ними и позволить унести туда, где их не заметят черные полотнища вихрей-джиннов, кружащих вокруг вздыбленного, разорванного пространства вокруг дома.

Стас не знал, сколько продолжалось его путешествие с духами. Лишь ощущал, что все тоньше становится нить, связующая его со Срединным миром, незначительными казались дела, заботы и обязательства. Стас рванулся – надо назад, – но Лис снова тявкнул и показал: по развалинам провалившегося внутрь себя дома все еще бродили, по-птичьи дергая головами, бледные мертвоглазые Хасановы ученики, а рядом с ними стояли настороженные бойцы с оружием на изготовку.

Да уж, Хасан подошел к делу основательно.

Как и предупреждал Иван, труднее всего было вернуться.

* * *

Стас бесшумно вздохнул. Воздух холодный, пахнущий мертвым стылым камнем. Вокруг непроглядная тьма.

Пошарил в темноте, рука наткнулась на твердую промерзшую ткань. Потянул, зашарил пальцами – рукав Ивановой куртки.

– Живой я, – чуть слышно шепнул знакомый голос.

Стас облегченно выдохнул.

– Хасан, сука, за это ответит, – зашевелился Иван.

Встал, осторожно ощупывая руками стену, затеплил белый огонек – такой же он подвесил над санями Акимыча всего несколько дней назад. Казалось, это было давным-давно. Время уплотнилось, понеслось, трамбуя судьбы и события.

– Давай отсюда выбираться.

– Погоди малость, Вань. – Стас сел, растер руки, похлопал по полу рядом с собой.

Иван присел на корточки, вопросительно изогнул бровь.

– Я что думаю, – Хромой откашлялся, – Хасан подождет, не до него сейчас. Он думает, что мы с тобой дуба дали, вот пусть так и думает. А нам с тобой пора делом заняться.

– Конкретнее?

– Ты тех парней, что стрелка крутили, запомнил? Мы их потом среди людей Хацкого видели.

– Конечно. Интересные ребята, не спорю.

– Заметь, стоило нам поинтересоваться делом Говоруна и задать вопросы о купце, и к нам наведались бойцы Хасана. А ведь до этого сидел тише воды ниже травы. Хотя, сам знаешь, должен был взвиться до небес после нашего-то к нему визита. Значит, думаю я, кто-то ему сказал, что теперь – можно. Что время пришло.

– А почему именно Хацкий?

– Может, и не он, – легко согласился Стас, – только мне одна деталь покоя не дает. Сначала значения не придал, а теперь вот из головы не идет. Я вообще, пока там, – он показал на потолок, – был, многое передумал и иначе смотреть на всё начал. Так вот. Купцова родича убитого помнишь?

Иван кивнул.

– Он в хозяйском кресле сидел. А если верить тому, что про покойного говорят, купца он сильно уважал и искренне считал благодетелем. Не мог он вот так, запросто, усесться на хозяйское место.

– Хорошо. Что с того? – Иван встал и осторожно обошел завал. Угол комнаты смяло, бетон осыпался и перекрыл вход в заранее заготовленный напарниками лаз. К счастью, перекрыл не полностью.

– Значит, кто-то его туда усадил. Скорее всего, убийца. И это действительно послание. Кому – сейчас гадать без толку, может, купцу, может, друзьям его, чтоб не совали нос куда не надо. Важнее другое – майор ни словом об этом не обмолвился, а он покойничка должен знать куда лучше нашего. Как-никак, в одном ведомстве служили. Да и вообще, это его работа – такие вещи подмечать.

– Ну, иноки, знаешь ли, тоже не больно разговорчивы были, – прокряхтел Иван, откатывая бетонную глыбу. – Ты давай излагай, но и камешки ворочай.

– Согласен. Иноки тоже молчат, но доверия к ним у меня чуть больше, чем к майору. Да и то, что Старшой про грызню между службами наговорил, тоже заставляет к майору и его людям присмотреться. Опять же – как это они так четко на стрелка вышли, а?

– Аргумент, Стас, аргумент, – Иван кидал бетон и обломки кирпича с размеренностью хорошо отлаженной машины, – а еще, знаешь, как сейчас наши окрестности из Верхнего мира смотрятся?

– Вот ты и скажи, нечего подкалывать. Я человек простой, мне Яви хватает.

– Город весь накрыт полупрозрачным маревом. Оно подрагивает, будто желе, и стреляет черными сполохами. И над всем этим постепенно вытягивается огромный такой… хобот, что ли. Уходит куда-то вбок и скрывается в тучах. И тучи эти сюда гонит.

Стас присвистнул:

– Сдается мне, что когда мы выберемся, то узнаем много нового.

– Угу. И эти новости нам очень сильно не понравятся.

* * *

Очень хотелось забрать Уголька, но показываться там, где их хорошо знали, не стоило. Пробирались по пояс в снегу, наведя самый простенький морок – на более основательное прикрытие сил уже не было.

– Ваня, а тебя ничего не удивляет? – отдуваясь, спросил Стас, оборачиваясь и глядя назад. Там до сих пор ветер гонял над развалинами серую пыль.

– Ага. Поблизости никого. – Иван остановился, всмотрелся в сумерки. Выбраться удалось только к вечеру, и вот-вот должна была вступить в свои права ночь.

– Именно. Где доблестная полиция? Где порубежники? Что, черт побери, вообще происходит?

Узнать, что же произошло, получилось только гораздо позже, когда они добрались до жилых мест, отряхнулись и ввалились в круглосуточно открытый постоялый двор. И только успели выпить по чашке горячего чаю и сжевать неожиданно вкусный пирог с ливером, как вежливые, но явно напряженные порубежники подошли к столу и спросили документы. Самострелы патрульные держали уверенно, стальные наконечники смотрели точно в центр груди.

Стас очень медленно поднял руки и тихо сказал:

– Парни, а проводите-ка нас к Старшому, только тихо.

* * *

Парни оказались сообразительные, провели напарников сразу к дежурному смены, который Стаса помнил, а потому затолкал друзей в каптерку, приказал не высовываться и ушел.

Пока шли по двору, Стас ошалело крутил головой, но вопросов не задавал. Дерево во дворе штаба выворотило взрывом, сам штаб основательно прокоптило, окна третьего этажа глядели пустыми проемами. Кусок стены угловой комнаты выбило, и Стас охнул – как раз там сидела дежурная смена слухачей.

Сейчас он слушал Старшого и, сдерживая злость, крутил в руках нож. Иван сидел на продавленном диване неподвижно и, казалось, полностью ушел в себя. На самом деле это было не так. Он ловил каждое слово.

– Что же это, я поверить не могу, среди бела дня! – кипятился Стас. Было отчего. Подобной наглости не ожидали. Порубежников спасло то, что нападение началось как раз в пересменок, – бодрствовали сразу две смены, а третья еще не успела устроиться на отдых. И, конечно, то, что на ногах был Старшой, который успел буквально выдернуть из спальни жену и закинуть в подвал. Три минуты спустя в окно их домика влетела граната.

Нападавшим удалось выбить подогнанным древним грузовиком ворота и на несколько минут занять двор штаба.

– Они знали, точно знали, где у нас что! Прицельно били по окнам связистов, по оружейке, по моим окнам! – монотонно хлопал могучей ладонью по столешнице Старшой. Доски прогибались, стол поскрипывал.

Долго боевики не продержались. Порубежники быстро перегруппировались и ударили так, что нападавшие откатились, а в тыл им врезались подоспевшие патрули, которые окончательно рассеяли боевиков по близлежащим переулкам.

– Похоже, для них главное было шороху навести, – успокоившись, сказал Старшой. – А еще – обрубить нам связь. Видимо, кровь из носу нужно было похоронить сообщение, которое мне доставили незадолго до нападения.

– Что за сообщение? – внимательно посмотрел на Старшого Стас.

Старшой колебался – оно и понятно, служба. Но махнул рукой и рассказал.

Друзья слушали молча, только Иван разок присвистнул в своей раздражающей манере.

– Разговор свой с Шаманом помнишь? – повернулся к другу Стас. – Вот, похоже, и еще один подарочек они подобрали.

Теперь уже Старшой вопросительно смотрел на друзей. Пришлось Ивану рассказывать.

Разговор затягивался.

В дверь стучали, адъютант уже в голос орал, что Старшой занят, потерпите же вы! Дверь тихонько затрещала – похоже, бедолагу к ней крепко прижали, задушенным голосом он сипел, что пущать не велено.

Старшой крякнул, подошел к двери, распахнул, коротко рявкнул.

Закрыл дверь, вернулся и снова сел за стол.

Иван закончил рассказ.

– Так, подытожим, – Старшой забарабанил пальцами по столу. – Судя по тому, что в Москве творится, да и по сообщению из Ярославля, противник у нас мощный, и он перешел к активным действиям. Самое поганое, что у него есть пособники в самых верхах.

В дверь застучали. Колотили мерно и настойчиво.

Старшой снова прошел через комнату. На пороге выслушал гонца, молча кивнул, потом бросил кому-то:

– Дай мне еще десять минут.

И в который раз запер дверь.

– Пока мы с вами отбивались, был взрыв и пожар в здании полиции. Да, в главном, – предупредил он вопрос Ивана, – погибло два человека, угадайте, что выгорело?

– Что тут гадать, архив и выгорел, – пожал плечами Стас.

Старшой отрицательно мотнул головой:

– Не-а. Кабинеты групп, которые занимаются Говоруном и убийством Загорцева. Вот прямо сейчас доложили. Разумеется, полиция на ушах, просит подмоги.

– Старшой, ты ж понимаешь, что это значит? У нас не просто крот, а целая стая, – выпалил Стас.

– Понимаю, Стас, понимаю, – похлопал его по плечу Старшой, – потому и рассказываю все как на духу. Решим так: вы занимайтесь тем, чем должны. Чем именно, даже спрашивать не буду, чтоб из меня не вынули, случись беда. Связь держим через Федула, я ему сейчас все объясню. Похоже, кроме вас верить можно инокам Особого приказа, во всяком случае пока. Они мне про Ярославль весточку отправили. Если что узнаете, сообщайте, будем вместе думать, что делать.

И, выглянув в коридор, рявкнул:

– Федул! Бегом ко мне!

Вошедший порубежник не успел даже рот открыть, увидев Стаса.

– Потом пообнимаетесь! Сейчас проводишь его в мою личную каптерку, понял? Пусть берут, что надо. Одежку потеплее да поудобнее выдай, а то им на улицу не выйти. Всё, други, бывайте.

Старшой открыл неприметную дверь, что притаилась между шкафами, и друзья двинулись вниз по узкой лестнице вслед за Федулом – снаряжаться.

* * *

Старшой не обманул – снарядили их так, что можно было отправиться и в хороший трактир, и в засаду посреди заснеженного леса или, что вернее, среди ночных засыпанных снегом домов.

В Управление попасть не удалось – их завернули хмурые уставшие городовые, даже разговаривать не стали. Смотрели с подозрением, и друзья решили не настаивать. Хотя порасспрашивать Необъятного очень хотелось.

За одну ночь праздничный город с гирляндами через улицы, с подъездами, украшенными еловыми ветками и разноцветными шарами, с разрисованными окнами домов превратился в хмурого затаившегося перепуганного зверя, готового исторгнуть из себя вереницу убегающих людей с наспех собранным скарбом или взвиться, готовясь к схватке не на жизнь, а на смерть.

Окна занавешены, у подъездов толкутся вооруженные мужики, у домов побогаче – дворники, а то и охранники. Лавки открыты, но в них пусто, лишь скучают за прилавками приказчики, даже на тротуар не выходят – нечем заманивать прохожих. Ходят настороженные нервные патрули, готовые заломить руки любому, кто не так глянет.

С горя решили заглянуть в любимый трактир Необъятного и неожиданно обнаружили его там. С перевязанной кистью, взъерошенного и красноглазого.

Следак обрадовался, облапил по очереди Стаса и Ивана.

Достаточно было сказать: «Ну что?» – и его прорвало.

Семен нервничал, от этого ел еще больше, хватал толстыми проворными пальцами гордость трактира – крохотные подкопченные сосиски, макал их в сладкую горчицу, запихивал в рот, шипел, обжегшись, запивал холодным темным пивом и говорил не останавливаясь.

Друзья не перебивали. Сема был следователем опытным, толковым, но в такой переделке оказался первый раз. До сего дня его подследственными все больше были тихие аферисты, хитровыделанные купчики и прочая чистая и спокойная публика.

Вчера же пришлось вытаскивать из огня папки с оперативными делами, бежать к выходу; обливаясь потом от жары и ужаса, слушать, как трещат и рушатся перекрытия.

Впрочем, при всем нервическом чавканье и прихлебывании говорил Необъятный толково.

– А самый цимес знаешь в чем, – он уставил желтую от горчицы сосиску на Стаса, – незадолго до пожара я видел на этаже парней Хацкого. Они вечно парочкой ходят, голуби сизые. Оно, конечно, могли и по делам заходить, но ни хрена я в такие совпадения не верю.

– А как их зовут, не знаешь? – поинтересовался Иван.

Семен задумался…

– У одного вроде фамилия Трегубов, а вот второго не помню, хоть убей. Описать могу.

И он описал. Коротко, ярко, точно.

Друзья переглянулись. Да, это были именно те люди Хацкого, которых они видели возле дома купца и потом, когда те брали стрелка. В совпадения оба давно перестали верить. Да и, в принципе, мало кто из знающих людей верил в такую ненадежную штуку, как совпадения. Сколько раз каждый из них имел возможность убедиться, что за каждым странным событием, которое обычные люди привыкли списывать на случайность, прячется причудливая цепочка взаимосвязей, нити которых тянутся в другие миры и реальности. Потяни за эти нити, и можно вытянуть такое, что в страшном сне не привидится.

– Скажи-ка, дружище, где обретается эта славная команда майора Хацкого? – спросил Стас.

Необъятный не просто сказал. Он еще и нарисовал план на салфетке.

Стас хлопнул полицейского по плечу:

– Спасибо, друже. За нами должок. И если что…

– Я вас не видел, сам понимаю.

И друзья оставили Необъятного в компании сосисок с горчицей.

Судя по описанию, команда майора обитала в северной части Москвы, занимала небольшой особнячок в глубине двора. Это значило, что попасть туда нереально, подходить близко – тоже не лучший вариант, здание наверняка прикрыто в тонком мире, а про обычную охрану и говорить нечего. И все же других вариантов не было.

– Ладно, вспомним старые денечки. – Стас поправил лямку вещмешка. – Посмотрим на местности, что можно сделать.

– Может, попросить у Старшого помощи?

Стас подумал, потом мотнул головой:

– Нет. Не стоит его в это втягивать. Нам надо, чтоб он со всех сторон чистый был, если его помощь всерьез потребуется.

Глава 11

Неудобные вопросы

Майор Хацкий тяжело откашлялся – на платке снова остались темные пятна – и с досадой швырнул испятнанный комок в корзину для бумаг. Откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Снова эта мерзкая испарина: холодная, липкая; как только она выступает, слабеют ноги, а руки начинает мерзко покалывать. Надо бы отлежаться, но – когда? И не поможет, уже не поможет.

Мысли снова и снова шли по заезженному кругу. Уже не поможет. Этот кашель, черная мокрота, липкий пот, все это он уже видел. Крепкий мужик лет сорока, которого они взяли на тропе к гнезду «черных вдов», продержался в камере рядом с Гостем два месяца. К концу второго – дышал с хрипом, жалобно смотрел на Хацкого, когда тот приходил посмотреть, умирал тяжело.

«Но Гость обещал, что у меня все это закончится, как только он воплотится полностью, – снова и снова успокаивал себя Хацкий. – Он же сам показал мне, что может творить. Надо дотерпеть, дотянуть, и тогда чертов кашель я даже вспоминать не буду. И потом, сидят же эти чокнутые, совсем рядом с Гостем сидят, и ничего», – он вспомнил мрачную комнату, свечу на сколоченном из досок столе и бессмысленно глядящих в темноту людей, от затылков которых уходили вверх, во тьму, прозрачные трубки с клубящимся внутри туманом неопределенно-мерзкого цвета.

Майор так и не смог до конца понять, что именно делает эта машина, частью которой стали люди. Гость передал ее кому-то из Собирателей очень давно, когда сам он мог коснуться нашего мира лишь краем, лишь силой мысли, и то не везде. Лишь на межах, там, где ветви Яви сплелись и проникли друг в друга, кто-то мог услышать мысленный шепот Гостя. Но Гость был настойчив, и нашелся тот, кто услышал и понял.

Кто именно, майор не знал, да и не важно это было сейчас. Хватало других забот.

Хацкий успокаивался и с удовлетворением замечал, как перестали дрожать руки, выровнялось дыхание.

Все в порядке, теперь можно работать.

Обострившееся за последний месяц чутье подсказало: за дверью вестовой, спешит, нервничает. И тут же в дверь осторожно постучали.

– Входите, – майор с удовольствием ощутил, что голос ровный и крепкий. Так и должно быть.

– Разрешите, господин майор? – вытянулся в дверях вестовой. Дождался кивка, доложил: – Телефонограмма от полковника Левшова из Службы Охраны. Просит прибыть при первой возможности.

– Ответь, что скоро буду. – Хацкий встал, взмахом руки отпустил подчиненного. Перед маленьким зеркалом поправил мундир.

Итак, Левшов все же решил его вызвать. Что ж, разговор наверняка будет неприятным, но сейчас лучше не игнорировать полковника, не время обострять и так накаленную ситуацию. Как некстати – поморщился Хацкий, выходя из кабинета.

– Едем, бери с собой Трегубова, – бросил он по дороге поручику Вахрушеву.

– Так точно! Мигом будем. – Вахрушев обманчиво неуклюже побежал по коридору.

Майор задумчиво кутался в шинель. Знобило. А ведь топят на совесть – и он снова закашлялся.

Не успел он устроиться в крытом возке, как прибежали Трегубов и Вахрушев. Хацкий молча показал на сиденье напротив.

– Куда едем, господин майор? – дыхнул перегаром бледный тонколицый Трегубов.

Майор ответил, глядя в стену над головой подчиненного:

– К господину полковнику Левшову едем. Точнее, еду-то я, а вы меня ждать будете. Есть у меня ощущение, что после разговора с господином полковником у нас с вами работы прибавится…

* * *

– Вы вообще-то в своем уме, майор? – полковник Левшов шипел, подавшись вперед всем своим массивным, затянутым в синий мундир Службы Охраны телом. Щеки полковника налились нездоровым румянцем, залысины блестели, длинные завитые усы подрагивали. – Вы что творите? – Левшов, конечно, играл, и они оба это понимали, но Хацкий знал, что должен соблюдать правила игры. Во всяком случае, пока.

Майор стоял навытяжку перед столом красного дерева и думал, что это смотрелось бы даже комично, не будь это полковник Левшов. Начальник Службы Охраны за десять лет не только сожрал своего предшественника, но и добился для Службы таких полномочий, каких она никогда не знала. Ему уже удалось почти подмять под себя городскую полицию, серьезно ужать порубежников и даже поколебать позиции разведки. Причем сделал он это так, что наружу даже слухов не просочилось. Точнее, кому надо, тот, конечно, понимал, что происходит, но даже самые осведомленные часто не улавливали, что и зачем делает Левшов. Но любой шаг рано или поздно приводил к тому, что Служба Охраны получала все новые и новые полномочия.

Разумеется, исключительно ради блага Республики и для неусыпного обеспечения безопасности первых лиц государства.

Поэтому Хацкий предпочитал отвечать кратко и четко:

– Так точно, господин полковник.

– Тогда какого черта вы приперлись к дому Столярова?! – грохнул кулаком по столу полковник. – Вам чем следовало заниматься?!

Хацкий помолчал.

«А ведь он опасается, – подумал майор, – не боится, нет, но опасается, что вся эта комбинация выйдет ему боком. Может он меня сейчас ликвидировать? – Мысли были очень спокойными и отстраненными. – Нет, не может, я слишком глубоко внутри ситуации. Он это тоже понимает. Потому и не вызвал меня сразу после операции. Чтобы не было ненужных разговоров. Сейчас – да, сейчас можно вызывать с полным основанием, дабы доклад заслушать, дело напрямую касается Службы Охраны. А когда только упокоили Говоруна – исключительно на совещании виделись. Чтоб на людях, чтоб никакого прямого общения».

– Отказаться я не мог, господин полковник. Вы сами участвовали в совещании, на котором создавалась моя группа. А от этого убийства магией несет за версту. Не мог я не приехать. Там же полицейского чина убили, да и охрану купца первой гильдии заодно. Сам купец пропал.

– С Говоруном что? – Полковник уже выпустил пар и стал спокойнее.

– Что касается, кхм… направления расследования дела Говоруна. О его любви к молодым дамам знал весь город. У госпожи Грудневой как раз воздыхатель был – с горячей восточной кровью и соответствующими возможностями. Скажем так, отрабатываем.

– Ну и как? Отрабатывается? – ядовито спросил полковник. – Как там воздыхатель поживает?

– Отрабатываем в качестве одной из основных версий, ведь об этом мы и договаривались. Очень аккуратно сливаем информацию журналистам, чтоб они начали задавать вопросы, как так получилось, что городская полиция и служба разведки допустили такое безобразие у стен Кремля, – не моргнув глазом, отрапортовал Хацкий.

– Вот что, майор, – Левшов разом успокоился, откинулся на спинку кресла и кивнул майору на кресло у стола, – не до изысков нам теперь. Ситуацию мы обострили донельзя, нам теперь надо в ней свой кусок урвать. Сейчас все на ушах стоят, и это хорошо. Поэтому вот я что думаю…

Левшов вышел из-за стола, присел на краешек и заговорщицки склонился к Хацкому:

– Как хочешь, но у этого твоего ревнивца должны появиться улики, которые однозначно его увяжут с разведкой или с порубежниками, для нас все едино. Вот это уже можно не просто прессе скармливать, тут их крутить мои ребята будут, понимаешь? Нам их всех до прибытия Гостя надо обезглавить и к ногтю прижать. Тут очень кстати, что твои люди стрелка упокоили.

– Так точно, господин полковник.

– Вот еще что. – Левшов встал перед майором. – Ищи бумаги покойничка. Вовремя ты меня предупредил, что он по Говоруну роет. Но раз вы ни в кабинете, ни в доме купца ничего не нашли, значит, где-то у покойного тайник был. Из-под земли достань.

Сказал – и вернулся за стол. Сел, принялся перебирать бумаги, давая понять, что аудиенция окончена.

Хацкий задумался. Вытащил платок, поднес к губам, но вроде отпустило. Он уже заметил, что чем дальше от Гостя – тем легче ему дышать. Да и в целом тем лучше самочувствие. Вон даже понял наконец, что за окном зима. Да такая, что только открытки писать. Рождественские.

На полковника он смотрел уже задумчиво-оценивающе, окончательно поняв, что Левшов дергается. Мандражирует.

Еще бы, ему есть что терять. В отличие от него, Хацкого, который в комбинацию с самого начала вошел с полным пониманием, что это его единственный шанс стать кем-то, кроме как отставным майором с мерзким характером и больным желудком. И все же интересно, с чего Левшов на таком взводе? Что там, в этих бумагах? Сделки с землей, которые Говорун проворачивал для Собирателей, это понятно. А нет ли там еще чего интересного?

– Бумаги, говорите, – протянул майор, подчеркнуто неторопливо складывая платок. Платок был хорошего тонкого полотна, с едва заметной монограммой «Х» в углу. – Ну допустим. Я как раз это дело веду, все естественно. Вот, предположим, я их нашел. Дальше что?

Левшов подался вперед всем телом:

– Дальше вы их приносите мне. И уже я решаю, что с ними делать. Это приказ.

Вот оно, то самое время, понял Хацкий. Если ломать ситуацию, то сейчас. Он откинулся на спинку кресла и поднял бровь:

– Приказ? А собственно, что именно вы приказываете, господин полковник, и почему?

Сказал – и замолчал, скучающе оглядывая стол полковника.

Левшов глотал воздух. Наливался багровым. Вздымался из-за стола. Сжатая в кулак ладонь уже готовилась грохнуть по столу так, что запрыгает письменный прибор и гора коричневых папок поедет вбок, рассыпаясь.

После таких разносов люди выходили из кабинета Левшова на подгибающихся ногах. И больше их в стенах здания Службы не видели.

Хацкий с любопытством ждал.

Кулак пошел по дуге вниз, багрянец добрался уже до лба, Левшов открыл рот… и что-то неразборчиво прохрипел. Кулак превратился в дряблую ладонь, которая сгребла какую-то бумагу и смяла ее. На бумаге остались темные мокрые пятна.

Полковник оплыл в кресле.

– Что, крепко припекает? – подпустив в голос сочувствия, спросил Хацкий.

Левшов лишь молча кивнул. Расправил скомканную бумажку, что-то прочитал, отправил ее обратно в папку.

Наконец, продышавшись, сказал:

– Не то слово. К тому, что разведка и порубежники этим показательным выступлением на мосту воспользуются, я был готов. Для того все и затевалось. Но еще кто-то в игре. Кто это, я понять не могу. Просто, – полковник поводил рукой в воздухе, – ощущение. Словно смотрит кто в затылок, а оборачиваешься – нет никого.

Хацкий сплел пальцы, указательными тихонько постучал по подбородку. Он всегда так делал, задумавшись. Да, бумагами надо было заниматься в первую очередь. Этого хочет полковник, отлично. Но и ему самому бумаги Загорцева не помешают. Как страховка, если все окончательно пойдет не так.

– Разрешите идти, господин полковник, – он легко поднялся. Вытянулся по стойке «смирно».

– Идите, майор, – Левшов вяло махнул рукой, – и помните, у нас с вами права проиграть нет, – полковник криво усмехнулся. – Если что – нас и в другом мире достанут.

Хацкий сбежал по ступеням, с наслаждением вдыхая сладкий морозный воздух. Хлопнул по спине съежившегося в холодном возке Вахрушева. На мгновение замер, сторожко огляделся. Будто кольнуло что. Вспомнил дергающегося Левшова и выматерился сквозь зубы. Заразная она, эта паранойя, что ли?

– Трегубов где?

Коренастый Вахрушев, дыша на ладони, мотнул головой.

– Вон, в трактир забежал, чаю выпить.

– Дуй за ним. И скажи: если учую, что не чай это был, зубы выбью.

– Есть, вашбродь, – агент неловко выбрался из возка. Но к дверям метнулся шустро.

* * *

– Если и здесь пусто, то завтра идем к майору, пусть сам наставления дает, – глядя на тускло мерцающий в крохотном окошке свет, пробормотал Трегубов.

Похмелиться ему так и не удалось. Вахрушев вытащил его из трактира, как раз когда вахмистр, блаженно прикрыв глаза, собирался влить в себя стопку чистейшей, прозрачной, холодненькой хреновухи. Он втягивал носом острый, отрезвляющий и в то же время расслабляющий аромат, представлял, как пройдет по телу волна жаркой дрожи, отступит стылая хмарь и мир снова сделается праздничным и понятным.

Вахрушев поймал руку напарника у самого рта и тем разрушил его надежды. Перечить Хацкому было себе дороже. А с тех пор как майор стал исчезать в дальнем конце коридора, за дверью, которую посменно охраняли невесть откуда взявшиеся низенькие азиаты, и вовсе опасно. Азиаты в ватных широкополых халатах и островерхих шапках с меховыми ушами казались смешными.

Но только издалека.

Смотрели они так, что Вахрушев сквозь зубы помянул темных богов и святых угодников и больше в тот коридор не входил, да и в разваливающийся дом старался лишний раз не заглядывать. Хацкий же, который и раньше наводил на тех, кто его знал, оторопь своей холодной рассудочной беспощадностью, сделался попросту страшен.

Он исхудал, глаза горели темным болезненным огнем. Малейшее неповиновение пресекал так, что даже видавший виды Вахрушев начинал мелко креститься. Конечно, когда майор не видел.

Выйдя от Левшова, майор коротко приказал искать тайник Загорцева.

– Что хотите делайте. Но бумаги найдите.

– Где ж их искать-то? – уныло протянул Трегубов. – На квартире уже все перевернули, в кабинете тоже первым делом. Сами видели. Успели до того, как на них руку наложили.

Трегубов даже не понял, как Хацкий оказался прямо перед ним. Тонкая сухая рука схватила агента за кадык:

– А ты подумай. Как следует. Не то я задам себе вопрос, на кой черт мне нужен идиот. Задание понятно?

– Так точно, господин майор, – просипел Трегубов. Вахрушев подтянулся и молча встал по стойке «смирно».

С той минуты они толком и не присели. Перехватили только по куску хлеба с мясом в обжорных рядах и снова взялись за поиски.

Искать они умели, за то Хацкий и держал. И за хватку, звериную хитрость да полную бессовестность. Для них майор был вожаком. Более сильным и опасным зверем, чем они сами, за которым выгодно идти и которого не зазорно бояться. Такие отношения им были понятны и полностью их устраивали.

Первым делом агенты насели на «счетоводов», как с некоторым высокомерием называли «убойные» сотрудников Управления по расследованию экономических преступлений. Людей Хацкого «счетоводы» не любили, но некоторые побаивались, поскольку те знали о них неприятные подробности вроде карточных долгов и взаимовыгодных отношений с купечеством. Поэтому агенты успешно вытрясли из всех подробности жизни убитого, еще раз прошерстили бумаги, которые сейчас изучали коллеги Загорцева, да и приуныли.

Никакого толку. Только лишний раз убедились, что лейтенант был парнем дотошным, аккуратным и очень осторожным. Ни-че-го. Ни одного упоминания агентов, ни единого адреса, не связанного с текущими делами, которые лейтенант расследовал, никаких личных почеркушек на клочках бумаги.

Долго ворошили и перекидывали друг другу бумаги и личные вещи, изъятые из опрятной – словно нерусь какая жила, буркнул при осмотре Вахрушев – двухкомнатной квартирки. На них руку наложить успели, оттерев «внутряков». Хацкий холодно посмотрел на конкурентов, процедил, что в деле явно присутствует «применение особых способностей и изменение законов природоустроения, сиречь магия или волшебство, если господа желают», и его люди вынесли все, до последнего клочка.

Правда, выносить было особо нечего. Судя по всему, лейтенант жил работой, дома бывал нечасто, спал, ел и отправлялся на службу. Связка писем, в основном от родителей, что жили в Наро-Фоминске, и еще одна, от некой Ольги, – судя по качеству бумаги и легкому запаху духов, из хорошей семьи, а судя по оборотам, девушки молоденькой, романтичной и склонной к авантюризму.

Прочитали, отложили в сторону, перешли к счетам – пусто. Лейтенант жил какой-то неимоверно правильной скучной жизнью.

– Давай еще раз на хату, – наконец скомандовал Вахрушев.

– На кой черт? – Трегубову все еще было муторно, никуда не хотелось ехать, да еще по такому морозу.

– Такой. Хочешь, чтоб майор снова тебя за кадык потрогал?

Трегубов вспомнил пустые глаза Хацкого и горячие пальцы на шее. Молча встал и принялся одеваться.

В квартире он слонялся из угла в угол, перебирал без толку вещи, жевал губами, а перед глазами все стояла та невыпитая рюмка хреновухи. Ох, сейчас бы ее… Слаще сочной бабы.

Бабы? В голове агента что-то щелкнуло.

– Слушай, а ты тут хоть что-то дамское видишь?

Вахрушев, отрицая, помотал головой.

– Где? Не то казарма, не то келья.

– Но где-то же он с бабой своей кувыркался? – Трегубов поднял бровь. Даже видение хреновухи пропало. Агент почуял след.

Была ведь баба. Точнее, ее письма.

Девицу Ольгу расколоть оказалось несложно. Услышав, что придется рассказать папеньке о том, что и как она описывала в письмах лейтенанту, а рассказать придется, «вы не бойтесь, мы ж понимаем, в письмах ничего предосудительного, но девушка вы явно темпераментная», Ольга согласилась, что незачем омрачать покой батюшки. Нижняя губа у нее мелко тряслась, о смерти лейтенанта она явно знала, но оказалась дамой не по летам практичной и тихонько шепнула адрес домика, в одной из комнат которого и находился тайный приют влюбленных.

Агенты приободрились и отправились по адресу. По дороге несколько раз петляли, чтобы стряхнуть «хвост». В привычку уже вошло – больно часто приходилось заниматься делами, никак не подходящими для чинов полиции, и не оставляло ощущение едва ощутимого взгляда в спину. А своему чутью они доверяли. Потому и выжили.

После События Москва испуганно съежилась: люди или уезжали из нее, или селились ближе к центру. Преодоление даже небольших расстояний превратилось в опасные путешествия. Окраинные кварталы уже десятилетиями стояли, бессмысленно глядя на проползающие годы провалами окон. За некоторыми из окон шла нечеловеческая жизнь, но большинство старых домов попросту умирало без ремонта, тепла и присутствия человека.

Постепенно жизнь крепла, москвичи привыкли к новому существованию, а когда ушли в другие миры последние старики, по-настоящему помнившие мир до События, город окончательно стряхнул морок прошлого и зажил новой жизнью.

В Москву снова потянулся люд из окрестных городков и сел, порой приходили целые обозы тех, кто снялся с места и рванул куда глаза глядят в поисках нормального мира. Разбирали пустые коробки многоэтажных домов, пристраивали к ним деревянные домишки, возникали ремесленные слободы и нехорошие места, куда даже днем полиция заходила только с оружием на изготовку, словом, город ожил.

Нужный домик агенты Хацкого нашли не сразу, хотя оба знали город хорошо. Но Москва, кажется, живет сразу во многих мирах и измерениях. Вроде ну не может быть в глубине этого дворика пристройки. Всю жизнь тут ходил – не было, а вот она, стоит себе, светит тускло окошком, вьется дымок из хитро, через кухонное окно, выведенной трубы.

Прятался этот не то флигель, не то избенка во дворах Мещанских улиц, неподалеку от Сухаревской площади. Найти его можно было, только если точно знать, что искать, но подходы к нему отлично просматривались из окна кухни, в котором сейчас виднелся неподвижный большеголовый силуэт.

– Может, это… того его, – Трегубов коротко чиркнул большим пальцем по кадыку.

Вахрушев задумчиво почесал голову, сдвинув набекрень шапку:

– Зависит от того, что мы там найдем. Давай сначала чинно-благородно представимся хозяину да осмотримся. Как говорится, будем правдивы и доброжелательны. А вот ежели что интересное найдем, тогда и того-этого.

– Твою налево, – Трегубов поскользнулся, с трудом удержал равновесие на обледенелом крыльце. Заколотил в дверь.

Прислушался, подождал, застучал снова. Наконец послышались шаркающие шаги.

– Кого там нелегкая несет? – голос оказался неожиданно сильным и глубоким.

– Полиция, – откашлявшись, официальным голосом представился Вахрушев.

Дверь скрипнула, из узенькой щелки упала полоска тусклого света.

– Что надо?

– По служебной необходимости, – сохраняя официальную невозмутимость, продолжил Вахрушев.

Трегубов не выдержал:

– Убийство расследуем. Барин у тебя тут комнату снимал? Худощавый такой, темноволосый. С барышней приходил. Соучастником пойти хочешь? – не выдержав, рявкнул Трегубов. Стоять на морозе надоело, хотелось в тепло и чтоб побольше жратвы и водки. Да. Сначала – водки.

За дверью ойкнули, завозились, снимая цепочки. Наконец щелкнул замок, и хозяин домика впустил агентов Хацкого в крохотный коридор.

Был хозяин стар, мал ростом, закутан в теплый клетчатый плед, но спину держал прямо. На гостей смотрел испуганно, но без подобострастия.

– Что случилось с Александром Родионовичем, господа? – упавшим голосом спросил он.

– Убили его, сказали же. – Отодвинув старика в сторону, Вахрушев затопал по коридору, затем обернулся: – Что стоишь? Показывай, в какой комнате он тут барышню свою пользовал.

Старик кивнул на дощатую дверь слева.

Комната оказалась чистенькой и очень опрятной. Чувствовалось, что здесь бывает женщина, которой хочется любое помещение, где она оказалась, превратить в дом, где хозяйка она, и только она.

Увидев узенькую, аккуратно застеленную кровать, Вахрушев хмыкнул, но промолчал.

– Все, дед, давай иди, – вытолкал хозяина Трегубов, – не мешай работать.

Искать агенты умели. Постояли, посмотрели, запоминая расположение вещей, присматриваясь ко всему, что казалось хоть немного странным, и осторожно двинулись по часовой стрелке. Первым шел, внимательно все осматривая, Вахрушев, за ним Трегубов.

Перерыли все.

Пусто.

Сдвинули немногочисленную мебель к стене и принялись простукивать пол. Стоя на коленях, Вахрушев вдруг замер.

– Глянь, это что там? – Он показывал на массивную тумбочку темного дерева, которую они придвинули к кровати. Боковины тумбочки неведомый мастер сделал в виде пузатых не то ваз, не то колонн. В одной из них глазастый агент заметил тоненькую трещину там, где это украшение крепилось к боковой стенке.

Трегубов достал короткий широкий нож, осторожно поддел деревяшку, нажал.

С тихим щелчком она отскочила, и Вахрушев с удовлетворением похлопал напарника по плечу:

– Вот они, родимые. От нас не уйдешь!

Туго скатанные в трубочку, обернутые в клеенку и перетянутые шнурком, в тайнике лежали бумаги. По молчаливому согласию решили сверток не вскрывать – меньше знаешь, крепче спишь. Если лейтенанта из-за этих бумаг завалили, то их просто не найдут. Хацкий сам же и поможет исчезнуть.

– Дед? – кивнул на дверь Трегубов.

Вахрушев недолго подумал и кивнул.

Сноровисто все расставили по местам, осмотрели – полный порядок, словно в комнату никто и не входил.

Выйдя в коридор, Трегубов позвал:

– Хозяин, ты где?

– Здесь я, иду, иду! – отозвался из кухни старик.

– Погоди, сам приду, пить охота, – спокойно сказал вахмистр и шагнул в крохотную кухоньку.

Коротко ударил старика в острый кадык, подхватил падающее тело. Придерживая, зашел за спину, примерился. Удовлетворенно кивнул и, держа тело под мышки, подошел к столу. Да, так и будет: дедушке стало плохо, упал, ударился головой о столешницу, кости хрупкие… жаль.

Приладился, резким движением дернул – сухо щелкнуло, и старик обмяк.

Тем временем Трегубов осматривал кухоньку. Глянул на печь, погрел руки, посмотрел на керосиновую лампу на столе. Нашел у печи плоскую щепку, положил на край стола, чтобы она выступала за столешницу, поставил на нее лампу так, чтобы при небольшом толчке лампа упала. И поджег щепку.

Через несколько минут щепка догорит до днища лампы, опора пропадет, и горящий керосин разольется по кухне. Таких пожаров по зиме хватает. Никто и копаться не будет.

Молча двинулись к выходу.

Аккуратно закрыли за собой дверь и…

– Господа, прошу остановиться.

Агенты замерли на крыльце. Свет в домике был хоть и тусклым, но к ночной тьме глаза еще не успели привыкнуть. «Кто?» – лихорадочно соображал Вахрушев. Уж больно вежливо обратились, но так, что рыпаться желания нет. Из темного проема арки бесшумно вышли двое, и сердце у Вахрушева упало.

Они ж вроде скончались… Хасан, сука, при нем майору клялся, что обоих завалил да сверху кирпичом присыпал! Нельзя, нельзя было этим хитросделанным муслимам верить, а расхлебывать теперь кому? Уж не майору, точно.

«Вот чей взгляд мы чуяли, – подумал Вахрушев. – Ну, шустры покойнички».

– В дом пойдем, поговорим, – держа руки в карманах, двинулся им навстречу Стас Хромой. – Что стоять-то? Вы, мужики, тут по служебной надобности?

Говорил он так спокойно, даже доброжелательно, что Вахрушев подумал: «Может, и проскочим? Ну как эти и не знают ничего? А мы полицейские, просто выполняем задание, с нас и взятки гладки. Вот только что с ними делать-то, с недобитками неупокоенными?»

– А вы-то что здесь делаете, почтенные? – чуть отступая, спросил Вахрушев.

– Думаю, то же, что и вы. – Хромой был уже рядом. – Помогаем следствию по мере сил. Ну, вспоминайте. Ваш майор Хацкий нас и привлек. И правом вести дознание в качестве консультантов наделил. Вот мы и хотим вас… проконсультировать.

Агенты переглянулись. Они понимали друг друга с полувзгляда.

– А, ну тогда идемте. Консультируйте. Здесь покойный лейтенант комнатку для свиданий снимал. Заходите, посмотрите по-своему, раз вы уже тут, – Трегубов приглашающе кивнул и приоткрыл дверь. Сам встал сбоку, а Вахрушев сделал шаг назад.

Чертовы колдуны поднялись на крыльцо. Трегубов пропустил Стаса вперед, вошел за ним. Следом шел второй, Иван, а с ним Вахрушев.

Коротко, без замаха, Трегубов ткнул ножом, метя в шею Хромого. Услышал возню сзади. Целил так, чтоб сразу перерезать сонную артерию, выдернуть и тут же ударить снова. Рука ушла в пустоту. Стас присел и выбросил ногу назад, попав Трегубову точно под колено. Агент потерял равновесие, но и в падении попытался достать противника ножом. Тот в каком-то немыслимом кувырке ушел вперед и пропал в кухне. Послышался звон и тихое «пуфффф». По стене заплясали отсветы пламени, потянуло дымом. Сзади сдавленно хрипели, слышались звуки ударов, но Трегубову было не до того. Одним прыжком он влетел в кухню, надеясь, что Хромого отвлечет начавшийся пожар. Влетел, уже готовый и защищаться, и нападать.

Но понял, что не успевает. Кухню заполняли клубы удушливого дыма, воняло паленой человеческой плотью, языки пламени лизали ножки табуретки, осторожно забирались по тряпью на спину мертвецу, грудой лежащему между столом и печкой.

Хромой стоял и спокойно смотрел на Трегубова, поигрывая тростью. Даже клинок из нее доставать не стал.

Агент облизнул губы, поудобнее перехватил нож, поиграл пальцами другой руки, проверяя, как лег старый верный кастет. И замер: что-то было не так.

Слишком тихо в коридоре.

Его щеки коснулось что-то холодное и скользкое.

Трегубов скосил глаз. К щеке приложили тонкое, испачканное темно-красным лезвие.

– Цацки брось, – равнодушно сказали из-за спины.

– Вань, кончай театральщину, – в голосе Стаса слышалось сдерживаемое веселье, и от этого Трегубову стало совсем плохо.

Послышался вздох, лезвие убрали.

– Нашли бумаги? – все так же, из-за спины, спросил Иван.

Трегубов помедлил. Не будут же они его допрашивать здесь, посреди разгорающегося пожара, на кухне, где смердит паленым мертвецом. Но чертова парочка не торопилась, мужики держались расслабленно, и это пугало Трегубова до чертиков. Спрашивать, что случилось с Вахрушевым, он не стал.

Твердая, как доска, ладонь шлепнула его по затылку:

– Бумаги, говорю, нашли?

– Или еще что-то, помимо бумаг? – дотошно уточнил Хромой.

– Нашли, у Вахрушева в кармане были, – сглотнул вахмистр.

– Стой спокойно, – ощущение постороннего присутствия исчезло.

В коридоре что-то стукнуло, грохнуло, зашуршало.

– Стас, он не врет.

Трегубов чувствовал, что сходит с ума. Он стоял в горящем доме, дышал вонью убитого им человека, а эти двое говорили так, будто сидели в трактире возле печки.

– Вот видишь, – улыбнулся агенту Хромой, – ты не соврал. Уже хорошо. Еще пара вопросов, и мы уйдем из этого негостеприимного места. Итак, майор Хацкий знает о ваших маленьких шалостях?

Трегубов кивнул.

– Так мы и думали. Он шустрый малый. Следующий вопрос: в доме купца Столярова кто убивал людей?

– Не знаю, – замотал головой агент, – вот те крест, не знаю.

– Ты крест-то не трогай, – бросил вдруг Иван.

– Хацкий знает, кто убивал? – спросил Хромой.

– Знает, конечно, но я сам не знаю. Он нам всего не говорит, – теперь Трегубов не раздумывал, ему хотелось отвечать, чтобы побыстрее закончить. Язычки пламени уже добрались до стола, занимались стены, дышать становилось нечем. «Чем они-то дышат?» – недоумевал Трегубов. Эта мысль казалась ему очень важной, и он отчаянно за нее цеплялся.

– Что знаешь?

– Да следили мы. Сначала за Говоруном. Потом за купцом, ну, за Столяровым. Вели их, наблюдали, то-сё, докладывали только майору.

– Врешь, конечно, – задумчиво протянул Хромой и снова крутанул трость, – но вытягивать признание из тебя уже некогда.

Трегубов очень обрадовался. Сейчас его вытолкают из горящего дома, свяжут и повезут в полицию. А там Хацкий постарается что-нибудь сделать! Он обязательно выручит! Такой агент нужен майору, начальник его обязательно отобьет!

Он даже не почувствовал, как Иван по самую рукоять вогнал ему нож сбоку в шею.

Только удивился, как быстро приближается пол.

Иван бережно вытер нож о рукав Трегубова, придирчиво осмотрел пылающую кухню.

– И ты мне еще о театральщине говоришь? – укорил он напарника. Стас только плечами пожал.

– Думаю, можно и так оставить, – Иван показал ножом на труп хозяина дома. – Этого злодеи убили во время обыска. Потом передрались между собой. Тот, что в коридоре, убил этого, но и сам получил смертельную рану и истек кровью, не добравшись до выхода.

– Толково, – согласился Стас. – А теперь давай отсюда сматываться. И так дымом провоняли, сил нет.

Но сначала оба сноровисто обыскали трупы. На всякий случай зашли и в любовное гнездышко, где Стас достал из кармана изящную серебряную стрелку на тонкой, тоже серебряной, цепочке. Зажал цепочку между пальцами, неторопливо пошел по кругу, наблюдая за подвеской.

– Стас, мы начинаем подгорать, – спокойно напомнил ему товарищ.

– Тшш, не мешай, – Хромой не отводил глаз от стрелки. Возле ножки кровати стрелка закачалась и принялась описывать хорошо заметные круги.

Стас поддел половицу ножом, нажал, и она вышла из пазов. Тайник был заделан на совесть, никакое простукивание не помогло бы, потому что не было внутри пустоты: все заполнял плотно набитый, обернутый в грубую бумагу пакет. Хромой подхватил его, не разворачивая сунул за пазуху, половицу приладил на место.

– Бестолочи, – буркнул он, поднимаясь, – бес-то-ло-чи.

– Ладно, главное, дело мы сделали, – хлопнул его по плечу Иван, – пошли уже отсюда.

Глава 12

Ночь в городе

Улицы были пусты, фонарей в этой части города отродясь не видели, к тому же снова замело. С одной стороны, оно и к лучшему, больше времени на отход.

Но Стас отставал все сильнее, и в конце концов Ивану пришлось вернуться и почти силком перекинуть руку друга себе через плечо.

Так и похромали дальше.

– Ладно, зато, если патруль встретим, сойдем за перебравших купчиков, – пыхтел он, пытаясь подстроиться под тяжелый хромающий шаг Стаса.

– Хрен мы за кого сойдем, дымом провоняли, морды в саже, да небось на тебе еще и кровища, – бурчал Стас, пытаясь идти как можно быстрее.

– Рискнем, двинем к Мещанской? – кивнул в сторону уходящего направо переулка Иван.

Там можно было поймать извозчика, сесть, вытянуть больную ногу. Укрыться теплой полой и, откинув голову на спинку сиденья, задремать. Черт, до чего же заманчиво.

Но Хромой только головой помотал:

– Рискованно, Вань. Ну как и правда на патруль нарвемся, как объясняться будем, откуда мы такие красивые?

Иван не выдержал и остановился.

– Ну нарвемся. И что? Дымом пахнем, одежда порвана? Кстати, и не порвана она почти. Знакомым помогали! Погорельцам! Где горело? Да рядом с вашим Управлением! Ты видел – пожар-то на жилье перекинулся. А нам надо ногу твою в порядок приводить. И бумаги смотреть.

– Двинули.

Когда добрались до освещенных улиц, Стас уже с трудом наступал на ногу. Колено немилосердно хрустело, от пятки до затылка вставили стальной шипастый штырь, и, казалось, кто-то медленно поворачивал его из стороны в сторону. А иногда начинал вколачивать прямо в голову.

Шли долго – ни одного извозчика, вообще никого. Даже трактиры закрыты – после сегодняшних пожаров и заварушек хозяева благоразумно решили переждать. Выручка выручкой, но береженого боги берегут.

Наконец в темной арке глухо всхрапнуло, захрустел снег, и на улицу медленно выдвинулась лошадь, запряженная в извозчичьи сани.

Иван пронзительно свистнул и замахал рукой.

Загрузил друга, сел сам.

– Дык, а куда везти вас, господа хорошие? – повернулся извозчик.

Друзья переглянулись.

– А вези-ка нас на Измайловский остров, – глядя Стасу в глаза, скомандовал Иван.

Стас молча кивнул.

– Кудо-о-ой? На чертов остров? – вскинулся извозчик. – Ни в жисть не поеду!

Иван вытянул руку, сосредоточенно поводил пальцами. В воздухе повисла голубая капля. Чуть нырнула, поплыла и зависла у мужика над правым плечом.

– Отвезешь – твоя. На неделю, а то и дольше. Как ехать будем.

– Дак… Эта! Я ж это, завсегда! – Мужик засуетился, подобрал вожжи и звонко щелкнул кнутом. – Пошла, родимая!

Мужик знал дело – полозья свистели, сани шли ровно и ходко, извозчик только чуть трогал вожжи, когда надо было объехать выбоину или смерзшиеся глыбы, непонятно как оказавшиеся на дороге. Мчались по Садовому, свернули к Мертвой площади, где так и стояли оплавленные, с раззявленными провалами, здания старых вокзалов. Здесь извозчик подобрался, зачмокал-загукал, и – сани пронеслись мимо нехорошего места, ушли в темные улицы.

Мужик обернулся:

– Только, таво, господа хорошие, я вас у ворот высажу, а внутря не поеду, не невольте вы меня!

– Не поедешь, ты нас туда доставь, – успокоил его Стас.

Ногу все еще дергало, но уже не так сильно. Нагнувшись, он потихоньку растирал колено и беззвучно матерился. Решил молодость вспомнить, старый дурак. Еще бы колесом прошелся да вприсядку сплясал. Нога долго терпела, но такого издевательства не выдержала. Через теплые штаны колено прощупывалось плохо, но, похоже, начинало опухать.

Ох, как некстати.

«А когда такое кстати бывает?» – спросил он себя.

Вот то-то и оно.

Во время События вокруг Измайловского острова землю подняло да расшвыряло, полезла на берег пруда какая-то неимоверная дрянь, но долго не протянула и издохла, оставив на берегу черные щупальца, которые воняли так, что не спасали даже пропитанные уксусом повязки, которыми заматывали рот и нос. Во всяком случае, так рассказывали старожилы. Стас специально порылся при первой возможности в отчетах – не врали.

Образовавшиеся провалы и рвы заполнила черная вода, в которой не выживало ничего, кроме какой-то непонятной черной рыбешки с острым раздвоенным хвостом и гроздьями крохотных глаз на прозрачных стебельках. Рыб этих не ели даже местные кошки, которые тем не менее охотились на них с маниакальным упорством.

Кошки пришли на остров вместе со служащими Особого приказа Патриархии и быстро стали объектом поклонения местных жителей. Заполучить котенка от кошки «с острова» считалось величайшей удачей, кошек холили, лелеяли и слегка побаивались.

А молчаливых мужиков в черном просто боялись до судорог, хотя за все время существования Приказа ни одного столкновения с ними у островитян не было.

Прибывшие быстро привели в порядок основательно обветшавший собор Пресвятой Богородицы, обжили вросшее в землю здание, в котором в какие-то совсем древние времена, говорят, была богадельня для увечных воинов, и устроили там… что они там устроили, точно никто не знал, но слухи ходили самые жуткие. Стас считал, что их охотно распускают сами приказные дьяки. Чтоб лишних глаз не было.

Полозья прошуршали по мосту.

Извозчик ежился, поводил плечами – неуютно ему было от нависающей громады Мостовой башни, от молчаливой мощной силы, что исходила от высокой стены из почерневшего кирпича, от беззвездного ночного неба.

Не по себе ему было, и бедолага очень хотел побыстрее избавиться от седоков.

Остановились перед воротами.

– Посиди, Стас, я сейчас. – Иван метнулся к воротам, заколотил в холодное, стянутое темным железом дерево. При его приближении по железным полосам пробежала полоска синеватого огня и пропала.

В левой створке отворилась неприметная калитка, из нее выглянул человек в черном полушубке. Знакомый голос окликнул:

– Иван Николаич, ты чего грохочешь? Тащи болезного, идем.

Извозчичьи сани исчезли за мостом с такой скоростью, будто в них запрягли бегового рысака.

А друзья похромали к воротам. Стас все так же тяжело опирался на трость, но ногу дергало чуть меньше. Прилечь бы, и совсем хорошо будет. Но что-то ему подсказывало, что сделать это он сможет нескоро.

Захлопнулась калитка, Владимир – Круглов, кажется, вспомнил Иван – поманил их за собой.

– Идемте, отец Сергий уже ждет.

– Стас, ты чуешь? – тихо спросил Иван.

Хромой лишь молча кивнул.

Он почувствовал, как только закрылась калитка, что его окружила глубокая спокойная сила. Она разлилась в ночной тишине, поднималась к небу, накрывая остров невидимым покровом.

Сила очень древняя, поднимающаяся из глубин Земли, чуткая и мягкая – страшноватой мягкостью медвежьей лапы.

– Идем, Стас Григорьич, сейчас и ноге твоей облегчение сделаем.

* * *

– Ну? Что? – подался к столу полковник Левшов.

Несмотря на позднее время, полковник был бодр и возбужден, ни следа прежней апатии. Бодрость его была лихорадочной, нервической, глаза полковника блестели так, что любой полицейский заподозрил бы господина Левшова в употреблении чего-то из богатого арсенала модных среди столичной богемы бодрящих снадобий.

Над столом колыхалась голубовато-прозрачная сфера. Она плавала в воздухе, меняя размер, темнея то с одной, то с другой стороны. Временами из нее вырывались облачка оранжевой взвеси, их простреливали зеленоватые молнии-нити, которые, ветвясь, окружали, поглощали облака и снова прятались в подрагивающую, словно медуза, сферу.

Левшов умолк, неотрывно глядя на сферу, она гипнотизировала, не давала отвести взгляд, и полковник так и застыл в неудобной позе.

В комнате находился еще один человек, к которому и был обращен возглас полковника. Человек в черном неторопливо ходил вокруг стола, сунув руки в карманы свободных брюк. Комната плавала в тенях, которые казались лишь гуще от неяркого света ламп, расставленных по углам. Казалось, тени следуют за человеком, текут, поглаживают спину, ласково касаются лица. От этого человек выглядел размытым, неотчетливым. Он был, и его словно не было. Он то почти полностью проявлялся-проступал в комнате, то почти исчезал, укутанный тенью.

Остановившись, человек в тенях присмотрелся к сфере, протянул руку, дотронулся до зеленой молнии. Потрескивая, она коснулась его пальцев и со щелчком отпрыгнула. Человек, однако, не обратил на это никакого внимания, лишь потер указательный палец о большой и, склонив голову к левому плечу, задумался.

– Смотрите, как меняется рисунок, – он нежно коснулся сферы, и та отозвалась, потянулась к руке и теперь напоминала большую, чуть сплюснутую каплю.

Танцевали тени, неслышно ходил вокруг стола человек. Он, что-то напевая, касался сферы, и та наливалась синим, выстреливала все новые светящиеся облачка, их обвивали и пожирали молнии-щупальца, а в верхней части «капли» собиралось кроваво-красное пятно. Проявлялись и ползли вверх, к пятну, темные прожилки, напоминающие вены. Одни застывали, так и не добравшись до верха, другие вливались в кровавую кляксу, будто впрыскивали какое-то ведьминское снадобье.

– Вот! Вот здесь! – человек показал Левшову на участок, где две длинные прямые линии, пересекая прожилки, медленно, но неуклонно ползли к пятну.

– Вы скажете наконец, что это значит? – не выдержав, рявкнул полковник.

Человек смерил его взглядом, и Левшов непроизвольно вжался в кресло.

– Это значит, дорогой полковник, что в игре появились новые персоны, которых раньше не было. Либо возросла роль тех, кого мы не принимали во внимание. Вот они, видите?

Он указал ухоженным пальцем на ползущие к пятну линии. Те уже пересекли несколько ветвистых прожилок, и они распались коричневатыми хлопьями, осели в «брюхе» «капли».

– Вот это значит, что кого-то новые игроки уже вывели из строя навсегда.

– Так какого же черта я об этом узнаю только сейчас? – Левшов был взбешен настолько, что забыл обо всем. Он вылетел из кресла и подскочил к хозяину комнаты.

Тени за спиной безымянного человека вскипели, вздыбились, но полковник не обращал на это внимания.

Левшов до смерти боялся человека в тенях и поэтому хамил. Хозяин уютного особняка, в глубине которого пряталась комната со столом в центре, прекрасно это знал.

Пускай. Полковник был нужен. Пока нужен. А быть может, и потом понадобится.

Тени многое говорили ему.

Сейчас они тревожились, тревожилась и сфера, которую он вызвал и за которой внимательно сейчас наблюдал.

Линии и облачка таинственных сил менялись, их уже не получалось контролировать, появлялись новые силы, возникали из ниоткуда, и такого раньше не случалось.

Он всмотрелся пристальнее, будя в себе нечеловеческое зрение, полученное в жутком месте, в выжженных тремя разными солнцами развалинах среди степи. Там он впустил в себя тени – только так можно было избавиться от всепроникающего света голубого солнца. И от лучей красного.

Но черное! Черное солнце манило, оно обещало такое… Для этого не было слов в любом человеческом языке, но оно показывало. Образы поступали в сознание, и от этих видений человек трясся в экстазе. Он жаждал того, что обещало черное солнце, и получил все то, что оно обещало.

Достаточно было продолжать впускать в себя тени.

Человек не сомневался ни единого мгновения.

Теперь он хотел большего. Тени объяснили ему, что нужно делать. Здесь, в этом мире, должен был воплотиться Гость.

Посланник черного солнца. Тот, кто навсегда изменит этот мир, вырвет его из хрупкого равновесия, в котором тот застыл, пронзенный плоскостями и сферами других реальностей, и превратит в свои, только свои владения. И будет старательно растить, превращая в крепость, из которой его легионы начнут победное шествие, захватывая все новые и новые миры и реальности. Пока все Мироздание не подчинится ему.

Пока черное солнце не поглотит всё.

И ему будут нужны приближенные.

Нет, не слуги. А те, кто станет его опорой. Его верными и преданными вассалами.

Но верные слуги тоже нужны.

И один из них – этот хамящий от страха полковник.

Что ж. Он полезен.

– Эти линии меня тревожат, – нежно касаясь сферы, обратил внимание Левшова человек черного солнца, – они означают, что против нас выступили очень серьезные силы. И они действуют куда активнее, чем когда бы то ни было.

– Кто они и как можно их найти? – Левшов был профессионалом и практиком до мозга костей. И никогда не паниковал. Во всяком случае, на людях. Если появлялась проблема, то прежде всего он думал о том, как ее решить.

– Увы, не все так просто, – тени клубились, сфера играла красками, а линии все ползли, – силы не называют точных имен. Они показывают варианты, пророчествуют, намекают. А выводы должны делать мы сами. Давайте думать. Могу сказать одно – движение этих линий означает, что не меньше двух человек могут очень серьезно повлиять на нашу комбинацию. И этих людей пока никто из вас всерьез не принимает в расчет. Думайте, думайте, полковник, кто это может быть.

* * *

Низкие потолки в древних, по подоконники ушедших в землю постройках заставляли непроизвольно пригибаться, каменные полы были истерты ногами давно ушедших из этого мира людей, редкие свечи давали ровно столько света, чтобы не шарить руками в темноте. Однако дышалось здесь неожиданно легко.

Друзья с любопытством посматривали по сторонам – слышали и знали они об Особом приказе предостаточно, но внутри оказались впервые.

Скрипнула дверь, в коридор неспешно вышел высокий, очень прямой человек в черной рясе. Иван обратил внимание, что на нем не было никаких знаков сана, лишь простой крест темного дерева на шнурке. Монах поманил их.

– Что с тобой, сын мой? – в голосе монаха прозвучала искренняя тревога, когда он обратил внимание на хромоту Стаса. А у того нога вновь решила напомнить о себе.

Хромой только поморщился, и за него ответил Иван:

– Давние раны, а сегодня немало пришлось походить, да еще и покувыркаться решил почтенный Стас Григорьевич.

– Это он зря, зря, – в голосе монаха чувствовалась затаенная усмешка.

Впрочем, он тут же стал серьезным и приказал дьяку:

– Попроси Валерия Павловича побыстрее заглянуть.

За дверью оказался вытянутый в длину зал, дальний конец которого терялся в глубоких тенях. Сводчатый потолок поддерживали колонны зеленого с коричневатыми прожилками камня, увитые мастерски вырезанными ветвями с продолговатыми нежными листьями.

– Садитесь, – показал монах на низкую широкую лавку с прислоненными к спинке подушками, – вытяните ногу, сейчас придет Валерий Павлович, и вам сразу станет легче. А пока давайте поговорим, – он хлопнул в ладоши, потер ладонью о ладонь, – час уже поздний, но времени у нас почти нет.

Иван молча бросил на стол перетянутые бечевкой бумаги.

Монах развязал сверток, бумаги разлетелись по столу. Листы разного размера, старые, пожелтевшие, маленькие серые квитанции, напечатанные на машинке справки, протоколы.

Иван сразу отложил в сторону тетрадь в синем переплете, и все трое начали просматривать бумаги.

В дверь постучали. Так стучит тот, кто имеет на это право. И тут же дверь распахнулась, невысокий коренастый человек в коричневом костюме-тройке быстро осмотрел зал и уверенно направился к Стасу.

На ходу кивнул монаху и Ивану.

– Отец Сергий, доброго вечера.

Протянул руку Стасу.

– Валерий Павлович. Здешний врач.

Кивнул на вытянутую ногу бывшего порубежника:

– Давно?

– Часа три как дергать начало.

– Понятно.

Не только врачом был этот человек в хорошем костюме. Приказав расслабиться и не отвлекаться от разбора бумаг, он присел и положил широкие ладони на больную ногу. В колено сразу же пошли теплые успокаивающие волны.

«Так это и есть отец Сергий, – думал Иван, – надо же…» Он представлял человека, который много лет железной рукой управлял Особым приказом, совершенно другим. А сейчас понял, что даже и не знает теперь, каким именно. От Сергия исходила непоколебимая уверенность в том, что он делает, каждый жест, каждое сказанное глубоким мелодичным голосом слово убеждали собеседника в том, что перед ним человек, которого стоит слушать.

Резкими уверенными движениями Сергий раскладывал бумаги, быстро просматривал, сортировал. Какие-то сразу отдавал Ивану, другие – Стасу, некоторые откладывал в стопку перед собой.

– Эти купца и Говоруна не касаются, их потом смотреть будем, – объяснил он, заметив вопросительный взгляд Ивана, – глубоко копал этот Загорцев, и очень интересно, зачем это ему понадобилось.

«Увидим мы еще эти бумаги или они потихоньку осядут в архивах Особого приказа?» – подумал Иван. Но встретил улыбку отца Сергия и понял, что тот видит его насквозь и предугадывает каждый вопрос. Да уж! Такого человека лучше иметь в союзниках.

Отодвинув в сторону стопку, не касающуюся Говоруна, Сергий разложил оставшиеся документы, глянул на Ивана и Стаса.

– Ну как? Что-то поняли?

– Бумаги разнородные. Тут и копии счетов, и какие-то записки, и вырезки из газет, – Иван продолжал раскладывать бумажный пасьянс на столе, – такое впечатление, что Загорцев изучал всю жизнь Говоруна за последние лет пять.

– И не просто изучал. Он искал какие-то закономерности, Вот, смотрите, тут он выписывает, какие клубы посещал Говорун, с кем там имел контакты, – добавил Стас, – эти данные лейтенант полиции просто так получить не может, если только они не касаются человека, дело которого он ведет. А Говоруна, насколько я знаю, официально ни в чем не обвиняли.

Сергий молча кивнул, а потом начал выкладывать в центр стола один за другим сероватые плотные листы. На таких обычно выписывали купчие.

Это они и были.

Валерий Павлович, покряхтывая, поднялся, буднично сказал:

– Все, можете снова прыгать и кувыркаться. Потом, правда, снова ко мне прихромаете, – и, коротко поклонившись, вышел.

Стас удивленно сгибал и разгибал ногу. Боль прошла, словно ее и не было.

– Володя, карту поподробнее, – попрощавшись с врачом, попросил инока отец Сергий.

Откуда добыл карту инок, непонятно; наверное, все это время держал ее наготове. Или наколдовал из воздуха? Во всяком случае, на столе она появилась, как только Сергий договорил последнее слово. Так показалось Стасу.

Начальник Особого приказа расстелил карту, наклонился над ней, и тут Стас окончательно понял, что не давало ему покоя все это время.

Манера держаться отца Сергия.

Ох и непрост был смиренный монах!

Интересно, где он обучился такому быстрому и точному чтению карты, этой характерной командной манере окидывать ее поначалу одним взглядом, чтобы оценить масштаб, прикинуть важнейшие направления движения войск, возможные узлы обороны и учесть массу других мелочей, на которые обычный человек, разыскивающий улицу, даже не обратит внимания?

Сергий расправил серые листы купчих, выдвинул неприметный ящичек стола, достал карандаш.

Видимо, адреса он уже запомнил. Короткими точными движениями он обводил на карте маленькие кружки. Закончив, выпрямился, кивнул друзьям:

– Смотрите. Что видите?

На севере Москвы – шесть черных точек. Словно кто выстрелил дробью. Стас всмотрелся – подробнейшая карта, четко обозначен каждый дом, а кое-где и отдельные постройки. Потому и края листа свешивались почти до пола.

– Вижу шесть домов поблизости друг от друга, ну это и так понятно, – пожал плечами Стас. – Хотя…

Он присмотрелся, протянул руку, монах молча вложил в нее карандаш. Стас соединил пять точек. Шестая – в центре. Черный, недобро глядящий в темноту зрачок.

Монах кивнул.

– Кто хозяева, как связаны? – Стас чувствовал, как забытые, казалось бы, ощущения снова встают в полный рост. Он словно вернулся в те дни, когда Старшой так же раскладывал перед ним карту и они вместе, склонившись над ней, определяли судьбу тех, кто пока что были только точками на бумаге.

Не дожидаясь разрешения или ответа, он взял купчие. Просмотрел, хмыкнул, передал Ивану.

Ничего не говорящие фамилии. Иван начал вчитываться. Все шесть купчих на добротные деревянные усадебки с жилым домом, хозяйственными постройками, крепкими заборами, все подробно, как и положено, перечислено.

– Кто такие, не знаю, но все оформлены у одного стряпчего, – высказал предположение Иван.

– А еще это отличный оборонительный рубеж, – Стас показал карандашом, – смотри, все выходят на углы улиц и переулков, мимо не пройдешь, везде сторожки, а то и башенки рядом с воротами, сажай охрану какую угодно. А центральная постройка, которую они прикрывают, стоит в середине двора, что необычно. С какой стороны ни начнешь атаковать – надо по открытому пространству идти.

– Я думаю, если на месте посмотреть, то и обереги всякие найдем, и дозорных, – оглаживая бороду, добавил отец Сергий.

Они обсуждали расположение построек, возможные пути подхода, варианты слежки, но понимали, что пора задать главный вопрос, от ответа на который зависело все: «Что находится в доме посреди двора?»

Глава 13

Время собирать верных

Разошлись до рассвета. Небо было высокое, черное и холодное. До света еще далеко, но все ощущали, что ночь уже на излете. Отчего-то очень остро чувствовалось, как быстро уходит время.

Бесшумно проходили мимо иноки, говорили чуть слышно, в голосах чувствовалось напряжение. Сообщения в Приказ начали поступать еще с полуночи, и к утру их становилось все больше и больше.

Некоторые гонцы подходили к Сергию, что-то говорили, монах выслушивал и отпускал молчаливым кивком. Стасу с Иваном владыка ничего не говорил, а друзья единодушно решили его не спрашивать. Будет нужно – тогда и скажет.

Лишь раз, когда где-то вдалеке глухо бухнуло и метнулся по стене оранжевый сполох, оба посмотрели на Сергия, но тот лишь передал им очередную бумагу.

Сейчас Сергий молча стоял чуть поодаль. Поднялся вместе со Стасом и Иваном, когда те взмолились о перерыве – им хотелось выйти покурить. Смотрел монах неодобрительно, но место для курения, как ни странно, в Приказе нашлось – крохотный пятачок на задворках длинного здания бывшей богадельни. Через три-четыре минуты он объявил:

– Подымили – и будет, – облачко дыма растаяло в морозном воздухе, – утро вечера мудренее. Сейчас вам покажут комнату, вздремнете, а поутру думать будем, что да как делать.

– Не время спать-то, отче, – потер глаза Иван. Его переполняли усталость и лихорадочное напряжение, которое все не удавалось скинуть, хотя обычно он вгонял себя в рабочее состояние хорошо отработанными практиками, часть которых подсмотрел, другим учился целенаправленно, а до чего-то и сам додумался.

А сейчас его не отпускало, хоть ты тресни. Ему казалось, что мир вокруг стал елочной игрушкой и качается на длинной тонкой нитке. Качается все сильнее, и вот-вот оболочка разлетится на миллион разноцветных осколков, и откроется что-то ужасающее и безысходное. От такого предчувствия хотелось выть. В городе творилось нечто невообразимое… Надо куда-то бежать, что-то делать. Но что, куда?.. Давила тревога за друзей – что с Сибиряком, что со Старшим? Что с Шаманом и Ниулой?

Отчего-то сейчас он понял, насколько небезразличен ему старый Шаман, о котором он и не вспоминал много лет. Старательно не вспоминал – наконец признался он сам себе. И насколько запала ему в душу странная, очень опасная девица, которую он и видел-то всего один раз.

Сергий сделал шаг, положил руки друзьям на плечи, и оба они ощутили мягкую сильную тяжесть. От Сергия исходили сила и мощь, какую им еще не приходилось ощущать. И непоколебимая уверенность в своей правоте.

И грусть.

И затаенная тревога, которую монах обуздывал и тоже направлял в дело.

– Идите и отдохните хотя бы пару часов, чада, – он легонько подтолкнул их к двери. – Вы мужи опытные, сами знаете, что от уставшего и дерганого бойца толку чуть. К тому же, – он хмыкнул в бороду, – жду я поутру гостей, которые, мыслю я, поведают нам много интересного.

Внезапно Иван понял, что нестерпимо хочет спать и никакая тревога этому уже не помешает. На пороге он оглянулся.

Сергий медленно шел по тропке, что вела к темной громаде храма.

В храме, чуть скрипнув, отворилась тяжелая дверь. В темноту плеснул теплый оранжевый свет, донеслось едва слышное пение.

Мало кто спал в эту ночь в Особом приказе.

* * *

Человек в черном пальто, больше похожем на шинель, улыбался. Моргра вилась вокруг, ждала, когда ей разрешат делать то, ради чего она жила, – высасывать жизни, напитывать себя страхом, уничтожать, превращать все вокруг в первозданный хаос.

Человек откинул со лба прядь темных волос, размял кисти рук и запел. Дверь перед ним заиндевела, пошла трещинами, он подошел и коротко постучал.

Дверь была хорошая, надежная. Железная, да к тому же заговоренная.

Могамба серьезно относился к своей безопасности, и попасть к нему мог только тот, кого он хотел видеть.

Во всяком случае, он так думал.

«Племяннички» Могамбы тоже были парнями серьезными и потому продержались несколько дольше, чем рассчитывал человек в шинели, что заставило его, навевающего стужу, удивленно приподнять бровь.

Первого охранника моргра растерзала сразу и обиженно закричала – слишком быстро закончился жаркий красный фонтан, слишком быстро покрылось ледяной коркой подрагивающее нежно-фиолетовое мясо.

Двое оставшихся не стали ввязываться в безнадежный бой, а бросились вверх по лестнице, по дороге опрокидывая изящные столики, стоявшие на круглой площадке между пролетами, срывая со стены ритуальное оружие и призывая духов-союзников, которых им подарил Могамба.

Моргра прыгала по перилам, короткими движениями отбивала копья и тяжелые кинжалы и кричала – теперь уже от радости.

Человек в шинели искал, стоя в центре круглого, похожего на барабан, зала. Искал Могамбу.

Колдун не прятался.

Он выжидал и собирал силы. Он хладнокровно жертвовал своими учениками и телохранителями, собирая духов, оживляя давно заготовленные ловушки. Он уже знал, где его противник, и готовился нанести удар.

Моргра настигла беглецов на площадке второго этажа и в длинном прыжке перерезала острым кончиком хвоста горло тому, кто стоял ближе.

«Племянник», которого Стас точно узнал бы, забулькал-засвистел, пытаясь зажать рану, остановить темные фонтанчики. Он не успел еще сползти на пол, а моргра уже полосовала его напарника, выдирая клочья плоти.

Моргра была счастлива и надеялась, что человек в черном не скоро прикажет ей остановиться.

Его она тоже хотела бы убить, но хозяин – истинный Хозяин – приказал пока слушаться и делать все, что ей скажут. А Хозяина она боялась по-настоящему. Она знала, что ножи, которыми он жонглирует, это совсем не ножи. Она знала, что это такое, и от этого ей становилось сладко и очень, очень страшно.

Ученики и телохранители погибли напрасно – Могамба зря на них полагался. Он не успел сделать ничего.

Когда Могамба подумал, что надо хотя бы предупредить других знающих, было уже слишком поздно.

По стенам его спальни, по леопардовой шкуре, доставшейся ему от далеких предков, побежал морозный узор, покрыл черную кожу, залез в горло и там взорвался миллионом невыносимо острых игл.

В это же время Хасан с пятью ближними верными осторожно подбирался к дому Володи Сибиряка.

Почему его прозвали Сибиряком, никто уже и не помнил, а сам Володя вносить ясность не спешил. Да и вообще, человеком он был скрытным, и потому Хасан его слегка опасался. Сам он всегда старался держать все свои дела в тени и знать о других все. То, что он за все эти годы почти ничего не узнал о делах конкурента, его раздражало.

Но и внушало опасливое уважение.

Сегодня пришла пора уничтожить причину опасения.

Хасан дал команду и сосредоточился.

Двое бережно взяли его под руки – Песчаник завыл и обмяк. Ушел в те пространства, где его ждали, чтобы совершить обещанное. Желтая пустыня понеслась перед глазами, встал черный вихрь джинна, и Хасан шепнул освобождающее слово.

Одновременно с этим двое его людей обстреляли ухоженный бревенчатый дом Сибиряка из недавно купленных гранатометов. Третий, чуть подождав, полоснул по выбегающим фигурам из древнего автомата, который хранили как раз для такого случая – патронов к нему было немного.

И тут над разгорающимся пожарищем взметнулась воронка смерча, засасывающая в себя все и всех. С длинным тяжелым всхлипом-вздохом Хасан вернулся в себя, после чего нападающие скрылись в темных переулках, все так же бережно поддерживая Песчаника под руки.

* * *

Хацкий метался по Москве.

Пропажа агентов – ах черт, как не вовремя. Майор понимал, что они, скорее всего, убиты. И бумаги, бумаги Загорцева… Вероятно, сгорели! Наверняка там было немало интересного. Но сейчас это уже было не важным. Гость стучал в виски, все вокруг виделось через красноватую дымку, майор не мог сидеть на месте, тело лихорадочно требовало движения. «Пора, пора!» – раздавалось в голове, и майор мчался, уже не скрываясь, к дому, который давно наметил первой целью.

В квартиру постучал коротко, властно, ему открыл заспанный денщик и не успел ничего ни сказать, ни понять. Коротким движением майор воткнул ему в глаз длинный тонкий кинжал, придержал падающее тело и прошел в квартиру начальника столичной полиции. Обереги, призванные защищать начальника, уже сработали, но майор лишь мотнул головой, отгоняя навалившееся жжение.

Гость не обманул, теперь Хацкий был под защитой иных сил – темных и страшных, но до чего же могущественных!

В спальне послышалось шевеление, что-то тяжело упало, и майор вошел туда, доставая пистолет.

Два раза выстрелил в волосатую широкую грудь под распахнувшимся халатом, посмотрел в раззявленный рот, выстрелил еще раз, в голову.

Сегодня ночью надо было сделать очень многое.

* * *

Город не спал.

Засветились бело-голубым светом окна давно заброшенных, покрывшихся стеклисто-слизистым налетом зданий, тянувшихся вокруг Октябрьской площади. Заметались по ним ломаные тени, пополз белый дым, от которого мертвел и похрустывал воздух. Немногочисленные извозчики, поджидавшие случайных седоков, в ужасе нахлестывали лошадей, пытаясь уйти от неведомой напасти. Те, кому это удалось, потом годами рассказывали о нечеловеческих криках, которые слышали позади. Ни один из них не оглянулся, чтобы посмотреть, что там происходит.

По пустым подъездам ходили плакунцы, стучали в двери квартир, бились в окна домов, дети залезали под кровати, а взрослые, трясясь от ужаса, творили крестные знамения и обереги.

Кому-то помогло.

Другие не выдерживали голосов в голове и того, что видели в окнах, и распахивали двери.

Белые седоки поворачивали пустоглазые лица к застывшим попутчикам и улыбались. И долго в ночи мчались лошади, не в силах убежать от того, что ехало в санях.

Сходили с ума ведуны и слухачи, кричали в колыбелях малые дети – все те, кто мог видеть и чувствовать то, что происходит за границами привычной повседневной Яви. Город казался им наливающейся зеленоватым гнилостным светом полусферой, к которой из невыразимо далеких глубин, откуда-то из-за пределов Мироздания приближалось нечто.

Нечто, что навсегда изменит мир, в котором не будет места жизни.

За полночь пошел снег.

Густые хлопья медленно плыли сквозь черное безветрие, милосердно укрывая обезумевший город.

* * *

Оба проснулись одновременно.

В комнате было приятно находиться – свежо, пахло чистым снегом и теплым хлебом, за окнами падали на снег красные лучи зимнего рассвета и светлело небо.

Снаружи послышались голоса, хлопнула дверь, захрустел снег под сапогами, звякнуло железо.

Голоса были встревоженные, и Стас с Иваном одновременно слетели с постелей, в мгновение ока натянули одежду и, на ходу всовывая руки в рукава полушубков, заторопились к выходу.

– Вот это да, – присвистнул Иван.

По хорошо расчищенной дорожке к входу в Приказ шел Шаман. За ним, отстав на полшага, следовала Ниула. От ворот бежал за ними инок с коротким палашом, видимо, охранявший вход; от храма, взрывая снег, спешили еще двое вооруженных, и пара молодцев с оружием на изготовку осторожно подбиралась к дорожке с двух сторон.

– Стойте! Это мои гости! – раскатился в воздухе зычный голос отца Сергия. Он отодвинул друзей и неторопливо двинулся навстречу прибывшим.

Подойдя ближе, Шаман вежливо поклонился, и Ниула повторила его поклон. Распрямляясь, она цепко огляделась по сторонам, увидела Ивана и чему-то едва уловимо улыбнулась.

А его словно обожгло этим взглядом темных непроницаемых глаз, в самой глубине которых плясало что-то такое, от чего полыхнуло внутри и стало невыносимо жарко даже на морозе.

– Проходите, вас проводят, – сделал приглашающий жест Сергий, дождался, когда за гостями закроется дверь, и подозвал одного из иноков. – Стрелой к порубежникам. Передай, что я прошу приехать как можно скорее, и скажи: отец Сергий просит поставить под ружье всех. Не сегодня завтра придется повоевать. Всерьез повоевать.

Молча поклонившись, инок исчез.

– Идемте, чада, готовиться будем.

– К чему, отец? – зачем-то спросил Стас. Он и так понимал, но вопрос вырвался сам собой.

– К битве, чадо, к битве со злом, – похлопал его по груди Сергий.

Собрались в том же зале, что и ночью. Карта все еще лежала на столе, и Сергий развернул ее так, чтобы было видно всем.

Посмотрел исподлобья на Шамана.

– И к чему этот спектакль? – он говорил с Шаманом, как со старым знакомым, так что Иван сделал себе зарубочку. Очень интересно, что и когда свело их вместе и что Якут для Приказа делал. Конечно же, были у Якута и Сергия общие дела – в этом Иван не сомневался.

– Время дорого. Надо было сразу к тебе, – отозвался Якут. Смотрел он при этом почему-то на Ивана. Увидел, что тот поймал его взгляд, и улыбнулся.

– Думаешь, это оно? – спросил монах.

– Не думаю. Знаю, – ответил Якут.

Сергий как-то сжался и словно бы усох и постарел. Жестче сделались морщины вокруг носа и глаз. Пусть на миг, но дрогнула рука на простом деревянном посохе, и только сейчас Стас понял, насколько стар этот человек. И сколько ему приходится нести на старых, хоть и мощных до сих пор плечах.

– Он идет из мира в мир, и ведет его дитя. Невинное дитя приводит Его и дает руку, ведя в мир. И Он пожирает дитя и близких его, и растет, заполняя мир собой и покоряя его, пока не станет мир Единым и не будет исполнять волю Его. И, заполнив мир, оставляет его слугам своим, и срывает его с Древа Мироздания, словно гнилой плод, и бросает в Черную Кладку, где, подобные мерзкой икре древнего чудовища, копятся, источая в Великое Пространство смрад, покоренные Им миры. Те миры полны жизни, которая хуже всякой смерти, и не жизни уже, а непрерывного ужаса, из которого нельзя сбежать в другие миры и рождения.

Якут говорил нараспев, полуприкрыв глаза. Он был словно не здесь, в зале осталось только его тело, а сам он ушел туда, где рождались эти жуткие слова.

– И увидев, что полна Черная Кладка и переродились миры Его, прорвет Пришедший пелену, что удерживает те миры, и бросит неисчислимые полчища слуг своих и рабов своих, для которых нет уже ни жизни, ни смерти, а лишь воля Его, и пройдут они по Великому Пространству, срубая Древа Мирозданий, и разрушат они Звездный Тракт, что соединяет Древа, – голос Ниулы был густым, тягучим, от него перехватывало дыхание. Она говорила без всякого акцента, но отчего-то слова ее звучали так, будто всю жизнь девушка разговаривала на каком-то другом, очень древнем языке, и сейчас пыталась передать древние звуки и смыслы словами куда более молодых и глупых еще существ.

Ниула замолчала.

Наступила тишина.

– Впервые я слышу пророчество в таком полном виде, – слова Сергия тяжело падали в тишину, – хотя слышал его не раз от тех, кто умеет слушать то, что другим неведомо. Думаешь, это Его хотят воплотить здесь?

Якут стоял, перекатываясь с пятки на носок.

– Это ты услышал, монах. – Он снова заговорил, прикрыв глаза: – И там, где будет Он, будет стужа, будет холод, и не сможет человек вздохнуть, ибо замерзнет дыхание в теле его и льдом обратится кровь в жилах его. Они уже здесь, монах.

Сергий молчал и смотрел в лицо Якуту. Заговорил осторожно, словно нащупывая каждое слово:

– Мы собирали это пророчество много лет. Искали его обрывки повсюду. Расспрашивали и тебя. Помнишь, когда ты вернулся из волжских степей? Сегодня ты говоришь много больше. Гораздо яснее. И от этого сердце мое неспокойно. Кто же ты, знающий столько, но молчавший все эти годы?

Шаман выдержал взгляд. Смотрел спокойно, как человек, совесть которого чиста перед силами всех миров.

– Я твой друг. И его, – он указал на Ивана. – И твой, – кивнул он Стасу. – Все мы хотим одного. Чтобы Гость не воплотился. Поэтому мы здесь.

Пророчества, гибель Мировых Древ… Звездный Тракт… Иван мотнул головой. Голова кружилась, неясные видения, которые лишь изредка мелькали перед ним в шаманских путешествиях, обретали имена и от этого проступали яснее. И от такой картины замирало сердце. Но негоже пускать эмоции в разгул.

Он откашлялся и сказал:

– Время. Вы говорили о том, что времени почти нет. Скажите нам, что делать?

Сергий встряхнулся, словно сбрасывая с себя чары. А Ниула, которая замолчала, произнеся последнее слово пророчества, лишь глядела на него темными глазами и улыбалась едва заметной, чуть кривоватой, похожей на ухмылку, улыбкой. И от этого было очень не по себе.

Тяжело опираясь на посох, монах встал.

– Время собирать верных.

В дверь резко и коротко постучали.

* * *

Старшой слушал молча.

Его не удивило присутствие Якута и Ниулы. Стаса с Иваном он просто сгреб в объятья, выдохнул: «Живы!» – и пошел к столу. Сергию коротко поклонился и, опершись руками о стол, уставился на карту.

С другой стороны стола стоял Сергий. Иван снова подумал, что совсем не удивится, если узнает, что эти двое не в первый раз вот так, вместе, стоят над картой.

Старшой кивнул Стасу, и тот присоединился к ним. Втроем они снова разглядывали бумаги Загорцева, оценивали расположение домов.

Приказ стремительно превращался в штаб войсковой операции. Иноки в черных полушубках, принося с собой запах мороза и свежего снега, коротко докладывали о происходящем в городе.

Прибыл гонец от городской полиции – начальник убит, заместитель сошел с ума, увидев в ночи что-то, что полностью выжгло его разум.

Убиты многие начальники отделов, некоторые вместе с семьями.

Служба Охраны затворила все ворота Кремля, опустила глухую защиту в Верхнем и Нижнем мирах. Якобы отдан приказ стрелять на поражение в любого, кто подойдет ближе чем на сто метров к любому проходу.

Дружина городского гарнизона забаррикадировалась в казармах, откуда высылала усиленные патрули, но подчиниться приказам Службы Охраны отказалась. Начальник гарнизона пропал, его заместители пытаются наладить взаимодействие с городской полицией и порубежниками.

Не успел гонец все это выложить, как доложили о делегатах от Дружины.

Сергий командовал коротко, ясно и жестко.

Дружинникам велел сосредоточиться на охране городских границ. Полицейским приказал взять под охрану думу и мэрию. Правда, при этом хмыкнул, что пользы от этого немного, но приличия соблюдать надо. Услышав о запечатанном Кремле, нахмурился, но ничего не сказал.

Иван смотрел на происходящее и видел, как буквально на глазах неразбериха превращается в порядок, как проясняются линии движения, вырисовываются пути, которые можно использовать для победы, и, понимая это, чувствуя свою нужность, приходят в себя, оживают еще недавно растерянные, потерявшие опору люди.

Но что-то не давало Ивану покоя…

Улучив момент, он взял Шамана за локоть и отвел к окну.

– Дочь Столярова – то самое дитя?

Он до последнего не знал, о чем точно хочет спросить своего учителя. Вопрос сорвался с языка словно сам собой. И только тогда Иван понял, что это был именно тот, нужный вопрос. Именно это и беспокоило его, ворочалось внутри.

Якут молча кивнул.

Иван нагнулся к самому уху бывшего наставника.

– Убить не дам, понял?

Шаман только улыбнулся.

– Дурак ты, Ваня. Храбрый и добрый, но дурак.

Такого Иван не ожидал. Впервые за много лет он снова был зеленым юнцом, который с обидой и раздражением смотрел на хохочущего Шамана, не понимая, серьезно тот говорит или издевается.

А Шаман все улыбался. Всматривался в Ивана, словно чего-то искал.

«Собиратели. Вещи, о которых говорил Шаман. Его поиски. Темные места, в которых он бывал. Тесное знакомство с Сергием. Отличная осведомленность о Столярове…» – Иван напряженно связывал причины и следствия, выводя сложный узор реальности.

– Начало-таки доходить, – тихо проговорил Якут.

– Тогда, – Иван помолчал, – кто такой Столяров? Насколько он важен?

– Очень важен, Вань, – стал серьезным Якут, – настолько важен, что мы с Ниулой за ним присматриваем и оберегаем по мере сил. Вот, видишь, не уберегли все же. Я ошибся, старый дурак, не думал, что так рано начнется.

– Ты о пророчестве?

– Да, Вань, о нем. Это и не пророчество даже, на самом-то деле. Это скорее возможность будущего, которую увидели те, кто может. Видели ее многие, каждый – свой кусочек картины. Мы их искали и собирали. Много таких кусочков, они в цельную картину выстраиваются – значит, возможность эта яркая, значит, двигают ее могучие силы. А нам с тобой – им противостоять. До самой смерти. А может, и после.

– Столяров – он кто? Ты так и не сказал.

Шаман потрепал его по плечу.

– Не так это важно сейчас, Вань. Важно, чтоб они все целы остались.

Якут снова улыбнулся, проговорил, как что-то малозначительное:

– И за этим ты, Ваня, следи. Даже здесь желающих уничтожить это семейство хватает. Из самых благих побуждений.

И пошел обратно к столу.

– Собираемся! Всем подойти к столу, – раздался зычный голос Сергия.

Началось…

Глава 14

Темные коридоры

Маришке становилось все хуже. У нее ничего не болело, на нее никто не кричал, не бил, но иногда ей казалось, что лучше бы били.

Поначалу она плакала, не слезала у отца с рук, вжималась в него, не понимая, что происходит.

Ее пугали глухие каменные стены с проплавленными в камне символами, от одного взгляда на которые Столяров закаменел и больше старался на них не смотреть. Ей было жалко маму, за нее она боялась даже больше, чем за себя, потому что та стала совсем медленной и холодной, руки у нее сделались ледяными, и она не могла даже погладить Маришку по щеке. Девочка старалась согреть маму, но пальцы оставались все такими же ледяными и, кажется, становились все суше и тоньше.

Мама пыталась улыбаться и даже шутить, но Маришке от этого делалось только хуже.

Наконец мама не выдержала, легла на перину и отвернулась к стене.

Перины им дали хорошие. Хоть и постелили их прямо на полу, но холод от пола совсем не шел. Наоборот, снизу шло тепло, но оно было какое-то неправильное, и от этого девочке было не по себе. Она стала думать, что это в ней какая-то неправильность, поэтому она здесь, а с ней мама и папа.

Их хорошо кормили и давали мыться, папе только бриться не разрешили, и на щеках у него теперь тоже росла смешная клочковатая борода. Но за ними все время следили, и, как только папа вставал и шел за ширму, где были душ и туалет, к ним сразу входили два молчаливых человека с очень белой кожей и очень черными глазами и внимательно наблюдали, кто чем занят.

Маришка не знала, что они бы сделали, если бы папа решил на них напасть или сделать еще что-то… такое. Но почему-то чувствовала дикий страх, как только они открывали дверь.

Один раз пришел совсем страшный человек, увидев которого она закричала и зарылась в папину жилетку.

У этого человека не было лица. Вместо него плавали ужасные змеящиеся тени. Они окружали всю его фигуру, двигались вместе с ним, и из густых теней выступала то нога, то рука с гибкими длинными пальцами, то глаз и кусок щеки.

Он говорил с папой, из теней проступали тонкие, очень красные губы, Маришка слышала слова «окончательный лодочник», «жонглер», папа что-то говорил в ответ про какие-то «старшие сущности», красные губы тенями шептали: «Инициаторы давно здесь… Ты бессилен, наблюдающий».

Это было настолько жутко, что она не выдержала, заплакала и убежала в сон. Папа сначала позволял ей спать, а потом испугался и начал тормошить. Маришка проснулась, увидела, что мама так и лежит отвернувшись к стене, и заплакала еще сильнее.

Но потом стало еще хуже.

Она услышала шепот стен. Поначалу он был едва слышным, и Маришка просто зажимала ушки, ложилась рядом с мамой, и тогда шепот проходил. Но он делался все громче и становился горячим, как бывает, когда сильно болеешь, когда мама говорит, что лоб у тебя будто печка, и все вокруг лихорадочно яркое, от этого болят глаза, хочется спать, но не получается, и хочется вертеться, бежать, дрыгать ногами. И все это не проходит, пока мама не кладет на лоб холодную тряпицу, а потом губы чувствуют прохладную серебряную ложечку и на язык льется тягучее и сладкое.

Но никто не клал на лоб холодное полотенце. Мамина спина была каменно-равнодушной, мама ушла мыслями куда-то далеко, откуда Маришка совсем не могла ее дозваться, и это было так плохо, так плохо… И не было волшебной серебряной ложки со вкусной тянучкой.

Чуть легче становилось, когда она забиралась на колени к папе и он крепко обнимал ее, словно заворачивал в светящееся одеяло, тогда голоса стихали и проходила щекотка, от которой свербело в носу.

Но с каждым разом одеяло света становилось все тоньше и голоса пробивались сквозь него все легче.

А папино лицо заострялось, нос теперь напоминал клюв нахохлившейся птицы, торчал из бороды, и папа стал очень смешным, старым и неприятно жалким.

Маришка пробовала прогнать эту брезгливую жалость, не понимала, что это такое, – наверное, так на нее влияли знаки на стенах, которые теперь светились ночами, и девочка чувствовала, как наполняет ее этот свет.

Он был плохим и злым.

Но это был хоть какой-то свет. А живые тени, которые наполняли камеру, после того как приходил человек, говоривший папе злые слова, пугали еще сильнее, и она поневоле тянулась к этому свету.

И забывала о голосах, которые становились всё дружелюбнее.

Маришка стала спокойнее, но это спокойствие пугало отца, а спина мамы напрягалась, когда дочка подходила и гладила ее между лопаток.

Подходила она все реже.

Теперь она сидела, скрестив ноги, посреди комнаты и смотрела на светящиеся знаки.

Порой наклоняла голову к левому плечу, прислушивалась к чему-то и улыбалась открытой доброй улыбкой, какой умеют улыбаться только маленькие счастливые дети.

От этого Столяров плакал.

* * *

Стеклянный дед гостей не видел. Он лежал на своей койке. Или сидел, сдвинув ноги, потирал колени и молча жевал губами.

Ему очень не нравилось здесь, а больше всего не нравилось, что он не понимал, где это – здесь.

Рядом на койках лежали или сидели такие же молчаливые потерянные люди. Но только поначалу они были такие же растерявшиеся. Чем чаще на них надевали странные полупрозрачные шапки, от которых уходили вверх наполненные какой-то жидкостью трубки, тем нетерпеливее они этого ждали.

Стеклянный дед тоже ждал надевания шапки, но ему эта замысловатая процедура совсем не нравилась. Он любил покой, а когда его привязывали к кровати и закрепляли под подбородком зажим, становилось беспокойно, в голове становилось щекотно, и он чувствовал, как улетает куда-то, превращается в бесконечную нить, которая сплетается с другими в крепкий, такой, что никому не разорвать, жгут.

Жгут этот уходил в страшную темную пустоту, которая простиралась в невероятной глубине-дали-выси, там, за разноцветными сияющими деревьями, полными звезд.

Оттуда что-то пробиралось по этому жгуту, оно приближалось, и чем ближе это неизвестное находилось, тем страшнее делалось Стеклянному деду.

Поэтому ночами он вскрикивал, сучил руками и ногами, пытаясь избавиться от неумолчного стеклянного звона.

Непонятное движение по жгуту, частью которого все быстрее и проще становился Стеклянный дед, усиливалось. Это было страшно и сладко, старик проваливался в позабытое детство, когда каждая вылазка за яблоками в соседский сад превращалась в такое сладко-страшное приключение. Но по-настоящему его пугала тьма.

Нет. Не так.

ТЬМА.

Приближалась очень холодная, целеустремленная, нечеловечески спокойная Тьма.

И он помогал ее приближать. Но сил противиться уже не было.

Слишком сильным стало удовольствие, он ждал нового сплетения, задыхаясь от сладкого ужаса, его трясло, как только в комнату входили люди с фонарями. Он сам ложился на кровать и послушно вытягивал руки по швам.

Этой ночью люди с фонарями вошли, когда все спали.

Они ходили между кроватями, обмениваясь короткими резкими командами.

Старик не понимал слов, но ему стало очень тревожно.

Невидимое стекло вокруг зазвенело громче.

Злым торжествующим звоном.

* * *

Кто-то из иноков попытался сказать Сергию, что ему с охраной лучше бы остаться в Приказе, затворить двери храма, но монах рявкнул на него так, что с ближайшей березки сорвалась снежная шапка.

После этого как-то само собой стало ясно, что Сергий едет на угольно-черном жеребце рядом со Старшим. Вокруг них неслышно образовался круг охраны из черных иноческих полушубков и серо-синих – порубежников.

Заскрипели ворота, и первыми в зимний сине-золотой свет вылетели гонцы. Ушли черными точками по белому снежному полотну, лишь комья из-под копыт полетели. Федул – только сейчас и удалось увидеться – хлопнул Стаса по плечу и умчался к порубежникам.

Знающие, которых в Приказе хватало, осторожно вышли в тонкие миры, и то, что там увидели, очень сильно им не понравилось. Светлое пятно, окружающее город, сужалось, его сдавливали фиолетово-черные, с оранжевыми всполохами валы, полные неясных теней, скользящих между реальностями тварей и звуков, от которых даже у бывалого Ивана заныли зубы.

Надвигалось что-то такое, подобного чему никто из присутствующих не помнил.

С первой же встречи с Сергием Иван понял, что монах тоже ведающий. И сила его такова, что сравниться с ним может, пожалуй, только Якут. Эти двое смотрели друг на друга, как старые знакомые, перекидывались короткими фразами, порой надолго замолкали, а потом понимали несказанное по одному скупому жесту.

При этом Старшой, судя по его поведению, о знакомстве Шамана с Сергием не знал. И сейчас смотрел на них оценивающе и чуть отстраненно.

Но все это было не важно, это не хотели уходить остатки старых, уже отживших мыслей Ивана, которым не место было перед лицом того, что надвигалось на город. «Не на город, – поправил себя ведун, – на весь наш мир. Который и так плывет в Мироздании, похожий не то на полусобранную головоломку, не то на сломанную детскую игрушку».

Колонна всадников в черном вышла из ворот, перешла по мосту и рассыпалась на тройки и пятерки. Только вокруг Сергия и Старшого остался круг охраны.

Стас, Иван и Ниула с Якутом пришпорили коней и вскоре углубились в переулки города.

Подходить к обозначенным в бумагах Загорцева усадьбам решили малыми группами, тихо скапливаясь в переулках. Добирались кружными путями. Те, кто прибывал первыми, должны были ждать и наблюдать. Вперед отправили несколько групп опытных разведчиков в сопровождении полицейских агентов, хорошо знавших местность.

Их задача – бесшумно снять наблюдателей, если появится такая возможность. Это, конечно, рискованно, никто не знал, имеются ли у противника слухачи, но выбирать особо не приходилось.

После жуткой ночи город затих.

На улицах – только настороженные патрули городской полиции. Хотя иногда из подъездов выглядывают и мужики, иные с крепкими палками, а другие и с чем посерьезней в руках. В Москве народ ушлый, быстро сговорились с соседями, берегут свое добро от лихих людей, которые всегда готовы поживиться на чужой беде и выползают на поверхность в смутные времена.

* * *

Погода была совершенно февральской. На небе ни облачка, солнце яркое, хоть и осталось ему по небу плыть считаные минуты, а смотри ж ты, светит так, что от снега прыгают в глаза острые золотые звездочки. А снег – снег январский, легкий, пушистый, еще не слежавшийся.

Пластуны осторожно ползли по сугробам в белых накидках, замирали, едва только чувствовали на себе чье-то внимание. В пластуны подбирали только тех, кто умел чуять, растил и развивал в себе это умение с малых лет.

Вязальщиков высадили за первой линией. Ближе незачем, только Иван пошел рядом со Стасом, не обращая внимания на предупреждения Старшого и Сергия.

За ними заскрипел снег – это шагали Ниула и Шаман.

– Ты мне, Якут, потом много и долго рассказывать будешь, – сказал Иван и снова сосредоточился на Верхнем мире. Ох, не боги там сейчас обитали. Или ушли Старые, Старшие боги, устали измысливать Яви, в которых хотелось бы жить, а уже сотворенное бросили, как бросают яркие стеклянные шарики дети, которых позвали домой мамы.

Вот только забытые шарики-блестяшки подобрал кто-то недобрый, кому хотелось зажать их все в горячем, мокром от жадного пота кулаке и держать, держать, сжимая все крепче, пока не застонет, не заскрежещет, лопаясь, хрупкое стекло.

Надо было прикрыть пластунов.

Иван смотрел верхним взглядом, и то, что он видел, его еще больше настораживало. Было во всем, что окружало отмеченные Загорцевым усадьбы, нечто неправильное.

Строения подрагивали, чуть плыли, вокруг них собиралось мерзко-зеленоватое марево, сквозь которое проглядывали смутные очертания фигур-аур тех, кто притаился в постройках. И было очень спокойно и тихо, хотя чуть подальше городские кварталы казались Ивану взбаламученными, взвихренными, по ним ползли, терзая души, черно-фиолетовые змеи страха. А главное – ширилась воронка смерча, спускающегося к городу.

А здесь – недоброе, неестественное спокойствие.

Их ждали, за ними следили, и тишина могла взорваться в любое мгновение. Но пока собравшимся ведунам из числа порубежников и полицейских удавалось скрывать свое присутствие и укрывать подбирающихся к врагам пластунов.

Позади раздались приглушенные голоса, Иван, не ослабляя присутствия в Верхнем мире, оглянулся.

К сидевшим в кругу чуть покачивающимся ведунам кто-то подошел. Его пропустили, люди раздвинулись, принимая пришельца, и человек сел на выделенное ему место, снова замыкая окружность. Иван узнал знакомую фигуру: Володя Сибиряк! На щеке запеклась кровь, шуба обгорелая, вся в подпалинах, но – живой!

В общий незримый узор, который накинули на свою цель ведуны, вплелись новые нити – успокаивающие, наводящие морок, усыпляющие…

* * *

Стоявший в подъезде заброшенного дома человек не помнил своего имени. Он ждал. Смотрел из темноты на улицу, – ему приказали следить и, если кого увидит, кричать. И во весь голос кричать, и молча кричать. Молча – внутри головы.

Хасан показал, как. Было больно, но зато он сразу понял, как это делать, и теперь не боялся, что не успеет.

Ему надо было просто стоять, спрятавшись, и смотреть в открытую дверь. Все видно было, только никто там не шел, ничего там не двигалось.

У человека текли от яркого солнца слезы. И еще от того, что он почти не моргал. Кинжал ему дали, а больше не дали ничего, сказали, что этого хватит, надо только смотреть как следует.

Он и смотрел.

Он даже не почувствовал, как темнота за ним сгустилась и поднялась. Будто легкий шорох пронесся по замерзшему подъезду. Закричать внутри, как учил Хасан, он тоже не успел.

Пластун плавно опустил обмякшее тело на пол. Ослабил хватку, которой держал-окутывал мертвеца изнутри. Вытер кинжал о грязный ватник убитого и выскользнул обратно сквозь давным-давно выбитое окно. Слившись со снегом, пополз к глухому забору на другой стороне переулка.

Из-за забора слышались обычные звуки хозяйственного – заднего – двора. Заквохтала курица, тявкнула собака, зашебуршала непонятная живность. Скрипнула дверь, что-то забулькало, потянуло сырым затхлым запахом очисток.

Теперь оставалось только лежать и ждать приказа.

* * *

Ворота надо было брать сразу со всех сторон, и к ним-то подобраться было сложнее всего. Это стало ясно, едва Сергий и Старшой глянули на план, где монах очертил границы участков, найденных Загорцевым.

Прикинув, где можно поставить наблюдателей, послали пластунов. Белые призраки исчезли в сверкающем снегу, вязальщики сели в круг и затеяли свою сеть-обманку, сплетая разумы, прикрывая пластунов от недобрых сил и чужих взглядов.

Они чувствовали, как бесшумно обрываются нити жизней там, куда ушли пластуны, ловили в свою сеть беззвучные крики, которыми пытались предупредить обитателей усадеб умирающие часовые.

Нервы у всех были на пределе, поэтому Стас даже почувствовал облегчение, услышав со стороны усадьбы короткий отчаянный крик.

В какой-то момент дела должны были пойти не по плану…

* * *

Пластуны успели подобраться ко всем воротам, но открыть их удалось только в трех усадьбах. Парни в белых балахонах сноровисто открыли скрипучие створки, и в усадьбы ворвались, прикрываясь легкими щитами, порубежники и полицейские.

Из дворов защелкали выстрелы винтовок, полетели тяжелые арбалетные болты, но нападавшие действовали быстро, жестко и уверенно. Застучали ответные выстрелы – стрелки давно уже заняли удобные позиции в окрестных домах и теперь быстро вычисляли, откуда стреляют по наступающим группам.

Зазвучал, загремел по одной из улиц гортанный призрачный голос, и навстречу порубежникам полетел, вздымая снежную пыль, растущий смерч джинна.

Врезался в передние ряды, корежа, разрывая людей.

Снег забрызгало красным.

Джинн вздыбился над домами, навис над остатками отряда… Заревел, налился синим светом и пропал, схлопнувшись в точку.

Страшно крича, брел по улице среди трупов человек в разодранном полушубке.

Он мог только кричать. Глаза и уши исчезли, затянулись грубой, как у старого кабана, кожей. Человек косо разевал рот, и от этого кожа лопалась, по щекам, словно слезы, текла желтоватая сукровица.

Оставшийся в живых десятник – молодой сероглазый мужик – всхлипнул, обнял умирающего и вогнал ему в сердце нож.

Освободил.

Сразу прянул под защиту стены, машинально провел рукой по голове. Досадливо сморщился, ведь шапку-то потерял!

А того, что поседел за последние пять минут, он пока заметить и не мог.

* * *

Наваливались со всех пяти ворот. Те, что не удалось открыть сразу, вынесли таранами. Первыми шли тяжело одоспешенные десятки из полицейских и порубежников, обученных бою в стесненных пространствах.

Десяток вычищал проход во двор – там и нашли убитых пластунов, павших в схватках у ворот, – за ними пятерками во дворы прорывались прикрытые щитами бойцы. На каждую пятерку обязательно один – с огнестрельным оружием. Сноровисто расходились, быстро и безжалостно срубая защитников.

Засевшие в усадьбах яростно отбивались. Они кидались на клинки порубежников, стараясь унести врага с собой, даже захлебываясь кровью.

Снег во дворах быстро превращался в красно-черную, чавкающую под ногами жижу.

Вязальщики, мерно раскачиваясь, сидели в кругу, лишь изредка кто-то из них шмыгал носом, подбирая потянувшуюся из ноздри каплю крови.

У них шел свой бой. Центральная усадьба превратилась в черный провал, вокруг которого распустились фиолетово-гнилостные лепестки, в которых вязли, будто в топи, духи-союзники, исчезали созданные вязальщиками образы.

Лепестки тяжело, безмолвно колыхались, порождая кошмарных существ, стремящихся проникнуть в явь морозного вечера. Пока их удавалось сдерживать, но поток нечисти был нескончаем.

Вязальщикам все никак не удавалось нащупать логово, убежище, источник, найти и уничтожить тех, кто призывал и порождал всю эту нечисть. И постоянно отвлекал, заставлял оглядываться набухающий хобот иномирного прорыва, готовый разродиться чем-то настолько жутким, что для этого не было определения.

Иван и Стас прорубались к крыльцу сразу за штурмовой десяткой. Судя по плану, который они так и этак крутили на столе у Сергия, задняя стена дома, через который им надо было пройти, стояла вплотную к стене центральной усадьбы.

Оскальзываясь, пробежали по двору, не встревая в схватки. Да и не дали бы им особо схватиться. Порубежники прикрывали и напарников, и Якута с Ниулой, отсекая любого, кто пытался на них броситься.

Один, правда, проскочил, пронзительно воя, прыгнул, не обращая внимания на распоротый бок, высоко занося тяжелый короткий меч. Незаметным движением Ниула коротко рубанула наискосок, и прыгун споткнулся в воздухе. Тяжело грохнулся на колени, с недоумением глядя на вываливающиеся кишки. Недобро глядя по сторонам, девушка вытерла о его грязную рубаху чуть изогнутую легкую саблю.

Стас только моргнул. Он даже не увидел, как клинок появился в ее руке.

Сам он еще утром взял боевой топор на короткой рукояти – верхняя часть лезвия топора уходила вверх, образуя сужающийся клинок, а нижняя доходила почти до конца рукояти.

Рубить с размаху этим приспособлением было не очень удобно, зато в тесном проходе действовать – то, что надо.

Дверь вынесли с одного удара, и тут же шедший первым крепыш с двуручным тараном в руках завалился на товарищей. Стрела вошла в его глаз с такой силой, что пробила череп и высунула черное жало из шлема.

Штурмовики присели, с обеих сторон ударили выстрелы, в темном коридоре закричали, кто-то упал.

Вскинув щиты, забежала в сени первая пятерка, зазвенело, скрежетнуло, крикнули:

– Чисто!

Иван в два прыжка перемахнул ступени, исчез в доме. Стас даже не успел броситься за другом. Якут кивнул Ниуле:

– За ним иди!

Ступени были скользкими, и Стасу пришлось осторожничать: чертова нога некстати онемела. Такое бывало и раньше, и всегда не вовремя. Нервы, что ль, так шалят?! Пес с ними, не до того.

В сенях темные груды по углам, мертвецов отбросили с прохода, чтоб не мешали, пол тоже скользит, сумерки заползают с улицы и ни черта не видно.

– Глаза беречь! – крикнул Стас и увидел, как всплывает над рядами атакующих освещающая пространство капля. Тут же всплыл в воздух второй светлячок – Ваня постарался.

Этот длинный коридор оказался, к счастью, широким, можно идти по двое.

Впереди звенело оружие, хрипели умирающие, черные спины закрывали коридор, задние упирались в передних, совали руки с клинками через головы соратников, гортанно кричали чужие голоса.

Четверо порубежников проверяли двери, вышибали ногой, отскакивали, осторожно осматривали помещения.

Стас шел последним, Якут обогнал его в сенях и сейчас двигался вместе с основной группой, держась поближе к Ивану и Ниуле.

Захрустело внутри стены, Стас отпрянул. Распался на опилки заслон, из незамеченного схрона вывалился в коридор человек в тряпье, его тяжелый молот глухо ударил порубежника, шедшего перед Стасом. Боец отлетел, словно его дернули со спины, ударился о стену и затих.

Нападающий гнилозубо ощерился и с неожиданной ловкостью выбросил вперед руку с молотом, целя Стасу в грудь. Хромой с трудом уклонился. Развернувшись на здоровой ноге, он пропустил молот мимо себя и коротко, без замаха, рубанул по руке противника.

Лезвие скрежетнуло по кости, но человек в тряпье даже не обратил внимания на рану. Перехватил молот двумя руками и снова обрушил его на Стаса.

Но залитая кровью рукоять уже скользила в руках, удар вышел смазанным, Хромой увернулся. Молот ударил в пол, проламывая доски, человека дернуло вперед, и Стас нанес удар снизу вверх, вогнав верхушку лезвия в грязную толстую шею.

Плеснул темный фонтанчик, и мертвец рухнул, загораживая проход.

Стас перешагнул через тело и поспешил за штурмовой группой.

Те мерно выдавливали защитников дома из коридора. Шли в ногу, в такт ухая, налегая щитами, не давая противнику размахнуться и ударить.

* * *

Иван держался рядом с Якутом, безмолвно ругая старого упрямца. Он думал, что Якут встанет в середину круга вязальщиков, завертит коло посолонь, согласует действия участников. Тогда можно будет ударить всем разом, проломить защиту в Верхнем или Нижнем мире и остановить надвигающуюся из Запределья воронку, от одного вида которой делалось нехорошо.

Но Якут только осуждающе покачал головой:

– Не здесь наше место. Тут люди сильные, сдюжат. Нам с тобой туда идти надо, всеми глазами разом смотреть.

Иван послушал учителя. Даже уточнять ничего не стал. Шаман просто коснулся его лба тонким сухим пальцем и показал, зачем надо идти, почему надо смотреть разом и в явном, и в тонких мирах. Делать то, что умели лишь немногие – те, кто и становились истинными вязальщиками, в отличие от большинства, которым всегда нужны были напарники, чтобы прикрывали их в явном мире.

Иван раздваивать себя хоть и умел, но не любил. Страшно не хватало за спиной Стаса, но Хромой еще на входе рявкнул: «Вперед идите» – и остался с арьергардом порубежников. И это было правильно: теперь Иван был уверен, что с тыла не нападут, – Стас проследит, чтобы зачистили каждый закоулок.

Теперь спину прикрывала Ниула. Скользила, ни на миг не выпуская их с Шаманом из поля зрения, постоянно держа наготове тонкий клинок, и – не давала лезть вперед. Как-то раз просто дернула Шамана за ворот, рявкнула что-то злое на незнакомом языке и толкнула к Ивану.

Тому все меньше нравилось происходящее.

Порубежники двигались вдоль широкого темного коридора, слаженно теснили противника, шаг за шагом отвоевывая пространство. В первом ряду шли щитоносцы, прикрывавшие остальных здоровенными, в рост человека, щитами, покрытыми обережной вязью.

Коротко жалили противников мечами, снова смыкали щиты, не давали прорваться, смять стальную стену. Над кромками щитов из задних рядов просовывали копья, и каждое находило себе добычу.

Защитники бились яростно. Даже умирая, бросались на щиты и клинки. На смену павшим вставали все новые и новые люди с черными, заполняющими чуть не всю глазницу зрачками, в которых билась кроваво-огненная тьма.

Иван держал картину и в тонком мире, видел, что над стеной черноглазых людей кружат черные тени, клубятся вокруг, заполняют их сознание, толкают вперед.

Похожие вещи делали «черные вдовы». Если их гнездо приволокли сюда, значит, где-то в глубине усадьбы должен быть заполненный скользкой паутиной подвал с коконами и утоптанным голыми пятками полом, где сейчас кружат, завывая, тощие фигуры в черных балахонах.

Значит, придется столкнуться с мужьями-заклятыми, которые тоже будут биться, как безумные лисицы, защищая своих темных богинь и детей-нелюдей в коконах.

Главное, чтобы не успели раскрыться коконы. А если «вдов» притащили давно, то, может, уже и раскрылись…

Почему же молчит Якут?

Он дернул учителя за плечо, выволакивая из жаркой духоты схватки. Ниула тут же возникла рядом. В нескольких шагах обнаружился Стас и тройка порубежников, проверявших двери.

– Что? – коротко спросил Стас.

– Не знаю, но что-то не так, – поморщился Иван. – Нас словно заманивают глубже.

Якут вытирал с лица пот и выглядел осунувшимся и непривычно растерянным.

– Дитя… Я не чувствую его.

У Ивана в голове зазвенело.

Вышло на поверхность то, что не давало покоя.

Он немо открыл рот, но над черным, едва видимым в свете серебристых шаров валом схватки вспухло гнилостно-зеленое свечение и накрыло всех, покатилось волной по головам и спинам, потекло по стенам и потолку.

Слизь натекала и тут же твердела, превращая месиво боя в чудовищную скульптурную композицию. Чей-то меч так и застыл в глотке врага, замерли взлетевшие в воздух капли крови, словно мухи в янтаре. Казалось, даже многоголосый крик-стон вобрала в себя накатывающаяся слизь.

Ивана с нечеловеческой силой швырнуло к выходу. Он кувыркнулся через голову, оттолкнулся и, вышибая плечом дверь, вывалился в зимние сумерки. Тут же вскочил и, оскальзываясь, полез по ступеням обратно. Из дверей выбежал-вылетел Шаман, уцепился за дверь и удержал ее открытой. Вслед за ними выскочили порубежники, один из них поддерживал под руку Хромого, Стас даже не протестовал.

Последней выпрыгнула Ниула.

Слизь ударила в дверной проем, вспучилась гигантским нарывом и остановилась.

Иван вдыхал необыкновенно сладкий колюче-морозный воздух, смотрел на пузырь, походивший на стеклянный, и понимал, что прав. А раз он прав, то надежды уже не осталось. Осознав это, он успокоился окончательно.

Взглянул на Ниулу. Та даже не запыхалась. Внимательно смотрела по сторонам своими темными глазищами и молчала.

Упершись руками в колени, Иван длинно выдохнул.

– Шаман, ты понимаешь, что они увели нас от гнезда?

Якут только молча кивнул.

Стас переводил взгляд с одного на другого, порубежники за его спиной тихо переговаривались. Только что они потеряли своих друзей. Тех, с кем прошли огонь и воду.

Но держались парни отлично. Горевать будут потом. Сейчас они смотрели на Ивана и Хромого, ожидая команды.

– Бегом. Счет на секунды.

И маленький отряд бросился по темной улице.

«Главное, не поскользнуться на заледеневшей крови», – думал Стас.

Глава 15

Штурм

Распахнув дверь, напарники ввалились вместе с клубами морозного воздуха в избу, которую заняли Сергий и Старшой. Их пропустили молча – иноки даже дверь придержали, чтоб не мешкали.

– Бумаги? – выдохнул Иван.

Сергий молча выложил на стол сверток.

Старшой вопросительно глянул на Стаса. Тот подтвердил невысказанное предположение.

– Похоже, нас в сторону увели.

Пока он коротко обрисовывал ситуацию, Иван торопливо раскладывал на столе бумаги.

– Должно тут что-то быть. Загорцев глубоко рыл. А мы на приманку повелись.

Сергий и Старшой, не сговариваясь, подошли к столу, тоже взялись за бумаги.

А Стас понял, что нет у него больше сил думать, не получается держать себя в боевом заводе. Просто сел, привалился к стене и закрыл глаза.

Надо хоть как-то собрать себя, вернуть то ощущение ясного мира, которое позволяло ему все эти годы оставаться одним из лучших в своем деле.

– Что мы ищем? – По голосу – Сергий. Говорил монах спокойно, но Стас чувствовал его напряжение. Счет идет уже не на часы, на минуты. Может быть, даже на секунды.

С усилием Стас разлепил веки, посмотрел на Ивана. Тот тянулся вверх, в тонкие миры. И то, что он видел, ему, судя по всему, не нравилось.

Иван смотрел на воронку, которая ширилась, подрагивала, будто голодный пес в предвкушении кормежки, и не было никакой возможности остановить ее сейчас. Иван видел, как пробуют подобраться к ней ведуны, как вьются вокруг воронки духи-союзники, и показалось ему на миг, будто бы даже отсветы Старших Существ видятся где-то совсем на границе зрения, но все зря – воронка просто отпрыгивала, уворачивалась и упорно тянула свой хобот вниз, к явному миру. Но куда именно, не понять.

С одной стороны, это очень плохо – значит, все готово, чтобы открыть врата и принять Гостя. И найти его, если ритуал завершится, будет почти невозможно.

С другой – еще не началось. Смерч еще кружит, отскакивает, осторожничает.

Значит, тот, кто должен принять Гостя, еще не вошел в нужное состояние. Или его в это состояние не вогнали. Стас поймал только отголоски видений вязальщика и отвел взгляд от напарника, все больше уходящего отсюда – туда, оставляя Хромому заботу о реальности.

«Дитя», – сказали там, в доме. На душе стало совсем погано. Значит, купцову дочку решили использовать, сволочи.

Нелюди – они нелюди и есть. Нельзя ведь так.

Мысль споткнулась.

Нелюди… Почему это слово откликнулось, зацепило, Стас так и не понял, но именно оно поволокло за собой другие мысли причудливой цепочкой, которую он и сам не мог понять.

Сказал, не повышая голоса, не было уже на это сил:

– Ищите что-то совсем мелкое, на что внимания не обращали. Что-то такое, что мелькнуло, да в сторону отложили.

Ему не ответили, но бумаги на столе зашелестели громче, загудели голоса.

– Вот, смотрите, – это Старшой, – рапорт агента. Загорцев ему поручал за трактиром наблюдать по делу о фальшивомонетчиках. Он пишет, что видел вахмистра Трегубова выходящим из переулка неподалеку от трактира. Зачем Загорцев этот рапорт к секретным бумагам приложил?

Стас с усилием сконцентрировался. Чутье, из-за которого Старшой в свое время и дал ему под начало «бесову десятку», говорило: вот оно, то самое. Сергий перебирал бумаги, что-то искал.

– Я же вчера видел. Точно помню, видел. Вот оно. «Докладываю, что поручик Вахрушев был замечен мною выходящим из ворот дома, находящегося по адресу: Кривоколенный переулок, дом четырнадцать. Но по тому адресу три дома стоят, поскольку рекомый дом пребывает в разрушенном состоянии и граждане давно его для употребления на свои нужды…» Тьфу ты, как это читать-то можно?

– Кривоколенный переулок. А у трактира того какой адрес? – склонился над картой города Старшой.

Стас знал ответ еще до того, как он прозвучал…

– В Архангельском переулке он.

Все сходилось.

И все было очень плохо. У Мироздания отвратительное чувство юмора.

Как раз в тех переулках сгорел дом, в котором Загорцев встречался со своей барышней. Там они нашли бумаги, которые привели их к адресу в Кривоколенном.

Там сейчас творилась история.

Без их участия.

– Сколько нам до адреса? – не отрываясь от карты, спросил Старшой.

– Полчаса примерно, – отвечал кто-то из иноков, Стас не различал их по голосам.

– Вплотную подъезжать нельзя, клади еще время – пока подберемся поближе, пока развернемся…

– Кого разворачивать-то? – Голос Сергия был глубок и спокоен, и Стас знал, что он скажет, еще до того, как монах ответил на свой вопрос.

Стас и сам так поступал. Был, был случай. Хромой и сейчас его помнил, как будто вчера все случилось. Высокие ровные стволы сосен качались в синем радостном небе, приветствовали раннее летнее утро, а его десятка волчьим шагом уходила, оставляя за спиной полусотню, которая легла почти вся, бессмысленно атакуя засевших в древних бетонных коробках людей атамана со смешной фамилией Забава.

Десятка тогда свое дело сделала, ни один колдун, которыми Забава себя окружил, даже не почуял приближения порубежников. Умирали все, кого накрыли на перегоне, долго и страшно, и Стас даже не подумал останавливать тогда своих людей.

«Все повторяется, – с какой-то глухой тоской подумал Хромой, поднимаясь. – Парни снова будут гибнуть, не зная, за что, а Старшой – скрипеть зубами, потому что не имеет права сейчас объяснять, зачем он это делает. А я опять пойду туда, куда не надо бы ходить никому и никогда. Потому что не должно быть таких мест на земле, но они есть, а значит, должны быть те, кто сделает так, чтоб их больше не было. И Иван со мной пойдет. И этот его похожий на деда-дачника Шаман, в котором тьма настолько сплелась со светом, что я и не знаю, полагаться мне на него, как на последнюю надежду, или убить прямо сейчас. Но я его не убью. Он нужен Ване. И мне нужен. И девка эта с дурацким именем пойдет. Она уже все поняла, все решила, вон уже деловито проверяет свою саблю, застегивает на себе, как пояс. И сама она похожа на этот клинок. Такая же красивая, блестящая и опасная».

Казалось – прошли часы. Мысли вроде бы ворочались медленно, словно тяжелые речные волны на излете осени, а Сергий все еще не договорил, не ответил.

– Кого разворачивать? – повторил монах и кивнул, увидев в глазах Старшого понимание. – Именно. Нельзя нам здесь натиск ослаблять. Наоборот: покажем, что завязли, еще и новых людей в пекло кинем. Иначе – или они начнут спешить, и неизвестно, чем все кончится, либо, еще хуже, уйдут и затаятся. Мало ли глухих мест нынче вокруг Москвы. А то и куда-нибудь на Урал сорвутся, а там… – Сергий махнул рукой.

Старшой поймал взгляд Стаса, усмехнулся.

– Что, Стас Григорьевич, готов?

Стас потер глаза, поднялся и ответил:

– Десяток нужен, не меньше. Кроме Вани и этих, – он кивнул на Якута и Ниулу, – бойцов.

– Десяток дам.

– Федула дашь?

Федул был мужик надежный: и горячку пороть не станет, и, случись что, не сдрейфит. А что-нибудь обязательно случится.

Старшой кивнул.

Сергий подозвал двух иноков, как-то незаметно вошедших в комнату. Стас кивком поздоровался.

Старые знакомцы. Судя по потрепанным изгвазданным полушубкам, все это время они не на крылечке прохлаждались. И, гляди-ка, оказались здесь, когда понадобились монаху. Ох, до чего все-таки интересные ребятки…

«Не о том думаю», – пресек посторонние мысли Хромой.

– Делаете все, что он скажет, слушаете, как меня, – обратился Сергий к инокам. Всмотрелся в непроницаемые физиономии и с нажимом добавил: – Как меня. Без исключений. Ясно?

Иноки подтянулись и молча кивнули. Точнее, коротко опустили подбородки, совершенно офицерским жестом. Только что каблуками не щелкнули.

– Тогда пора, – Стас кивнул на дверь в соседнюю комнату. – Проверяем оружие, снаряжение и отправляемся.

Приказал инокам:

– Сани нужны. Открытые. Лучше, чтоб полозов запрягли. В одни сани – четверо бойцов.

Иноки исчезли.

В дверях кашлянул Федул, которого уже разыскал вестовой Старшого. Значит, не пустил Старшой опытного воина, в резерве держал вместе с лучшей десяткой.

– Собирай своих. Со Стасом Григорьевичем пойдете. Старший – он.

Федул вытянулся, кивнул и исчез.

В соседней комнате разложили на столе оружие, проверяли.

Стас внимательно осмотрел топорик – пойдет. Проверил меч. Рубиться наверняка снова придется в тесноте, но взять надо. Проверил «сбрую», меч удобно выходил из ножен, рукоятью за низкий потолок, если что, не зацепится.

Иван железо не особо любил, да и другое от него понадобится, но к оружию относился серьезно, а потому осматривал булаву, которой орудовал в доме. Присмотревшись, увидел трещины на рукояти, аккуратно отставил ее в угол. Выбрал из внесенного порубежниками снаряжения короткий тесак с широким лезвием.

Все равно, если он прав, холодное железо будет не главной его проблемой там, куда они отправляются.

Ниула подошла к нему. Не спрашивая разрешения, взялась за ремни, стягивающие нагрудник, затянула потуже, стукнула в середину груди. Ни слова не сказав, отошла.

Якут стоял в углу, полуприкрыв глаза. Как был – с пустыми руками.

– Все готовы? – осмотрел спутников Стас и сам ответил: – Все.

Ох, как плохо, что нет плана домов! И что нет времени хотя бы послать разведку, и даже из тонких миров не глянешь: нельзя раньше времени привлекать внимание, а вокруг дома в Кривоколенном наверняка сейчас вьются сторожа, готовые заорать, едва почувствуют мысленное прикосновение.

Во дворе уже ждали сани, около них стояли обманчиво расслабленные порубежники во главе с Федулом.

Стас глянул на них и почувствовал, как защемило сердце. Показалось на миг, что это его парни, его «бесова десятка» стоит.

Итого, шестнадцать человек.

Против…

Ладно, уже не важно.

* * *

Сани неслись по замершим сумеречным улицам. Полозья свистели по сухому снегу, полозы вскидывали вытянутые черные головы. В санях люди который раз проверяли оружие, скидывая рукавицы, искали обереги, оглаживали их, беззвучно просили заступничества у тех, в кого верили.

Готовились.

Иван и Якут сидели друг против друга, рядом; в тех же санях – Стас и Ниула.

Шаман откинулся на спинку, тихо загудел сквозь зубы.

Иван полуприкрыл глаза, нагнулся вперед, чуть слышно затянул почти беззвучную мелодию, сплетающуюся с гудением-биением призыва.

– Лис, чья шерсть серебро звезд, Сова, чьи крыла межзвездная тьма! Медведь, чьи когти – серпы неведомых лун! Придите ко мне, помогите мне. Придите ко мне, встаньте со мной, придите ко мне, бейтесь со мной!

Иван шептал беззвучно, не прекращая пения, выходя в тонкие миры, где уже ждали призванные.

– Духи ведомые и неведомые, предки ушедшие, потомки не рождённые, вас призываю я, к вам взываю я. Придите ко мне, соберитесь в едино коло, за руки возьмитесь, силой сильной соберитесь, силу мне дайте, на битву благословите. Дайте мне силу, чтоб биться смело, чтобы коло не разорвалось, чтобы роды наши не прервались…

Он протянул руку, и Стас подался ему навстречу, сжал руку друга. Сверху неожиданно легла горячая узкая ладонь. Тонкие сильные пальцы сплелись с их пальцами в едином пожатии.

Неизвестная темная и горячая сила влилась в вызванный ведунами поток, добавилась к призыву-прославлению. Узел рук наполнился теплом, которое потоками потекло выше, заполняя тела и души людей.

Иван ждал. Он должен был почувствовать Якута, но тот отгородился. Очень мягко, пытаясь не обидеть.

Иван открыл глаза, глянул на Якута. Тот грустно улыбнулся:

– Теперь это твой узел, Ваня.

Иван открыл было рот, хотел сказать, что не надо так сейчас, когда появилось столько дел и столько вопросов, но Якут тихонько сказал: «Тшш» – и снова закрыл глаза.

Стас знал, что сейчас и в других санях те, кто умели чувствовать и звать, помогали своим товарищам, вывязывали волшебные наузы, звали предков и духов. Сжимались в боевом пожатии руки, бойцы делились силой и отвагой. Отряд превращался в единое целое, готовое сражаться и, если надо, умереть.

Все же Стас решил не лезть совсем уж напролом.

Санный поезд остановился, чуть не доезжая до переулка.

Скользнули в ночь две едва различимые тени.

Вернулись.

– Вроде тихо, – дохнул Стасу в ухо чесноком пластун, – но на воротах двое, ограда высокая, глухая. Доски добрые, дуром не прошибешь. Что на задах, не понять, проход какой-то рухлядью завалили.

Стас помолчал, прикидывая.

Подошедшие командиры пятерок тоже молчали, ждали.

– Что, братцы, в лоб пойдем? – обратился к ним Стас. – Предлагаю такое. Идем на рысях, вроде как мимо, первые сани проезжают, из вторых высаживаетесь, снимаете часовых и захватываете ворота. Из замыкающих – на углу перебираетесь через забор.

Перевел взгляд на разведчика:

– Сможем?

– Сможем. Если один другого подсадит. Парни все крепкие.

– Проламываемся в ворота, дальше – по обстановке.

– Ваня, Шаман, что чувствуете? Где они все это могут устроить?

Якут и Иван стояли, чуть согнув ноги, покачиваясь, будто под порывами ветра, который чувствовали лишь они.

– В глубине, – шепнул Шаман, – глубоко внизу. Ищите проход вниз, они внизу, там тьма. Они позовут тьму во тьму.

– Все слышали? – Бойцы кивнули слаженно. Каждый из них не раз видел самую лютую чертовщину и знал, как искать то, что хотят спрятать.

* * *

Засвистел снег под полозьями. Резко, коротко и зло.

Часовые услышали, но отреагировать все же не успели, отпрыгнули от первых саней, унесшихся в темноту, и их тут же сбили вторые, а выскочившие из саней бойцы деловито зарезали.

Пока двое занимались часовыми, остальные ворвались в сторожку рядом с воротами и перекололи всех, кто там был. Заскрипели ворота, и порубежники ворвались во двор.

Подход к дому перекрывала баррикада, сооруженная из сцепленных друг с другом телег и саней. Пройти к крыльцу можно было только по узкому проходу, который простреливался со всех сторон.

Треснули выстрелы, полетели в наступающих стрелы.

Били метко, двое порубежников молча рухнули на снег, но остальные даже не замедлились. Дружно ударил ответный залп, стрелки, присев на одно колено у распахнутых ворот, повели беглый огонь, прикрывая товарищей, которые быстро пересекли двор и сбили защитников баррикады с первой линии обороны.

Теперь рубка шла на самой баррикаде.

Федул рубился рядом со Стасом, успевая выкрикивать короткие команды, которые исполнялись чуть ли не раньше, чем он открывал рот.

Защитники рубились жестоко, хладнокровно и расчетливо.

Это были явно не наспех обученные фанатики, готовые умереть, но теряющие голову от ярости.

Хромого теснил высокий, гибкий, как тростник, парень в хорошем легком доспехе. Рубился экономно и грязно. Но в какой-то момент подался вперед, когда Стас раскрылся, попал под меч Федула и получил удар по шее.

Тело с разрубленной шеей сделало еще шаг и упало с телеги.

– Волжские никак, – кивнул на тело Федул. Помог Стасу спуститься с баррикады, и оба бросились догонять своих бойцов.

Да, Стас тоже обратил внимание. Крепкий, но не новый доспех, очень расчетливая манера боя и готовность идти до конца. На Волге целые села – богатые и хмурые – жили закрытой от посторонних жизнью, готовя наемников. Очень дорогих, ведь они всегда выполняли договор до конца. В случае предательства соседи вырезали всю семью. В случае достойной смерти – заботились о семье, пока не подрастали те, кто брал заботу о родичах на себя. Если таких не было, то, пока не умрет, в почете и достатке жил последний из рода.

Достойные, крепкие противники, которые всегда до последнего хранили жизнь нанимателей.

– Следить, куда они отступают! На плечах висеть, глаз не спускать! – прокричал Стас, уверенный, что его услышат.

Услышали.

Насели, не дали закрыть дверь, забаррикадироваться. Хотя двое наемников стояли на крыльце насмерть, а третий быстро и метко стрелял, прикрывая отход товарищей.

Атакующие успели залечь, снайперы не давали стрелку поднять голову, и отчаянным натиском порубежники с иноками смяли заслон.

Стрелка убила Ниула, она первая ворвалась на крыльцо. Рысью прыгнула через перила и вогнала клинок в открывшуюся на долю секунды шею. Клинок глухо стукнул в пол.

Оставшихся двоих закололи копьями, но и умирая они валились вперед, пытались дотянуться до врага, унести хоть кого-нибудь с собой.

Порубежники вышибли дверь и на плечах отступавших наемников ворвались в дом.

* * *

За Маришкой пришли сразу четверо. Двое отодвинули в сторону отца, прижали его, не давая дернуться, один стоял в дверях, а самый высокий, по-доброму улыбаясь, взял девочку на руки.

– Пойдем, деточка, пора.

Маришка боялась, ее бил озноб, в горле пересохло, комната плавала в какой-то мутной жиже. Ей хотелось уйти – пусть уносят, только не надо делать папе больно…

– Не волнуйся, с папой все будет хорошо, – улыбался ей высокий. – Ты его скоро снова увидишь. И захочешь его о многом спросить.

И он снова улыбнулся. На этот раз папе. Улыбнулся так, словно они с папой знали что-то такое, чего не знала она.

А мама даже не повернулась. Она так и лежала лицом к стене и только сильнее натянула одеяло, завернулась в него с головой.

Это было очень обидно, но Маришка ничего не успела сказать.

Большие сильные люди унесли ее из комнаты.

* * *

Теперь Стеклянному деду было хорошо. Он чувствовал, как из него исходит сила, сплетающаяся с силой других людей и чьей-то еще. Она все увеличивалась, и можно было больше не беспокоиться о стеклянных плоскостях, что дробились и впивались острыми осколками в тело, а самое плохое – ранили голову, делали внутри больно и плохо.

Он растворялся в силе, чувствовал, как она растет, превращаясь в чашу, куда должно было излиться нечто. Что-то такое, за границами понимания, что-то больше всех миров и пространств. Оно шло из-за таких пределов, о которых не слышал никто в этом мире.

И несло с собой нечто великое. Нечто настолько темное, что сердце замирало от страха, но страх этот был сладким и желанным, как запретная близость.

Что-то внутри еще сопротивлялось, но сладкий страх пересилил, и Стеклянный дед сдался, растворился в потоке силы, стал частью огромной чаши, поднявшейся через миры и пространства, готовой принять в себя Гостя, всю его мощь и суть.

Чашу, основанием которой должна стать маленькая девочка с пересохшими потрескавшимися губами.

* * *

Сени пробили словно тараном, клубок жаркой рубки вкатился в квадратный зал со сводчатым потолком, из которого направо и налево вели короткие коридоры. В конце коридоров виднелись массивные двери.

Здесь схватились врукопашную. Хрипели, падали, оскальзываясь на крови. Валили врага, били засапожными ножами, душили, резали.

Ниула крутилась волчком, взлетала над копошащимися на полу телами, рубила, била и в то же время следила за Иваном и Шаманом.

Сзади их прикрывали Стас и Федул.

Они не полезли напролом, вели вязальщиков по стене, обходя кровавое варево.

Иноки шли рядом. Григорий отрешенно смотрел перед собой, отбивая удары, словно отмахиваясь от досаждающих мух. Владимир прикрывал друга, рубился жестоко, пробивая дорогу сквозь схватку. Они побратимы в мирах, такие же, как Стас с Иваном. И, судя по всему, как Шаман с Ниулой.

– Налево! – бросил рыжеватый порубежник, кажется, Клим.

Но преследовать двух вражеских наемников, скрывшихся в левом ходу, оказалось невозможно. Оставшиеся на месте враги сомкнулись, перегораживая коридор, уходящий влево.

Схватка распалась, замерла.

Перемазанные кровью враги устало смотрели на преследующих их воинов. Семеро противников остались лежать на полу. Двое еще вздрагивали, другие лежали неподвижно, и было понятно, что они уже никогда не встанут.

– Может, уйдете? Добром отпустим, – прохрипел Федул.

Длинный мосластый мужик с перебитым носом пожал плечами:

– Сам знаешь, не можем.

– Знаю, – поудобнее перехватил тяжелый палаш Федул, – ну, извиняй.

Стас метнул топор. Тяжелое лезвие ударило мосластого над ключицей, с хрустом перерубая кость, и мужик, нелепо раскинув руки, завалился на своих бойцов.

Порубежники бросились в атаку. Схватка распалась на отдельные поединки, порубежники прорывали строй наемников, прижимали противников к стенам, чтобы освободить проход Ивану и Якуту.

Держались насмерть, и, даже получив нож в живот, не выпускали убийцу, обхватывая его руками, чтобы товарищ мог вогнать клинок в обездвиженного врага.

Изменение почувствовали все.

В Вечности что-то дрогнуло и оборвалось.

Ритуал начался.

* * *

Они все пришли.

Иван чувствовал каждого.

Лиса, что вился у ног, сыпал брызгами и тявкал.

Медведя, молча вставшего на задние лапы.

Шелест крыл Совы.

А вот и светлые тени Предков, стоящие позади, будто крылья, уходящие в глубь времен.

Слышался шепот тех, кто еще не родился, но уже готовился воплотиться в этом мире и сейчас пришел, чтобы замкнуть неразрывную цепь.

Иван почти отключился от Яви, видел ее прозрачными тенями, сейчас его битва была здесь, на облачной равнине тонких миров. Здесь, где спускался из неимоверной дали черный хобот смерча, навстречу которому поднималась черно-фиолетовая с малахитово-зелеными прожилками чаша.

Вокруг нее росла стена инея, источающая холод, который мог родиться только в самых дальних и темных областях Мироздания.

Внутри ограды появилось движение. Что-то рождалось, готовилось проявиться.

Раздвигаясь, зазвенел лед, и появились они – те, кто пришли вместе с Гостем, его свита, охрана и стража.

Смерч ринулся вниз, к чаше.

* * *

Позади хрипели, возились, вскрикивали умирающие, но для Стаса было главным то, что Федул прорвался вместе с ним и встал позади, перегородив проход.

Они стояли возле тяжелой дубовой двери, за которой скрылись двое сбежавших врагов. Она была покрыта обережными знаками – незнакомыми, похожими на следы лесных пауков по осени. Конечно, сейчас защитников этого мира ждут по ту сторону.

Хреново.

Дверь чуть слышно загудела, по темному дереву пополз морозный узор – неправильный, незнакомый, не бывает такого узора от доброго зимнего морозца.

Якут отодвинул вставших перед дверью, крепко уперся ладонями в широкие плашки и запел.

Белые ветви мороза застыли, потекли-закапали сероватой, дурно пахнущей водой, знаки проступили яснее – и пропали.

Стас и Владимир, не сговариваясь, обнялись и с разгону впечатались в дверь.

Та неожиданно легко подалась, осыпалась трухой, и они, как были, в сцепке, вкатились в полный теней и оранжевых сполохов подземный зал.

Глава 16

Чаша

В самом центре чуть поднимающегося над полом круглого постамента из темно-зеленого, похожего на малахит камня стояло простое деревянное кресло.

Удобное, даже уютное, такому бы у окошка стоять, чтоб сидеть да посматривать на сугробы за окном с чашкой крепкого горячего чая в руках.

Только сидевшая в кресле маленькая девочка в грязном синем платье тяжело дышала, мотала головой, пытаясь отбросить со лба слипшиеся от пота прядки светлых, висящих сосульками волос.

Гладкий каменный пол плавно поднимался, изогнутые стены уходили вверх и там сходились лепестками великанского злого тюльпана.

Этого зала просто не могло здесь быть, но он был и с каждой секундой проявлялся все отчетливей.

Впрочем, секунда – это очень, очень долго. Невыносимо долго, когда на тебя обрушивается тяжелый изогнутый клинок, а из теней выходит человек в черной шинели с серебристыми пуговицами, и с рук его течет стужа.

Стас с трудом отбил удар, отскочил, уклонился от длинного выпада.

Закрутилась схватка, запела сталь, затрещал колдовской мороз, но над всеми звуками плыло, поглощая их, высокое, незаметное поначалу гудение, исходившее из верхушки зала-цветка.

В тонких мирах время течет не так, как в Яви. Это первое, что узнает тот, кто может там бывать. Прежде всего, надо осознавать себя и там, и здесь, и уметь находиться сразу в двух временных потоках.

Самое странное, страшное и чудесное – время тонких миров может менять скорость.

Иногда оно растягивается, и тогда там проходят заполненные событиями часы, а то и дни, а в Яви – и мгновение не ушло туда, куда они уходят. А иногда – наоборот, время в Яви превращается в вязкую золотистую смолу, и проходят года, а там, в этом странно-чудесном где-то, которое даже знающие называют тонкими мирами, поскольку не посвящены в тайну подлинного названия, великое мудрое существо лишь едва заметно повернуло голову.

Иван видел зал, заполненный колдовскими тенями, видел то, что скрывают эти тени, которые становились для него полупрозрачными сероватыми полотнищами, и позволял своему телу двигаться так, как оно считало нужным. Он был совершенно уверен, что Стас всегда будет там, где это потребуется, он защитит и прикроет. Прикроет, даже если умрет.

Гудела вздымающаяся к небесам Многомирья колдовская чаша, хобот вихря погрузился в нее почти полностью, он вращался, обегал дно и стены чаши, что-то нащупывая, готовый ринуться вниз, воплотиться в Яви и навсегда изменить ее.

Слуги вихря стояли, воздев длинные, нечеловечески гибкие руки, и пели. Обрывки ткани, трепещущие на колдовском ветру, окутывали тела цвета грязного снега, запрокинутые головы с раскрытыми провалами ртов безглазо смотрели в закрытые черными тучами небеса. Они пришли, чтобы засвидетельствовать воплощение своего Господина.

Лис, Медведь и Сова рванулись к чаше.

Лис ударился лапами в грудь одного из существ и отлетел.

Существо даже не шелохнулось, оно просто не заметило нападения.

Лис рассерженно тявкнул, Иван запел Песню Небесной Битвы, и Медведь с Совой врезались в стену слуг.

Иван пел, наполняя духов-союзников своей силой, и Медведь рос, наливался темным свечением, его рев сотрясал призрачную почву, и вихрь дрожал, все не мог нащупать ту единственную точку, которая связала бы его с Явью воплощения.

Песня-приветствие слуг тоже крепла, сливаясь с воем вихря, превращаясь в глубокое басовитое гудение, от которого мир начинал дрожать и мутнеть.

Там, глубоко в стылой толще морозного тумана, зашевелились высокие длинные тени, и, перешагивая через головы слуг, навстречу вязальщикам вышли огромные четырехрукие существа. Их головы венчали острые изогнутые рога, лица их были прекрасны и равнодушны, ноги ступали тяжело и уверенно.

В руках они сжимали оружие причудливых нечеловеческих форм.

«Девять Приближенных», – шепнул кто-то в голове Ивана.

Неуловимым движением один из Девятерых вспорол крыло спикировавшей на него Сове, и птица, жалобно закричав, исчезла в синем пламени. Воспользовавшись заминкой, на великана навалился Медведь, но тут же отскочил, мотая оскаленной косматой башкой.

Девятеро двинулись вперед, раскидывая духов-союзников.

От их поступи дрожала твердь миров, качались ветви Мирового Древа и содрогались планеты.

Иван почувствовал рядом чье-то присутствие.

Якут. Он стоял рядом, такой же насмешливо-невозмутимый, как всегда, в распахнутом пиджаке. Руки засунул в карманы и с любопытством наблюдал за приближающимися великанами.

Из-за переливающегося синими волнами дальнего холма показался человек. Иван узнал Григория, инока-ведуна. Грозного, не ведающего пощады воина.

Григорий вскинул руки, и за его спиной возникло войско. Сомкнув щиты, воины слаженно двинулись на врага. Их не смущало, что по сравнению с Девятерыми они выглядели карликами, не страшили грозные взмахи изогнутых клинков, каждый из которых находил свою жертву. Они были неудержимы и полны древней силы. Они врезались в ближайшего из Девятерых, и гигант зашатался.

Оступился.

Упал.

Исчез.

* * *

Ивана отшвырнуло к стене.

Стас принял на лезвие топора вражеский клинок, увел в сторону, присел, воткнул топор в ступню нападавшего. Отлетел носок добротного сапога, человек зашелся криком, упал, пытаясь дотянуться до искалеченной ноги, и Стас отрубил ему голову.

На несколько неимоверно долгих мгновений Иван целиком сосредоточил внимание на Яви.

В черных плавающих тенях кто-то находится.

Двое у кресла, в котором сидит девочка. Выпевают слова, не предназначенные для человеческого горла, головы трясутся, глаза закатились, видны синеватые белки, которые начинает заливать чернота.

Из теней проглядывает человек в черном, от его ног расползается лютая стужа. Один из успевших проскочить в зал порубежников неосторожно ступает в нее и кричит от жгучей боли. Нога до колена превращается в замороженное бревно, парень дергается, замерзшая плоть со звоном разлетается на куски.

Неужели прошло всего несколько мгновений?

Владимир закрывает своего напарника, отбивая удар майора Хацкого, появившегося из ниоткуда. Лицо майора искажает досадливая гримаса, рот запятнан кровью, дышит он тяжело, но движения быстры и точны. Он полностью подчинил свое тело разуму, и сейчас этот разум приказывает одно – убивать всех, кто встанет у него на пути.

Что-то невероятно быстрое бросается к Якуту, Ниула врезается во врага, и они вдвоем катятся по полу, пока клубок не распадается на два тела. Одежда девушки исполосована, мочка уха висит на тонком лоскуте кожи. Улыбаясь, Ниула шлепает ладонью по шее, отбрасывает кровавый комочек, как надоедливую муху.

Перед ней стоит тварь, очертания которой гротескно напоминают человека. Длинные тонкие конечности разведены в стороны, от запястий до плеч они покрыты присосками, похожими на нежные детские ротики, но с тонкими, острыми зубами.

Тварь приседает на задние лапы. Над головой, похожей на голову кобры с раздувшимся капюшоном, подрагивает тонкий, ребристый хвост.

Моргра готовится атаковать.

* * *

Прошел миг.

Или вечность.

Стас оттолкнул плечом противника, пригнулся, готовый выбросить руку с топором. Враг будет ждать рубящего удара, а он ударит верхней остро заточенной частью лезвия. Но хромая нога онемела и подломилась. Колено тяжело ударилось в пол, Хромой попытался оттолкнуться рукой с топором, откатиться в сторону и понял, что уже не успеет. Краем глаза видел, как пошел вниз изогнутый клинок сабли, успел вдохнуть густой, пахнущий кровью, потом и прелой шерстью воздух.

Заорав от натуги, чувствуя, как трещит позвоночник, развернулся, упал спиной на пол. Сабельный удар пришелся поперек груди, вышиб воздух из легких. Выручили нагрудник и тяжелый толстый полушубок, который он не стал скидывать перед боем, как другие.

Не глядя, наотмашь, рубанул перед собой. Лезвие глубоко вошло в ногу наемника. С усилием выдернул топор, перекатился, уходя от нового удара, и встал в полный рост.

Наемник выглядел обессиленным, волочил ногу, лицо уже заливала сероватая бледность.

Стас нехорошо усмехнулся, перекинул топор с руки на руку и пошел в атаку. Не мудрил – рубил слева, справа, не давая противнику опомниться. Снова ударил сверху наискосок, чуть задержал удар и, увидев, что наемник замешкался, вогнал лезвие длинным выпадом ему под мышку. Выдернул, рубанул, раскраивая череп, и окинул взглядом зал.

Схватка кипела повсюду.

Ниула и неземная тварь «танцевали», пытаясь достать друг друга смертельно изящными выпадами. Федул и инок Владимир встали спиной к спине, прикрывая вязальщика Особого приказа. Григорий шептал, плел пальцами незаметные узоры и внимательно смотрел куда-то в танцующие тени, из которых выстреливали языки тьмы – они пытались дотянуться хоть до кого-нибудь из маленького отряда.

Колдун в черном стоял рядом с постаментом и творил стужу. С его рук стекали, змеились по полу морозные узоры, но быстро таяли. Лицо колдуна оставалось нечеловечески спокойным, но чем ближе подступал бой, тем яснее становилось видно, что колдовство стоит ему всё больших усилий.

Ниула рубанула наотмашь, тварь отскочила, пошла по дуге вокруг нее. Якут тут же оказался за спиной девушки. Что-то коротко сказал, та присела в низкой боевой стойке. А Якут неторопливо пошел к колдуну. Он не смотрел по сторонам, вроде бы даже и не заметил, что его пытается зарубить один из немногих оставшихся на ногах наемников. Просто чуть склонил голову и двинулся дальше.

Наемника заколола Ниула и тут же, возвратным движением, достала-таки моргру. Тварь обиженно заплакала, как ребенок, и отскочила, баюкая перерубленную лапу.

Противостояние давалось Якуту непросто. Он закусил губу, двигался рывками, словно его ноги вязли в невидимой смоле, но шел к своей цели.

Он вел бой сразу в двух мирах – такое умели немногие, и плата за это умение была высока. Лицо Шамана истончилось, кожа обтянула скулы, глаза горели болезненно-ярким огнем. Но он не останавливался.

Шел, не отрывая горящих глаз от колдуна.

* * *

Столяров неподвижно стоял, бессильно опустив руки.

Где-то глубоко в подсознании у него мелькнула мысль, что он представляет собой страшное и жалкое зрелище, особенно его смущали несвежий расстегнутый ворот рубашки и заросшие седыми волосами запястья, торчащие из рукавов пиджака.

Он стоял сгорбившись, бессмысленно водил глазами по сторонам, что-то искал в камере, но что? Он не помнил или не хотел вспоминать.

Чувствовал: если вспомнит, то будет так стыдно и страшно, что жить с этим станет невозможно.

Взгляд остановился на очертаниях неподвижного тела под одеялом.

Столяров тяжело шагнул к двери, сжал кулак, с удивлением посмотрел на него, будто вспоминал, что это такое и что нужно делать с этим дальше.

Стукнул в дверь раз, другой. Заколотил уже двумя кулаками.

Стерегли Столяровых двое.

Сторожам наказали смотреть зорко, членовредительства не допускать, поскольку вопросы к купцу у нанимателей еще оставались. Какие – наемники не спрашивали. Стеречь оставили тех, кто помоложе, в делах еще особо не участвовал и долю имел поменьше. Пусть, мол, обкатываются.

– От двери отойди, – крикнули снаружи, и Столяров послушно отошел.

Вошел один охранник, второй остался снаружи. Вошедший стоял правильно, чуть в стороне, чтоб, ежели что, сразу захлопнуть дверь. Короткое копье смотрело наконечником точно на купца.

– Жене… плохо, – глухо выдавил Столяров. Плечи его снова опустились, руки безвольно повисли.

Охранник подошел к матрасу, нагнулся, осторожно потряс завернутый в одеяло сверток.

– Эй… Эй, ты что там?

Тело было расслабленно-неживым, тяжелым… Мертвецов наемник, несмотря на молодость, повидал достаточно.

– Да чтоб тебя, – прошипел он, вставая на колени рядом с закутанным телом.

Взялся за край одеяла, потянул.

И даже не почувствовал, как остро заточенная щепка вошла в глаз, пробила мозг и скрежетнула по кости.

Столяров вылетел из камеры одним прыжком. Почувствовал что-то неудобное, мешающее в животе.

Стало горячо. Взревел. Ударил человека с копьем головой о стену раз.

Другой.

Третий.

Отпустил обмякшее тело.

Повернулся к жене. Что-то все равно мешало, и было очень больно и горячо.

Копье пробило живот наискосок, стальное жало вышло из бока, торчало окровавленным птичьим клювом.

Купец устало сел, привалившись к стене так, чтоб древко не упиралось.

Посмотрел на жену.

– Ты иди. Иди за Маришенькой.

Помолчал, всхлипнул:

– Раньше надо было старому дураку…

Женщина сняла с пояса убитого нож, неумело, но крепко сжала рукоять и ушла.

* * *

Якут молча смотрел на чашу.

Казалось, он не делал ничего, но Иван понимал, что именно исходящая от него незримая сила до сих пор не дала вихрю нащупать в чаше точку Воплощения.

Битва продолжалась. Порождения пространств и разумов бились уже не за право воплощения. За само существование Многомирья, за право быть в нем.

Гигантские змеи, выросшие из-за спин многоруких воинов, вознеслись в облака тех миров, где обитают боги, и обрушились на призванную иноком дружину.

На их пути встал старец в снежно-белых одеждах. Раскинул руки, подставляя широкую грудь с сияющим крестом, и твари остановились, закружили, забили хвостами, не в силах его коснуться.

Рядом с Медведем возник и пошел, деревянным посохом отбивая удары многоруких воинов, высокий человек в длинной шубе. Он рос, высился, превращаясь в великана, возложил руку на голову Медведя, и зверь взревел, встал на задние лапы и разорвал одного из многоруких. Его тут же обвила гигантская змея, и духи-звери покатились по облачной тверди, терзая друг друга.

– Ваня, чаша, – шепнул Якут. Раскинув руки, Шаман чуть шевелил пальцами, словно жонглировал чем-то невидимым.

Он коснулся Ивана, и они вознеслись над схваткой, оказались совсем рядом со смерчем, в котором все яснее проступали очертания существа, и были эти очертания настолько чужды этому миру и страшны, что у Ивана закружилась голова.

– Чаша, Ваня, – повторил Якут, – надо разбить чашу. Иначе долго не протянем. Я дам тебе время.

И Якут обнял смерч.

Этого не могло быть, смерч накрывал уже весь мир, поглощал его, и лишь там, внизу, где кипела битва, сверкали искры оранжевого и бело-серебристого света.

Но старый шаман смог.

Он держал вихрь, не давая закручиваться и втягивать в себя окружающую реальность, выигрывая драгоценные мгновения.

Иван слился со Звездным Лисом. Запетлял между сражающимися духами и неведомыми существами, подскочил к чаше и уперся в ее гладкий бок.

И почувствовал чей-то далекий, едва ощутимый отклик.

* * *

Стеклянному деду было сразу и хорошо, и плохо. Он растворялся, забывал себя, и это было хорошо. Ведь он забывал все плохое, что с ним творилось, уходила боль, исчезал страх, больше не было свистящего острого стекла, которого он так боялся.

А что до плохого, до того, что исчезали лица друзей и знакомых, так это были мелочи. Он давно уже их не видел, и никто из них ни разу не пришел его навестить.

Значит, и не нужны они ему.

Он устремлялся в выси, о которых никогда и не думал, терял себя, а остатки его существа все сильнее заполняло единственное желание – притянуть, вобрать в себя то, что было где-то там, наверху.

Далекий, едва слышный зов снизу коснулся его, словно кто-то хорошо знакомый положил руку на плечо. Едва-едва касаясь.

Но этого хватило. Дед Харитон услышал зов, который был обращен именно к нему. Он был кому-то нужен.

Кому?

Он хорошо знал этого человека… Человека? И он сам, значит, тоже человек?

То, чем Харитон становился, сжало его горло так, что потемнело в глазах, потащило за собой, растворяя в общем потоке, создающем колдовскую чашу.

Но на краткий миг бывший порубежник почти полностью обрел себя. И увидел полные надежды глаза.

Старик не помнил его имени. Зато помнил, как тот, вместе с другом, приходил и говорил с ним. Помогал. Делал очень простые, но такие нужные вещи. И сейчас этот человек шепнул одно слово: «Помоги».

Стеклянный дед попытался встать, но не смог – его держали крепкие широкие ремни. Тогда он сделал то, что когда-то умел, но чего теперь боялся.

Вокруг него засвистели осколки колдовского стекла, вспарывая душу, взрезая сознание, и это было очень страшно.

Старый порубежник закричал и умер.

Исчезла всего одна нить, сплетавшая чашу.

* * *

Лишь на миг изменилось гудение, исходившее от чаши, лишь мгновение звенящей тишины повисло и прошло.

Лис тявкнул и толкнул чашу передними лапами.

Закричав, Якут стиснул основание вихря, сдерживая существо, которое пыталось вырваться и неотрывно смотрело на него провалами беззвездной пустоты, выпивая душу.

Великан с посохом и Медведь толкнули чашу вместе с Лисом.

Взмахнула крыльями вернувшаяся Сова, с разлета ударила грудью, чаша закачалась и начала падать, теряя равновесие и осыпаясь по краям.

* * *

В Яви Якут покачнулся и так же, как смерч на изнанке Мироздания, обхватил колдуна. Крепко сжал.

Сцепившиеся в неистовом объятии фигуры окутал морозный туман. Сгустился, превратился в прорастающее ледяными ветвями-иглами дерево, которое росло, поднималось к потолку, уперлось в него и вдруг со звоном распалось. Ледяные осколки полетели во все стороны, задевая всех, кто оказался на их пути. Стас прикрыл лицо рукой.

Снежная пыль осела. Якут с трудом развел руки, сделал шаг назад. Пиджак на нем потрескивал – ломалась насквозь промороженная ткань.

Колдующий стужу завалился на бок. Ударился об пол и раскололся. О том, что произошло дальше, каждый рассказывал по-своему, делясь собственными впечатлениями.

Ниула помнила, как летела на нее моргра, видела, как раскрывалось ее туловище, превращаясь в огромную пасть, усеянную присосками и мерзкими наростами. Девушка только и успела шагнуть в сторону и полоснуть поперек саблей. Как исчезла из кресла девочка, Ниула вообще не заметила.

Стасу запомнился грозный гул, от которого затряслись стены зала. Он раздался в тот момент, когда женщина с землисто-серым лицом и безумными провалами глаз выдернула девочку из кресла и закрыла собой.

Он помнил, как страшно кричал майор Хацкий, отрывая руки женщины от ребенка, а потом вдруг поперхнулся, закашлялся и начал как-то робко, по-детски трогать выросшую из шеи рукоять ножа. Ноги его подломились, и он упал с помоста.

А женщина побежала к двери, и девочка сжимала мать так крепко, что детская тонкая ручка побелела, и эту светлую ручку Стас запомнил, она ему потом долго снилась.

В этот момент он решил, что все кончилось, но оказалось, что еще нет.

Из клубящихся теней выступил человек, и тонкими изящными пальцами, с которых стекали завитки тьмы, коснулся Якута. Тот кашлянул и оступился. Ниула по-кошачьи взвизгнула и рубанула тень. Но там, где только что стоял человек в костюме-тройке, уже никого не было.

Якут тяжело оперся на плечо Ивана.

– Знаешь, мне что-то присесть надо. Вон оно как время-то приходит.

Он сел на постамент.

– Ты, Вань, посмотри… Верно ты с чашей…

Иван все еще держал тонкий мир, видел, как рассыпается зеленым дымом чаша и беззвучно поднимается, растворяясь в недосягаемой тьме, что живет где-то там – по ту сторону Всего, черный смерч.

Он смотрел и думал, что его привычный мир снова изменился навсегда… Хотя нет. Не навсегда. До следующего изменения.

Ниула села рядом с Якутом и взяла его за руку. Молчала. С левого уха у нее капала кровь, но девушка не замечала этого. Сидела, склонив голову, и просто держала Шамана за руку.

Вдруг стало очень тихо. Люди смотрели друг на друга и поражались этой тишине. Скрип двери показался нестерпимо громким. Привалившись к косяку, в проеме стоял порубежник. Смотрел и улыбался. Сплюнул вязкую кровавую слюну и проговорил:

– Слышь, Федул Дементьич, а мы продержались…

– Сколько? – дернул плечом Федул.

– Трое.

– Выносите наших. Гонца шли, пусть Старшой всех сюда отправляет. Ну, кого положено. Только сначала вон бабу с дитенком заберите. Найдите, что им надеть, ну – сам знаешь.

Стас знал, что, когда все совсем кончится, его начнет трясти.

Но это будет потом.

Он все смотрел на вцепившуюся в плечи мамы девочку и думал – почему именно она? Почему именно к этому ребенку рвался смерч из глубин за пределами Мироздания?

Бедный перепуганный ребенок. Очень перепуганный. Очень уставший.

Очень опасный ребенок.

Глава 17

Последствия

Якут уходил спокойно и легко.

Сергий приказал везти его в Особый приказ, где его положили в чистой светлой горнице. Пришел уже знакомый врач, внимательно посмотрел Шаману в глаза.

Тот улыбнулся, покачал головой.

Врач коротко кивнул:

– Понимаю. Но осмотреть должен.

Осмотрел, поднялся, похрустывая коленями, и вышел.

Ниула не отходила от Якута, сидела в углу комнаты в изголовье и смотрела на всех темными сухими глазами.

Врач хотел осмотреть и ее – не позволила. Только зачесала на оторванную мочку уха прядь слипшихся от крови и пота волос.

Иван сидел на кровати, смотрел на Шамана и молчал.

Под утро Якут кашлянул, поморщился и тихо попросил:

– Ниула, ты, девочка, выйди. Нам с Ваней погулять надо.

Иван подумал, что Шаман заговаривается, и от этого внутри образовалась холодная пустота. Неужели вот так? Все?

Ниула поцеловала Якута в холодный висок и вышла.

– Ты, Вань, думал, что там, в других мирах? Какие они? – Шаман отходил. Лицо заострялось, глаза уже смотрели на что-то невидимое, но говорил он ясно и очень спокойно.

Иван промолчал.

– Думал, конечно, – улыбнулся Якут, посмотрев на Ивана, – и о том, что над ними, тоже думал. Я это Звездным Трактом зову, Вань. По нему каждый пойти может, да не каждый видит. Хорошо там, Вань.

Говорить Шаману было все труднее, но он не останавливался, не переводил дыхания. Только руку Ивана нашарил и сжал покрепче.

– Дай руки. На лоб мне клади, – приказал Шаман.

Лоб у него был сухой и холодный.

– Вместе пойдем…

…Миры светились. Переливались оранжевым, белым, фиолетовым, зеленым и миллиардом других цветов и оттенков, которым не было названия в человеческих языках. Цвета смешивались, текли, сияли, исчезали в волнах тьмы, настолько глубокой и бархатной, что она испускала собственный черный свет. Величественные разноцветные реки текли вверх – к сверкающим кронам, вниз, к уходящим в Ничто, в Великое Неназываемое, корням.

Иван смотрел откуда-то со стороны, запрокидывал голову, и над ней тоже плавно качались сияющие, полные галактик кроны. От этого зрелища восторженно замирало сердце и хотелось плакать.

Меж вселенских крон вилась пушистая золотая нить, соединявшая Древа Мирозданий. Она казалась тонкой, изящной, но вот картина качнулась, изменилась точка обзора, и золотая нить превратилась во вселенскую Реку Рек, состоящую из звездных скоплений, каждое из которых было наполнено разумом столь древним, что человеческий мозг был не в состоянии осознать глубину этой древности.

– Это и есть Звездный Тракт, – услышал Иван мягкий голос.

Говорил Якут, но голос был глубже, сильнее… полнее, чем обычно.

И сам Якут казался более плотным и живым, чем обычно.

Шаман улыбнулся.

– Да, Вань, тут все полнее, глубже и осмысленнее. И ярче, особенно поначалу так кажется.

Столько вопросов…

– Ты, это… Якут. Не уходи, – говорить было трудно, – не виделись давно, так и не поговорили толком. – Иван откашлялся. – Да и девка эта твоя. Переживает.

– Поговорим, Вань. Поговорим, – хлопнул его по предплечью Якут.

Они сидели у костра. Иван на большом гладком, отполированном ветрами, солнцем и снегом бревне, Якут на корточках у огня. Держал в руках древнюю алюминиевую кружку, пил что-то ароматное.

Пахло травами, водой, летом.

Покоем.

Спокойным счастливым детством, которого у Ивана не было.

– Давай поговорим, – сказал Якут. – Спрашивай…

И они говорили.

Над ними качали кронами Древа Мирозданий и, сияя, текла река Звездного Тракта.

Иван попробовал осознать, что каждая искра света – это гигантские скопления Разумных Миров, и от этого осознания у него закружилась голова.

Якут говорил – неторопливо, подбирая слова, объясняя.

Вокруг костра в звездной тьме танцевали духи и существа других Явей, но Иван не тревожился. Этой ночью не могло случиться ничего плохого.

– Они древние очень, Вань. Уже сами не помнят, насколько. Может, когда-то такими, как мы, были. Ну, кто-то из них точно. Чем старше становились, тем интереснее им было жить и мыслить. И созидать. Вот они и создавали Мироздания.

– Это… Боги? – Иван сполз на теплую землю, оперся спиной о бревно и запрокинул голову. Было очень уютно сидеть здесь и смотреть на покачивающиеся Вселенные.

– Хочешь – богами назови, – пожал плечами Якут, – хочешь – Старшими Разумами. Не в названии дело, хотя я их Звездным Трактом назвал, и мне нравится.

– И они нас создали?

– Нет. Они не создают разум. Лишь миры, в которых он может появиться. Они наблюдают. Я почему сказал, что кто-то из Старших Разумов на нас был похож. Мы, люди, одни из немногих Молодых Разумных, кто может их воспринимать и вообще понимать, что такое возможно.

– Как ты это узнал? – оперся на локоть Иван.

– Долго живу, далеко хожу. Со многими знаком. – Якут подкинул в костер полешко. Тихо защелкали искры, взлетели, закружились в воздухе.

Пахнуло сгорающими в костре вместе с полешком травами. От этого запаха сладко щемило сердце.

– Так тебя и Ниулу прислал Звездный Тракт? – кажется, он не произнес это вслух, только подумал.

– Что? Мы – посланники Звездного Тракта? Не-е-ет, – от души рассмеялся Шаман. – Но мы наблюдали за развитием событий.

Он оборвал смех.

– И должны были помочь, если сможем. Но эта роль досталась вам. Тебе и Стасу.

– Столяров, – Иван не спрашивал, утверждал.

Вопросов становилось все больше, все выше взлетали искры костра, все быстрее и исступленнее танцевали духи. Иван вдруг понял, что не говорит. Молчит и Якут. Они открыли друг другу сознания.

Якут уже не отвечал. Он показывал.

Там, высоко, где соприкасаются кронами Вселенные, Старшие Сущности обнаружили новый Разум. Юный, мятущийся, еще почти ничего не понимающий, но очень мощный.

И один из Старших внес частичку себя в Наблюдателя. В того, кто станет их глазами и ушами. И сообщит, когда Младший Разум ― человечество – разовьется настолько, что сможет присоединиться к Звездному Тракту.

Наблюдатель честно выполнял свой долг. Пока не стал человеком.

Такое случалось и раньше.

В этом не было ничего страшного – часть Сущности возвращалась к целому.

Но родился ребенок, появления которого не предсказывали даже видящие сквозь пространство и время Создатели Миров.

– Смотри внимательно, видишь? – Якут показал рукой, куда смотреть. Костер покачивался высоко над кронами Мировых Древ, они смотрели на Звездный Тракт сверху и чуть сбоку, а Якут показывал в темноту за пределами миров.

Иван различил там силуэты темнее самой тьмы. Сгустки того, что когда-то было существами, а теперь стало отсутствием всего.

Там были Жонглер и Повешенная Девочка, Арлекин и Белоголовый. Их имена звучали в голове Ивана, и всплывали их истории. Теперь он долго не заснет.

– Ты спрашиваешь, кто они? Такие же древние разумы. Можешь называть их темными богами, хотя это очень сильное упрощение. Они не такие, как Звездный Тракт, разумы которого видят свою цель в том, чтобы заполнить Многомирье сотрудничающими разумами, превратить Звездный Тракт, Реку Рек в океан.

Темные Боги хотят не просто перестроить Многомирье, а превратить его в самих себя. Стать единственной сутью всех миров. Поглотить их.

И Якут показал, как воплощаются в разных мирах посланцы темных богов, которые постепенно, век за веком, перекраивают мир, отрывают его от Древа Мироздания, в результате чего почерневший и обезумевший мир падает за пределы Многомирья, присоединяясь к другим чудовищным икринкам Черной Кладки. В каждом таком мире-икринке зреет часть одного из темных богов. Когда-нибудь они родятся, сольются в новые Сути и вместе со старыми темными поведут борьбу друг с другом.

Пока не останется кто-то один. Тот, кто станет Единым.

Небо начало светлеть. Не так, как в Яви, когда восходит солнце. Все вокруг постепенно становилось прозрачным и тихим. Все слабее доносился мыслеголос Якута, размытыми и непонятными делались образы…

– Кто, кто он? – Иван вызвал образ человека, который выступил из теней и коснулся Шамана.

– Таких, как он, называют Наладчиками. Это Наладчик, Ваня. Они готовят миры к прибытию темных.

Над вселенскими кронами разгорался свет. Силуэт Якута расплывался, дрожал в золотом мареве.

– Девочка. Не ищи девочку, – едва расслышал Иван, – она сама найдет тебя, когда будет нужно. А теперь прощай, Ваня. Ты знаешь, что нужно делать.

Иван знал. Раскинув руки, он повернулся к духам, плясавшим у костра.

И они разорвали его на части, чтобы воскресить к вечеру.

* * *

Полковник Левшов был раздосадован. Честно говоря, он даже слегка нервничал, что случалось с ним довольно редко – иначе он не продержался бы на своем посту так долго, не создал бы свою, как он иногда говорил самым доверенным людям, «тихую империю».

Но сейчас – как же обидно! Пришлось свернуть множество операций, люди, которые обязаны ему всем, под благовидными предлогами отказываются встречаться, делают вид, что не знают его.

Там, в верхах, приходится ждать в общей очереди и даже отвечать на крайне неприятные вопросы. Самое плохое, что Державный демонстративно отменил встречу для регулярного доклада и затребовал материалы по происшествию в Кривоколенном.

Прошло уже несколько дней, а буча не утихает, и даже те газетки, которые раньше не смели рекламное объявление без его ведома напечатать, сейчас размещают полосные интервью с кретинами из Думы, которые спрашивают, как это так получилось, что хваленые специалисты по иномирной безопасности из Службы Охраны проморгали крупнейший инцидент с момента События. И с пафосом вопрошают, куда ушли ассигнования на исследования «мест взаимопроникновения пространств с различными физическими параметрами и их воздействия на психику человека».

Куда ушли… Куда надо, туда и ушли.

Словом, положение было опасным.

– Гос-споди… нельзя же так, – полковник даже руку к сердцу прижал, когда в кресле перед ним сплелся из теней хорошо одетый господин.

– Ну отчего же, господин Левшов. Очень даже можно.

Полковника раздражала эта снисходительная барственная манера, но сейчас приходилось терпеть.

– Мы же договаривались, что вы не будете искать встречи со мной, – раздраженно сказал Левшов.

– Помилуйте, да меня и нет здесь, – улыбнулся посетитель.

Спорить было не только бесполезно, но и опасно.

– Ну хорошо. Что вам от меня сейчас нужно?

– Я просто хотел убедиться, что с вами все в порядке, господин полковник, – гость нагнулся и похлопал ладонью по запястью полковника.

Рука у него была неприятно горячей и влажной. Левшов, стараясь не показать брезгливости, убрал руку, растер запястье.

– Все в полном порядке. Но благодарю за беспокойство.

– Скажите, полковник, я правильно понимаю, что после известных нам событий дочь господина Столярова бесследно исчезла и ваши люди не знают, где она?

Полковник дернул подбородком. Увы, это было так.

Гость словно прочитал его мысли.

– Не переживайте. Ничего спешного. Но ребенок этот важен. Очень важен.

Теперь человек из теней был тих и задумчив, говорил словно бы сам с собой.

Таким его полковник видел редко и, честно говоря, побаивался, хотя трусом не был. Но Левшов понимал, что перед ним уже не человек, и чего ожидать от этого существа – неясно.

– Мои люди будут ее искать всеми силами. Служба ведет собственное расследование, так что я имею полное право задавать любые вопросы.

– Нет-нет, полковник. Не стоит. Не надо привлекать к себе лишнего внимания, – поднял руку гость.

– А зачем вам, собственно говоря, именно этот ребенок? Собираетесь снова провести ритуал? Неужели нет других возможностей? В Москве сотни девочек, которых гораздо проще заполучить.

– Не в этом дело, господин Левшов. – Гость побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Стать вместилищем она уже не сможет. Ей уготована другая, совсем другая участь. А какая ― зависит от того, где и с кем она будет расти.

Левшов слушал гостя и чувствовал неимоверное облегчение. Раз с ним делятся планами, значит, он, Левшов, еще нужен. И его не оставят, не бросят. Помогут выпутаться.

– Хорошо, господин полковник, – встал, хлопнув себя по коленям, гость, – мне пора. Я рад, что вы сохраняете бодрость духа. Это очень важно.

Он открыл дверь кабинета и вышел. Полковник знал, что этого посетителя никто не заметит.

«Что же я, – спохватился Левшов, – у меня самого масса дел». Взял из стопки лист бумаги с личным вензелем, долго сосредоточенно что-то писал.

На полуслове остановился, вскинул голову, к чему-то прислушиваясь, и разом обмяк.

Голова гулко ударилась о столешницу.

Полковник уже не дышал.

* * *

Москва, февраль

Сидели, сумерничали.

Старшой впервые был в личных покоях Сергия. Раньше как-то не получалось, хотя работали вместе не первый десяток лет, а знали друг друга еще дольше.

А были это именно покои, без ненужной роскоши, скромно обставленные. Навевали спокойную задумчивость; здесь хотелось думать о чем-то большом и хорошем, нужном не только себе, но и другим людям.

Свет не зажигали, сидели, глядя на посеревшие, со вздохами и хрустом оседающие сугробы.

– Не скажешь, значит, где ребенок.

– Не скажу, отче, – покачал головой Старшой.

– Неужто не веришь?

– Верю. Как себе верю. Потому и не скажу.

– Она очень опасна. Очень, – Сергий веско хлопнул ладонью по ручке кресла.

– Знаю. И полезна. А еще, отче, она ребенок. И расти она будет там, где к ней отнесутся как к ребенку.

– Опасную игру ты затеял, друг мой.

Старшой покачал головой, возражая:

– Не я. Но нам с тобой продолжать эту игру. Да и не осталось у ребенка никого. Тело Столярова мы так и не нашли. Ее мать… да ты сам знаешь.

– Как не знать, – тяжело вздохнул Сергий. – Когда она убедилась, что тело мужа пропало, она как окаменела. К дочке так и не подошла ни разу. Осталась в монастыре жить, сейчас готовится постриг принимать.

– То-то и оно. А еще, отец, не хочу я, чтоб ты грех на душу брал.

Сергий перегнулся через подлокотник, пристально посмотрел Старшому в глаза.

– Думаешь, придут за ней? И смотреть будешь, кто и зачем.

Снова не спрашивал, знал.

– Буду, отче. Зорко смотреть буду. Особенно после того, как некстати полковник Левшов умер. Или, наоборот, кстати. Поскольку нет у меня теперь другой возможности понять, откуда большая беда придет. А она придет, я в этом не сомневаюсь. Да ты и сам этого ждешь.

– Жду. И тоже смотреть буду. Раз здесь Наладчик появился, значит, просто так нас в покое не оставят. И вот что я тебе скажу, друг мой: теперь тебе не только за девочкой этой смотреть надо.

– И это знаю. Ко мне слухачи мои на следующий день после штурма прибежали. И с того времени я две смены дополнительные поставил. Раз не получилось разом, теперь будут нас раскачивать. По всему миру. И нас, в Москве, в первую очередь.

Старшой тяжело поднялся, подошел к окну.

– Начаться может такое, что набеги «черных вдов» мелочью покажутся.

Сергий подошел, встал рядом, положил ему руку на плечо.

– Отобьемся, друже, отобьемся.

Так и стояли.

Смотрели в наползающие сумерки. Молчали.

* * *

Москва, март

– Здесь ставить будем, – Стас показал на поляну. По краям росли древние, помнившие еще времена Старого мира, ели.

На поляне из-под снега выглядывали заплывшие дерном остатки древнего фундамента. Когда-то здесь стоял дом. И даже трава казалась чуть светлее там, где когда-то была ограда и дорожка, проходившая мимо старого дома.

Место было хорошее, на самой опушке Лосиного острова, но и до Ярославского тракта недалеко. Чуть дальше, чем от старого их обиталища.

Наискосок ― остов старой школы, а через небольшую дорожку – выгоревшие на солнце, продутые ветрами пустые коробки древних детских садов. Старики говорили, что детсадам повезло. Детей успели погрузить в машины и вывезти в безопасное место.

В школе же ночами окна время от времени светились фиолетовым, по стенам ползла полупрозрачная слизь, но в общем было тихо и спокойно.

– Вот как земля просохнет, так и начнем ставить. Я и артель уже нашел. Хорошие мужики, надежные. Ярославские.

Стас говорил и смотрел на друга.

С того дня, как умер Якут, Иван сильно изменился. Стал молчаливым, очень сосредоточенным, иногда вдруг замирал, словно прислушивался к чему-то.

Стас спросил напрямую. Иван помолчал, но ответил:

– Привыкаю. К наследству Шамана привыкаю.

И Стас поверил. Терпеливо ждал, но время от времени друга тормошил.

Вот и дом строить по весне затеял.

Шагов они не услышали.

Ниула бесшумно возникла рядом. Стояла молча – смотрела темными нездешним глазищами, переминалась с ноги на ногу, теребила тесемку котомки с хитро вышитым узором.

А потом так же молча взяла Ивана за руку.

Лес вокруг стоял еще прозрачный, молчаливый. Оседая, вздыхал снег. Еще робко, и от этого пронзительно громко цвиркала какая-то сумасшедшая птица на березе.

Небо было высокое, голубое, полное золотого весеннего солнца.

Зима кончилась.

Content

Максим Анатольевич Макаренков
Дни стужи

Глава 1 Каблучки

Глава 2 Новости

Глава 3 Песчаник

Глава 4 Шаги стужи

Глава 5 Дрянное дело

Глава 6 Память

Глава 7 Зимние визиты

Глава 8 Нежданные гости

Глава 9 Точка невозврата

Глава 10 Собиратели осколков

Глава 11 Неудобные вопросы

Глава 12 Ночь в городе

Глава 13 Время собирать верных

Глава 14 Темные коридоры

Глава 15 Штурм

Глава 16 Чаша

Глава 17 Последствия