Элизабет фон Арним

Колдовской апрель

Elizabeth von Arnim

The Enchanted April

В оформлении использована иллюстрация La Riviera italienne, Portofino prиs de S.Margherita et Rapallo. Travel poster by Mario Borgoni shows the Italian Riviera at Portofino from a terrace above the coastline. Richter & Cia., Napoli, for ENIT (Ente Nazionale Italiano per il Turismo), ca. 1920.

© Наталия Рудницкая, перевод на русский язык, 2021

© Livebook Publishing Ltd, оформление, 2021

Глава 1

Все началось в дамском клубе в Лондоне в середине февральского дня – в клубе невзрачном и в день унылый. Отобедав, приехавшая за покупками из Хампстеда миссис Уилкинс взяла со столика в курительной комнате номер «Таймс» и, краем глаза проглядывая колонку личных объявлений, вдруг увидела вот это:

«Тем, кто ценит и любит глицинии и солнечный свет! Небольшой средневековый итальянский замок на берегу Средиземного моря сдается на весь апрель. Полностью меблирован. Прислуга наличествует. Z., почтовый ящик 1000, „Таймс“».

Вот в чем крылся весь замысел, хотя, как нередко случается, тот, кто эту историю затеял, еще ни о чем не подозревал.

Миссис Уилкинс также еще не ведала, что с этого момента ее апрель уж предрешен, а потому отбросила газету жестом как досадливым, так и утомленным, и отвернулась к окну, тоскливо глядя на мокрую улицу.

Ах, не для нее эти средневековые замки, пусть и небольшие. Не для нее апрель на Средиземном море, не для нее глицинии и солнечный свет. Такие прелести – только для богатых. И все же объявление было адресовано их ценителям и любителям – а значит, и ей тоже, потому что она уж точно все это ценила – больше, чем можно было бы вообразить; больше, чем она о том когда-либо говорила. Но она была бедна. Все ее богатства в этом мире равнялись девяноста фунтам, которые она копила годами, по фунту отрывая от того, что выделялось на платья. Накопления она делала по совету мужа, который заявил, что у нее должны быть какие-то средства в качестве страховки на черный день. Деньги на платья миссис Уилкинс выделял отец, 100 фунтов в год, так что ее наряды были из той категории, которые супруг миссис Уилкинс, всячески призывавший к экономии, называл «скромными» и «приличными» и в которых она, как говорили друг другу ее приятельницы – а это случалось нечасто, ибо она была не из тех, о ком говорят, – выглядела настоящим пугалом.

Мистер Уилкинс, адвокат, приветствовал бережливость во всем, кроме того, что относилось к его питанию. Бережливость, проявленную в приготовлении предназначенных для него блюд, он называл плохим ведением хозяйства. Зато восхвалял ту бережливость, которая, словно моль, подтачивала наряды миссис Уилкинс и безнадежно ее уродовала. «Никогда ведь не знаешь, – говорил он – когда этот черный день наступит, ты только обрадуешься сбережениям. Да что там, мы оба обрадуемся».

Стоя у окна, выходящего на Шафтсбери-авеню – клуб был недорогой, но до него удобно было добираться из Хампстеда, где она жила, а из него – до «Шулбредс», где совершала покупки, – миссис Уилкинс равнодушно смотрела на противный холодный дождь, неустанно поливающий снующие туда-сюда зонтики, на омнибусы, из-под колес которых вырывались фонтаны воды, а внутренним взором видела апрель на Средиземноморье, и глицинии, и все восхитительные возможности, которые жизнь дарит богатым, и вдруг подумала: не это ли тот самый черный день, к которому Меллерш – мистера Уилкинса звали Меллершем – так часто призывал ее готовиться, и, может, само провидение предназначило пустить ее скромные сбережения на то, чтобы сбежать из этого климата в небольшой средневековый замок? Не все сбережения, конечно, малую их часть. Замок, если он средневековый, наверняка обветшал, а все полуразрушенное стоит недорого. Она ничего не имела против некоторой разрухи, ведь за то, что уже разрушено, не надо платить – напротив, разруха снижает цену и такой экономией будто сама воздает тебе. Но нет, об этом глупо даже помышлять!

Она отвернулась от окна с тем же досадливым и безнадежным видом, с каким до этого отбросила «Таймс», и направилась было к двери с намерением облачиться в макинтош, забрать зонтик и, с боем захватив один из переполненных омнибусов, ехать в «Шулбредс» за камбалой Меллершу на ужин – Меллерш рыбу не любил и с удовольствием ел исключительно камбалу да лосося – но тут она заметила миссис Арбатнот: представлены они друг другу не были, но миссис Арбатнот тоже жила в Хампстеде и тоже была членом этого клуба. Она сидела за столиком в середине комнаты, где держали газеты и журналы, и в свою очередь увлеченно изучала первую страницу «Таймс».

Миссис Уилкинс еще ни разу не разговаривала с миссис Арбатнот, которая принадлежала к одной из многочисленных церковных общин и изучала, классифицировала, подразделяла и регистрировала бедняков, в то время как они с Меллершем, если куда и выходили, то на вечеринки художников-импрессионистов, коих в Хампстеде водилось достаточно. Сестра Меллерша была замужем за одним таким и жила в Хите, и из-за этого родства миссис Уилкинс попала в круги, для нее совершенно неестественные, а вскоре стала бояться картин. О них приходилось что-то говорить, а она не знала, что сказать. Обычно она просто бормотала «изумительно», но чувствовала, что этого недостаточно. Однако никто не возражал. Никто и не слушал. На миссис Уилкинс никто не обращал внимания. Она была из тех, кого на вечеринках не замечают. Одежда, инфицированная бережливостью, делала ее практически невидимой, лицо ее также не приковывало взоры, разговаривала она неохотно и робела. И если твоя одежда, лицо и разговоры вообще не стоят внимания, думала миссис Уилкинс, которая признавала свои недостатки, то кому ты нужна на вечеринках?

К тому же ее всегда сопровождал мистер Уилкинс, этот гладко выбритый привлекательный мужчина, который одним своим появлением на вечеринке придавал ей солидности. Уилкинс был весьма респектабелен. Все знали, что старшие партнеры были о нем высокого мнения. Кружок его сестры им восхищался. Он высказывал пристойные глубокомысленные суждения об искусстве и художниках. Он был человеком содержательным и сдержанным, никогда не говорил ни словом больше, но и ни словом меньше, чем требовалось. Казалось, будто он сохраняет копии всего им сказанного: он был столь очевидно надежным, что зачастую те, кто встречали его на вечеринках, испытывали разочарование в собственных поверенных и после некоторых метаний выпутывались из отношений с прежними и переходили к Уилкинсу.

Естественно, что миссис Уилкинс во внимание не принималась. «Ей вообще следует сидеть дома», – говорила сестра мистера Уилкинса с видом судьи, который рассмотрел дело и принял окончательное решение. Но Уилкинс не мог оставлять жену дома. Он был семейным поверенным, а всем им полагалось иметь жен и демонстрировать их. Со своей супругой он на неделе появлялся на вечеринках, а по воскресеньям – в церкви. Будучи еще достаточно молодым – ему исполнилось тридцать девять – и стремясь пополнить клиентуру за счет старых леди (а он считал, что их пока в списке его клиенток недостаточно), Уилкинс не мог позволить себе не посещать церковь, и именно в церкви миссис Уилкинс узнала о существовании миссис Арбатнот, хотя до сей поры не перемолвилась с ней ни словом.

Она видела, как та сопровождала детей бедняков к церковным скамьям. Она появлялась во главе процессии учеников воскресной школы ровно за пять минут до выхода хора, аккуратно рассаживала мальчиков и девочек по предназначенным местам, ставила их на коленочки для вступительной молитвы, а затем снова поднимала на ноги, когда под нарастающие звуки органа открывались двери ризницы и перед паствой являлись хор и духовенство, нагруженные литаниями и заповедями. Лицо ее всегда выглядело грустным, хотя она явно была женщиной деловитой. Это сочетание удивляло миссис Уилкинс, поскольку Меллерш – в те дни, когда ей удавалось раздобыть для него камбалу, – любил приговаривать, что людям, занятым делом, некогда грустить, и что если некто хорошо делает свою работу, то автоматически начинает лучиться живостью и весельем.

В миссис Арбатнот не наблюдалось ни живости, ни веселья, хотя, если судить по тому, сколько ей приходилось трудиться в воскресной школе, данные качества должны были бы проявляться сами собой, но когда миссис Уилкинс, отвернувшись от окна, увидела миссис Арбатнот в клубе, в той вовсе не было заметно ничего веселого: она, ровно держа перед собой газету, уставилась на что-то на первой полосе. Она просто на это что-то смотрела, и ее лицо, как обычно, было похоже на лик терпеливой и разочарованной Мадонны.

Миссис Уилкинс, набираясь храбрости, с минуту за ней наблюдала. Ей хотелось спросить, видела ли та объявление. Она не знала, почему ей хотелось спросить – но хотелось очень. До чего же глупо не решаться заговорить! Она выглядела такой доброй. Она выглядела такой несчастливой. Почему бы двум несчастливым людям не подбодрить друг друга легкой болтовней, которая скрасила бы их путь по пыльным жизненным закоулкам – обыкновенным, простым разговором о том, что они чувствуют, о том, что могло бы им понравиться, и о том, на что они все еще стараются надеяться?.. Она не могла не думать, что миссис Арбатнот тоже все перечитывает и перечитывает то самое объявление. Взгляд ее был устремлен именно на этот фрагмент страницы. Представляла ли она то же, что и миссис Уилкинс, – цвет, запахи, свет, мягкий плеск волн о разогретые солнцем небольшие скалы? Цвет, ароматы, свет, море – вместо Шафтсбери-авеню, мокрых омнибусов, рыбного отдела в «Шулбредс», возвращения на метро в Хампстед, ужина, и того же самого завтра, и послезавтра, того же самого, того же самого…

Неожиданно для себя миссис Уилкинс склонилась над столом.

– Вы читаете о средневековом замке и глициниях? – услышала она собственный голос.

Естественно, миссис Арбатнот была удивлена, но и вполовину не так сильно, как удивилась самой себе миссис Уилкинс.

Миссис Арбатнот прежде не замечала этой худенькой, немного нескладной особы в потрепанной одежде, которая сейчас уселась перед ней, с личиком в веснушках и огромными серыми глазами, почти спрятавшимися под несуразной мокрой шляпой, поэтому какое-то время просто молча на нее смотрела. Она действительно читала и о средневековом замке, и о глициниях, точнее, прочла десять минут назад, и все эти десять минут грезила – о свете, цвете, аромате, мягком плеске волн среди нагретых солнцем скал…

– Почему вы спрашиваете? – произнесла она печально-торжественным голосом, поскольку научилась разговаривать с бедняками (у них самих) голосом печально-торжественным и терпеливым.

Миссис Уилкинс залилась краской и казалась ужасно смущенной и перепуганной.

– О только потому, что я тоже видела это объявление и подумала, что, может быть… Подумала, что как-нибудь… – она запнулась.

Миссис Арбатнот, имевшая обыкновение распределять людей по спискам и категориям, по привычке размышляла, в какую категорию и под каким заголовком поместить миссис Уилкинс.

– Я вас знаю, – продолжала миссис Уилкинс, которая, как все стеснительные люди, начав говорить, остановиться уже не могла и при этом все больше и больше запугивала себя звуками собственного голоса, отдававшимися в ушах. – Каждое воскресенье… Я вижу вас каждое воскресенье в церкви…

– В церкви? – эхом откликнулась миссис Арбатнот.

– И оно выглядит так чудесно – это объявление о глициниях, – и…

Миссис Уилкинс, которой было как минимум лет тридцать, умолкла и принялась ерзать на стуле, как растерявшаяся неуклюжая школьница.

– Все это выглядит так чудесно, – выпалила она, – особенно в такой ненастный день…

И она уставилась на миссис Арбатнот глазами несчастной собаки.

«Бедняжка, – подумала миссис Арбатнот, чья жизнь была посвящена тому, чтобы помогать и ободрять, – ей нужен хороший совет».

И терпеливо приготовилась его дать.

– Если вы видели меня в церкви, – произнесла она ласково и участливо, – то, полагаю, вы тоже живете в Хампстеде?

– О да, – сказала миссис Уилкинс. И, слегка поникнув головой на длинной стройной шее, как будто упоминание о Хампстеде пригибало ее к земле, повторила: – О да.

– И где же? – осведомилась миссис Арбатнот, которая, вознамерившись дать совет, естественно, сперва хотела собрать как можно больше данных.

Но миссис Уилкинс, с нежностью положив руку на ту часть «Таймс», где было помещено объявление, как будто напечатанные слова были драгоценными, сказала только:

– Наверное, вот почему это выглядит так чудесно.

– Ну, я думаю, это чудесно в любом случае, – сказала, забыв о сборе данных и еле слышно вздохнув, миссис Арбатнот.

– Значит, вы его прочитали?

– Да, – ответила миссис Арбатнот, и ее глаза снова приняли мечтательное выражение.

– Разве это не было бы замечательно? – пробормотала миссис Уилкинс.

– Замечательно, – согласилась миссис Арбатнот. На ее лицо, мгновение назад такое вдохновенное, снова легло терпеливое выражение. – Но как бы замечательно и прекрасно это ни было, нет никакого смысла тратить время на размышления о подобных вещах.

– О, это не так, – горячо возразила миссис Уилкинс, что было удивительно, потому что ответ никак не гармонировал с ее обликом – заурядными пальто и юбкой, скукоженной шляпой, выбивавшимися из-под нее волосами. – Даже помечтать о таком приятно – ведь это так отличается от Хампстеда, и иногда я верю, правда верю, что когда о чем-то много думаешь, все получается.

Миссис Арбатнот терпеливо ее разглядывала. К какой же категории ее отнести, если вообще стоит относить куда-то?

– Может быть, – сказала она, слегка наклонившись вперед, – вы бы представились? Если уж мы станем друзьями, – и она улыбнулась своей печальной улыбкой, – а я на это надеюсь, то лучше начать с самого начала.

– О да, вы так добры. Меня зовут миссис Уилкинс, – сказала миссис Уилкинс и, поскольку миссис Арбатнот ничего на это не ответила, добавила, покраснев: – Не думаю, что это вам о чем-нибудь говорит. Порой… Порой это и мне ни о чем не говорит. Тем не менее, – и она оглянулась, словно прося о помощи, – я миссис Уилкинс.

Ей не нравилось собственное имя. Это было ничтожное, невыразительное имя, да еще с каким-то дурацким вывертом на конце, как хвостик у мопса. Но уж таким оно было, это имя. И ничего с этим было не поделать. Уилкинс она была и Уилкинс останется, и, хотя мужу нравилось, когда она называла себя миссис Меллерш Уилкинс, делала она это, только когда супруг был поблизости, потому что считала, что от «Меллерш» звучание «Уилкинс» становилось только хуже, подобно тому, как надпись «Чатсуорт» [1] на воротах подчеркивает статус виллы, но только в обратном смысле.

Когда он впервые объявил, что ей следовало бы добавлять «Меллерш», она возразила, приведя в качестве аргумента сравнение с виллой, и после паузы – Меллерш был до такой степени благоразумен, что перед каждой своей репликой делал паузу, во время которой, казалось, снимал и откладывал в папочку точную мысленную копию того, что собирался сказать, – он с явным неудовольствием произнес: «Но я ведь не вилла» и посмотрел на нее с видом человека, который, возможно, уже в сотый раз понадеялся, что женился все-таки не на последней дурочке.

Конечно же, он не вилла, поспешила заверить его миссис Уилкинс, она никогда и не думала, что он вилла, ей и в голову такое прийти не могло… Она просто подумала…

Чем сумбурнее становились ее объяснения, тем серьезнее задумывался Меллерш – а мысли эти были слишком хорошо ему знакомы, поскольку к этому моменту он пробыл мужем уже два года – что он все-таки мог жениться на дурочке, хотя вряд ли… В результате они поссорились, и надолго, если можно назвать ссорой полное достоинства молчание одной стороны и искренние извинения другой: нет, нет, миссис Уилкинс не имела намерения сказать, что мистер Уилкинс – вилла.

«Полагаю, – подумала она, когда прошло довольно много времени и ссора наконец завершилась, – что повод для ссоры найдется всегда, если люди ни на день не расстаются целых два года. Что требуется нам обоим, так это отпуск».

– Мой муж, – продолжала она просвещать миссис Арбатнот, – адвокат. Он… – миссис Уилкинс старалась подобрать слова, разъясняющие личность Меллерша, и наконец нашлась: – Он очень привлекателен.

– Что ж, – со всей добротой произнесла миссис Арбатнот, – это, наверное, очень приятно.

– Почему? – спросила миссис Уилкинс.

– Потому что… – начала слегка опешившая миссис Арбатнот, которая за время постоянного общения с бедняками привыкла к тому, что к ее высказываниям вопросов не возникает. – Потому что красота – привлекательность – такой же дар, как и все прочие, и, если им пользуются разумно…

И умолкла. На нее смотрели большие серые глаза миссис Уилкинс, и миссис Арбатнот вдруг показалось, что, наверное, у нее выработалась привычка к растолковыванию, причем к растолковыванию в манере нянюшки, слушатели которой не могут с ней не соглашаться, а даже если бы пожелали, побаиваются ее прерывать и при этом не сознают, что фактически находятся в ее власти.

Но миссис Уилкинс не слушала, потому что в ее сознании возникла – какой бы абсурдной ни казалась– отчетливая картина: вот две фигуры сидят рядышком под огромной разросшейся глицинией, свисающей с ветвей неизвестного ей дерева, и эти фигуры – миссис Арбатнот и она сама… Да, она прямо так и видела их, видела. А за ними, сияющие в солнечном свету, старые серые стены средневекового замка. Она их видела… Они были там …

Вот почему она уставилась на миссис Арбатнот, но не слышала ни единого ее слова. Миссис Арбатнот тоже уставилась на миссис Уилкинс, зачарованная выражением ее лица, преображенного представшей перед мысленным взором картиной, лица как бы освещенного изнутри и трепетного, словно вода на солнечном свету, чуть подернутая рябью легкого ветерка. Если б на вечеринках у миссис Уилкинс было такое лицо, как в этот миг, на нее точно обращали бы внимание.

Так они и смотрели друг на друга: миссис Арбатнот – с интересом, а миссис Уилкинс – с видом человека, которому явилось откровение. Ну конечно. Так это и можно сделать. Она сама, в одиночку, этого позволить себе не сможет, да если бы и могла, у нее не получится поехать самой, но вместе с миссис Арбатнот…

И она наклонилась через стол.

– Почему бы нам не попробовать и не заполучить его? – прошептала она.

Миссис Арбатнот удивилась еще больше.

– Заполучить? – переспросила она.

– Да, – тихонечко произнесла миссис Уилкинс, словно боясь, что ее могут подслушать. – Не просто сидеть и приговаривать «как чудесно», а потом, не шевельнув и пальцем, как всегда, отправиться домой в Хампстед разбираться с ужином и рыбой точно так же, как делали это годами и будем делать годами. На самом деле, – тут миссис Уилкинс покраснела до корней волос, потому что произносимое ею, то, что изливалось из нее, пугало, но остановиться она не могла, – я конца этому не вижу. Этому и нет конца. Так что должен быть перерыв, должны быть перемены – это важно для всех. Да, это совсем не эгоистично – уехать и побыть счастливыми хоть немножко, потому что мы вернемся гораздо более приятными. Понимаете, время от времени всем нужен отдых.

– Но что вы имеете в виду, что значит – заполучить его? – спросила миссис Арбатнот.

– Взять, – сказала миссис Уилкинс.

– Взять?

– Нанять. Снять. Арендовать.

– Но… Вы имеете в виду, вы и я?

– Да. На двоих. Совместно. Тогда это обойдется каждой только в полцены… А вы выглядите так… Вы выглядите так, будто хотели бы этого так же, как и я, как если бы вам тоже требовалось отдохнуть, чтобы что-то хорошее случилось и с вами.

– О, но ведь мы совсем друг друга не знаем!

– Но только подумайте, как замечательно было бы, если бы мы с вами уехали на месяц! У меня есть сбережения на черный день, подумайте…

«Она не в себе», – подумала миссис Арбатнот, при этом чувствуя странное волнение.

– Только представьте, уехать на целый месяц, от всего, в рай…

«Не следовало бы ей говорить такие вещи, – думала миссис Арбатнот. – Викарий бы…» И все же что-то в ней всколыхнулось. Правда, как чудесно было бы отдохнуть, сделать перерыв.

Привычка, однако, ее отрезвила, а годы общения с бедняками подсказали слова, которые она произнесла с сочувственным превосходством человека, который умеет объяснять все, что нуждается в объяснении:

– Но, видите ли, рай – это не где-то там, где нас нет. Он здесь и сейчас. Так нас учат.

Она посерьезнела, совсем как в минуты терпеливой и старательной помощи бедным и наставления их на путь истинный, и произнесла тихо и мягко:

– Рай внутри нас. О том нам говорят высшие авторитеты. Вы же знаете эти строчки про родственную связь, не так ли?

– Да знаю, конечно, – нетерпеливо прервала ее миссис Уилкинс.

Но миссис Арбатнот привыкла завершать свои высказывания.

– «Небес и Дома родственная связь» [2]. Рай – в наших домах.

– Вовсе нет, – вновь удивила собеседницу миссис Уилкинс.

Миссис Арбатнот даже опешила. А потом со всей добросердечностью произнесла:

– О, это именно так. Рай здесь, с нами, если мы этого хотим, если мы превращаем свой дом в рай.

– Я этого хочу, и все для этого делаю, и все равно это не рай, – упрямилась миссис Уилкинс.

И тут миссис Арбатнот умолкла, потому что и у нее иногда возникали сомнения по поводу домашнего рая. Она сидела и беспокойно смотрела на миссис Уилкинс, чувствуя все более и более настоятельную потребность ее классифицировать. Если б только она могла поместить миссис Уилкинс в соответствующую рубрику, она сама наверняка снова обрела бы равновесие, которое в последние минуты странным образом колебалось. Потому что у нее тоже годами не было ни дня отдыха, и объявление тоже заставило ее размечтаться, и волнение миссис Уилкинс оказалось заразительным, и, пока она слушала эту сбивчивую, странную речь и смотрела в это сияющее лицо, ей самой показалось, что она вдруг очнулась ото сна.

Совершенно очевидно, что миссис Уилкинс была особой неуравновешенной, но миссис Арбатнот и раньше встречала неуравновешенных – по правде говоря, она постоянно с ними сталкивалась, – но никто из них никоим образом не влиял на ее стабильность; так почему же именно эта неуравновешенная особа заставила пошатнуться ее саму, ту, чей компас всегда указывал на Бога, Мужа, Дом и Долг – ведь она понимала, что миссис Уилкинс не намерена брать в поездку мистера Уилкинса, – и помыслить о том, как хорошо, как славно было бы хоть ненадолго почувствовать себя счастливой, побыть одновременно добродетельной и желанной. Нет, так думать неправильно, определенно неправильно. У нее тоже были сбережения на черный день – она понемногу откладывала на счет в почтовом сберегательном банке – но как она может забыть о долге до такой степени, чтобы взять и потратить их на себя! Совершеннейший абсурд! Конечно, это невозможно, она же никогда такого не сделает, да? Разве может она забыть о находящихся на ее попечении бедняках, об их горестях и болезнях? Безусловно, поездка в Италию была бы восхитительной, но на свете есть множество восхитительных вещей, и на что человеку даны силы, как не на то, чтобы от них отказываться?

Господь, Супруг, Дом и Долг были столь же несокрушимыми ориентирами для миссис Арбатнот, как четыре стороны света на компасе обыкновенном. Много лет назад, после периода, полного отчаяния, она нашла в них успокоение, она преклонила на них голову, словно на перину, и впала в сладостный сон, больше всего боясь, что ее разбудят, что ей придется очнуться и выйти из этого незатейливого и нехлопотного состояния. Вот почему она так упорно искала нишу, в которую следовало бы поместить миссис Уилкинс, – потому что только так она могла очистить и успокоить собственный разум. И, в растерянности глядя на миссис Уилкинс, чувствуя, как все больше и больше теряет равновесие и заражается чуждыми идеями, она решила protem [3] – это выражение она слышала от викария – занести миссис Уилкинс в рубрику «Нервы». Вполне возможно, ее следовало сразу же отправить в категорию «Истерия», которая часто оказывалась лишь преддверием к «Безумию», но миссис Арбатнот научилась не торопиться закреплять людей в соответствующих категориях, поскольку не раз к ужасу своему обнаруживала, что ошиблась. Человека же так трудно потом выковырнуть из его категории, а ей самой приходилось при этом испытывать страшные муки!

Да. «Нервы». Наверняка у нее нет никаких регулярных обязательств по отношению к другим, думала миссис Арбатнот, нет никакой работы, которая отвлекала бы ее от себя самой. Совершенно очевидно, она плыла без руля и ветрил, подгоняемая порывами и импульсами. Почти определенно она соответствовала категории «Нервы», или, если никто ей не поможет, скоро в нее попадет. Бедняжка, подумала миссис Арбатнот, к которой вместе с равновесием вернулось и сочувствие, и которая из-за стола не могла разглядеть, какой длины у миссис Уилкинс ноги, а следовательно, определить, какого она роста. Ей были видны только ее маленькое, оживленное, но робкое личико, узкие плечи, застывшая в глазах детская мольба о счастье. Но нет, такие вещи, такие мимолетности не делают людей счастливыми. За свою долгую жизнь с Фредериком – Фредерик был ее мужем, миссис Арбатнот вышла замуж в двадцать лет, а сейчас ей было почти тридцать три, – она узнала, где именно обретаются истинные радости. Истинная радость, знала она теперь, – в повседневном, ежечасном служении другим, а обрести ее можно лишь у стоп Господа нашего – разве она сама снова и снова не приходила к нему со своими разочарованиями и не уходила успокоенной и умиротворенной?

Фредерик был из тех мужей, чьи жены довольно рано припадали к стопам Господа. От него к ним путь был коротким, но мучительным. Сейчас, в ретроспективе, путь казался ей недолгим, но на самом деле он длился весь первый год их брака, и каждый дюйм этого пути был выстрадан, каждый дюйм был орошен, как ей порой казалось, кровью ее сердца. Но теперь все позади. Она давно обрела мир. И Фредерик из ее горячо любимого жениха, из обожаемого молодого супруга превратился лишь во второй по значимости – после Господа – пункт в списке обязательств и долготерпений. Там он и пребывал – второй по значимости, ее молитвами превратившийся в бесплотный дух. Годами она была счастлива тем, что забыла о счастье. И хотела, чтобы все оставалось как есть. Она хотела отгородиться от всего, что напоминало бы о прекрасном, о том, что снова заставило бы ее желать…

– Мне бы очень хотелось с вами подружиться, – сказала она серьезно. – Может быть, вы посетите меня или позволите мне время от времени наносить вам визиты? Заходите, как только захотите побеседовать. Я сейчас дам вам свой адрес, – она принялась рыться в сумочке, – чтобы он был у вас под рукой.

И она достала и протянула визитную карточку.

Миссис Уилкинс не обратила на карточку никакого внимания.

– Так странно, – сказала миссис Уилкинс, будто не расслышав, – но я вижу нас обеих – вас и меня – в апреле. В этом средневековом замке.

Миссис Арбатнот почувствовала себя очень неловко.

– Неужели? – сказала она, пытаясь сохранять спокойствие под взглядом этих мечтательных, сияющих серых глаз. – Неужели?

– Разве вам никогда не доводилось предвидеть то, что затем случалось? – спросила миссис Уилкинс.

– Никогда, – сказала миссис Арбатнот.

Она попыталась улыбнуться сочувствующей, мудрой и терпеливой улыбкой, которую держала для бедняков, выслушивая их, как всегда, путаные и противоречивые суждения. Но ей не удалось, улыбка дрогнула.

– Конечно, – произнесла она тихо, словно опасаясь, что ее могут услышать викарий и сберегательный банк, – это было бы прекрасно… Прекрасно…

– Даже если это и неправильно, – сказала миссис Уилкинс, – то ведь только на месяц.

– Это… – начала миссис Арбатнот, намереваясь высказаться по поводу неприемлемости подобного образа мыслей, но миссис Уилкинс не дала ей продолжить:

– Как бы там ни было, я уверена, что это неправильно, оставаться правильной, пока не станешь совсем жалкой и несчастной. А я вижу, что вы многие годы были правильной, вот почему выглядите такой несчастливой, – миссис Арбатнот открыла было рот, чтобы возразить, но миссис Уилкинс остановила ее. – А я… С той поры, как я была юной девушкой, я только и знаю, что такое долг, обязательства по отношению к другим, но уверена, что от этого никто не стал любить меня хоть чуточку… хоть чуточку больше… А я хочу… О, я жажду чего-то иного… Иного…

Неужели она собирается заплакать? Миссис Арбатнот почувствовала сострадание и жуткую неловкость. Только бы она не разрыдалась. Не здесь. Не в этой неуютной комнате, через которую все время ходили какие-то люди.

Но миссис Уилкинс, взволнованно порывшись в карманах в поисках носового платка, наконец его обнаружила, высморкалась, пару раз моргнула, посмотрела на миссис Арбатнот смиренно, испуганно и будто извиняясь – и улыбнулась.

– Поверите ли, – прошептала она, пытаясь справиться с дрожащими губами и совершенно очевидно стыдясь себя, – я никогда в своей жизни ни с кем так не говорила. Не понимаю, не знаю, что на меня нашло.

– Это все из-за объявления, – горестно кивнув, сказала миссис Арбатнот.

– Да, – согласилась миссис Уилкинс, украдкой промокая платочком глаза. – И еще потому, что мы обе, – она снова тихо высморкалась, – несчастны.

Глава 2

Конечно же, миссис Арбатнот несчастной не бы-ла – разве это возможно, спросила она себя, если сам Господь взял на себя заботу о ней? – но на время она подвесила этот вопрос в воздухе, поскольку непосредственно перед ней сидело создание, однозначно нуждавшееся в помощи, и на сей раз не в виде башмаков, одеял и приемлемых санитарных условий, но в помощи более деликатной – в понимании и правильном, точном выборе слов.

Однако на точно подобранные слова, как она вскорости поняла, попробовав разнообразные – о жизни для других, о молитвах, о мире, который мы обретаем, безусловно вверив себя Господу – на все эти слова у миссис Уилкинс находились слова другие, пусть и не совсем правильные, но на них в данный момент, наверняка из-за нехватки времени, миссис Арбатнот убедительного ответа не находила. Кроме определенно правильных слов: если они просто ответят на объявление, в том большого вреда не будет. Это же ни к чему не обязывает. Просто уточнить. И больше всего миссис Арбатнот тревожило то, что она сделала это предложение не только для того, чтобы успокоить миссис Уилкинс: оно вырвалось у нее потому, что она сама, как ни странно, затосковала по средневековому замку.

Это ее всерьез обеспокоило. Как так получилось, что она, привыкшая направлять, вести за собой, советовать, поддерживать – всех, кроме Фредерика, которого она давно уже перепоручила Господу, – стала ведомой, попала под влияние, была сбита с толку – и чем? Каким-то объявлением, этой бессвязно лепечущей незнакомкой? Такое не могло не встревожить. Она не понимала своей внезапно вспыхнувшей острой тоски по тому, что в конечном счете было баловством, в то время как подобные желания не посещали ее уже много лет.

– Ничего же плохого не случится, если мы просто спросим, – сказала она тихо, как если бы вокруг них, слушая и осуждая, столпились викарий, и служащие сберегательного банка, и все жаждущие и зависящие от нее бедняки.

– Это же нас ни к чему не обязывает, – столь же тихо, дрожащим голосом, ответила миссис Уилкинс.

Они одновременно поднялись – миссис Арбатнот удивило, что миссис Уилкинс оказалась такой высокой, – и отправились к письменному столу, где миссис Арбатнот написала послание к Z., почтовый ящик 1000, «Таймс». Она перечислила все подробности, о которых желала получить разъяснения, кроме одной, которая на самом деле интересовала их больше всего, – стоимость аренды. Они обе почувствовали, что написать письмо и взять на себя всю деловую сторону следует миссис Арбатнот. Она не только привыкла все организовывать и быть практичной, она также была старше и определенно сдержанней, и уж точно сама не сомневалась в том, что была мудрее. Не сомневалась в этом и миссис Уилкинс: четкий пробор в волосах миссис Арбатнот указывал на сдержанность и спокойствие, которые могли быть продиктованы только мудростью.

И хотя миссис Арбатнот была мудрее, старше и сдержанней, движущей силой всего предприятия все же была ее новая подруга. Силой неуправляемой, но мощной. Она, конечно, нуждалась в помощи, еще и потому, что имела, судя по всему, беспокойный характер. И, как ни странно, заражала своим беспокойством. Звала за собой. А то, каким образом ее нестабильный разум приходил к заключениям – безусловно ложным, взять хоть соображение о несчастливости миссис Арбатнот – попросту обескураживало.

И все же, какой бы беспокойной ни была миссис Уилкинс, миссис Арбатнот, к своему удивлению, разделяла ее волнение и стремление, и когда письмо упало в почтовый ящик в холле и обратного пути уже не было, обе испытали одно и то же чувство вины.

– Это только доказывает, – прошептала миссис Уилкинс, когда они отошли от почтового ящика, – какими безупречно правильными, добродетельными мы были всю нашу жизнь. Впервые сделав что-то втайне от мужей, мы сразу же почувствовали себя виноватыми.

– Боюсь, я не могу утверждать, что всегда была безупречно правильной, – слабо запротестовала миссис Арбатнот, почувствовав себя странно из-за того, что ее новая знакомая каким-то непостижимым образом снова пришла к верному выводу, хотя она ни словом не обмолвилась о собственном чувстве вины.

– О, я уверена, что были. Это же видно… Вот почему вы несчастны.

«Ну зачем она такое говорит? – подумала миссис Арбатнот. – Надо постараться убедить ее не говорить так».

Вслух же она со всей рассудительностью произнесла:

– Не понимаю, почему вы так настаиваете на том, что я несчастлива. Когда вы узнаете меня лучше, вы убедитесь, что я вполне счастлива. И я уверена, что вы на самом деле не думаете, будто добродетель, коль скоро ее удалось достигнуть, делает людей несчастными.

– Нет, именно так я и думаю, – сказала миссис Уилкинс. – Вот такая добродетель, как у нас, делает несчастными. Как только мы обрели ее, так сразу и стали несчастными. Добродетель бывает несчастная и счастливая – например, та, которую мы обретем в средневековом замке, – счастливая добродетель.

– Это в том случае, если мы туда поедем, – сдержанно ответила миссис Арбатнот. Она чувствовала, что миссис Уилкинс нуждается в сдерживании. – Ведь мы же только спросили. Любой может это сделать. Вполне вероятно, что мы найдем условия неприемлемыми, но даже если это не так, завтра мы все равно можем передумать.

– Я вижу нас там, – только и ответила миссис Уилкинс.

Все это было крайне странно и тревожно. Миссис Арбатнот, шлепая по мокрым улицам на собрание, где должна была держать речь, пребывала в непривычно смятенном состоянии духа. Она надеялась, что предстала перед миссис Уилкинс особой крайне спокойной, практичной и трезвой и умело скрыла взволнованность. На самом деле она была взволнована чрезвычайно, и чувствовала себя счастливой, и чувствовала себя виноватой, и испытывала страх, словно женщина, возвращающаяся с тайной встречи с любовником – хотя у нее и не было никакого опыта подобных чувств. На самом деле так она и выглядела, когда с легким опозданием появилась за кафедрой. Всегда открытая и бесхитростная, она почувствовала себя чуть ли не обманщицей, глядя в суровые застывшие физиономии собравшихся, которые ждали, когда она начнет убеждать их внести свой вклад в удовлетворение неотложных нужд хампстедских бедняков – при этом все присутствующие полагали, что они сами нуждаются во вкладах. Она выглядела так, будто скрывала что-то постыдное, но восхитительное. Определенно ее привычное выражение ничем не замутненной беспристрастности сменилось выражением подавляемого и боязливого удовлетворения, которое, если бы ее слушатели были людьми более светскими и опытными, натолкнуло бы их на мысль о недавних и, вероятно, страстных любовных утехах.

Красота, красота, красота… Слова звенели у нее в ушах, когда она стояла на кафедре и вещала немногочисленной публике о некрасивом. Она никогда не бывала в Италии. Неужели именно на это ей предстоит потратить свои сбережения? И хотя она не могла одобрить то, каким образом миссис Уилкинс говорила о предопределенности ближайшего будущего, как будто у нее не было выбора, как будто сопротивляться и даже размышлять было бесполезно, все равно ее слова оказали на миссис Арбатнот свое влияние. Взгляд миссис Уилкинс был провидческим. Миссис Арбатнот знала, что некоторые обладают таким взглядом, и если миссис Уилкинс действительно видела ее подле средневекового замка, то, возможно, бороться и смысла нет. И все же потратить сбережения на баловство… Происхождение этих сбережений было не совсем праведным, но по крайней мере она считала, что предназначение их внушает уважение. Так неужели она должна изменить предназначению, каковое само по себе оправдывало существование сбережений, и потратить их на собственное удовольствие?

Миссис Арбатнот все говорила и говорила, она уже до такой степени поднаторела в подобных речах, что могла бы произносить их во сне, и в конце собрания, поскольку взгляд ее был замутнен тайными видениями, вряд ли даже заметила, что никто не был тронут ее речью, по крайней мере, не был тронут до такой степени, чтобы внести пожертвование.

А вот викарий заметил. Викарий был разочарован. Обычно его добрый друг и помощница миссис Арбатнот добивалась лучших результатов. И, что еще более необычно, ее это нисколько не взволновало, так ему показалось.

– Не представляю, – раздраженный как публикой, так и ею самой, сказал он, прощаясь, – что этим людям еще нужно. Их, кажется, вообще ничего не трогает.

– Возможно, им нужен отдых, – предположила миссис Арбатнот.

«Странный какой ответ, – подумал викарий. – Не по делу».

– В феврале? – саркастически бросил ей вслед викарий.

– О нет… не раньше апреля, – ответила через плечо миссис Арбатнот.

«Очень странно, – подумал викарий. – Очень-очень странно».

И отправился домой, где вел себя с женой не совсем по-христиански.

В вечерней молитве миссис Арбатнот испрашивала руководства. Она чувствовала, что ей следует прямо и недвусмысленно попросить, чтобы средневековый замок уже кто-то снял, и таким образом проблема бы решилась сама собой, но смелость ее оставила. А что, если ее молитва будет услышана? Нет, она не может об этом просить, не может рисковать. К тому же – она почти указала на это Господу – если она сейчас потратит сбережения на отдых, то вскоре скопит новые. Фредерик буквально впихивал ей деньги, создание новых накоплений будет означать лишь то, что она какое-то время будет меньше жертвовать на нужды прихода. И это снова будут накопления, неправедность происхождения которых будет очищена пользой, которую они в результате принесут.

Все объяснялось тем, что миссис Арбатнот, не имевшая собственных средств, была вынуждена жить на доходы от деятельности Фредерика, и получалось, что ее накопления были плодами древнего греха. То, чем зарабатывал Фредерик, было для нее постоянным источником печали. Он регулярно, из года в год, писал и издавал невероятно популярные романы о королевских любовницах. А поскольку королям, у которых имелись любовницы, несть числа, а еще больше история знала любовниц, имевших королей, он выпускал по роману каждый год супружеской жизни. И все равно целая толпа этих дамочек еще ждала своей очереди. Против этого миссис Арбатнот была бессильна. Нравилось ей это или нет, она была вынуждена жить на эти деньги. Однажды, после успеха романа о госпоже Дюбарри [4], он подарил ей чудовищную софу с пышными подушками и мягким, манящим изножьем, и она терзалась от того, что в ее собственном доме словно поселился дух давно покойной французской грешницы.

Незатейливо добродетельная, убежденная, что высокая мораль и есть основа всякого счастья, она мучилась скрытой печалью от того, что ее с Фредериком благосостояние было плодом грехов, хоть и отмытых прошедшими столетиями. Чем больше героини романов забывали о приличиях, тем охотнее раскупались книги о них, и тем щедрее Фредерик был к своей супруге, и чем больше он ей давал, тем больше она тратила на помощь бедным – за вычетом накоплений на черный день, ибо надеялась и верила, что когда-нибудь люди перестанут черпать удовольствие в греховном чтиве, и тогда Фредерику потребуется ее поддержка. Приход процветал за счет дурного поведения дам вроде Дюбарри, Монтеспан, Помпадур, Нинон де Ланкло, не говоря уж о высокоученой Ментенон. А бедняки были тем фильтром, пройдя сквозь который, как надеялась миссис Арбатнот, деньги как бы очищались. Большего она сделать не могла. Она целыми днями обдумывала ситуацию, пытаясь найти верный путь, пытаясь наставить на него Фредерика, но поняла, что вряд ли с этим справится, и передала и путь, и Фредерика в руки Божьи. Ни гроша из этих денег она не тратила ни на обустройство дома, ни на наряды, и обстановка, за исключением грандиозной мягкой софы, оставалась более чем суровой. Если кто извлекал из ситуации выгоду, так это неимущие. Даже их ботинки – и те были оплачены грехами. Но как же трудно ей приходилось! Миссис Арбатнот, взыскуя руководства, молилась до изнеможения. Следовало ли ей вообще прекратить прикасаться к этим деньгам, бежать их, как бежала она грехов, бывших их источником? Но как тогда быть с ботинками для паствы? Она спрашивала викария, и после многих оговорок, деликатных умолчаний и намеков стало в конце концов понятно, что он за ботинки.

В начале чудовищно успешной карьеры – а он начал ее уже после женитьбы, до брака Фредерик был невинным работником библиотеки Британского музея – ей хотя бы удалось убедить Фредерика публиковать романы под псевдонимом, так что ее имя не было публично опозорено. Хампстед с восторгом читал книги, не подозревая, что автор живет в самой его гуще. Фредерика в Хампстеде почти никто не знал, даже внешне. Он никогда не приходил ни на одно из сборищ. Чем бы он ни занимался развлечения ради, занимался он этим в Лондоне, и никогда не рассказывал, что делал и с кем встречался – если судить по тому, насколько часто он упоминал жене о своих друзьях, Фредерик вполне мог вообще не иметь друзей. Один лишь викарий знал об источнике средств для паствы, и, как сообщил миссис Арбатнот, считал делом чести о том не упоминать.

По крайней мере ее маленький домик был свободен от призраков недостойных дам, поскольку Фредерик работал вне дома. Он снимал две комнаты близ Британского музея, где и вершил свои эксгумации, туда он отправлялся ранним утром и возвращался домой, когда миссис Арбатнот уже спала. Иногда вообще не возвращался. Иногда она не видела его по несколько дней. Затем он внезапно появлялся к завтраку, накануне открыв дверь своим ключом, веселый, добродушный и щедрый, радующийся, если она позволяла что-нибудь ей преподнести – упитанный мужчина, живущий в согласии с миром, полнокровный, всегда в хорошем расположении духа, довольный жизнью. А она была мягкой и все беспокоилась, чтобы кофе оказался именно таким, как он любит.

Он казался счастливым. Жизнь, часто думала она, как ее в таблицу ни своди, все равно полна тайн. Всегда найдутся люди, которых невозможно поместить ни в одну рубрику. Таким был и Фредерик. Казалось, у теперешнего Фредерика не было ничего общего с Фредериком изначальным. Его, похоже, совершенно не интересовали вещи, о которых он раньше говорил как о важных и прекрасных: любовь, дом, полное единение мыслей, полное погружение в интересы друг друга. После ранних болезненных попыток удержать его на той точке, с которой они так великолепно, рука об руку, стартовали, попыток, так страшно ее ранивших, поскольку Фредерик, за которого она когда-то вышла замуж, был теперь испорчен до неузнаваемости, она словно бы поместила его возле собственного изголовья в качестве главного предмета молитв и оставила его – за вычетом молитв – на попечение Господа. Она слишком любила Фредерика, чтобы за него не молиться. А он и не подозревал, что еще ни разу не вышел из дома без ее молчаливого благословения, реявшего вокруг этой некогда обожаемой головы как отголосок прежней любви. Она не смела думать о нем так, как думала когда-то, в те прекрасные первые дни их соитий, их брака. Ребенок, которого она родила, умер, и у нее не было никого и ничего, к кому она могла бы обратить свою любовь. Ее детьми стали неимущие, любовь она обратила к Богу. «Что может быть счастливее такой жизни?» – порой спрашивала она себя, но ее лицо, и в особенности взгляд, оставались печальными.

«Может, когда мы состаримся… Когда оба станем совсем старыми…» – со страстной тоской думала она.

Глава 3

Владельцем средневекового замка оказался англичанин, некий мистер Бриггс, который в настоящее время пребывал в Лондоне и написал, что спальных мест в замке хватит для восьмерых, слуги не в счет, также имеются три гостиных, стены с бойницами, подземелье и электричество. Рента составляет 60 фунтов в месяц, обслуга оплачивается отдельно, и ему требуются рекомендации – он хотел бы быть уверенным, что вторая половина ренты будет выплачена, поскольку первую половину он просит авансом. Итак, ему нужны заверения в респектабельности нанимателей от адвоката, врача или священника. Он был весьма вежлив и пояснял, что его желание получить рекомендации было делом обычным, и рассматривать его следует как простую формальность.

Миссис Арбатнот и миссис Уилкинс и не предполагали, что от них потребуются рекомендации, не думали они и о том, что рента окажется такой высокой. В их умах плавали суммы вроде трех гиней [5] в неделю или даже меньше, учитывая, что замок был маленьким и старым.

Шестьдесят фунтов за один лишь месяц!

Это потрясло их.

Перед мысленным взором миссис Арбатнот возникли ботинки – бесконечные ряды ботинок, крепких ботинок, которые можно приобрести за шестьдесят фунтов, – а помимо ренты еще была оплата слуг, и деньги на еду, и на железнодорожные билеты туда и обратно. Что же до рекомендаций, то это вообще казалось непреодолимым препятствием: разве можно их получить, не раскрыв их план более, чем они намеревались?

Обе они – даже миссис Арбатнот, впервые собиравшаяся отступить от предельной честности, поскольку понимала, сколько проблем и критики вызовет небезупречное объяснение, – так вот, обе они считали удачным планом рассказать в своих окружениях, благо, те никак не пересекались, что собираются погостить у своей подруги, у которой имелся в Италии дом. И отчасти это было правдой: миссис Уилкинс уверяла, что это правда вовсе не отчасти, но миссис Арбатнот считала, что это все-таки не совсем правда – к тому же это был единственный способ, сказала миссис Уилкинс, хотя бы чуть-чуть угомонить Меллерша. Он зайдется от негодования уже из-за того, что она потратит хоть сколько-то из своих денег, чтобы доехать до Италии, а о том, что он станет говорить, если узнает, что она собралась снимать часть средневекового замка, миссис Уилкинс предпочитала не думать. Он начнет талдычить об этом дни напролет, притом что речь о ее собственных деньгах, он не вкладывал в ее сбережения ни пенни.

– Предполагаю, – сказала она, – что и ваш муж такой же. Наверное, все мужья в конечном счете одинаковы.

Миссис Арбатнот ничего на это не ответила, поскольку причина ее нежелания рассказывать правду Фредерику заключалась как раз в обратном: Фредерик будет только рад, если она уедет, и последнее, что станет делать – так это возражать; он похвалит ее за такое проявление самопотакания и светскости с изумлением, которое ее обидит; он примется уговаривать ее развлекаться и не спешить домой – с сокрушительной отчужденностью. Уж лучше, думала она, чтобы по ней скучали, как Меллерш, чем прогоняли, как Фредерик. Каким бы ни был повод для тоски, для потребности в тебе, думала она, это все равно лучше, чем полное одиночество в осознании, что по тебе не скучают и в тебе не нуждаются.

Так что она ничего не ответила и позволила миссис Уилкинс сделать собственные выводы. Но как бы там ни было, обе они весь день думали о том, что им придется отказаться от средневекового замка, и только придя к этому горестному решению, они обе поняли, до какой степени им всего этого хотелось.

А потом миссис Арбатнот, чей ум был натренирован на поиски выходов из трудных положений, придумала, как разрешить проблему с рекомендациями; одновременно миссис Уилкинс осенило, как сократить плату за проживание.

План миссис Арбатнот был прост и потому успешен. Она лично доставила все причитающиеся средства владельцу замка, изъяв их из сберегательного банка – при этом она выглядела виноватой, прятала глаза, как будто клерк мог знать, что сумма эта потребовалась ей на баловство, – и, положив шесть десятифунтовых банкнот в сумочку, отправилась с ними по указанному владельцем адресу – тот жил неподалеку от Бромптонской католической церкви, – и, продемонстрировав ему всю сумму, отказалась от права заплатить только половинный аванс. Он же, увидев ее, эти разделенные прямым пробором волосы, мягкие темные глаза, строгое платье, услышав ее серьезный голос, тут же заявил, что беспокоиться о рекомендациях не стоит.

– Я уверен, все будет в порядке, – заявил он, выписывая квитанцию на аренду. – Хотите присесть? Ужасная погода, не так ли? А старый замок, вот увидите, полон солнца. Вы едете с супругом?

Не привыкшая ко лжи миссис Арбатнот не нашлась с ответом и принялась что-то мямлить, из-за чего хозяин замка пришел к выводу, что она вдова – военная, конечно, ибо другие вдовы старше, а он, глупец, не сообразил сразу.

– О, простите, – сказал он, покраснев до корней светлых волос. – Я не имел в виду… гм… гм…

Он пробежал взглядом выписанную квитанцию.

– Да, я уверен, все в порядке, – заявил он, поднимаясь и вручая ей бумагу. – И теперь, – добавил он, принимая протянутые ему шесть банкнот и улыбаясь, поскольку смотреть на миссис Арбатнот ему было приятно, – я стал богаче, а вы счастливее. Я получил деньги, а вы – Сан-Сальваторе. Даже не знаю, кому повезло больше.

– Уверена, что знаете, – сказала миссис Арбатнот с милой улыбкой.

Он рассмеялся и открыл перед ней дверь. Какая жалость, что на этом разговор окончен. Он хотел бы пригласить ее на обед. Рядом с ней он вспоминал и мать, и няню, вспоминал обо всем, что было добрым и успокаивающим, к тому же в ней привлекало то, что она не была ни его матерью, ни нянюшкой.

– Надеюсь, вам понравится это старое место, – сказал он, в дверях на минутку взяв ее за руку. Чувствовать ее руку, пусть и сквозь перчатку – это так успокаивало; за такую руку, подумал он, детишки хотели бы держаться в темноте. – Вы знаете, в апреле там все цветет. И море! Вам следует одеваться в белое, и тогда вы просто сольетесь с этим местом. В замке есть несколько ваших портретов.

– Моих портретов?

– Портретов Мадонны. Один, на лестнице – просто ваша копия.

Миссис Арбатнот улыбнулась и, попрощавшись, поблагодарила его. Ни минуты не колеблясь, она поместила его в соответствующую категорию: художник бурного темперамента.

Она ушла, и ему стало грустно. Наверное, ему следовало все-таки спросить рекомендации – только потому, что она, должно быть, решила, что он совсем не деловой человек, но просить рекомендаций у этой серьезной милой дамы – все равно что просить их у святой в нимбе.

Роуз Арбатнот.

На столе все еще лежало ее письмо, в котором она назначала встречу.

Чудесное имя.

Итак, эта проблема была решена. Но оставалась вторая, грозящая уничтожить результат, достигнутый миссис Арбатнот, и касалась эта проблема сбережений, в особенности сбережений миссис Уилкинс, которые выглядели как корзиночка с яйцами малютки-ржанки в сравнении с корзиной утиных яиц миссис Арбатнот. Однако и эта проблема была решена откровением, посетившим миссис Уилкинс. Раз уж они получили в свое распоряжение Сан-Сальваторе – это прекрасное, истинно христианское название их просто зачаровало, – тогда они в свою очередь могут опубликовать в «Таймс» объявление, приглашающее еще двух дам со схожими устремлениями присоединиться к ним и разделить расходы.

Таким образом урон, нанесенный сбережениям, сократится с половины суммы до четверти. Миссис Уилкинс была готова спустить на приключение все принадлежащие ей девяносто фунтов, но понимала, что, если ей придется попросить у Меллерша еще хотя бы полшиллинга, последствия будут ужасными. Только представить, как она приходит к Меллершу и говорит: «Я задолжала»… Если бы обстоятельства заставили ее однажды объявить ему: «У меня нет никаких сбережений», это уже само по себе обернулось бы полным кошмаром, но в таком случае ее хотя бы поддержала бы мысль о том, что сбережения были ее собственными. Поэтому, хотя она была готова спустить на эту авантюру все до последнего пенни, но притом ни фартинга, который не принадлежал бы исключительно ей самой, и, если ее доля в оплате аренды сократится до пятнадцати фунтов, ей хватит на другие расходы. А еще они могут сэкономить на еде – например, есть оливки, самостоятельно собранные с деревьев, или, может, ловить рыбу…

А вообще, как они друг друга заверили, они могут еще значительнее сократить плату за жилье, пригласив не двух, как они намеревались, а шестерых дам, ведь в замке, как было сказано, восемь спальных мест. Но что, если эти восемь мест распределены попарно по четырем спальням? Нет, они были совершенно не готовы делить спальни с абсолютно незнакомыми людьми. И вообще, когда в одном месте собирается столько народа, вряд ли обстановка окажется такой уж спокойной и мирной. Если уж на то пошло, они едут в Сан-Сальваторе ради покоя, отдыха и хорошего настроения, а еще шесть дам, особенно набившихся в одну спальню, вряд ли поспособствуют этому.

К тому же в Англии в тот момент нашлись лишь две дамы, которые выразили желание к ним присоединиться, поскольку поступило лишь два отклика на объявление.

– Что ж, а нам только две и нужны, – сказала миссис Уилкинс, быстро оправившаяся от разочарования: ей представлялся больший ажиотаж.

– Думаю, было б лучше, если бы у нас имелся выбор, – ответила миссис Арбатнот.

– Вы считаете, что тогда мы могли бы обойтись без леди Каролины Дестер?

– Этого я не говорила, – слабо запротестовала миссис Арбатнот.

– Мы могли бы обойтись и без нее, – заметила миссис Уилкинс. – Чтобы сократить плату за жилье, нам достаточно и одного человека, совершенно необязательно приглашать двух.

– А почему бы нам все-таки ее не взять? Вполне возможно, она как раз та, кто нам нужен.

– Да… Если судить по письму, – с сомнением произнесла миссис Уилкинс.

Она полагала, что будет ужасно стесняться леди Каролины. В это трудно поверить, но, хоть миссис Уилкинс и бывала на вечеринках художников, она никогда не пересекалась ни с кем из аристократов.

Они переговорили с леди Каролиной, а затем со второй претенденткой, некоей миссис Фишер.

Леди Каролина посетила клуб на Шафтсберри-авеню. Оказывается, она тоже терзалась сильнейшим стремлением – стремлением сбежать ото всех, кого когда-либо знала. Когда она увидела клуб, и миссис Арбатнот, и миссис Уилкинс, то сразу же поняла: это именно то, что ей нужно. Она отправится в Италию – в край, который обожала; жить будет не в отеле – отели она терпеть не могла; не будет гостить у друзей – людей, которых не любила; она будет пребывать в компании незнакомок, которые в разговорах не станут упоминать ни одного человека из тех, кого она знала, – по той простой причине, что они их не встречали, не могли встречать и никогда не встретят. Она задала несколько вопросов о четвертой женщине и осталась полностью удовлетворена ответами. Миссис Фишер, проживает на Принс-оф-Уэйлс-террас. Вдова. Следовательно, она тоже не могла знать никого из ее окружения. Леди Каролина не знала даже, где эта Принс-оф-Уэйлс-террас находится.

– Это в Лондоне, – пояснила миссис Арбатнот.

– Неужели? – сказала леди Каролина.

Все это весьма успокаивало.

Миссис Фишер прийти в клуб не могла: в письме она объяснила, что с трудом передвигается с тростью, так что миссис Арбатнот и миссис Уилкинс отправились к ней сами.

– Но если она не может прийти в клуб, то как она поедет в Италию? – размышляла вслух миссис Уилкинс.

– Мы услышим об этом из ее собственных уст, – сказала миссис Арбатнот.

Из собственных уст миссис Фишер они в ответ на деликатные расспросы услышали, что сидеть в поезде – совсем не то же, что ходить пешком; им обеим это и так было хорошо известно. За исключением трости миссис Фишер показалась самой подходящей четвертой компаньонкой: спокойная, образованная, немолодая. Намного старше, чем они сами и леди Каролина – последняя сообщила, что ей двадцать восемь лет, – но не настолько старая, чтобы утратить живость ума. Она была весьма респектабельна и несмотря на то, что овдовела, по ее словам, одиннадцать лет назад, по-прежнему носила исключительно черное. Дом ее был полон подписанных фотографий известных деятелей викторианской эпохи, которых, как она сообщила, она знала еще девочкой. Ее отец был прославленным критиком, и в его доме она видела практически всех, кто что-либо значил в литературе и искусстве. Ей строил сердитые мины Карлайл, Мэтью Арнольд сажал ее на колени, а Теннисон звучно хохотал над ее косичками. Она с удовольствием рассказывала о них, указывая тростью на развешанные по стенам фотографии, при этом ни словом не обмолвившись о покойном муже, но и не расспрашивала о мужьях посетительниц, что было для них большим облегчением. Вероятно, она полагала, что они тоже вдовы, потому что, когда она поинтересовалась, кто будет четвертой их компаньонкой, и получила ответ о леди Каролине Дестер, то спросила: «Она тоже вдова?» А в ответ на их объяснение, что она не вдова, потому что еще не была замужем, как-то отстраненно, но любезно заметила: «Всему свое время».

Сама эта отстраненность миссис Фишер – казалось, ее интересуют в основном те замечательные люди, которых она когда-то знавала, и их фотографии, и большую часть визита заняли интересные истории о Карлайле, Мередите, Мэтью Арнольде, Теннисоне и многих других, – так вот, ее отстраненность была ей лучшей рекомендацией. Она сказала, что для нее лучше всего было бы, если б ей позволили тихонечко сидеть на солнышке и предаваться воспоминаниям. Большего от своих компаньонок миссис Арбатнот и миссис Уилкинс и пожелать не могли. Это же замечательнейший вариант компаньонки по отдыху: сидит себе тихонечко на солнышке, погруженная в воспоминания, и оживает только в субботу вечером, когда приходит час внести свою долю платы за проживание. А еще миссис Фишер, по ее словам, очень любила цветы, и однажды, когда они с отцом проводили уикенд в Бокс-хилле…

– А кто жил в Бокс-хилле? – прервала ее миссис Уилкинс, которая жадно впитывала все, что говорила миссис Фишер, невероятно взволнованная встречей с той, кто на самом деле была знакома со всеми по-настоящему и несомненно великими – на самом деле видела их, слушала их, касалась их.

Миссис Фишер в некотором удивлении глянула на нее поверх очков. Миссис Уилкинс, до глубины души восхищенная воспоминаниями миссис Фишер и боявшаяся, что миссис Арбатнот вот-вот начнет прощаться, уже не раз прерывала миссис Фишер вопросами, что казалось той признаком невежества.

– Мередит, конечно же, – довольно резко ответила миссис Фишер и продолжала: – Я особенно запомнила один уикенд. Отец часто брал меня с собой, но этот уикенд я помню особенно отчетливо…

– А Китса вы знали? – снова прервала ее полная энтузиазма миссис Уилкинс.

Миссис Фишер помолчала, а потом, стараясь, чтобы в голосе все-таки не прозвучали язвительные нотки, ответила, что не была знакома ни с Китсом, ни с Шекспиром.

– Ну да, Боже, как глупо с моей стороны! – вскричала ставшая совершенно пунцовой миссис Уилкинс. – Это потому… Потому что бессмертные кажутся все еще живыми, да? Как будто они все еще здесь, вот прямо сейчас зайдут в комнату… И поэтому забываешь, что они уже умерли. На самом деле они и не умерли – точно так же не умерли, как вот мы с вами сейчас… – заверила она миссис Фишер, которая молча наблюдала за ней поверх очков.

– Мне кажется, я на днях видела Китса, – побуждаемая этим взглядом, торопливо продолжила миссис Уилкинс. – В Хампстеде, он переходил дорогу возле дома… Ну знаете, возле дома, где он жил…

Тут миссис Арбатнот сказала, что им пора.

Миссис Фишер никак этому не воспротивилась.

– Мне кажется, я действительно его видела, – запротестовала миссис Уилкинс, поворачиваясь для убедительности то к одной, то к другой, пока ее лицо то краснело, то бледнело. Из-за этого взгляда миссис Фишер поверх очков она была не в силах остановиться. – Ну да, я уверена… Он был одет в…

Теперь на нее смотрела и миссис Арбатнот. Исполненным доброты голосом она сказала, что им пора, не то они опоздают на ланч.

Именно в этот момент миссис Фишер подумала о рекомендациях. Она не собиралась целых четыре недели проторчать рядом с той, у кого бывают видения. Конечно, в Сан-Сальваторе три гостиных, не считая сада и стен с бойницами, так что возможность избежать общения с миссис Уилкинс имеется, но миссис Фишер, все равно было бы неприятно, если бы миссис Уилкинс внезапно заявила, к примеру, что ей привиделся мистер Фишер. Мистер Фишер отошел в мир иной, пусть там и остается. Ей совершенно не хотелось услышать, что он прогуливается в саду. Она достаточно стара, уже давно и прочно заняла свое место в этом мире, чтобы вдруг заводить какие-то сомнительные знакомства, поэтому единственная рекомендация, в которой она была заинтересована, касалась состояния здоровья миссис Уилкинс. В норме ли оно? Действительно ли она обыкновенная разумная женщина? Миссис Фишер считала, что, если бы ей назвали хотя бы одно имя, она бы нашла способ выяснить все, что требуется. Так что она осведомилась о рекомендациях, и ее посетительницы были до такой степени поражены – а миссис Уилкинс мгновенно отрезвела – что миссис Фишер добавила:

– Обычная формальность.

Миссис Уилкинс первой вновь обрела дар речи:

– Но разве это не нам следует спросить вас о рекомендациях?

Такой подход показался справедливым и миссис Арбатнот. Ведь это они предлагали миссис Фишер к ним присоединиться, а не миссис Фишер предлагала им присоединиться к ней, разве не так?

В ответ на это миссис Фишер, опираясь на трость, подошла к письменному столу, твердой рукой написала три имени и передала лист миссис Уилкинс – имена были такими респектабельными, более того, такими влиятельными и даже досточтимыми, что даже прочитать их было достаточно. Президент Королевской академии, архиепископ Кентерберийский и управляющий Банка Англии – ну кто осмелится побеспокоить подобных джентльменов, прервать их раздумья, чтобы уточнить, правда ли их знакомая является той, кем является?

– Они знают меня с детства, – сказала миссис Фишер; похоже, любой знал миссис Фишер либо ребенком, либо с самого детства.

– На мой взгляд, просьба о рекомендациях представляется излишней в нашем обществе – обществе обыкновенных порядочных женщин, – выпалила миссис Уилкинс, которая, почувствовав, что ее загнали в угол, вдруг обрела смелость: она прекрасно знала, что единственная рекомендация, которую она могла, не накликав на свою голову неприятностей, предоставить, была бы из магазина «Шулбредс», да и то ее вряд ли можно считать исчерпывающей, поскольку основывалась бы она на количестве и качестве приобретаемой для Меллерша рыбы. – Мы не из деловых кругов. Нам нет нужды не доверять друг другу…

А миссис Арбатнот, с достоинством, притом ласково, добавила:

– Боюсь, рекомендации вносят в атмосферу наших планов на отдых нечто не вполне желательное, и я не думаю, что мы обратимся за рекомендациями на ваш счет или предоставим вам наши. Полагаю, вы не пожелаете к нам присоединиться.

И она протянула на прощание руку.

Миссис Фишер, глядя на миссис Арбатнот, которая вызывала доверие и симпатию даже у контролеров метро, поняла, что будет крайне глупо с ее стороны потерять возможность съездить в Италию на предложенных условиях, и что они вместе с этой дамой с безмятежным челом смогут обуздать ту, вторую, если на нее найдет. Так что, принимая предложенную миссис Арбатнот руку, она сказала:

– Очень хорошо. Я воздержусь от требования рекомендаций.

Она воздержится!

Идя к станции «Хай-стрит Кенсингтон», обе думали об одном: с ними обошлись весьма высокомерно. Даже миссис Арбатнот, привыкшая находить извинения всяческим оговоркам и неудачным фразам, думала, что миссис Фишер могла бы подобрать другие слова, а миссис Уилкинс, к тому моменту, как они добрались до станции, уже весьма разгоряченная ходьбой и лавированием между чужими зонтиками на запруженных тротуарах, предложила воздержаться от миссис Фишер.

– Если кому-то и следует воздержаться, так это нам, – горячо произнесла она.

Но миссис Арбатнот, как обычно, успокоила миссис Уилкинс, и та, поостыв в поезде, заявила, что в Сан-Сальваторе миссис Фишер займет место ей подобающее. «Я вижу, что она обретет там свое место», – сказала миссис Уилкинс, и глаза ее заблестели.

А миссис Арбатнот, сидевшая рядом со скромно сложенными на коленях руками, всю дорогу думала о том, каким образом помочь миссис Уилкинс видеть поменьше или по крайней мере помалкивать об увиденном.

Глава 4

Миссис Арбатнот и миссис Уилкинс, путешествующие вместе, должны были прибыть в Сан-Сальваторе вечером 31 марта – владелец, объясняя им, как добраться, благосклонно отнесся к их намерению оказаться в замке до 1 апреля – а леди Каролина и миссис Фишер, все еще не представленные друг другу и потому совершенно не обязанные надоедать друг другу в пути, разве что в самом конце, когда отсеются другие попутчики и они поймут, кто есть кто, должны были появиться утром 2 апреля. Таким образом миссис Арбатнот и миссис Уилкинс успеют подготовиться к встрече двух дам, которые, несмотря на равные доли в оплате аренды, все же почему-то воспринимались как гостьи.

До конца марта произошло несколько неприятных инцидентов. Миссис Уилкинс, с отчаянно бьющимся сердцем и лицом, на котором читались вина, ужас и решимость, сообщила мужу, что ее пригласили в Италию, во что он отказался поверить. Само собой, отказался. Раньше ведь никто не приглашал его жену в Италию. Беспрецедентно! Он потребовал доказательств. Единственным доказательством была миссис Арбатнот, каковую миссис Уилкинс и предъявила – после долгих уговоров и страстной мольбы. Миссис Арбатнот и не представляла, что ей придется встречаться с мистером Уилкинсом и говорить нечто не совсем похожее на правду. После чего она окончательно призналась себе в том, о чем подозревала уже некоторое время – что она все дальше и дальше отклоняется от Господа.

И вообще весь март был полон тревожных и неприятных моментов. Непростой оказался месяц. Совесть миссис Арбатнот, ставшая сверхчувствительной из-за многолетнего заботливого ухода, не могла смириться с тем, что миссис Арбатнот творила с ее, совести, высокими стандартами благочестивости. Совесть не давала миссис Арбатнот ни минуты покоя. Совесть терзала ее во время молитв. Совесть вмешивалась в ее просьбы о божественном указании пути с неуместными вопросами типа «Разве ты не лицемерка? Неужели ты действительно имеешь это в виду? И, если уж совсем честно, то не будешь ли ты разочарована, если эта мольба будет услышана?»

Затянувшаяся сырая, промозглая погода тоже приняла сторону совести, ибо бедняки болели больше обычного. То у них бронхит, то лихорадка, и конца-края этим неприятностям было не видать. А она при этом намеревается уехать, потратив драгоценные средства, и потратив исключительно на то, чтобы почувствовать себя счастливой! Одна женщина. Одна женщина со своим счастьем, а тут огромное множество этих несчастных…

Она не могла смотреть викарию в глаза. Он не знал – да и никто не знал, – что она собиралась сделать, и она с самого начала не смела смотреть в глаза вообще никому. Она отказывалась выступать с речами, призывавшими к финансовым пожертвованиям. Как могла она просить у людей денежной помощи, если сама тратила так много на собственное эгоистичное удовольствие? Нисколько не помог ей и никак не успокоил тот факт, что, когда она в конце концов попросила Фредерика – в возмещение нанесенных эгоизмом убытков – ссудить ей некоторую сумму, он мгновенно выдал ей чек на сто фунтов. Без единого вопроса. Она мучительно покраснела. Он глянул на нее, а потом отвел глаза. Фредерик был рад, что она взяла деньги. А она сразу же передала их своей благотворительной организации, после чего сомнения набросились на нее с большей силой, чем прежде.

У миссис Уилкинс, напротив, сомнений не было никаких. Она была совершенно уверена в том, что отправиться на отдых – это хорошо и правильно, так же как хорошо и правильно будет потратить свои с таким трудом собранные средства на то, чтобы побыть счастливой.

– Вы только подумайте, насколько лучше мы станем по возвращении, – говорила она миссис Арбатнот, стремясь подбодрить эту вечно печальную особу.

Сомнений у миссис Уилкинс не было, но были у нее страхи, и они терзали ее весь март, пока в тишине и покое неведения мистер Уилкинс наслаждался за ужином своей рыбой.

И все пошло наперекосяк. Просто поразительно, до какой степени нелепо все сложилось. Миссис Уилкинс весь месяц подавала Меллешу только ту еду, которую он любил, она закупала и готовила ее со рвением необычайным, и преуспела: Меллерш был удовлетворен, определенно удовлетворен, до такой степени удовлетворен, что даже начал было подумывать: может быть, он все-таки женился правильно – вопреки уже привычному подозрению, что женился неправильно. Результатом стало то, что в третье воскресенье месяца – а миссис Уилкинс решила, что в четвертое воскресенье, поскольку в этом марте воскресений было пять, и как раз на пятое и был намечен их с миссис Арбатнот отъезд, поэтому в четвертое воскресенье она скажет Меллершу о полученном приглашении, – так вот, в третье воскресенье, после особенно хорошо приготовленного ужина (йоркширский пудинг так и таял во рту, а абрикосовый тарт был настолько изумителен, что он съел его целиком), Меллерш, покуривая у ярко пылающего камина сигару, в то время как в окно хлестал дождь с градом, произнес:

– Я вот подумываю о том, чтобы на Пасху свозить тебя в Италию.

И умолк в ожидании ее изумления и непомерного восторга.

Но ничего подобного не последовало. В комнате царила полная тишина, за исключением стука града в окно и веселого рева огня в камине. Миссис Уилкинс молчала. Она утратила дар речи. Она намеревалась сообщить ему свою новость в следующее воскресенье и пока не подготовила соответствующих слов.

После войны мистер Уилкинс еще ни разу не бывал за границей, и, отмечая с растущим негодованием, что недели дождя и ветра сменялись неделями дождя и ветра, то есть погода демонстрировала поразительно отвратительное постоянство, постепенно приходил к мысли, что неплохо было бы на Пасху уехать из Англии. Дела у него шли очень хорошо. Он мог позволить себе путешествие. Швейцария в апреле никому не нужна. А вот Пасха в Италии звучала привлекательно. В Италию он и отправится, но, если он не возьмет с собой жену, это вызовет нежелательные пересуды, значит, ему придется ее взять – кроме того, она может оказаться полезной; второй человек всегда полезен в стране, языка которой не знаешь, – вещи подержать, дождаться багажа.

Он ждал взрыва благодарности и волнения. Отсутствие оных было невероятным. Он пришел к выводу, что она, должно быть, не расслышала. Наверное, погрузилась в свои дурацкие мечтания. Какая досада, что она оставалась такой незрелой!

Он повернулся – оба их кресла стояли перед камином – и посмотрел на нее. Она, не отрываясь, смотрела в огонь, и наверняка это из-за жара лицо ее так раскраснелось.

– Я намереваюсь, – возвысив свой четкий, благовоспитанный голос, повторил он с некоей язвительностью, поскольку невнимательность в такой момент была непростительна, – отвезти тебя на Пасху в Италию. Ты меня не слышала?

Она его слышала, просто она размышляла над невероятным совпадением… Действительно невероятным… Она как раз собиралась сказать ему, что… Что одна подруга пригласила ее на Пасху… Тоже на Пасху, Пасха ведь в апреле, да? Подруга пригласила ее… У нее там дом…

Миссис Уилкинс, движимая ужасом, виной и удивлением, выражалась еще более сбивчиво, чем обычно.

Вечер был кошмарным. Меллерш, кипя от негодования, что задуманное им благодеяние бумерангом вернулось к нему же, спрашивал и переспрашивал ее с максимальным пристрастием. Он требовал, чтобы она отказалась от приглашения. Он настаивал на том, чтобы она, так необдуманно приняв предложение, даже не посоветовавшись с ним, немедленно написала и отклонила приглашение. Натолкнувшись на ее неожиданное, шокирующее упрямство, он отказался верить, что ее пригласили в Италию вообще. Он отказался верить в существование какой-то миссис Арбатнот, о которой он до этого момента вообще ничего не слышал, и только когда это милейшее создание было ему предъявлено – с колоссальными трудностями, ибо миссис Арбатнот скорее бросила бы всю затею, чем солгала мистеру Уилкинсу, – и миссис Арбатнот сама подтвердила слова его жены, он согласился поверить. Не мог он не поверить миссис Арбатнот. Она произвела на него в точности то же впечатление, что и на контролеров в метро. Так что ей не нужно было говорить почти ничего. Но сей факт никоим образом не успокоил ее совесть, которая не позволяла ей забыть: всей правды она не сказала. «И ты считаешь, что между неполной правдой и полной ложью есть какая-то разница? – вопрошала совесть. – А Господь такой разницы не видит».

Оставшиеся от марта дни прошли словно в дурном сне. И миссис Арбатнот, и миссис Уилкинс пребывали в полном смятении. Как только они пытались от этого смятения отрешиться, на них наваливалось колоссальное чувство вины, и когда утром 30 марта они наконец тронулись в путь, они не испытывали никакого радостного возбуждения, никакого предвкушения отпуска.

– Мы всегда были правильными, слишком правильными, – бормотала миссис Уилкинс, вышагивая по платформе вокзала Виктория: они прибыли за час до отправления поезда. – Вот почему нам кажется, что мы поступаем неправильно. Мы же запуганы, мы вообще больше на людей не похожи. Настоящие человеческие существа и вполовину не такие правильные, как мы с вами. О! – и она заломила худые руки. – Только подумайте, мы же должны быть сейчас счастливы, здесь, на станции, отправляясь в путь, а мы несчастны, этот момент испорчен для нас, потому что мы сами его испортили! Что такого мы сделали, что мы такого сделали, хотела б я знать! – с негодованием осведомилась она у миссис Арбатнот. – Только и всего, что однажды захотели уехать и хоть немного отдохнуть от них!

Миссис Арбатнот, терпеливо шагавшая рядом, не спросила, кого ее подруга имела в виду под «ними», потому что знала и так. Миссис Уилкинс имела в виду их мужей, устойчивая в своем убеждении, что Фредерик, подобно Меллершу, также негодовал по поводу отъезда жены, в то время как Фредерик даже и не знал, что его жена уехала.

Миссис Арбатнот, никогда не рассказывавшая о муже, ничего не сказала миссис Уилкинс и на этот раз. Фредерик слишком глубоко проник в ее сердце, чтобы о нем можно было говорить. Он практически не бывал дома в последние несколько недель, потому что как раз заканчивал очередную из своих ужасных книг, отсутствовал он и в день ее отъезда. И какой смысл был заранее ставить его в известность? Она с горечью говорила себе, что ему совершенно все равно, чем она занимается, поэтому она просто написала ему записку и оставила на столике в передней – прочтет, если и когда вернется домой. Она писала, что отправляется на отдых на месяц, что она давно не отдыхала и это ей совершенно необходимо, и что она отдала Глэдис, их надежной горничной, распоряжение позаботиться о его удобствах. Она не написала, куда именно едет – а зачем? Ему ведь это совершенно не интересно, ему все равно.

День был отвратительный, ветреный и сырой, на переезде было мерзко, и они чувствовали себя очень плохо. Но когда они прибыли в Кале, и дурнота отступила, на них впервые нахлынуло ощущение великолепия, роскоши того, что они задумали, и это ощущение согрело их души. Первой поддалась ему миссис Уилкинс, а затем оно окрасило розовым пламенем и бледные щеки ее компаньонки. Здесь, в Кале, Меллерш – а они восстановили силы камбалой, потому что на том настояла миссис Уилкинс: разок отведать камбалы, которая не достанется Меллершу, – здесь, в Кале, Меллерш как бы истончился и стал казаться менее внушительным. Никто из французских носильщиков их не знал, ни одному из таможенников в Кале Меллерш не был интересен ни капельки. В Париже у нее не было времени о нем думать, потому что их поезд опоздал, и они едва успели добраться до Лионского вокзала, с которого отходил поезд до Турина, и к вечеру следующего дня они уже были в Италии. Англия, Фредерик, Меллерш, викарий, бедняки, Хампстед, клуб, «Шулбредс» – все и все, вся опостылевшая обыденность растаяла в мечтательном тумане.

Глава 5

В Италии, как ни странно, было облачно. Они-то ожидали яркого солнышка. Но тем не менее это была Италия, и сами облака выглядели как пух. Ни та, ни другая здесь раньше не бывали. Обе глазели из окон с восторженными лицами. Часы таяли вместе с дневным светом, они были взволнованы: вот уже ближе, вот уже совсем близко, вот они здесь! В Генуе начало накрапывать – Генуя! В это невозможно поверить: они в Генуе, вот и надпись на здании вокзала, совсем как на каком-нибудь обычном вокзале, обычное название станции… В Нерви уже шел сильный дождь, а в Медзаго, куда они прибыли к полуночи, потому что и этот поезд опаздывал, лило как из ведра. Но это была Италия. Ничего плохого здесь не могло случиться. Даже дождь был другой – прямой, честный, падающий точно на зонтик, а не этот злобный английский дождь с ветром, пробирающийся повсюду. И он заканчивался, и тогда земля расцветала розами.

Мистер Биггс, владелец Сан-Сальваторе, сказал: «Поездом до Медзаго, а потом в экипаже». Но забыл – хотя и сам с этим сталкивался – что поезда в Италии иногда опаздывают. Он-то предполагал, что его постоялицы прибудут по расписанию, в восемь вечера, и возле станции еще будет полно пролеток.

Поезд опоздал на четыре часа, и когда миссис Арбатнот и миссис Уилкинс по крутым выдвижным ступеням спустились из своего вагона в черную слякоть, подолы у них тут же промокли из-за того, что руки были заняты чемоданами, и, если бы не бдительность Доменико, садовника из Сан-Сальваторе, довезти их было бы некому. Обычные наемные пролетки давно разъехались. Доменико же, предвидя это, выслал за ними пролетку своей тетушки, правил которой ее сын, то есть его кузен, а тетушка с пролеткой обретались в Кастаньето, деревне у подножия Сан-Сальваторе, и потому, во сколько бы поезд ни прибыл, пролетка не посмела бы вернуться домой без тех, за кем ее отправили.

Кузена Доменико звали Беппо, и он возник пред ними из темноты как раз тогда, когда растерянные миссис Арбатнот и миссис Уилкинс размышляли над тем, что им делать дальше, потому что поезд ушел, носильщиков не наблюдалось, и им казалось, что они очутились не на вокзальной платформе, а посередине бескрайнего небытия.

Беппо, который как раз их искал, вынырнул из тьмы, бурно лопоча что-то по-итальянски. Беппо был очень приличным молодым человеком, хотя на вид таковым не казался, особенно в темноте и особенно в шляпе, поля которой закрывали ему один глаз. Им не понравилось, как он схватил их чемоданы. Едва ли это был носильщик. Однако, уловив в потоке слов «Сан-Сальваторе», и после того, как они с расстановкой и не раз повторили и «Сан», и «Сальваторе», поскольку это были единственные известные им итальянские слова, они поспешили за ним, не сводя глаз со своих чемоданов, спотыкаясь о рельсы, наступая в лужи, пока не вышли к дороге, где их ждала небольшая высокая пролетка.

Верх у пролетки был поднят, конь пребывал в задумчивости. Они залезли внутрь, и в ту же секунду – вообще-то миссис Уилкинс едва успела вскарабкаться – конь стремительно стартовал и понесся домой, без Беппо и без чемоданов.

Беппо помчался за пролеткой, оглашая ночь воплями, и успел схватить болтавшиеся поводья как раз вовремя. Он гордо объявил, что его конь всегда так себя ведет, поскольку является животным полнокровным и откормленным отборным зерном, а Беппо ухаживает за ним, как за своим сынком, но дамы, наверное, испугались – вон как прижались друг к другу. Однако сколько бы громко и много он ни говорил, они только ошарашенно на него смотрели.

Он все говорил и говорил, пристраивая рядом с ними чемоданы, уверенный, что рано или поздно они его поймут, особенно если он будет говорить погромче и сопровождать сказанное простейшими жестами, но они все так же молча на него таращились. У обеих, как он с сочувствием заметил, были бледные утомленные лица и большие усталые глаза. Красивые дамы, подумал он, и глаза, глядевшие на него поверх чемоданов – сундуков у них не было, одни только чемоданы – были все равно что глаза Божьей Матери. Единственное, что вновь и вновь произносили дамы в попытках привлечь его внимание, даже когда он уже вскарабкался на козлы и поехал, был вопрос: «Сан-Сальваторе?»

И каждый раз он убедительно отвечал: «Si, si, Сан-Сальваторе!»

– Откуда нам знать, что он везет нас именно туда? – тихо спросила миссис Арбатнот. Они ехали, как им казалось, уже довольно долго, прогрохотали по выложенным булыжником улицам спящего городка и выехали на серпантин, по левой стороне которого, как они могли различить во тьме, был низкий парапет, а за ним – бескрайняя черная пустота и шум моря. Справа вплотную к дороге подступало что-то темное и высокое – скалы, как они прошептали друг другу, огромные скалы.

Им было очень не по себе. Было так поздно. И так темно.

И дорога была такой пустынной. А вдруг колесо отлетит? Или им встретятся фашисты или те, кто против фашистов… Они горько жалели, что не заночевали в Генуе и не тронулись в путь утром, по свету.

– Но тогда это уже было бы первое апреля, – вполголоса произнесла миссис Уилкинс.

– И так уже первое апреля, – шепотом ответила миссис Арбатнот.

– Да, верно, – пробормотала миссис Уилкинс.

И они умолкли.

Беппо повернулся на козлах – они уже заметили эту его внушающую беспокойство привычку, поскольку за конем следовало присматривать внимательно, – и снова обратился к ним с речью, казавшуюся ему образцом ясности: он же даже местных словечек не употреблял и все сопровождал выразительной жестикуляцией.

Как жаль, что матери не заставили их в детстве изучать итальянский! Если б они только могли сказать: «Будьте добры, сядьте прямо и следите за лошадью!» Они даже не знали, как будет «лошадь» по-итальянски. Позорно быть такими невежественными!

Дорога вилась вдоль огромных скал, слева, между ними и морем, не было ничего, кроме невысокой ограды, и они, боясь, как бы чего не случилось, тоже принялись махать руками на Беппо, указывая вперед. Они всего-то хотели, чтобы он снова повернулся лицом к лошади, а он решил, что они просят его ехать быстрее, и последующие – чудовищные – десять минут он с удовольствием выполнял их указание. Он гордился своим конем, весьма прытким. Он привстал на козлах, взмахнул кнутом, конь рванул вперед. Мимо летели скалы, маленькую пролетку швыряло из стороны в сторону, чемоданы завалились, миссис Арбатнот и миссис Уилкинс вцепились друг в друга. Этот шум, грохот, раскачивание, подпрыгивание и тесные объятия продолжались до того места у въезда в Кастаньето, где дорога начала подниматься в гору, и, достигнув которого, конь, знавший каждый дюйм этого пути, вдруг остановился, из-за чего все в пролетке полетело вперед, а затем перешел на самый медленный ход.

Беппо, хохоча от гордости за своего коня, снова повернулся, чтобы насладиться их восторгом.

Но не дождался от прекрасных дам ответного смеха. Уставившиеся на него глаза казались даже больше прежнего, а лица в ночном мраке были молочно-белыми.

Но здесь, на склоне, по крайней мере, были дома. Не скалы, а дома, не парапет, а дома, и море куда-то исчезло, и звук его смолк, и дорога уже не была пустынной. Нигде, конечно, не было ни огонька, и никто не видел, как они едут, и все же Беппо, когда начались дома, крикнул дамам через плечо: «Кастаньето!», привстал, щелкнул кнутом и снова послал своего коня вперед.

«Мы скоро приедем», – подумала, взяв себя в руки, миссис Арбатнот.

«Мы скоро остановимся», – подумала, взяв себя в руки, миссис Уилкинс. Друг другу они не сказали ничего, потому что вряд ли что-либо можно было расслышать в свисте кнута, грохоте колес и воплях Беппо, подгонявшего коня.

Тщетно они напрягали взоры в надежде увидеть Сан-Сальваторе.

Они предполагали, что, когда деревня закончится, перед ними возникнут средневековые врата, через которые они въедут в сад. Перед ними гостеприимно распахнутся двери, из них хлынет поток света, в котором будут стоять – в соответствии с объявлением – слуги.

Пролетка вдруг остановилась.

Они смогли разглядеть только деревенскую улицу с маленькими темными домиками по обе стороны. Беппо бросил вожжи с видом человека, который точно никуда дальше не поедет, и слез с козел. В тот же миг словно из ниоткуда возник мужчина в сопровождении нескольких мальчишек, они окружили пролетку и принялись вытаскивать чемоданы.

– Нет, нет, Сан-Сальваторе, Сан-Сальваторе! – вскричала миссис Уилкинс, пытаясь удержать хоть один чемодан.

– Si, si, Сан-Сальваторе! – вопили они все разом и тянули чемодан на себя.

– Это не может быть Сан-Сальваторе, – сказала миссис Уилкинс, повернувшись к миссис Арбатнот, которая сидела, совершенно спокойно наблюдая, как исчезают ее чемоданы, с тем терпением на лице, которое она приберегала для меньших из зол. Она понимала, что, если эти испорченные люди решили присвоить ее чемоданы, ничего с этим она поделать не сможет.

– Полагаю, что нет, – признала она и не смогла удержаться от мысли о промыслах Божьих. Если уж они с бедной миссис Уилкинс все-таки добрались сюда, после всех проблем, трудов и забот, через дьявольские тропы экивоков и уловок, только чтобы…

Она заставила себя не думать об этом и мягко сказала миссис Уилкинс – пока тем временем юные оборванцы исчезли в ночи с их чемоданами, а человек с фонарем помогал Беппо откинуть полог – что обе они в руцех Божьих, и миссис Уилкинс, хоть и не впервые слышавшая эти слова, впервые их испугалась.

Им ничего не оставалось, кроме как выйти из пролетки. Никакого смысл сидеть в ней и твердить «Сан-Сальваторе» не было. Тем более что с каждым повторением голоса их слабели, а отзывавшиеся эхом голоса Беппо и второго мужчины оставались все такими же звучными. Ну что им стоило в детстве выучить итальянский! Тогда б они могли сказать: «Нам бы хотелось, чтобы вы подвезли нас к самим дверям». Но они даже не знали, как по-итальянски «двери». Такое невежество было не только постыдным – теперь они понимали, что оно еще и опасно. Однако из-за этого переживать сейчас бесполезно. Бесполезно просто оставаться в пролетке и пытаться отсрочить то, чему суждено случиться, что бы там ни было. Поэтому они вышли.

Беппо и второй раскрыли свои зонтики и вручили им. Это их слегка взбодрило, потому что вряд ли злодеи побеспокоились бы о зонтиках. Человек с фонарем, что-то быстро и громко говоря, знаками показал следовать за ним, а Беппо, как они заметили, остался на месте. Должны ли они ему заплатить? Вряд ли, если их намерены ограбить и, возможно, убить. Совершенно определенно, в таких случаях платить не следует. К тому же он привез их вовсе не в Сан-Сальваторе. Очевидно, что он привез их в какое-то другое место. К тому же он не проявлял никаких намерений получить плату – отправил их во тьму без единого протеста. А это, не могли они не думать, плохой знак. Он не попросил платы за проезд, потому что рассчитывает получить куда больше.

Они подошли к какой-то лестнице. Дорога обрывалась возле церкви и ведущих вниз ступеней. Человек держал фонарь низко, чтобы осветить им путь.

– Сан-Сальваторе? – перед тем, как решиться ступить на лестницу, снова еле слышно спросила миссис Уилкинс. Это, конечно, было бесполезно, но она не могла спускаться в полной тишине. Она была уверена, что средневековые замки никогда не строились у подножия лестниц.

И снова раздался бодрый вопль:

– Si, si, Сан-Сальваторе!

Они спускались осторожно, поддерживая юбки, как если бы они им еще пригодились. Вполне вероятно, что для них с юбками вообще все кончено.

Лестница заканчивалась дорожкой, круто спускавшейся вниз и выложенной плоскими плитами. Они не раз поскальзывались на мокрых камнях, и человек с фонарем, быстро и громко что-то говоря, их подхватывал. Подхватывал вежливо.

– Возможно, – тихо сказала миссис Уилкинс, – все будет в порядке.

– Мы в руцех Божьих, – снова произнесла миссис Арбатнот, и миссис Уилкинс снова испугалась.

Они достигли конца тропы, и свет фонаря выхватил открытое пространство, с трех сторон окруженное домами. С четвертой стороны было море, лениво набегавшее на гальку.

– Сан-Сальваторе, – сказал человек, указывая фонарем на темную массу, словно обнимавшую воду.

Они напрягли зрение, но разглядели только эту темную массу и огонек где-то наверху.

– Сан-Сальваторе? – недоверчиво переспросили они, потому что не понимали, ни где их чемоданы, ни почему их заставили выйти из пролетки.

– Si, si, Сан-Сальваторе.

Они продолжили путь по тому, что показалось им причалом, прямо по кромке воды. Здесь не было даже низкого ограждения – ничего, что помешало бы человеку с фонарем, пожелай он, столкнуть их в воду. Однако он этого не сделал. Миссис Уилкинс снова предположила, что все в порядке, а миссис Арбатнот на этот раз и сама подумала, что, может, так оно и есть, и ничего о руцех Божьих не сказала.

Отблески фонаря плясали на мокрых плитах. Где-то слева, наверное, в конце пристани, светился красный огонек. Они подошли к арке с тяжелыми чугунными воротами. Человек с фонарем толкнул их, ворота открылись. В этот раз ступени вели не вниз, а наверх, и в конце лестницы начиналась дорожка, с обеих сторон подступали цветы. Самих цветов они не видели, но было понятно, что здесь их великое множество.

И теперь до миссис Уилкинс дошло, что, вероятно, пролетка не доставила их прямо ко входу, потому что здесь не было дороги, только пешая тропа. Этим объяснялось и исчезновение чемоданов. Она ощутила уверенность: как только они доберутся до верха, чемоданы уже будут их ждать. Сан-Сальваторе, похоже, все-таки располагался на вершине, как и положено средневековому замку. Тропа свернула, и они увидели над собой тот самый свет, который заметили еще на пристани, только теперь он был гораздо ближе и ярче. Она сообщила миссис Арбатнот о нахлынувшей на нее уверенности, и миссис Арбатнот согласилась: видимо, они и впрямь на месте.

И снова, но теперь голосом, полным надежды, миссис Уилкинс, указывая на темные очертания на фоне чуть менее темного неба, спросила:

– Сан-Сальваторе?

И на этот раз успокаивающе, ободряюще раздался ответ, ставший уже привычным:

– Si, si, Сан-Сальваторе.

Они прошли по мостику над тем, что, очевидно, было рвом, и ступили на ровную площадку, заросшую высокой травой и тоже явно всю в цветах. Мокрая трава хлестала по чулкам, невидимые цветы были повсюду. И снова они поднимались вверх, дорожка вилась между деревьями, воздух был полон цветочных ароматов, которые под теплым дождем стали еще слаще. Все выше и выше поднимались они в этой сладостной тьме, и красный огонек на пристани все отдалялся.

Тропа сделала поворот вдоль того, что показалось им мысом, пристань и красный огонек скрылись из вида, где-то слева, вдалеке, за черной пустотой, виднелись огоньки.

– Медзаго, – указал на них человек с фонарем.

– Si, si, – ответили они, поскольку к этому моменту выучили «si, si». На что человек с фонарем разразился потоком вежливых поздравлений с прекрасным знанием итальянского, из которых они не поняли ни слова. Это был тот самый Доменико, недремлющий и преданный садовник Сан-Сальваторе, опора и поддержка всего дома, всемогущий, талантливый, красноречивый, любезнейший и умнейший Доменико. Но тогда они еще этого не знали, а он в темноте – да иногда и на свету – со своим смуглым угловатым лицом, с мягкими движениями пантеры, очень даже смахивал на злодея.

Дорожка снова выровнялась, пока они проходили вдоль возвышавшейся над ними справа какой-то темной массы, похожей на высокую стену, затем опять стала взбираться вверх, между источавшими дивные ароматы цветочными шпалерами, ронявшими на них капли, и свет фонаря скользнул по лилиям, и снова ступеньки, источенные временем, и еще одни чугунные ворота, и вот они уже внутри, хотя и все еще взбираются вверх по винтовой каменной лестнице, стиснутой стенами, похожими на башенные, а где-то выше виднеется купол крыши.

А в конце лестницы оказалась кованая дверь, сквозь которую сочится электрический свет.

– Ecco [6], – объявил Доменико, легко взлетев по нескольким последним ступеням и широко распахнув перед ними дверь.

И они действительно пришли – вот он, Сан-Сальваторе, и вот их чемоданы, и никто их не убил.

Они смотрели друг на друга, лица у них были бледные, в глазах светилось торжество.

Это был великий миг. Они здесь, в своем средневековом замке! А под ногами у них – его древние камни.

Миссис Уилкинс обвила рукой шею миссис Арбатнот и поцеловала ее.

– Первое, что должен увидеть этот дом, – сказала она тихо и торжественно, – это поцелуй.

– Дорогая Лотти, – сказала миссис Арбатнот.

– Дорогая Роуз, – ответила миссис Уилкинс, ее глаза сияли.

Доменико был в восторге. Ему нравилось смотреть на поцелуи прекрасных дам. Он произнес растроганную приветственную речь, а они стояли, взявшись за руки и поддерживая друг друга, потому что смертельно устали, смотрели на него с улыбками – и не понимали ни слова.

Глава 6

Проснувшись утром, миссис Уилкинс еще немного полежала, перед тем как встать и отдернуть шторы. Что увидит она из окна? Мир сияющий или мир дождливый? Он будет прекрасен – каким бы он ни был, этот мир, он будет прекрасным.

Она лежала в маленькой спальне с голыми белыми стенами и каменным полом, скупо обставленной старинной мебелью. Кованые кровати – их было две – покрыты черной эмалью и расписаны веселыми букетиками. Она лежала, оттягивая великий момент, когда подойдет к окну, подобно тому, как откладывают распечатывание драгоценного письма, взирая на него с вожделением. Она понятия не имела, который сейчас час – в последний раз она заводила часы, когда столетия назад ложилась спать еще в Хампстеде. Но, судя по тишине в доме, было еще рано, хотя ей казалось, будто она проспала очень долго – такой выспавшейся, в таком мире с собой она себя чувствовала. Она лежала, заложив руки за голову, и думала о том, какая она счастливая, на губах играла восторженная улыбка. Одна в постели, просто восхитительно. С первого дня замужества – а прошло уже пять лет – она не бывала в постели одна, без Меллерша, и как же прохладно, как просторно ей было, как свободно можно было двигаться, как прекрасно это чувство безрассудной смелости, и одеяло можно тянуть на себя, сколько хочется, и подушки пристроить, как удобно! Перед нею словно открылся мир новых радостей.

Миссис Уилкинс хотелось встать и открыть ставни, но ее «сейчас» было таким восхитительным! Она удовлетворенно вздохнула и продолжала лежать, оглядывая свою комнату, впитывая ее в себя, небольшую комнату, в которой она может все устроить по своему вкусу, ведь на этот блаженный месяц это ее собственная комната, купленная на ее собственные сбережения, результат ее бережливых отказов, и дверь в эту комнату она, если пожелает, может запирать, и никто без разрешения не войдет. Комната была такая необычная, непохожая на все, что она до сих пор видела, и такая приятная. Как монастырская келья. Кроме двух кроватей, все в ней было очень по-монашески. «Название комнаты было Мир» [7], – вспомнила она и улыбнулась.

Да, это было чудесно – вот так лежать и думать о том, как она счастлива, но там, за ставнями, наверняка было еще чудеснее. Она вскочила, надела комнатные туфельки, потому что каменный пол прикрывал лишь маленький коврик, подбежала к окну и рывком распахнула ставни.

– О! – воскликнула миссис Уилкинс.

Перед ней во всем своем блеске простирался итальянский апрель. Сверху на нее лилось солнце. В солнечных лучах дремало едва трепещущее море. На другой стороне бухты нежились на свету очаровательные разноцветные горы, а под ее окном, на краю усыпанного цветами травянистого склона, из которого вздымалась ввысь крепостная стена, рос гигантский кипарис. Он, словно огромная черная сабля, рассекал деликатнейшие голубые, лиловые и розовые мазки, которыми были выписаны море и горы.

Она глядела и глядела. Какая красота – и она видит ее! Какая красота – и она живая, она ее чувствует. Лицо ее омывал свет. Божественные ароматы проникали в окно и ласкали ее. Легкий ветерок нежно взъерошивал волосы. На дальнем конце бухты, на безмятежной поверхности моря, словно стая белых птиц, скопились рыбацкие лодки. Как красиво, как красиво! Увидеть это еще до того, как умерла и попала в рай… Смотреть, вдыхать, чувствовать… Счастье? Какое невыразительное, банальное, затертое слово. Но что можно сказать, как описать это? Ей казалось, что она словно отделяется от своего тела, она казалась себе слишком маленькой для такой огромной радости, этот свет будто омыл ее целиком. Как удивительно это чувство чистого блаженства, быть здесь, когда никто ничего от тебя не требует и не ждет, когда не надо делать ничего из того, чего не хочется. Все, кого она до сей поры знала, наверняка посчитали бы, что ей надлежит по крайней мере терзаться совестью. А она не чувствовала даже малюсенького угрызеньица. Что-то где-то было не так. Странно, что дома, где она была такой хорошей, такой чудовищно правильной, они ее терзали постоянно. Угрызения всех сортов: сердечные боли, обиды, разочарования, полный и неуклонный отказ от себялюбия. А сейчас, сбросив с себя всю благочестивость и оставив ее валяться, словно кучку промокшей под дождем одежды, она испытывала одну только радость. Лишившись своей хорошести, она наслаждалась наготой. Обнаженная и ликующая. А где-то там, в сыром тумане Хампстеда, оставался сердитый Меллерш.

Она попыталась представить себе Меллерша, как он сидит, завтракает и с горечью думает о ней, и – вот чудеса! – Меллерш вдруг засиял, стал розоватым, стал светло-лиловым, стал голубым, а потом бесформенным, а потом начал переливаться всеми цветами радуги. Наконец Меллерш, дрожа, и вовсе растворился в этом свете.

«Ну что ж», – подумала миссис Уилкинс, провожая его взглядом. Странно, что она не смогла вызвать образ Меллерша, ведь она наизусть знала каждую его черту, каждое выражение. Она просто уже не видела его таким, как он есть. Она только видела, как он растворился в красоте, слился в гармонии со всем окружающим. Совершенно естественно в ее голове возникли знакомые слова молитвы, и она возблагодарила Господа за то, что создал ее, за то, что хранит ее, за все благости этой жизни, но превыше всего за его бесконечную любовь – она в порыве признательности произносила эти слова вслух. А Меллерш в этот момент раздраженно натягивал ботинки, прежде чем выйти на мокрую улицу, и на самом деле думал о ней с горечью.

Она начала одеваться, выбрав чистое белое платье в честь летнего дня, распаковала чемоданы, привела в порядок свою очаровательную комнатку. Ее высокая тонкая фигура двигалась быстро и целенаправленно, она держалась прямо, лицо с мелкими чертами, такое хмурое дома от напряжения и страха, разгладилось. Все, чем она была, все, что она делала до этого утра, все, что она чувствовала и о чем беспокоилась, ушло. Ее заботы повели себя, как образ Меллерша – растворились в цвете и свету. И она стала замечать то, чего не замечала годами – причесываясь перед зеркалом, она подумала: «А у меня красивые волосы». Она ведь уже забыла, что у нее вообще есть волосы, она заплетала их в косу по вечерам и расплетала по утрам с такими же торопливостью и равнодушием, как шнуровала и расшнуровывала ботинки. А теперь она вдруг их заметила и, сидя перед зеркалом, накручивала на пальцы, и радовалась тому, что они у нее красивые. Меллерш тоже их не замечал, потому что ни разу еще не сказал ей о них ни слова. Что ж, вернувшись домой, она обратит его внимание на свои волосы. «Меллерш, – скажет она, – посмотри на мои волосы. Разве тебе не приятно, что у твоей жены волосы медового цвета и вьются?»

Она засмеялась. Она еще никогда не говорила Меллершу ничего подобного, и сама мысль об этом ее позабавила. Но почему не говорила? О да, потому что она привыкла его бояться. Смешно бояться кого бы то ни было, в особенности собственного мужа, которого она видела в самые приземленные моменты, например, спящим – а во сне он храпел.

Завершив туалет, она вышла посмотреть, встала ли уже Роуз – накануне сонная горничная разместила ее в комнате напротив. Она пожелает ей доброго утра, а потом сбежит по склону и постоит под кипарисом – до самого завтрака, а после завтрака еще полюбуется в окно, пока не настанет время помогать Роуз готовить все к приезду леди Каролины и миссис Фишер. Сегодня им предстоит много дел – надо все обустроить, привести в порядок комнаты – и не годится, чтобы Роуз занималась всем этим в одиночку. Они сделают все просто чудесно к прибытию этих двоих – она так и представляла эти приветливые комнатки, уже полные цветов. Она припомнила, как не хотела, чтобы к ним присоединялась леди Каролина: до чего ж глупая мысль – не пускать кого-то в рай, потому что стесняешься! Как будто это что-то значит, как будто она настолько застенчива, чтобы чуть что стесняться! Ну что за причина. Кстати, причина не считать себя такой уж хорошей! Она вспомнила, что не хотела приезда и миссис Фишер, потому что та показалась ей высокомерной. Какая нелепость! Какая нелепость – волноваться по таким мелочам, придавать им столько значения.

Спальни и две из гостиных находились на верхнем этаже и выходили в просторный холл с широким окном на северной стороне. Сан-Сальваторе полнился небольшими садами на самых разных уровнях. Сад, на который выходило это окно, был устроен на самой высокой части окружавшей замок стены, и пройти в него можно было только через такой же просторный холл этажом ниже. Когда миссис Уилкинс выходила из своей комнаты, окно в их холле было распахнуто настежь, под ним высилось залитое солнцем иудино дерево в полном цвету. Кругом не было никого, не было слышно ни голосов, ни шагов. На каменном полу стояли высокие вазы с каллами, на столе пламенел огромный букет крупных настурций. Этот просторный, полный цветов тихий холл с широким выходящим в сад окном, это купающееся в солнечном свету невероятно красивое иудино дерево показались миссис Уилкинс слишком прекрасными, чтобы быть настоящими, и она замерла на полдороге. Неужели она действительно будет жить здесь целый месяц? До сих пор красота доставалась ей по кусочкам, украдкой, мимоходом: полоска маргариток в погожий день на Хампстедском лугу, вспышка заката между двумя трубами на крыше. Она никогда не бывала в по-настоящему, полностью, совершенно прекрасных местах. Она никогда не бывала и в домах, принадлежащих достопочтенным хозяевам, а уж такая роскошь, как цветы в спальне, и вовсе была ей недоступна. Иногда по весне она, не в силах сопротивляться, покупала в «Шулбредс» полдюжины тюльпанов, прекрасно сознавая, что Меллерш, проведав, сколько они стоят, сочтет это непростительным транжирством, но они быстро увядали, и потом опять ничего не оставалось. Что же до цветущего иудиного дерева, то она и понятия не имела, что это такое, и взирала сквозь него на небо с видом узревшего рай.

Вышедшая из своей комнаты миссис Арбатнот застала ее неподвижно стоявшей посреди холла.

«И какое же видение посетило ее на этот раз?» – подумала миссис Арбатнот.

– Мы в руцех Божьих, – убежденно произнесла, повернувшись к ней, миссис Уилкинс.

– Ох! – воскликнула миссис Арбатнот. Лицо ее, только что улыбавшееся, сникло. – В чем дело, что случилось?

Потому что миссис Арбатнот, которая проснулась с таким блаженным ощущением безопасности, легкости, вовсе не хотела возвращаться к мысли, что совершила что-то неправильное. Ей даже не снился Фредерик! Впервые за много лет ей не снилось, что он подле нее, что они снова близки, и впервые она не проснулась с горькой мыслью, что это только сон. Нет, она спала как ребенок и проснулась уверенной в себе, она даже обнаружила, что ей нечего пожелать в утренней молитве, кроме как сказать «Благодарю». И потому ее неприятно поразило заявление о руцех Божьих.

– Надеюсь, все в порядке? – обеспокоенно переспросила она.

Миссис Уилкинс посмотрела на нее, помолчала, а потом рассмеялась.

– Как забавно, – сказала она, целуя миссис Арбатнот.

– Что забавно? – спросила миссис Арбатнот. Лицо ее прояснилось, потому что миссис Уилкинс смеялась.

– Что мы здесь. И все это. Так чудесно. Так забавно и так восхитительно, что мы здесь оказались. Осмелюсь сказать, что, когда мы попадем в рай – тот, о котором говорят, – он вряд ли будет таким же прекрасным.

Миссис Арбатнот расслабилась.

– Разве это не божественно? – с улыбкой спросила она.

– Была ли ты когда-нибудь в своей жизни так счастлива? – спросила миссис Уилкинс, ловя ее руку.

– Нет, – ответила миссис Арбатнот.

Никогда не была, даже в первые дни ее любви с Фредериком. Потому что счастью всегда сопутствовала боль, терзавшая ее сомнениями, терзавшая ее самим переживанием любви, а это счастье было простым, счастьем полной гармонии с окружающим, счастьем, которое ни о чем не просит, а просто принимает, просто дышит, просто есть.

– Пойдем посмотрим поближе на это дерево, – сказала миссис Уилкинс. – Даже не верится, что это просто дерево.

Рука об руку они прошли по холлу – их мужья никогда не видели их лица такими юными, такими радостными, – и встали у распахнутого окна, и когда их взгляд, напитавшись восхитительными розовыми цветами иудиного дерева, пустился рассматривать остальные красоты сада, они увидели, что на парапете с восточной стороны сидит, опустив стопы в лилии и глядя на залив, леди Каролина.

Они были поражены. До такой степени, что просто молча глядели на нее, стоя рука об руку.

Она тоже была в белом платье, без шляпы. Во время их встречи в Лондоне, когда шляпа у нее была надвинута почти на нос, а меха подняты до ушей, они и не разглядели, что она так хороша. Тогда они просто думали, что она отличается от других женщин в клубе, потому что все эти женщины, и все официантки, пока они сидели и беседовали в уголке, постоянно на нее поглядывали, проходя мимо; но они и подумать не могли, что леди Каролина так красива. Чрезмерно красива. В ней все было слишком. Светлые волосы были очень светлыми, прелестные серые глаза были крайне прелестными и серыми, темные ресницы – очень темными, белая кожа – белоснежной, алый рот – очень алым. Она была экстравагантно стройна – просто как струна, однако не без изгибов под легким платьем в тех местах, где им полагалось находиться. Она смотрела на залив, и ее силуэт четко вырисовывался на фоне небесной голубизны. Вся залитая солнцем, она болтала ногами среди листьев и цветов лилии, немало не заботясь о том, что может их помять или поломать.

– Если она будет вот так сидеть на солнце, – наконец прошептала миссис Арбатнот, – у нее голова разболится.

– Ей следовало надеть шляпу, – также шепотом ответила миссис Уилкинс.

– Она помнет лилии.

– Но они настолько же ее, как и наши.

– Только на четверть.

Леди Каролина обернулась. Она разглядывала их, удивленная тем, что они настолько моложе, чем показались ей тогда в клубе, и настолько же менее непривлекательны. На самом деле, они могли бы быть довольно привлекательными, если кто-либо вообще способен быть привлекательным в таких неподходящих нарядах. Она скользнула по ним взглядом, за полсекунды разглядев все, что требовалось, потом улыбнулась, помахала им рукой и крикнула: «Доброе утро!» Она сразу же поняла, что, судя по одежде, ничего интересного в них нет. Это была не сознательная мысль, поскольку ее жутко злили красивые наряды, ведь они превращают тебя в свою рабыню: опыт подсказывал, что стоит обзавестись шикарным платьем, как оно тут же в тебя вцепляется, и покоя не видать, пока в нем не покажешься всюду и все тебя в нем не увидят. На вечеринки в платьях не ходят – это платья берут тебя с собой на вечеринки. Ошибочно думать, будто женщина, по-настоящему хорошо одетая женщина, носит одежду – это одежда носит женщину, тащит ее куда-то в любой час дня и ночи. Ничего удивительного, что мужчины дольше сохраняют молодость. Что им новые брюки? Ничего особенного. И предположить невозможно, чтобы даже совсем новые брюки вели себя подобным образом – таскали обладателя в зубах, словно добычу. Образы, возникавшие у нее, были странными, но она думала так, как предпочитала думать, и образы выбирала такие, какие ей были по вкусу. Пока она слезала со стены и шла к окну, она решила, что это как-то успокаивает – целый месяц провести в обществе людей, одетых по моде, как ей слабо помнилось, пятилетней давности.

– А я приехала вчера утром, – сказала она, глядя на них снизу вверх и улыбаясь. Она определенно была очаровательна. У нее имелось все, даже ямочки на щеках.

– Ну вот, – улыбнулась миссис Арбатнот в ответ, – а мы только собирались выбрать для вас лучшую комнату.

– О, я это уже сделала, – сказала леди Каролина. – По крайней мере, думаю, что она лучшая. У нее окна на две стороны – мне нравится, когда окна на две стороны, а вам? То, которое на запад, смотрит на море, а то, которое на север – на иудино дерево.

– А еще мы хотели украсить ее цветами, – сказала миссис Уилкинс.

– О, Доменико уже расставил цветы. Приехав, я тут же распорядилась. Он садовник. Чудесный.

– Это очень хорошо, – сказала после секундного колебания миссис Арбатнот, – быть независимой и точно знать, чего хочешь.

– Да, это избавляет от многих проблем, – согласилась леди Каролина.

Миссис Уилкинс усомнилась:

– Но вряд ли стоит быть совсем уж независимой, поскольку это лишает других возможности проявлять свою благосклонность.

Леди Каролина перевела взгляд на миссис Уилкинс. Тогда, в том нелепом клубе, она едва заметила миссис Уилкинс, потому что разговор вела вторая, а о миссис Уилкинс у нее сложилось впечатление как о существе настолько робком и неуклюжем, что правильнее всего ее не замечать вовсе. Она даже не могла нормально попрощаться, все мучилась, то краснела, то бледнела. Потому сейчас леди Каролина смотрела на нее с некоторым удивлением, и была еще больше поражена, когда миссис Уилкинс, глядя на нее с неприкрытым восхищением, выпалила:

– Я и не предполагала, что вы такая красавица.

Леди Каролина во все глаза уставилась на миссис Уилкинс. Обычно ей не говорили об этом так скоро и так прямо. И как бы она ни привыкла к таким заявлениям – а не привыкнуть за полные двадцать восемь лет было невозможно – она все же поразилась такой откровенности, особенно из женских уст.

– Вы очень добры, – сказала она.

– Да, вы прелестны, – сказала миссис Уилкинс. – Совершенно, совершенно прелестны.

– Надеюсь, вы извлекаете из этого максимальную пользу, – любезно сказала миссис Арбатнот.

Теперь леди Каролина уставилась на миссис Арбатнот.

– О да, – ответила она. – Сколько себя помню, я извлекаю из этого максимальную пользу.

– Потому что, – миссис Арбатнот с улыбкой подняла вверх указующий перст, – это не может длиться вечно.

И тут леди Каролина начала опасаться, что эти две дамы окажутся оригиналками. Если так, то она умрет от скуки. Никто не утомлял ее больше, чем люди, старавшиеся прослыть оригинальными; они хватали тебя за пуговицу и удерживали, пока не испытаешь на себе всю их оригинальность. И эта, которая ею восхищается – невыносимо, если она повсюду будет таскаться за нею хвостиком и смотреть с обожанием. От этого отдыха ей нужно было лишь одно – полное бегство от всего, что она уже знала и видела, она хотела, чтобы этот отдых был полным контрастом со всем остальным. Когда тобой беспрерывно восхищаются, когда за тобой ходят по пятам – это уже не контраст, а повтор; а что касается чудачек, то быть запертой с двумя такими на вершине крутой горы в средневековом замке, специально построенном так, чтобы к нему было трудно добраться и из которого было бы трудно выбраться, – это, на ее взгляд, вряд ли может способствовать спокойному отдыху. Наверное, ей стоит быть несколько менее приветливой. В тот день в клубе они выглядели такими скромными созданиями, особенно темненькая – она не помнила их имен – что ей показалось, будто быть дружелюбной вполне безопасно. А здесь они выползли из своих раковин, прямо вот так, сразу. Здесь у них не наблюдалось никаких признаков застенчивости. И если они так мгновенно, при первом же контакте, отбросили свои раковины, то наверняка скоро начнут на нее давить, и тогда прощай мечта о тридцати мирных, тихих днях, о ничем и никем не потревоженном лежании на солнышке, о приглаживании перышек, о том, чтобы никто с ней не разговаривал, никто ее не ждал, никто не хватал за руки и монополизировал, об отдыхе, во время которого она излечилась бы от усталости, глубокой и меланхоличной усталости от жизни в избытке.

Помимо всего была еще миссис Фишер. С этой тоже придется быть настороже. Леди Каролина отправилась в путь на два дня раньше условленного по двум причинам: во-первых, потому что хотела приехать первой и выбрать комнату или комнаты себе по вкусу, а во-вторых, она рассудила, что в ином случае ей придется путешествовать вместе с миссис Фишер. А она не хотела путешествовать с миссис Фишер. И не хотела приезжать одновременно с миссис Фишер. Она не видела ни одной причины, по которой ей вообще надо было иметь дело с миссис Фишер.

Но, к сожалению, миссис Фишер тоже преисполнилась желания прибыть в Сан-Сальваторе первой и выбрать комнату или комнаты себе по вкусу, так что они с леди Каролиной в результате путешествовали вместе. Они заподозрили это еще в Кале, испугались этого в Париже, в Модене уже все поняли, а в Медзаго скрыли, что все поняли, отправившись в Кастаньето в двух разных пролетках, и всю дорогу ехали друг за другом. Но когда дорога оборвалась возле церкви и ступеней, избежать неизбежного уже было невозможно, так что на последнем и самом трудном участке путешествия им пришлось объединиться.

Из-за трости миссис Фишер леди Каролине пришлось взять все на себя. Намерения у миссис Фишер, как та объявила, еще не покинув пролетки, были самыми энергичными, но трость мешала их воплощению. Оба возницы сообщили леди Каролине, что мальчиков уже отправили с багажом в замок и что ей придется поискать еще кого-то в помощь, пока миссис Фишер со своей тростью будет ждать в пролетке. Миссис Фишер говорила по-итальянски, но только, как она пояснила, на языке Данте, которого ей, когда она была еще девочкой, читал вслух Мэтью Арнольд, и она полагала, что мальчики-носильщики вряд ли способны по достоинству оценить этот язык. Поэтому леди Каролине, которая очень хорошо говорила на обыкновенном итальянском, совершенно очевидно пришлось самой все улаживать.

– Я отдаю себя в ваши руки, – объявила миссис Фишер, несокрушимо восседавшая в пролетке. – Можете считать меня простой старой женщиной с палочкой.

И далее – вниз по ступенькам, по брусчатке пьяццы, вдоль причала, по зигзагообразной дорожке – леди Каролина была вынуждена идти медленно рядом с миссис Фишер, словно с собственной бабушкой.

– Это все из-за трости, – время от времени благодушно замечала миссис Фишер.

На поворотах дорожки стояли скамьи для отдыха, и леди Каролине, которая уже давно взбежала бы на вершину, пришлось из соображений гуманности присаживаться с миссис Фишер – из-за трости. Миссис Фишер поведала ей, как однажды прогуливалась по такой вот зигзагообразной дорожке с Теннисоном.

– У него чудесный удар, не так ли? – рассеянно произнесла леди Каролина.

– Я говорю о настоящем Теннисоне [8], – сказала миссис Фишер, повернувшись к леди Каролине и глядя на нее поверх очков.

– Неужели? – сказала леди Каролина.

– Да, та дорожка тоже шла зигзагами, – строго продолжала миссис Фишер, – просто удивительно, как похожа на эту. Конечно, никаких эвкалиптов не было, но удивительно похожа. И на одном из поворотов он обернулся и сказал мне – я по сей день вижу, как он поворачивается и говорит мне…

Да, миссис Фишер тоже придется сдерживать. Как и этих двух в окне. И лучше начать сразу. Она уже пожалела, что слезла со стены. Ей следовало просто помахать им рукой и ждать, пока они сами спустятся к ней в сад.

Так что она проигнорировала слова миссис Арбатнот и предупреждающе поднятый палец и сказала с подчеркнутой холодностью – по крайней мере, она старалась, чтобы в голосе была заметна холодность, – что, наверное, им стоит пройти на завтрак, так как она уже позавтракала, но ее злой рок состоял в том, что сколько бы холода она в голос ни подпускала, он все равно звучал тепло и приветливо. Это потому, что голос у нее был располагающий и приятный, а все из-за строения гортани и неба, что совершенно не соответствовало ее истинным чувствам. Из-за этого никто никогда не понимал, что его осаживают. Это было ужасно утомительно. А когда она пыталась смотреть холодно, то ледяной взгляд тоже не получался, потому что ее глазам, самим по себе прелестным, добавляли прелести очень длинные, мягкие и темные ресницы. Из таких глаз холод исходить просто не мог, он терялся в ресницах, и персона, на которую так смотрели, считала, что ее одаривают лестным и исключительным вниманием. Если же она и сердилась – а кто, скажите, в таком вот мире способен никогда не сердиться? – то выглядела настолько трогательной, что все окружающие бросались ее успокаивать, по возможности поцелуями. И это было более чем утомительно, это просто бесило. Природа решила, что она должна и выглядеть, и говорить, как ангел. И каждый раз, когда она пыталась проявить строптивость или нагрубить, ее понимали превратно.

– Я позавтракала у себя в комнате, – сказала она, изо всех сил стараясь говорить сдержанным тоном. – Возможно, позже увидимся.

Она коротко кивнула и вернулась к своему месту на стене, где лилии так приятно холодили ноги.

Глава 7

Они проводили ее восхищенными взглядами, так и не догадавшись, что их одернули. Конечно, их несколько разочаровал тот факт, что она их опередила и лишила их удовольствия подготовить все к ее приезду и насладиться выражением ее лица, когда она все это увидит, но оставалась еще миссис Фишер. Они сосредоточат свои усилия на миссис Фишер и полюбуются на ее лицо, хотя, как и все люди на свете, они предпочли бы любоваться леди Каролиной.

Но сейчас, поскольку леди Каролина говорила о завтраке, наверное, лучше начать именно с него, потому что сегодня предстоит еще много разных дел: побеседовать со слугами, осмотреть дом и, наконец, подготовить и украсить цветами комнату для миссис Фишер.

Они весело помахали на прощание леди Каролине, которая была так поглощена разглядыванием чего-то вдали, что не обратила на них внимания, и, повернувшись, увидели перед собой служанку, которая устраивала их на ночь – та подошла совсем неслышно, поскольку носила тапочки на веревочной подошве.

Служанку звали Франческа, это была уже немолодая особа, проработавшая у хозяина, как он сказал, много лет: ее присутствие, добавил он, делает заботу о сохранности имущества излишней. Пожелав им доброго утра и выразив надежду, что спали они хорошо, служанка сообщила, что завтрак накрыт в столовой этажом ниже и что она их проводит.

Они не поняли ни одного из множества слов, которые Франческа ухитрилась использовать для передачи такого простого сообщения, однако последовали за ней, потому что хотя бы это было понятно, и, спустившись по лестнице и пройдя через просторный холл, такой же, как этажом выше, только вместо окна здесь выходила в сад застекленная дверь, прошествовали в столовую, где, восседая во главе стола, завтракала миссис Фишер.

На этот раз они не могли сдержать восклицаний. Воскликнула даже миссис Арбатнот, хотя и издала только краткое «О!»

Восклицание миссис Уилкинс было намного цветистее:

– Ну надо же! Словно кусок хлеба изо рта вырвали!

– Здравствуйте, – сказала миссис Фишер. – Простите, что не встаю, это все из-за трости, – и она протянула им через стол руку.

Они подошли и по очереди ее пожали.

– Мы не знали, что вы здесь, – сказала миссис Арбатнот.

– Да, – ответила вернувшаяся к трапезе миссис Фишер. – Да, я здесь.

И с достоинством срезала с яйца верхушку.

– Какое разочарование! – воскликнула миссис Уилкинс. – А мы-то собирались устроить вам грандиозную встречу.

Миссис Фишер коротко глянула на нее – ну конечно, это та самая, которая еще на Принс-оф-Уэйлс-террас утверждала, что видела Китса. С ней следует быть осторожнее, лучше с самого начала поставить ее на место.

Поэтому она проигнорировала миссис Уилкинс и, с непроницаемым видом глядя вниз, на яйцо, произнесла:

– Я приехала вчера, вместе с леди Каролиной.

– Вот ведь ужас! – сказала миссис Уилкинс, не поняв, что ее игнорируют. – Теперь ничего ни для кого не надо готовить. Я расстроена. Словно у меня изо рта выхватили кусочек хлеба как раз в тот момент, когда я вознамерилась его проглотить.

– Присядете? – спросила миссис Фишер у миссис Арбатнот – она намеренно обращалась исключительно к миссис Арбатнот, поскольку сочла сравнение себя с хлебом весьма неподходящим.

– О, благодарю… – неожиданно для самой себя миссис Арбатнот села подле миссис Фишер.

На столе стояли еще только два прибора, по обе стороны от миссис Фишер. Так что она села с одной стороны, миссис Уилкинс – с другой, напротив нее.

Миссис Фишер восседала во главе стола, и именно рядом с нею располагались и кофейник, и чайник. Конечно, они все поровну разделили плату за Сан-Сальваторе, но ведь именно они с Лотти, мелькнуло у миссис Арбатнот, нашли это место и проделали всю работу, чтобы его снять, и это они решили взять с собой миссис Фишер. Без них она здесь ни за что бы не оказалась. Так что с моральной точки зрения миссис Фишер считалась гостьей. Да, официально здесь хозяйки не было, но если бы была, то не миссис Фишер и не леди Каролина, а либо она, либо Лотти. Усаживаясь, миссис Арбатнот не могла не думать об этом, а миссис Фишер, взмахнув рукою, которую когда-то пожимал Рескин [9], в сторону стоящих перед ней сосудов, осведомилась: «Чай или кофе?» Мысли миссис Арбатнот лишь окрепли, когда миссис Фишер ударила в стоявший рядом с нею небольшой гонг с таким видом, будто ударяла в этот гонг и сиживала за этим столом с самого детства. Она обратилась к представшей перед ней Франческе слогом Данте и попросила принести еще молока. Миссис Арбатнот подумала, что миссис Фишер ведет себя как владелица замка, и, если б она не была в таком чудесном расположении духа, то, возможно, обратила бы на это ее внимание.

Миссис Уилкинс тоже это заметила, и это натолкнуло ее беспорядочный ум на мысли о кукушках. Несомненно, если б она была в том же нервном состоянии, как при первой встрече с миссис Фишер, она бы от нервов и смущения тут же бессвязно и пространно залопотала что-нибудь о кукушках. Но ощущение счастья смыло все ее страхи, она была очень сдержанна, она могла управлять своими речами, ей не надо было в ужасе слушать самое себя, неспособную остановиться; она была совершенно спокойна и естественна. Разочарование от невозможности подготовить встречу для миссис Фишер тоже мгновенно испарилось, потому что в раю невозможно быть разочарованной. Не возражала она и против того, что миссис Фишер ведет себя как хозяйка. Какая разница? В раю не возражают. Поэтому они с миссис Арбатнот согласно сели по обеим сторонам от миссис Фишер (в других обстоятельствах вряд ли они сделали бы это так охотно), а солнце заливало столовую через два выходящих на бухту окна, и сквозь распахнутые двери был виден сад, полный чудесных цветов, в особенности фрезий.

Тонкий и изысканный аромат фрезий, вливаясь в комнату, вился вокруг трепетавших ноздрей миссис Уилкинс. В Лондоне фрезии были ей недоступны. Иногда она заходила в цветочный магазин и осведомлялась о цене, просто ради того, чтобы понюхать букет: она прекрасно понимала, что это просто грабеж– целый шиллинг за три цветочка. Здесь же они были повсюду, рвались из земли на каждом углу, ковром покрывали почву под розовыми кустами. Даже представить невозможно – набирай себе фрезий, сколько хочешь, комната залита солнцем, а ты в летнем платье, и еще только первое апреля!

– Полагаю, вы уже поняли, что мы очутились в раю, не так ли? – ангельски улыбнулась она миссис Фишер.

«А они значительно моложе, чем я думала, и далеко не такие простушки», – подумала миссис Фишер. И вспомнила, как еще на Принс-оф-Уэйлс-террас, хотя и решила не обращать внимания на экзальтированность миссис Уилкинс, все же подметила их быстрый и взволнованный отказ предоставить или получить рекомендации.

Но ничто не могло на нее повлиять, ничто и никто. Она слишком прочно обросла респектабельностью. У нее за спиной выстроились обладатели трех громких имен, на которых она ссылалась в разговоре о рекомендациях, и при необходимости ради поддержки и одобрения она могла привести еще целый список. Даже если эти молодые женщины – а у нее не было никаких оснований верить на слово, что та, в саду, на самом деле леди Каролина Дестер – даже если эти молодые женщины окажутся теми, кого Браунинг называл – ах, как хорошо она помнит эту его забавную и восхитительную манеру говорить! – «ночными бабочками», что вполне возможно, то какое это имеет отношение к ней? Пусть себе летают по ночам, если им угодно. В шестьдесят пять лет об этом и о многом другом уже можно не беспокоиться. Во всяком случае, терпеть их придется всего лишь четыре недели, потом она их больше никогда не увидит. А пока что здесь полно мест, где она может сидеть от них подальше и предаваться воспоминаниям. К тому же здесь у нее имелась собственная гостиная, очаровательная, с мебелью медового цвета и картинами, с видом на море в сторону Генуи, с дверью, выходившей на крепостную стену. В доме было две гостиных, и она объяснила этой хорошенькой леди Каролине – определенно хорошенькое создание, Теннисон с удовольствием прогулялся бы с ней по известняковым холмам – вознамерившейся было захватить себе медовую гостиную, что ей необходимо иметь собственное убежище, из-за трости, вы понимаете.

– Неужели кому-то будет приятно смотреть на хромую старую женщину? – сказала она леди Каролине. – Лучше уж я буду проводить время в одиночестве здесь или в садике на этой удобной стене.

И спальня у нее тоже была приятной, с окнами на две стороны: одно окно смотрело на залив, и солнце светило в него по утрам – а она любила утреннее солнце, а второе выходило в сад. Как они с леди Каролиной выяснили, в доме было только две спальни с видом на две стороны, и в них, несомненно, было больше воздуха. В каждой было по две кровати, они с леди Каролиной тут же распорядились убрать лишние и перенести в две оставшиеся спальни. Теперь здесь стало просторней. Леди Каролина превратила свою спальню в спальню-гостиную, приказав перенести туда из большой гостиной софу, письменный стол и самое удобное из кресел, миссис Фишер же ничего из этого не потребовалось, поскольку у нее имелась своя гостиная со всем необходимым. Поначалу леди Каролина подумывала о том, чтобы оставить большую гостиную исключительно для себя, потому что две другие вполне могли в перерывах между едой пользоваться столовой этажом ниже, тем более что это было очень приятное помещение с удобными стульями, но ей не понравилась большая гостиная – это была круглая комната, располагавшаяся в башне, с узкими окнами в толстых стенах и высоким куполообразным потолком с балками, похожим на раскрытый зонтик, и там было мрачновато. Несомненно, леди Каролина поглядывала на медовую комнату и, если бы миссис Фишер не проявила твердости, прибрала бы ее к рукам. Что было бы совершенно абсурдно.

– Надеюсь, – сказала миссис Арбатнот, стараясь улыбкой передать миссис Фишер мысль о том, что она хоть и не совсем гостья, но все же совсем не хозяйка, – у вас удобная комната.

– Вполне, – ответила миссис Фишер. – Не хотите ли еще кофе?

– Нет, спасибо. А вы?

– Нет, благодарю. У меня в спальне было две кровати, одна только место занимала, я попросила ее вынести. И стало гораздо удобнее.

– О, так вот почему у меня в комнате две кровати! – воскликнула миссис Уилкинс с пониманием: она сразу же, как вошла, увидела, что вторая кровать в ее маленькой комнатке была совершенно неуместной.

– Я никаких распоряжений не отдавала, – заявила миссис Фишер, снова адресуясь только к миссис Арбатнот. – Я просто попросила Франческу убрать.

– В моей комнате тоже две кровати, – ответила миссис Арбатнот.

– Наверное, ваша вторая из спальни леди Каролины. Она тоже попросила убрать лишнюю. Глупо иметь в спальне кроватей больше, чем надобно.

– Но ведь и мы приехали без мужей, – сказала миссис Уилкинс, – и я не вижу смысла держать в комнате вторую кровать, если нет мужа, чтоб в ней разместиться. Могут ли вынести лишние кровати и от нас?

– Кровати не могут без конца путешествовать по комнатам, – холодно ответила миссис Фишер. – Где-то они должны наконец остановиться.

Замечания миссис Уилкинс казались миссис Фишер совершенно неуместными. Каждый раз, когда та открывала рот, из него вырывалось нечто, чего не следовало бы произносить вслух. В кругу миссис Фишер пустые разговоры о мужьях не поощрялись. В восьмидесятые годы, когда она была в расцвете, к мужьям относились серьезно, как к единственной реальной преграде от грехопадения. И к кроватям, если уж и приходилось о них вспоминать, тоже относились с осторожностью, а сведение мужей и кроватей в одну фразу и вовсе считалось неприличным.

И она снова обратилась исключительно к миссис Арбатнот:

– Позвольте налить вам еще кофе.

– Нет, спасибо. А вам подлить?

– Не нужно. На завтрак я никогда не пью больше двух чашек. Не желаете ли апельсинов?

– Спасибо, нет. А вы?

– О, я не употребляю на завтрак фрукты. Это все американская мода, а мне уже поздно к ней привыкать. Значит, вам больше ничего не нужно?

– Совершенно верно. А вам?

Миссис Фишер помедлила, прежде чем ответить. Это что, привычка такая – отвечать вопросом на самый простой вопрос? Если так, то надо сразу же ее обуздать, никому не под силу прожить четыре недели в комфорте и покое бок о бок с кем-то, имеющим такую привычку.

Она глянула на миссис Арбатнот, и ее строгий пробор и безмятежный лоб ее разуверили. Нет, это не привычка, просто случайность, что она вот так вторила. Скорее уж у голубки будет утомительная привычка, нежели у миссис Арбатнот. И подумала, какая чудесная из нее вышла бы жена бедному Карлайлу. Куда лучше, чем эта отвратительная зануда Джейн. Она могла бы так хорошо его успокаивать.

– Тогда мы пойдем? – предложила она.

– Позвольте вам помочь, – ответила миссис Арбатнот, вся внимание и участие.

– О, спасибо, я прекрасно справляюсь, трость только иногда…

И миссис Фишер довольно легко встала: миссис Арбатнот не о чем было беспокоиться.

– А я, пожалуй, съем такой роскошный апельсин, – сказала миссис Уилкинс, оставаясь за столом и протягивая руку к большой черной чаше, полной апельсинов. – Роуз, не понимаю, как ты можешь отказываться. Вот, бери этот. Только посмотри, какая красота… – и она протянула большой апельсин.

– Нет, мне надо заняться делами, – сказала миссис Арбатнот, направляясь к двери. – Простите, что оставляю вас, – добавила она вежливо, обращаясь к миссис Фишер.

Миссис Фишер тоже направилась к выходу, и довольно резво – трость на этот раз никак ей не мешала. Она не собиралась оставаться наедине с миссис Уилкинс.

– Во сколько вы предпочли бы приступить к ланчу? – спросила миссис Арбатнот, стараясь удержать над водой голову если и не совсем хозяйки, но и не гостьи.

– Ланч будет в половине первого, – ответила миссис Фишер.

– Что же, тогда в половине первого, я сообщу кухарке. Хотя это будет непросто, – улыбнулась миссис Арбатнот. – Но я захватила словарик, так что…

– Кухарка знает.

– О? – только и смогла сказать миссис Арбатнот.

– Леди Каролина уже с ней поговорила, – сообщила миссис Фишер.

– О? – повторила миссис Арбатнот.

– Да. Леди Каролина говорит на итальянском, понятном кухаркам. Я сама из-за трости пройти в кухню не могу, да если бы и смогла, боюсь, мой итальянский им будет вряд ли понятен.

– Но… – начала было миссис Арбатнот.

– Но это же чудесно! – закончила за нее миссис Уилкинс, возрадовавшись такому неожиданному облегчению ее и Роуз существования. – Получается, нам здесь совершенно нечем заняться, кроме как быть счастливыми. Вы не поверите, – она обращалась непосредственно к миссис Фишер, в обеих руках у нее было по дольке апельсина, – сколько нам с Роуз приходилось трудиться все эти годы, без остановки, и до чего нам нужен полный покой.

Миссис Фишер не удостоила ее ответом и, выходя из комнаты, снова сказала себе: «Ее нужно, просто необходимо обуздать».

Глава 8

Тем временем не обремененные никакими обязанностями миссис Уилкинс и миссис Арбатнот не спеша спустились по истертым каменным ступеням и через увитую ползучими растениями колоннаду вышли в нижний сад. Миссис Уилкинс, заметив в миссис Арбатнот некую задумчивость, спросила:

– Разве ты не видишь, как это замечательно, что нас освободили, всем за нас распорядились?

Миссис Арбатнот ответила, что, да, конечно, это замечательно, и все же она чувствует себя глупо из-за того, что у них все прямо из рук вырвали.

– А мне нравится, когда у меня вырывают из рук, – сказала миссис Уилкинс.

– Но это мы нашли Сан-Сальваторе, и довольно странно, что миссис Фишер ведет себя так, будто он принадлежит ей одной.

– А я считаю странным протестовать, – безмятежно ответила миссис Уилкинс. – Не вижу никакого смысла жертвовать свободой ради власти.

На что миссис Арбатнот ничего не ответила по двум причинам: во-первых, она была поражена замечательным растущим спокойствием до того вечно возбужденной и суетливой Лотти, а во-вторых, ее лишила дара речи открывшаяся перед нею красота.

По обеим сторонам лестницы стелились барвинки в полном цвету, а то, что накануне ночью, влажное и ароматное, скользнуло у нее по лицу, оказалось глицинией. Глициния и солнечный свет… Она вспомнила объявление. И того, и другого здесь оказалось в изобилии. Стебли глицинии вились, переплетались, языческая пышность ее соцветий воспевала саму жизнь, а там, где заканчивалась колоннада, солнце заливало целые заросли пурпурных гераней, и настурции, и бархатцы, такие яркие, что казались раскаленными, и львиный зев. Все эти цветы соревновались в богатстве оттенков, земля за их пламенем спускалась террасами к морю, и на каждой террасе был свой сад, где между оливами по шпалерам карабкался виноград, росли фиговые деревья, и персиковые, и вишневые. Вишни и персики были в полном цвету – чудесные потоки белого и темно-розового среди утонченно трепещущей листвы олив, листья фигового дерева пахли инжиром, на виноградных лозах только завязывались гроздья. А ниже, за деревьями, росли голубые и лиловые ирисы, кусты лаванды, колючие серые кактусы, из густой травы лезли одуванчики и маргаритки, и в самом низу было море. Цвета, яркие, насыщенные, были повсюду, наползали друг на друга, лились, словно реки – голубые барвинки точно походили на лившиеся вдоль лестницы ручейки, – и цветы, которые в Англии росли только на клумбах, гордые цветы, занятые самими собою, вроде голубых ирисов или лаванды, здесь проживали бок о бок с такими простыми цветочками, как одуванчики, маргаритки и белые пирамидки асфоделей, и от того казались еще более роскошными.

Они стояли и молча смотрели на это чудесное буйство, на эту счастливую мешанину. Нет, рядом с такой красотой совершенно неважно, что там сделала миссис Фишер. Недовольство миссис Арбатнот растаяло. В этом тепле и свете, в том, на что она сейчас смотрела, она видела совершенно новое для нее проявление Божественного, и разве можно было хоть из-за чего-то испытывать недовольство? Если бы только Фредерик был рядом, и тоже видел это, видел так, как в начале их любви, в те дни, когда он видел все ее глазами и любил то же, что любила она…

Она вздохнула.

– Ты не должна вздыхать, – сказала миссис Уилкинс. – В раю не вздыхают.

– Я только подумала, что как жаль, что этого не разделить с теми, кого любишь, – сказала миссис Арбатнот.

– В раю ни о чем не жалеют, – сказала миссис Уилкинс. – Считается, что в раю нам довольно всего. А ведь это рай, да, Роуз? Смотри, как все здесь существует вместе – одуванчики и ирисы, обыкновенное и великолепное, я и миссис Фишер – всем есть место, все перемешано, и все так явно счастливы и довольны.

– Миссис Фишер не кажется довольной, по крайней мере, явно, – улыбнулась миссис Арбатнот.

– Скоро начнет, вот увидишь.

Миссис Арбатнот ответила, что не думает, будто после достижения определенного возраста люди могут что-то начать.

На что миссис Уилкинс сказала: никто, уверена она, даже самый старый и закоснелый, не может сопротивляться воздействию совершенной красоты. Пройдет не так уж много дней, а может, и часов, и они увидят, как миссис Фишер преисполнится восторгами.

– Я совершенно уверена, – сказала миссис Уилкинс, – что мы попали в рай, и как только миссис Фишер поймет, где она очутилась, она непременно изменится. Вот увидишь. Отринет свою черствость, станет мягче и гибче, и мы – не удивлюсь, если мы ее полюбим.

Мысль о том, что туго застегнутая на все пуговицы миссис Фишер может преисполниться восторгами, рассмешила миссис Арбатнот. Она смирилась с тем, что Лотти так вольно рассуждает о рае, потому что в таком месте, в такое утро в самом воздухе было разлито всепрощение. Разве это не основание, не предлог?

А леди Каролина, все так же сидевшая на стене, там, где они ее оставили еще до завтрака, услышала смех, перегнулась, увидела их внизу на дорожке и подумала: как ей повезло, что они смеются там, внизу, а не пришли к ней и не смеются рядом. Она не любила шутки в любое время дня, а по утрам она их просто ненавидела, особенно если острили рядом с ней, особенно когда остроты было хорошо слышно. Она надеялась, что чудачки только отправляются на прогулку, а не возвращаются с нее. Они смеялись все чаще и чаще. Что такого смешного они обнаружили?

Она смотрела сверху на их макушки с очень серьезным видом, потому что мысль о том, что ей придется провести месяц в компании с теми, кто смеется, привела ее в ужас, а они, словно почувствовав ее взгляд, вдруг повернулись и взглянули наверх…

Чудовищная общительность этих особ…

Она могла не отвечать на их улыбки и приветственные жесты, но не могла скрыться от взглядов без того, чтобы свалиться в лилии. Так что просто старательно глядела на самые далекие горы, пока эти двое, устав размахивать руками, не двинулись дальше по дорожке, свернули за угол и исчезли.

На этот раз они обе заметили, что их расположение осталось, мягко говоря, без ответа.

– Если б мы не пребывали в раю, – спокойно сообщила миссис Уилкинс, – то я бы сказала, что к нам отнеслись с пренебрежением, но поскольку здесь никто никого не унижает, то, безусловно, не унизили и нас.

– Может, она несчастна, – сказала миссис Арбатнот.

– Что бы с ней ни происходило, здесь она это преодолеет, – с уверенностью сказала миссис Уилкинс.

– Мы должны попытаться ей помочь, – заметила миссис Арбатнот.

– О, но в раю никто никому не помогает. Это конечная станция. Ты не можешь здесь стараться кем-то быть или что-то сделать. Ты просто есть.

Что ж, миссис Арбатнот решила не пускаться в дискуссию по этому вопросу – не здесь и не сейчас. Она знала, что викарий не одобрил бы слова Лотти, счел бы их легкомысленными, если не богохульными. Ах, каким старым отсюда казался викарий – старый, старый викарий…

Они сошли с тропы и стали спускаться по оливковым террасам, все ниже и ниже, где там, в самом низу, теплое сонное море нежно плескалось среди скал. Возле самой воды росла сосна, и они сели под ней, всего в нескольких ярдах от них лежала зеленым брюхом вверх брошенная рыбацкая лодка. У их ног тихонько ворочалось море. Они прищурились, стараясь из тени дерева разглядеть хоть что-то на сияющем свету. Они вдыхали горячий аромат сосновых иголок и растущего среди камней дикого чабреца, к которым примешивался медовый запах разогретых солнцем ирисов, окутывавший их лица. Миссис Уилкинс сняла туфли и чулки и опустила ноги в воду. Понаблюдав за ней с минуту, миссис Арбатнот сделала то же самое. Теперь их счастье было абсолютным. Мужья ни за что бы их не узнали. Они замолчали. Они перестали упоминать рай. Они просто впитывали в себя все окружающее.

А в это время леди Каролина, сидя на парапете, размышляла о своей ситуации. Этот верхний сад был очарователен, но расположен так, что ее уединение в любой момент могло быть нарушено. Любой мог заявиться в сад, потому что двери и холла, и столовой открывались прямо сюда. Но возможно, подумала леди Каролина, она сможет организовать все так, что сад останется исключительно за ней. В полном распоряжении миссис Фишер были усаженная восхитительными цветами крепостная стена и башня, не говоря уж о том, что она заграбастала единственную по-настоящему красивую комнату. Оригиналкам места для прогулок тоже было достаточно – она лично видела еще два небольших сада, да и сама гора, на которой стоял замок, представляла собою огромный сад с дорожками и скамейками. Так с чего бы этому местечку не принадлежать только ей? Ей здесь нравилось, нравилось больше всего. Здесь и иудино дерево, и похожая на зонтик пиния, фрезии и лилии, расцветающий розовым тамариск, здесь есть удобный низкий парапет для сидения, и на три стороны света открываются потрясающие виды: на востоке залив и горы; на севере, за бухтой с чистой и спокойной изумрудной водой – деревня и холмы, усеянные маленькими белыми домиками и апельсиновыми рощами; на западе – полоска земли, связывающая Сан-Сальваторе с материком, а за нею – открытое мо-ре и береговая линия, простирающаяся от Генуи до скрытой в голубом мареве Франции. Да, она определенно хотела закрепить это место за собой. Было бы разумнее всего, если б каждая имела свое определенное место. Для ее комфорта было важно оставаться отдельно от других, иметь возможность быть одной, чтобы никто с нею не заговаривал. И для других это тоже должно оказаться лучшим вариантом. Почему нужно сбиваться в стадо? Этого и в Англии хватает, со всеми родственниками и друзьями – о, сколько же их! – и они только и делают, что постоянно давят, давят. Она успешно избавилась от них на четыре недели, и совершенно ни к чему собираться в кучу с людьми, которые вообще друг к другу никакого отношения не имеют.

Она закурила. До чего же хорошо и спокойно! Эти две отправились на прогулку. Миссис Фишер нигде видно не было. Как же приятно!

Как раз когда она полной грудью вдохнула покой и безопасность, кто-то вышел через застекленную дверь. Это ведь не миссис Фишер вознамерилась посидеть с нею рядом? У миссис Фишер есть ее крепостная стена. Если уж она ее захватила, так пусть там и остается. Ужасно утомительно, если она вдруг помимо своей стены и гостиной захочет обосноваться и в этом садике.

Но это была не миссис Фишер, а кухарка.

Леди Каролина нахмурилась. Ей что, и впредь придется заказывать еду? Пусть теперь этим занимается кто-то из тех особ, которые горазды размахивать руками.

Кухарка с растущим волнением следила за часами и ожидала в кухне распоряжений по поводу ланча – время шло, а она понятия не имела, что подавать, и в конце концов отправилась к миссис Фишер, которая немедленно отослала ее прочь. Тогда кухарка побродила по дому в поисках хозяйки, любой хозяйки, которая сказала бы ей, что приготовить, не обнаружила ни одной и наконец, руководимая Франческой, которая всегда знала, кто где, вышла к леди Каролине.

Кухарку нанял Доменико. Ее звали Костанцей, она была сестрой одного из его кузенов, того, который держал ресторанчик на площади. Когда у нее не было другой работы, она помогала брату на кухне и знала все сытные таинственные итальянские блюда, которые по будням любили заказывать работяги из Кастаньето, а по воскресеньям – приезжавшие сюда жители Медзаго. Она была тощая пятидесятилетняя старая дева; седовласая, шустрая, говорливая, она никогда не встречала никого прекраснее леди Каролины, о чем и сообщила Доменико, и Доменико с ней согласился, как и юный помощник Доменико по имени Джузеппе, который, кстати, приходился ему племянником, а еще девчонка Анджела, тоже его племянница, помогавшая Франческе, да и сама Франческа. Двух других дам, которые прибыли ночью и которых видели только Доменико и Франческа, они тоже сочли очень красивыми, но рядом со светловолосой юной дамой, той, которая приехала первой, они были словно скромные свечи по сравнению с электрическими лампочками, недавно появившимися в замке, словно жестяные умывальники в спальнях по сравнению с замечательной ванной комнатой, которую в свой последний визит обустроил хозяин.

Леди Каролина мрачно воззрилась на кухарку. Однако, как обычно, эта мрачность преобразовалась в восхитительную серьезность, и Костанца, молитвенно сложив руки, возблагодарила святых за счастье лицезреть подобие самой Мадонны.

Леди Каролина сердито осведомилась, что ей надобно, и Костанца, склонив на бок голову, вслушалась в музыку ее голоса. Помедлив в надежде, что чудная мелодия продлится, она все-таки сообщила, что хотела бы получить указания – она уже обращалась к матушке синьорины, но тщетно.

– Она мне не матушка, – гневно ответила леди Каролина, и гнев ее прозвучал как мелодичная жалоба несчастной сироты.

Костанца разразилась сочувствующими воплями. У нее тоже нет матушки…

Леди Каролина оборвала этот поток коротким сообщением, что ее мать жива и в Лондоне.

Костанца восславила Господа и всех святых за то, что юная леди пока не знает, каково это – остаться без матушки. Это такое горе, такое горе; но, несомненно, у юной леди уже есть муж.

– Нет, – холодно ответила леди Каролина. Еще больше, чем остроты по утрам, она ненавидела саму идею мужей. А все только и делали, что пытались ей навязать эту идею – все родственники, все друзья, даже вечерние газеты. В конце концов, она может выйти замуж только за одного, однако, если судить по разговорам, особенно тех, кто хотел бы в мужья пробиться, ей предстоит выйти как минимум за дюжину.

Ее мягкое жалобное «Нет!» заставило Костанцу проникнуться сочувствием.

– Бедняжка, – сказала Костанца, шагнув вперед, дабы сочувственно потрепать леди Каролину по плечу, – не теряйте надежды. У вас еще есть время.

– На ланч, – ледяным тоном произнесла леди Каролина, вся сжавшаяся от угрозы прикосновения, и это после того, как она с такими трудами вырвалась в место, достаточно удаленное и скрытое, чтобы ее, помимо всего прочего, не трепали по плечу, – мы будем…

Костанца тут же обрела деловитость. Она прервала леди Каролину рядом предложений, восхитительных и дорогих.

Леди Каролина не знала, что это дорого, и сразу же прониклась интересом. Все выглядело так заманчиво! В предложение входили всевозможные молодые овощи и фрукты, и масло, и сливки, и невероятное количество яиц. В конце Костанца с энтузиазмом, рожденным такой уступчивостью, объявила, что из всех леди и джентльменов, для которых ей доводилось готовить, ей больше всего нравятся англичане. Она не просто предпочитает их – она ими восхищается. Потому что они знают, что заказывать, они не скупятся, не изображают из себя бедняков.

Из чего леди Каролина поняла, что зашла слишком далеко, и без промедления отказалась от сливок.

Лицо у Костанцы вытянулось, ибо у нее была державшая корову кузина, и сливки пошли бы на пользу им обеим.

– И, возможно, мы бы обошлись без цыплят, – сказала леди Каролина.

Лицо у Костанцы вытянулось еще больше, поскольку ее брат, владелец ресторана, держал на заднем дворе цыплят, многие из которых созрели для принесения в жертву.

– И, пожалуйста, не заказывайте клубнику, пока я не проконсультируюсь с остальными дамами, – сказала леди Каролина, вспомнив, что сейчас только первое апреля, и, скорее всего, люди, живущие в Хампстеде, бедны, потому что иначе какой смысл жить в Хампстеде? – Я все-таки здесь не хозяйка.

– А кто? Пожилая дама? – мрачно осведомилась Костанца.

– Нет, – ответила леди Каролина.

– Тогда кто именно из тех двух дам?

– Никто.

Костанца снова заулыбалась, потому что молодая леди просто шутила. О чем она и известила ту в своей добросердечной итальянской манере, добавив, что искренне восхищена.

– Я никогда не шучу, – коротко ответила леди Каролина. – И вам лучше бы приняться за дело, иначе ланч вряд ли будет готов к половине первого.

Эти резкие слова прозвучали так мило, что показались Костанце комплиментом, и она, забыв о разочаровании из-за сливок и цыплят, удалилась с благодарной улыбкой.

«Так дело не пойдет, – подумала леди Каролина. – Я приехала сюда не хозяйством заниматься. И не стану этого делать».

Она окликнула Костанцу, Костанца поспешила обратно: она была совершенно зачарована тем, как прозвучало из этих уст ее собственное имя.

– Сегодня я распорядилась насчет ланча, – сказала леди Каролина с видом серьезного ангела, который появлялся у нее в моменты раздражения. – Я также отдам распоряжения и насчет ужина, но с завтрашнего дня обращайтесь к другим дамам. Я больше не стану этого делать.

Сама мысль о том, что она будет отдавать распоряжения, показалась ей абсурдной. Дома она никогда не отдавала распоряжений. Никому бы и в голову не пришло ее об этом попросить. Прос-то смешно, что такая до крайности утомительная деятельность свалилась на нее здесь, и только потому, что она, так уж получилось, говорила по-итальянски. Если миссис Фишер отказывается, то пусть распоряжаются оригиналки. Хотя самой природой миссис Фишер предназначена для этой роли. Она выглядела очень компетентной. Она одевалась как хозяйка дома, причесывалась как хозяйка дома.

Она высказала свой ультиматум с резкостью, которая в результате превратилась в ласку, и сопроводила его решительным жестом, который был грациозен и полон доброты, словно благословение, а потому ужасно разозлилась из-за того, что Костанца продолжала стоять, склонив набок голову и глядя на нее с неприкрытым восхищением.

– Ох, подите прочь! – воскликнула по-английски леди Каролина, ибо терпение ее лопнуло.

Сегодня утром у нее в спальне появилась муха, такая же назойливая, как Костанца, всего одна муха, но ведь днем их может налететь сотни, и это так утомительно! Муха твердо решила устроиться у нее на лице, а леди Каролина так же твердо решила этого не допустить. Настойчивость мухи была поистине необъяснимой. Она ее разбудила и больше не давала уснуть. Она попыталась ее прихлопнуть, но муха безо всяких усилий и едва ли не с наглой усмешкой улетела, так что леди Каролина только шлепнула себя. Муха тут же вернулась и с громким жужжанием приземлилась ей на щеку. Она снова попыталась ее прихлопнуть и только отвесила себе оплеуху, поскольку муха снова грациозно упорхнула. Леди Каролина потеряла терпение и села в постели, наблюдая за мухой, чтобы наконец ее убить. Она все лупила и лупила, в ярости и изо всех сил, как будто это был настоящий враг, вознамерившийся свести ее с ума, а муха элегантно вспархивала и даже не злилась в ответ, а только постоянно возвращалась. И каждый раз, невзирая на то, что ее гонят, садилась на лицо леди Каролины. Вот почему она так рано оделась и вышла. Она уже сказала Франческе, чтобы над ее кроватью натянули сетку, потому что не собиралась проходить через это испытание второй раз. Вот и люди – совсем как мухи. Жаль, что сеток, предохраняющих от них, не существует. Она хмурилась, разила их словами, а они нетронутыми ускользали от ее ударов. Они даже хуже, чем мухи, потому что, судя по всему, не понимают, что она пытается их прихлопнуть. К тому же муха может в любой момент взять и улететь навсегда. А единственный способ избавиться от человеческих существ – скрыться самой. Вот почему, так устав от них, она решила уехать на весь апрель, но, оказавшись здесь, столкнувшись с подробностями жизни в Сан-Сальваторе, поняла, что и здесь ей не удастся побыть в одиночестве.

Из Лондона эти подробности не были видны. Оттуда Сан-Сальваторе представлялся восхитительно пустым. Но прошли всего сутки, и она обнаружила, что он вовсе не пустой и что здесь ей придется быть начеку, как всюду и всегда. К ней и так уже прилепилась эта миссис Фишер, она липла к ней весь вчерашний день, и сегодня утром у нее не было покоя, каждые десять минут кто-нибудь вторгался в ее одиночество.

Костанца наконец ушла, потому что ей все-таки надо было заниматься готовкой, но стоило ей уйти, как появился Доменико. Он принялся поливать и подвязывать. Что совершенно естественно, поскольку он все-таки садовник, но почему-то все это надо было делать именно здесь, придвигаясь все ближе и ближе, и поливал он как-то чрезмерно, и подвязывал растения, которые и так стояли навытяжку, как стрелы. Но по крайней мере он был мужчиной и потому раздражал не так сильно, и потому она ответила улыбкой на его улыбчивое утреннее приветствие, и Доменико мгновенно забыл и семью, и жену, и маму, и своих уже взрослых детей, и все свои обязанности, а был готов только целовать ступни юной леди.

Конечно, такого сделать он не мог, увы, но мог говорить за работой, и говорил – пространно, выплескивая на нее массу информации, сопровождая сказанное жестами столь оживленными, что ему пришлось отставить лейку, что отложило завершение полива.

Леди Каролина терпела какое-то время, но потом терпение ее кончилось, и, поскольку он не уходил, а она не могла приказать ему уйти, ведь он выполнял свою работу, снова уходить пришлось ей.

Она поднялась с парапета и направилась на другой конец сада, где под деревянным навесом стояли удобные низкие плетеные кресла. Ей только-то хотелось повернуть кресло спиной к Доменико и лицом к Генуе. Такое скромное желание! Можно предположить, что ей будет дозволено беспрепятственно его осуществить. Но он, наблюдавший за каждым ее движением, увидел, что она направилась к креслам, забежал вперед, схватил одно и спросил, куда его поставить.

Позволено ли ей будет хоть когда-нибудь не дожидаться обслуживания, не быть устраиваемой со всеми удобствами? Ее так и будут спрашивать, куда поставить это или то, и вынуждать благодарить? Достаточно с нее Доменико, который мгновенно пришел к выводу, что ей напекло голову, и примчался с зонтиком от солнца, подушкой и скамеечкой для ног, и был ловок, и был любезен, ну просто прирожденный джентльмен.

Она сдалась и прикрыла глаза. Она не могла быть нелюбезной с Доменико. Не могла встать и уйти в дом, как поступила бы в ином случае. Доменико был сообразителен и очень компетентен. Она сразу поняла, что на самом деле домом управляет он, он решал и делал здесь все. У него были восхитительные манеры, несомненно, очаровательный персонаж. Если б только она не жаждала так одиночества! Если б только ее могли оставить в полном покое на весь этот месяц, она бы как-нибудь после этого справилась с собой.

Она закрыла глаза, надеясь, что он решит, будто она хочет поспать, и уйдет.

От этого романтическая итальянская душа Доменико совсем растаяла, потому что ей невероятно шло сидеть с закрытыми глазами. Он стоял тихо-тихо, зачарованный, и она, подумав, что он-таки удалился, снова открыла глаза.

Но нет; он стоял и глазел на нее. Даже он. Положительно невозможно добиться того, чтобы на тебя не глазели.

– У меня болит голова, – сказала она, снова смежив веки.

– Это из-за солнца, – пояснил Доменико. – Вы сидели без шляпы.

– Я бы хотела поспать.

– Si, синьорина, – сказал он с сочувствием и тихо удалился.

Она открыла глаза и вздохнула с облегчением. Тихий звук закрывшихся дверей подсказал ей, что он не только ушел, но и прикрыл двери в сад, чтобы ее никто не тревожил. Может, теперь она побудет в одиночестве до самого ланча.

Ей хотелось подумать, что было весьма странно – никто в мире не удивился бы ее желанию больше, чем она сама. Раньше ей никогда не хотелось подумать. Она либо хотела сделать, либо уже сделала в тот или иной период жизни практически все что угодно – если только это не доставляло большого неудобства, но никогда прежде она не хотела подумать. Она отправилась в Сан-Сальваторе с единственным желанием – четыре недели пролежать в коматозном состоянии под солнцем, вдали от родителей и друзей, погрузившись в беспамятство и выныривая из него только ради еды, но стоило ей пробыть здесь всего несколько часов, как ее охватило это непонятное новое желание.

Накануне вечером все небо было усыпано удивительными звездами, и, оставив миссис Фишер наедине с ее орехами и вином, она после ужина вышла в садик, туда, где лилии шелестели призрачными головами, и, глядя на ночной залив, вдруг подумала, что вся ее жизнь – это много шума из ничего.

Леди Каролина была невероятно удивлена. Она знала, что звезды и темнота рождают у других необычные эмоции, она даже наблюдала у других проявления этих эмоций, но никогда сама ничего подобного не ощущала. Много шума из ничего. Все ли с ней в порядке? – усомнилась она. Она давно уже осознавала, что в ее жизни много шума, но полагала, что этот непрестанный гул имеет довольно много причин и смысла, так много, и так ей этот шум надоел, что она с радостью бы временно, а то и навсегда оглохла. Но что, если это действительно шум из ничего?

Раньше у нее подобных вопросов не возникало. Она вдруг почувствовала себя одинокой. Ей хотелось быть одной, но не одинокой. Это совсем разные вещи. Одиночество – это то, отчего где-то там, внутри, становится ужасно больно. Это то, чего она боялась больше всего. То, что заставляет бегать с вечеринки на вечеринку, но в последнее время ей пару раз показалось, что и вечеринки больше не служат надежной защитой. Что, если одиночество связано не с обстоятельствами, а с тем, как к ним относишься? Наверное, лучше пойти прилечь. Что-то она себя не очень хорошо чувствует.

Она отправилась в постель, но наутро, когда она, сбежав от мухи и позавтракав, вернулась в сад, ее снова посетило то же чувство, и это при свете дня! К ней снова вернулось это весьма отвратительное подозрение, будто ее жизнь до сей поры была не только шумной, но еще и пустой. Что ж, если так и если ее первые двадцать восемь лет – лучшие двадцать восемь лет – прошли в бессмысленном шуме, то ей стоит остановиться и оглядеться, взять паузу, как говорят в этих скучных романах, поразмыслить. Ей ведь предстоит не так уж много периодов по двадцать восемь лет. Еще один– и она превратится в миссис Фишер. А уж если два… Она закатила глаза.

Если бы мать узнала об этих ее мыслях, она бы страшно разволновалась. Мать в ней души не чаяла. И отец тоже бы забеспокоился, потому что он тоже в ней души не чаял. В ней все души не чаяли. И когда она, мелодично упорствуя, настояла на том, чтобы на целый месяц похоронить себя в Италии в обществе каких-то странных особ, с которыми она познакомилась по объявлению – и отказалась брать с собой даже горничную! – единственное объяснение, которое смогли придумать ее друзья, состояло в том, что у бедняжки Скрэп – таково было ее дружеское прозвище – от переутомления слегка сдали нервы.

Мать была очень расстроена ее отъездом. Все это казалось таким странным, как будто дочь разочаровалась в жизни. И она поддержала мысль о грани нервного срыва. Если б она могла сейчас видеть свою Скрэп, чей облик так ласкал ее взгляд, которую она обожала так, как ни одна мать на свете не обожала свое дитя; предмет ее безмерной гордости, источник самых смелых ее надежд… Если б она видела ее, сидящую здесь, глядящую в пустынное полуденное Средиземное море и размышляющую о трех двадцативосьмилетних сроках, она бы впала в отчаяние. Уехать одной плохо, но размышлять еще хуже. Ничего путного из раздумий красивой молодой женщины выйти не может. Только сложности в безмерном количестве, и никакой пользы. Размышления непременно подталкивают красавиц к нерешительности, к сомнениям, ко всевозможным несчастьям. Хорошо, что она не видела свою Скрэп, погруженную в тяжелые раздумья. И о чем же? Обо всем таком, о чем раньше по меньшей мере сорока лет никто и не задумывается.

Глава 9

Та из двух гостиных, которую миссис Фишер выбрала для себя, была комнатой с шармом и характером. Она с удовлетворением снова оглядела ее после завтрака и порадовалась, что комната принадлежит ей. Выложенный плиткой пол, светло-медовые стены, инкрустированная мебель янтарных оттенков, толстые книги, по преимуществу в обложках цвета слоновой кости или лимона. Большое окно смотрело на море в сторону Генуи, застекленная дверь вела к крепостной стене, прогуливаясь по которой можно было дойти до притягательно старомодной смотровой башенки, где тоже сделали комнату с креслами и письменным столиком, а сама стена возле башенки заканчивалась мраморной скамьей, с которой открывался вид на западную бухту и на то место, откуда начинался залив Специи. Если посмотреть на юг, то там виднелась другая гора, выше, чем Сан-Сальваторе, последняя на этом крохотном полуострове, и на самом ее верху – очертания башен заброшенного замка помельче Сан-Сальваторе. Когда солнце садилось и все вокруг скрывала тень, последние лучи цеплялись за верхушки этих башен. Что ни говори, устроилась она с комфортом; а в каких-то каменных прямоугольниках по всей стене – миссис Фишер пока не разобралась, что это такое, возможно, какие-то саркофаги – в изобилии росли цветы.

Эта стена-укрепление, полагала она, будет прекрасным местом для спокойных прогулок в те моменты, когда она меньше всего нуждается в трости, а на мраморной скамье будет так приятно сидеть, естественно, сперва подложив подушку. Однако, к сожалению, сюда выходила еще одна застекленная дверь, что нарушало полное уединение этого места и портило ощущение, что оно принадлежит только ей. Эта вторая дверь вела в круглую гостиную, которую они с леди Каролиной отвергли как слишком темную. В ней, наверное, будут сидеть эти женщины из Хампстеда, и она опасалась, что они не ограничатся сидением, а примутся ходить через дверь и захватят ее крепостную стену. Ее укрепления рухнут. Они рухнут, даже если эти особы и не прорвутся на стену, потому что из круглой гостиной миссис Фишер будет вся на виду! Невозможно чувствовать себя комфортно, если за тобой наблюдают и ты знаешь об этом. А она хотела уединения и имела на него все права. Она же ни к кому не лезет, так почему кто-то может лезть к ней? Ей самой решать, нарушать уединение или нет, она может и нарушить, но только по своей воле, если, познакомившись со своими компаньонками поближе, подпустит их к себе, но сомневалась, что они настолько интеллектуально развиты, чтобы стоило знакомиться поближе.

И вообще, размышляла миссис Фишер, на самом деле ничто ничего не стоит, кроме прошлого. Просто поразительно, удивительно, насколько прошлое превосходит настоящее. Ее лондонские друзья, солидные люди, ее ровесники, знали то же прошлое, что и она, могли о нем беседовать, могли, подобно ей, сравнивать его с суетливым настоящим и, вспоминая великих людей прошлого, забывать о банальных и скучных молодых людях, которые, несмотря на недавнюю войну, все еще в огромных количествах засоряли землю. Она не собиралась скрываться от друзей, этих приятных в общении давних друзей ради того, чтобы провести время в Италии за ничего не значащей болтовней с тремя персонами из другого поколения и с несравнимым жизненным опытом – она скрылась от коварного лондонского апреля. Этим двум, которые заявились на Принс-оф-Уэйлс-террас, она сказала сущую правду: все, что ей нужно от Сан-Сальваторе – сидеть в одиночестве на солнышке и предаваться воспоминаниям. Они об этом знают, поскольку она им об этом сказала. Выразилась четко и понятно. Так что имеет полное право ожидать, что они не станут высовываться из своей круглой гостиной и вторгаться в ее владения.

Но что, если все-таки станут? Эти сомнения испортили ей все утро. И только ближе к ланчу, найдя решение, которое ее обезопасит, она позвала Франческу и приказала ей на своем медленном и возвышенном итальянском закрыть ставни на застекленных дверях, а затем, зайдя внутрь – комната стала еще темнее, но зато, как миссис Фишер заявила чрезмерно говорливой Франческе, намного прохладнее, к тому же в стенах прорезаны многочисленные бойницы, через которые должно проникать достаточно света, а если не проникает, что ж, ничего не поделаешь – распорядилась, чтобы Франческа поставила перед дверью шкафчик с безделушками.

Это перекроет выход.

Затем вызвала Доменико и приказала ему передвинуть один из засаженных цветами саркофагов также вплотную к двери, но снаружи.

Это перекроет вход.

– Но тогда никто, – с недоумением сказал Доменико, – не сможет пользоваться этой дверью.

– Никто и не собирается, – твердо ответила миссис Фишер.

А затем удалилась в свою гостиную, откуда с умиротворением и удовольствием обозрела укрепления, отныне принадлежавшие только ей.

Пребывание здесь, размышляла она благодушно, обходится куда дешевле, чем гостиница, и если ей удастся отвадить от себя остальных, оно станет тем более приятным. Она платит за свои комнаты – весьма симпатичные, теперь, когда она все в них организовала, – три фунта в неделю, что составляет около восьми шиллингов в день, плюс крепостная стена, смотровая башня и так далее. Где еще за границей она смогла бы жить на восемь шиллингов в сутки и принимать ванну столько раз в день, сколько вздумается? Конечно, она еще не знала, во сколько обойдется еда, но она будет настаивать на разумном питании, разумном и притом качественном. Оба эти требования вполне совместимы, если поставщик постарается. Оплата услуг, как она уже выяснила, была ничтожной, учитывая их качество и количество, так что единственное, что ее беспокоило – еда. Если она заметит какие-то излишества, она предложит, чтобы каждая из них еженедельно вносила определенную сумму леди Каролине, которая будет вести счета, и все, что не потрачено, будет возвращаться владелицам, а если затраты будут превышать внесенные суммы, то разницу пусть покрывает тот, кто предоставляет питание.

Миссис Фишер была вполне состоятельной и не отказывала себе в комфорте, соответствующем возрасту и положению, но не любила чрезмерных трат. Если уж откровенно, то она была настолько состоятельной, что могла бы позволить себе проживать в более шикарной части Лондона и разъезжать в роллс-ройсе. Но ее это совершенно не прельщало. Чтобы жить в шикарном доме в шикарном квартале и разъезжать в роллс-ройсе, требовалась энергичность, несовместимая с истинным комфортом. Такая собственность требовала забот, всевозможных тревог, увенчивающихся счетами. В отрезвляющей мрачности Принс-оф-Уэйлс-террас она могла наслаждаться недорогим, но истинным комфортом, не тревожимая ни вороватыми слугами, ни сборщиками благотворительных взносов, а в конце улицы была стоянка такси. Ежегодные затраты были невелики. Дом она унаследовала, а о его обстановке позаботилась сама смерть. Под ногами в столовой лежал турецкий ковер, принадлежавший отцу, за временем она следила по роскошным каминным часам из черного мрамора, которые помнила с детства, стены были покрыты фотографиями ее знаменитых покойных друзей, подаренных либо ей, либо отцу, с дарственными надписями, перечеркивавшими нижние части представленных на них персон, окна были декорированы все теми же темно-бордовыми шторами, что и всю ее жизнь, а на подоконниках стояли все те же аквариумы, которым она была обязана первым знаниям о подводной жизни, и в них все так же неспешно плавали золотые рыбки ее юности.

Были это те же рыбки? Она не знала. Может, подобно карпам, они способны пережить всех. А может, скрываясь за водной растительностью, они на протяжении всех этих лет время от времени каким-то образом сменяли друг друга. Иногда, наблюдая за ними в промежутках между приемами пищи в одиночестве, она размышляла: а та ли это золотая рыбка, которая видела Карлайла, когда тот, о чем-то поспорив с ее отцом и разгорячившись – о, эта сцена так и стояла у нее перед глазами – подскочил к аквариуму, стукнул по нему кулаком, заставив рыбку засуетиться, и вскричал: «Эй вы, глухие черти! Да вы просто счастливчики! Вы не слышите ничего из этой чертовой, бессмысленной, нелепой галиматьи, которую несет ваш хозяин!» Ну или что-то в этом роде.

Дорогой Карлайл, великая душа. Такая бьющая через край живость, такая истинная свежесть, такое подлинное величие! Грубоват, скажете вы – да, бесспорно, иногда бывал резким, как в тот раз в отцовской гостиной, – но великолепен. Кого из нынешних можно поставить рядом с ним? Чье имя можно назвать рядом с его именем? Ее батюшка – а уж он-то отличался отменным вкусом – сказал: «Томас бессмертен». А это поколение, поколение пигмеев, смеет сомневаться, смеет что-то там попискивать – да нет, еще хуже, даже не дает себе труда возвысить голос, ибо – невозможно поверить, но ей об этом рассказывали! – вообще не читает Карлайла. Миссис Фишер тоже Карлайла не читала, но это совсем другое дело. Раньше-то она его читала, совершенно точно читала. Ну конечно, читала. У него был Тейфельсдрек – она совершенно точно помнила, что портного звали Тейфельсдрек [10]. Как это в духе Карлайла, дать ему такое имя! Конечно же читала – естественно, что с течением времени детали ускользнули от нее.

Раздался удар гонга. Забывшаяся в воспоминаниях, миссис Фишер не уследила за временем и поспешила в спальню вымыть руки и пригладить волосы. Она не желала опаздывать, показывать дурной пример – и найти свое место во главе стола уже занятым. Манерам молодого поколения доверять нельзя, в особенности манерам этой миссис Уилкинс.

Однако в столовую она прибыла первой. Франческа в белом фартуке стояла с огромным блюдом дымящихся, поблескивающих спагетти, но никого из тех, кому они были предназначены, за столом не было.

Миссис Фишер с суровым видом села во главе стола. Какая распущенность.

– Подавайте, – сказала она Франческе, которая явно собиралась дожидаться остальных.

Франческа обслужила ее. Миссис Фишер ей нравилась меньше всех – по правде говоря, совсем не нравилась. Она единственная из четырех дам ни разу не улыбнулась. Верно, она уже старая, верно, некрасивая, да и улыбаться ей вроде как никаких резонов не было, но добросердечные дамы улыбаются, есть у них на то причины или нет. Они улыбаются не потому, что им все в радость, а потому что желают радовать других. Эту даму из всех четверых вряд ли можно назвать доброй, решила Франческа, и поэтому, не в силах скрыть свои чувства, подала спагетти с угрюмым видом.

Приготовлены они были превосходно, но миссис Фишер никогда не любила макароны, особенно такие, длинные и похожие на червяков. Она считала, что их трудно есть – скользкие, никак вилкой не подцепишь; она чувствовала, что выглядит, поедая спагетти, крайне недостойно, особенно когда концы их висят изо рта. К тому же, когда она их ела, то всегда вспоминала мистера Фишера. На протяжении всей их супружеской жизни он вел себя совсем как макароны. Он был скользким, увертливым, заставлял ее чувствовать себя недостойной, и когда она наконец освободилась от него навсегда, отовсюду по-прежнему лезли какие-то напоминания о нем.

Стоя у буфета, Франческа мрачно наблюдала за тем, как миссис Фишер сражается со спагетти, и ее мрачность еще более усугубилась, когда она увидела, что миссис Фишер взяла нож и принялась резать спагетти на кусочки.

А миссис Фишер действительно не знала, как еще справиться с этой штукой. Она чувствовала, что нож вряд ли уместен с этим блюдом, но нельзя же бесконечно испытывать терпение! На ее столе в Лондоне спагетти были под запретом. Мало того, что есть их неудобно, так она их вообще не любила – следует сказать леди Каролине, чтобы больше их не заказывала. Годы практики, думала она, нарезая спагетти, нужны годы жизни в Италии, чтобы научиться этому трюку. Вот Браунинг, тот потрясающе справлялся со спагетти. Она помнила, как наблюдала за ним, когда он пришел на ланч к отцу, а тот, памятуя о связи поэта с Италией [11], приказал приготовить спагетти. Просто восхитительно, как у него это получалось! И по тарелке не бегали, и с вилки не соскальзывали, и изо рта не свисали: раз – воткнул вилку, два – повернул, три – отправил прямиком в рот, проглотил, и вот еще один поэт накормлен.

– Должна ли я пойти поискать юную леди? – спросила Франческа, не в силах более наблюдать, как терзают ножом отличные спагетти.

Миссис Фишер с трудом отвлеклась от воспоминаний.

– Она знает, что ланч в половине первого, – сказала она. – Все они знают.

– Она могла заснуть, – предположила Франческа. – Другие леди могли отойти далеко, но она-то рядом.

– Тогда снова дайте гонг.

Что за манеры, подумала она, ну что за манеры. Это же не отель, следует придерживаться распорядка. Пожалуй, удивительно со стороны миссис Арбатнот, она не походила на лишенную пунктуальности. Леди Каролина тоже – казалась ведь милой и вежливой, по крайней мере. Что касается той, другой, то от нее, конечно, нечего ждать.

Франческа схватила гонг, вышла в сад и приблизилась к леди Каролине, на ходу в него ударив. Леди Каролина, по-прежнему распростертая в кресле, повернулась и нежнейшим тоном изрекла выговор.

Франческа, однако, не распознала в этом сладостной мелодии выговор, да и кто бы смог? Она разулыбалась, потому что, глядя на эту юную леди, не могла не улыбаться, и сообщила, что спагетти остывают.

– Если я не выхожу к столу, это значит, что я не хочу выходить к столу, – объявила раздраженная Скрэп. – И впредь меня не беспокойте.

Встревоженная, но не способная не улыбаться Франческа спросила, не заболела ли она. Никогда, никогда не видела она таких великолепных волос, ну чисто лен, совсем как волосики детишек с Севера. Такую головку только и благословлять, такая годится только для нимба, как у святых!

Скрэп закрыла глаза и не ответила. Это было недальновидно с ее стороны, потому что обеспокоенная Франческа поспешила доложить миссис Фишер, что юная леди недомогает. Миссис Фишер, которая не могла из-за трости, как она пояснила, отправиться к леди Каролине сама, послала к ней тех двух – они, разгоряченные, запыхавшиеся и полные извинений, заявились в тот самый момент, когда она переходила ко второму блюду, очень хорошо приготовленному омлету, весьма уместно гарнированному молодым горошком.

– Подавайте, – приказала она Франческе, которая опять вознамерилась подождать остальных.

«Ну почему они не могут оставить меня в покое?» – спросила себя леди Каролина, услышав, как хрустит под ногами галька в тех местах, где не было травы, и потому поняв, что к ней снова кто-то направляется.

На этот раз она крепко зажмурилась. Почему она должна идти на ланч, если ей не хочется? Она же не в гостях, где приходится считаться с утомительной хозяйкой. Если уж на то пошло, то чем Сан-Сальваторе отличается от отеля? В отеле ей ни перед кем не приходится отчитываться, ест она или нет.

Но, к сожалению, сидящая с закрытыми глазами Скрэп абсолютно у всех вызывала желание потрепать ее по плечу. Даже у кухарки. И теперь нежная рука – о, как хорошо она знала нежные руки и как их опасалась! – легла ей на лоб.

– Боюсь, вы нездоровы, – произнес голос, который не принадлежал миссис Фишер, а следовательно, был голосом одной из оригиналок.

– У меня болит голова, – пробормотала Скрэп. Наверное, только так и стоило говорить, только так и можно добиться покоя.

– Какая жалость, – сказала миссис Арбатнот, ибо нежная рука принадлежала ей.

«А я, – произнесла про себя Скрэп, – полагала, что, приехав сюда, избавлюсь от мамочек».

– Не выпить ли вам немного чаю? – нежно осведомилась миссис Арбатнот.

Чай? Сама мысль вызвала у Скрэп отвращение: пить чай в эту жару, в середине дня…

– Нет, – буркнула она.

– Полагаю, – произнес второй голос, – что лучше всего для нее было бы, если б ее оставили в покое.

Как чутко, подумала Скрэп и слегка приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть, кто это сказал.

Это была оригиналка с веснушками. А та, которая темненькая, оказалась с рукой. Конопатая тут же выросла в ее представлении.

– Но я и подумать не могу, что вы тут сидите с головной болью, и никто ничего с этим не делает, – сказала миссис Арбатнот. – Может, чашечку крепкого черного кофе?

Скрэп молчала. Неподвижная и безгласная, она ждала, когда миссис Арбатнот уберет с ее лба руку. Не может же она стоять весь день, уйдет когда-нибудь и заберет руку с собой.

– Думаю, – сказала веснушчатая, – что ей не хочется ничего, кроме тишины и покоя.

Похоже, конопатая потянула вторую за рукав, потому что давление на лоб Скрэп ослабло, и после минутного молчания, в течение которого они, несомненно, ее разглядывали – ее вечно все разглядывали – камешки снова зашуршали под ногами, все тише и тише, а потом все смолкло.

– У леди Каролины головные боли, – сказала миссис Арбатнот, снова входя в столовую и усаживаясь на свое место подле миссис Фишер. – Не смогла убедить ее выпить даже чаю или кофе. Вы знаете, как будет аспирин по-итальянски?

– Самое верное средство против головной боли, – твердо сказала миссис Фишер, – это касторка.

– Но у нее нет никакой головной боли, – сообщила миссис Уилкинс.

– Карлайл, – заявила миссис Фишер, покончив с омлетом и используя передышку перед следующим блюдом, чтобы поговорить, – одно время страдал ужасными головными болями и постоянно принимал касторовое масло. Я бы сказала, что он пил его слишком много, я помню, как интересно он называл его – «масло моих печалей». Батюшка говорил, что оно окрашивало весь его подход к жизни, всю его философию. Но это потому, что он пил его слишком много. Леди Каролине нужна одна доза, всего одна. Неправильно налегать на касторовое масло.

– А вы знаете, как это будет по-итальянски? – спросила миссис Арбатнот.

– Боюсь, что нет. Наверное, она сама знает. Можете спросить у нее.

– Но у нее нет головной боли, – повторила, сражаясь со спагетти, миссис Уилкинс. – Она просто хочет, чтобы ее оставили одну.

Обе дамы воззрились на нее. Миссис Фишер по ассоциации с действиями миссис Уилкинс пришло на ум слово «лопата».

– Так почему она сама нам об этом не сказала? – спросила миссис Арбатнот.

– Потому что все еще старается быть вежливой. Но скоро перестанет стараться, когда привыкнет к этому месту, срастется с ним. Без усилий. Естественно.

– Видите ли, у Лотти… – миссис Арбатнот с улыбкой обратилась к миссис Фишер, которая с каменным терпением ожидала следующего блюда, задерживающегося, поскольку миссис Уилкинс тщетно пыталась съесть спагетти, которые по мере остывания становились все менее съедобными, – видите ли, у Лотти есть теория насчет этого места…

Но миссис Фишер не желала слышать ни о каких теориях миссис Уилкинс.

– Представить не могу, – вмешалась она, сурово глядя на миссис Уилкинс, – с чего вы предположили, что леди Каролина не говорит правды.

– Я не предполагаю, я знаю.

– Это как же так знаете? – ледяным тоном осведомилась миссис Фишер, пока миссис Уилкинс подкладывала себе спагетти, безо всякой необходимости предложенные ей назойливой Франческой.

– Когда мы были там, я просто заглянула в нее.

Что ж, миссис Фишер не собиралась ничего на это отвечать, не хватало еще отвечать на такой идиотизм. Вместо этого она резко ударила в стоявший подле нее на столе маленький гонг, хотя Франческа стояла рядом, у буфета, и громко, давая понять, что не намерена еще дольше ждать следующего блюда, заявила:

– Подавайте.

И Франческа, явно не без злорадства, снова предложила ей спагетти.

Глава 10

Другого способа войти или выйти из верхнего сада Сан-Сальваторе, кроме как через застекленные двери столовой или холла, не было, а они, к сожалению, располагались по одной стороне. Так что пройти через них из сада незамеченной не было никакой возможности – непременно наткнешься на особу, встречи с которой как раз и стремишься избежать. И сад тоже был маленький, прямоугольный, спрятаться некуда. Все деревья – иудино, тамариск и пиния – росли возле низкого парапета. За розовыми кустами тоже не скроешься: шаг вправо, шаг влево, и вот ты на виду. Только на северо-западном углу крепостной стены было местечко, что-то вроде отростка или петли – в старые неспокойные времена его наверняка использовали как наблюдательный пункт – где можно было сидеть незамеченной, потому что между ним и домом густо росла волчья ягода.

Скрэп, предварительно осмотревшись и убедившись, что за ней никто не наблюдает, перетащила на это место свое кресло; двигалась она тихонько, на цыпочках, будто намеревалась совершить грех. На стене была еще одна такая площадка, как в северо-западном углу, и, хотя вид оттуда открывался еще более захватывающий – на залив и очаровательные горы за Медзаго – она была у всех на виду. Ни кустов, ни другого укрытия. Так что она устроилась на этой северо-западной площадке, где до нее никто не доберется, подсунула под голову подушечку, а ноги очень удобно положила на парапет – если смотреть с деревенской площади, они казались двумя белыми голубками на стене – и подумала, что уж здесь ее точно никто не найдет.

Миссис Фишер отыскала ее и тут, ведомая запахом сигарет. Утратившая бдительность Скрэп об этом не подумала. Миссис Фишер сама не курила, и потому остро чувствовала, когда курят другие. Резкий запах ударил ей в нос, стоило выйти из столовой: после ланча она вознамерилась выпить в саду кофе. Она приказала Франческе накрыть ей кофе в тени рядом с дверью в столовую, и когда миссис Уилкинс, увидев, что туда несут столик, напомнила ей, весьма, по мнению миссис Фишер, навязчиво и бестактно, что леди Каролина хотела побыть в одиночестве, миссис Фишер – и с каким достоинством! – ответила, что сад общий.

Так что она вышла и мгновенно поняла, что леди Каролина курит. Сказав себе: «Ох уж эти современные молодые женщины!», она отправилась на поиски. Трость теперь, когда она откушала, уже не представлялась такой помехой для активных действий, какой была до того, как пища была надежно, как однажды сказал Браунинг – но Браунинг ли? Нет, точно Браунинг, она вспомнила, как эта фраза ее насмешила, – ну да, до того, как пища была надежно поглощена.

Никто уже не способен так ее развеселить, думала миссис Фишер, уверенно направляясь к зарослям волчьей ягоды; мир стал ужасно скучным, совершенно утратил чувство юмора. У этих, конечно, имеются свои шуточки, наверняка имеются, раз «Панч» выходит по-прежнему, но что это за шутки! Теккерей в своей неподражаемой манере сделал бы из нынешнего поколения фарш. Это поколение и не подозревает, как нужна ему бодрящая сила язвительного пера! Они – а ей об этом говорили! – даже не ценят Теккерея. Что ж, она не может наделить их всех глазами, чтобы видеть, ушами, чтобы слышать, сердцем, чтобы понимать, однако она может вразумить хотя бы леди Каролину, олицетворяющую собой все это поколение.

– Я слышала, вы нехорошо себя чувствуете, – сказала она, стоя у узкого прохода на площадку с непоколебимым видом человека, твердо решившего принести добро неподвижно распростертой и вроде бы дремлющей Скрэп.

Голос у миссис Фишер был низкий, почти мужской, в ней вообще проскакивали те странные мужские черты, что порой появляются в женщине на склоне лет.

Скрэп притворилась было спящей, и у нее получилось бы, если бы ее сигарета лежала на земле, а не была зажата в пальцах.

Она совершенно об этом забыла. А миссис Фишер не упустила из внимания и, пройдя на площадку, уселась на встроенное в стену узкое каменное сиденье. Немного она может здесь посидеть, но только недолго, пока холод камня не проберется под одежду.

Она разглядывала распростертую перед ней фигуру. Несомненно, красивое создание, из тех, кто пользовался бы успехом в Фаррингфорде [12]. Странно, до какой степени влияет на мужчин, даже великих, внешность. Она своими глазами наблюдала, как Теннисон повернулся спиной – буквально повернулся спиной ко всем выдающимся особам, собравшимся в его честь, – и уединился у окна с юной девицей, которую никто не знал, которая попала в этот круг случайно и чьим единственным достоинством – если это вообще можно считать достоинством, поскольку досталось оно ей независимо от ее воли – была красота. Красота! Что такое красота? Мелькнет – и нет ее. Можно сказать, минутное дело. К сожалению, пока она длится, она может творить с мужчинами что угодно. Иммунитета против красоты нет даже у женатых. У мистера Фишера тоже случались некоторые жизненные перипетии…

– Полагаю, это путешествие вас утомило, – произнесла она своим низким голосом. – Вам необходимо принять какое-то простое лекарство. Я спрошу Доменико, можно ли купить в деревне касторовое масло.

Скрэп открыла глаза и посмотрела прямо на миссис Фишер.

– Ах, – сказала миссис Фишер, – я знала, что вы не спите. Если б вы спали, сигарета упала бы на землю. Мусор, – добавила она. – Не люблю курящих женщин, но еще больше не люблю мусор.

«Ну что можно поделать с такими людьми?» – думала Скрэп, во все глаза глядя на миссис Фишер. Она старалась вложить в свой взгляд негодование, миссис Фишер же видела лишь очаровательную покорность.

– Вот и последуйте моему совету, – миссис Фишер была тронута. – Не пренебрегайте им, а то все может обернуться болезнью. Мы же в Италии, сами понимаете, следует соблюдать осторожность. Для начала вам стоит прилечь в постель.

– Я никогда не ложусь в постель среди дня, – рявкнула Скрэп, но прозвучало это так трогательно, так жалобно, что миссис Фишер невольно вспомнила, как актриса, игравшая маленького Джо в постановке «Холодного дома» [13], произнесла: «Только бы мне полежать здесь спокойно, да не гнали бы меня никуда», и как она, миссис Фишер, совсем еще девочка, уткнулась головой в красный бархат первого ряда бельэтажа и разрыдалась в голос.

Это было какое-то чудо, голос Скрэп. За десять лет, прошедших с ее первого выхода в свет, он подарил ей все триумфы, какие могли бы принести ум и остроумие, ибо что бы она ни сказала – все казалось значительным и запоминающимся. С такими голосовыми данными ей следовало быть певицей, но Скрэп оказалась не способной ни к одному виду музыкального искусства, кроме как к музыке речи, и какой прелестью, какими чарами эта речь обладала! Лицо ее было таким живым, краски его – такими выразительными, что ни один мужчина, завидев это лицо, не мог остаться равнодушным, в его глазах мгновенно вспыхивал огонек сильнейшего интереса, но когда он слышал этот голос, огонек разрастался в ровное негаснущее пламя. Такое происходило со всеми мужчинами, образованными и необразованными, старыми, молодыми, завидными и незавидными, представителями ее круга и кондукторами автобусов, генералами и рядовыми (во время войны ей приходилось особенно нелегко), епископами и алтарными служками (на ее конфирмации случилось несколько удивительных происшествий), здравомыслящими и неблагоразумными, богатыми и без гроша за душой, блестящего ума и дураками – не было совершенно никакой разницы, кем и какими они были, или как давно и надежно были женаты: когда они видели ее, в их глазах вспыхивал огонек, а когда слышали, он превращался в неугасимое пламя.

Скрэп эта история до смерти надоела. Это приносило одни только неприятности. Поначалу-то ей нравилось. Это ее волновало, она чувствовала себя победительницей. Только подумать: что ни сделай, что ни скажи – все принимается на ура, всему рукоплещут, ко всему прислушиваются, где бы ни появилась – везде восхищаются, а вернешься домой – и там встречают с нескрываемым гордым обожанием… Нет, это чрезвычайно приятно. И легко. Такое достижение не требует ни подготовки, ни трудов, ни учебы. Нет никакой нужды напрягаться. Все, что ей требовалось – просто являться и время от времени что-нибудь произносить.

Но постепенно начали сгущаться тучи. И ей пришлось напрягаться, пришлось прилагать усилия, потому что, как она с удивлением и негодованием обнаружила, ей пришлось защищать себя. Этот взгляд, этот жадный взгляд означал, что ее пытаются присвоить. Некоторые были более робкими и смирными, особенно молодые, но все они так или иначе намеревались ее присвоить и утащить, и она, которая вступила в мир так беспечно, с высоко поднятой головой, с безоговорочной верой в каждого, чьи виски были украшены сединой, сначала научилась никому не доверять, затем перестала кого бы то ни было любить, вскорости начала избегать всех, а теперь была полна злобы и негодования. Порой ей казалось, что она уже не принадлежит самой себе, что она всего лишь вещь, заветный приз. Эти мужчины… Вокруг нее возникали какие-то ссоры и сцены, она стала объектом непонятной вражды. Эти женщины… А когда началась война и она, как все остальные, так или иначе оказалась в нее втянутой, это ее совсем добило. Эти генералы…

Война доконала Скрэп. Война забрала единственного мужчину, рядом с которым она чувствовала себя в безопасности, за которого могла бы выйти замуж, и это окончательно отвратило ее от любви. Она ожесточилась. В бессильной злобе она билась в этой сладкой жизни, как оса, застрявшая в лужице меда. И так же тщетно пыталась вырваться. Ей не доставляла никакой радости победа над другими женщинами, ей не нужны были их утомительные мужчины. Кому нужны эти мужчины, что с ними делать? Ни один не мог говорить с ней ни о чем, кроме всяких любовных штучек, и какими изнуряюще глупыми были эти разговоры. Как если бы здоровому человеку с нормальным аппетитом не давали есть ничего, кроме сахара. Любовь, любовь… само это слово вызывало в ней желание кого-нибудь ударить. «С какой стати я должна вас любить? И почему я?» – изумленно спрашивала она тех, кто пытался – а кто-нибудь все время пытался – сделать ей предложение. И ни разу не получила нормального ответа, а только какое-то блеянье.

Глубокий цинизм поглотил бедную Скрэп. Изнутри она вся словно заиндевела от разочарования, но снаружи оставалась все такой же нежной и восхитительной и продолжала украшать собою мир. Что сулило ей будущее? Она не могла себе его представить, она не была к нему готова. Она ни на что не годилась – она растратила все свое время на то, чтобы быть прекрасной. Когда-нибудь она перестанет быть красавицей, и что тогда? Скрэп не представляла, она боялась даже думать об этом. Да, она устала от всеобщего внимания, но по крайней мере это состояние – быть в центре внимания – ей было привычно, ничего другого она никогда не знала, но перестать быть центром внимания, выцвести, потускнеть, стать незаметной – наверное, это будет очень болезненно. И, однажды начавшись, это будет тянуться годы и годы. Только представить, что большая часть твоей жизни пройдет совсем не так, как надо. Только представить, что старой будешь в два или три раза дольше, чем была молодой. Господи, какая глупость. Все глупо. На свете не было ничего, чем ей хотелось бы заняться. Зато существовали тысячи вещей, которые ей делать не хотелось. Сбежать в тишину, стать невидимкой, если б еще впасть в бессознательное состояние – вот и все, что ей сейчас было необходимо, но и здесь, даже здесь ей не давали ни минуты покоя, и эта нелепая женщина, заявляющая – только потому, что хочет проявить власть и заставить ее лечь в постель и – бред какой-то! – пить касторку, – что она заболела.

– Уверена, – объявила миссис Фишер, почувствовав, что холод камня начинает передаваться ей и что сидеть здесь больше нельзя, – что вы поступите разумно. Так пожелала бы ваша матушка – у вас есть мать?

В глазах Скрэп появилась тень интереса. Есть ли у нее мать? Если у кого имеется мать, так это у Скрэп. Она не подозревала, что существуют люди, никогда о ее матери ничего не слыхавшие. Она была одной из этих важных маркиз – ведь существуют, и о том никто лучше Скрэп не знал, маркизы и маркизы – и занимала высокое положение при дворе. Отец тоже в свое время был весьма выдающейся личностью. Но его, бедняги, время ушло, потому что во время войны он совершил несколько серьезных ошибок, к тому же сейчас он здорово постарел, но все-таки оставался весьма известной личностью. Какое облегчение, какое невероятное облегчение встретить кого-то, кто никогда не знал о ее семье или по крайней мере еще не понял, из какой она семьи.

Миссис Фишер начала становиться ей симпатичной. Возможно, оригиналки тоже о ней ничего не знают. Когда она подписала самое первое письмо им своим именем, великим именем Дестеров, которым, словно кровавой нитью – потому что представителей их рода постоянно кто-то убивал – была перевита вся английская история, она сочла самим собою разумеющимся, что они знают, кто она такая, да и когда они встречались на Шафтсбери-авеню, она тоже была уверена, что знают, потому что они не спросили у нее никаких рекомендаций, как несомненно поступили бы в ином случае.

Настроение у Скрэп поднялось. Если никто в Сан-Сальваторе ничего о ней не слыхал, тогда она на целый месяц сможет избавиться от себя, избавиться от всего с собой связанного, забыть обо всем, что к ней липло, что опутывало ее по рукам и ногам, забыть весь этот шум, и, возможно, тогда она поймет, что ей с собой делать. Она сможет по-настоящему подумать, по-настоящему прочистить мозги и прийти к настоящему решению.

– Все, что мне нужно здесь, – сказала она, наклонившись в кресле вперед и обхватив руками колени, глядя на миссис Фишер снизу вверх, потому что каменная скамья была выше кресла, почти с оживлением, так она обрадовалась, что миссис Фишер ничего о ней не знает, – так это прийти к решению. Вот и все. Это ведь не так уж и много, не так ли? Только и всего.

Она смотрела на миссис Фишер и думала, что ее устроит практически любое решение – главное, ухватиться хоть за что-то, ухватиться крепко, перестать плыть по течению.

Миссис Фишер сверлила ее своими маленькими глазками.

– Смею сказать, – заявила она, – что молодой женщине вроде вас нужны муж и дети.

– Что ж, это один из вариантов, над которыми я должна подумать, – дружелюбно ответила Скрэп. – Но вряд ли это можно считать решением.

– А в данный момент, – сказала, поднимаясь, миссис Фишер, потому что замерзла, сидя на каменном выступе, – я бы не стала на вашем месте ломать голову в поисках решений. Женские головы для размышлений не предназначены, уверяю вас. На вашем месте я бы пошла в постель, чтобы не разболеться.

– Я в полном порядке, – ответила Скрэп.

– Тогда почему же вы сказали, что заболели?

– Но я не говорила.

– Тогда, получается, я зря беспокоилась, приходила сюда?

– А что для вас предпочтительнее – прийти сюда и обнаружить, что я здорова, или прийти сюда и обнаружить, что я больна? – улыбаясь, спросила Скрэп.

Против этой улыбки не смогла устоять даже миссис Фишер.

– Что ж, вы очень милое создание, – произнесла она миролюбиво. – Жаль, что вы родились не пятьдесят лет назад. Моим друзьям было бы приятно на вас посмотреть.

– Очень рада, что не родилась, – сказала Скрэп. – Не люблю, когда на меня смотрят.

– Абсурд, – миссис Фишер снова обрела суровый вид. – Это то, для чего молодые женщины вроде вас и созданы. А для чего еще, Господи? Уверяю, что, если бы на вас смотрели мои друзья, вы бы услаждали взоры поистине великих людей.

– Не люблю великих людей, – нахмурилась Скрэп. Совсем недавно у нее случился неприятный инцидент с одним мировым лидером…

– А вот чего я не люблю, – сказала миссис Фишер, став такой же холодной, как камень, с которого она поднялась, – так это позы, которые принимают современные молодые женщины. Весьма плачевное зрелище, плачевное в своей глупости. И, постукивая тростью по гальке, удалилась.

«Вот и замечательно», – сказала себе Скрэп, снова занимая удобное положение – голова на подушке, ноги на парапете. Если б только люди уходили, она бы не возражала против того, чтобы они приходили.

– Вы не думаете, что нашла дорогая Скрэп становится слегка, только слегка, экстравагантной? – осведомилась матушка у ее отца незадолго до последней экстравагантной выходки – бегства в Сан-Сальваторе. Уж слишком странные речи она стала в последнее время вести, странно и то, что она все время пряталась у себя и избегала общения со всеми, кроме – а вот это уже признак возраста – совсем молодых людей, почти мальчиков.

– Э… Что? Экстравагантной? Да пусть себе будет экстравагантной, если ей нравится. Женщина с такой внешностью может позволить себе делать все, что ей угодно, – таков был ответ ослепленного любовью родителя.

– Я ей не препятствую, – смиренно ответила мать, да и в самом деле – а если б препятствовала? Никакой разницы бы не было.

Миссис Фишер пожалела, что побеспокоилась о леди Каролине. Она шествовала через холл к собственной гостиной, и трость сердито стучала по каменному полу, резонируя с ее настроением. Какая глупость эти позы! Она их терпеть не могла. Нынешнее поколение, ни на что не способны, ничего из себя не представляют, зато все строят из себя умников, отрицают все очевидно великое и очевидно правильное и восхваляют все очевидно дурное, лишь бы оно было иным. Мартышки, думала взволнованная миссис Фишер. Мартышки. Мартышки. И в собственной гостиной она тоже обнаружила мартышек, по крайней мере, она их в своем нынешнем настроении таковыми сочла, поскольку миссис Арбатнот как ни в чем не бывало распивала здесь кофе, а за ее письменным столом, тем письменным столом, который она уже считала неприкосновенным, держа в руках ее ручку, ту самую ручку, которую она привезла с собой с Принс-оф-Уэйлс-террас, сидела миссис Уилкинс и что-то писала. За ее столом. В ее комнате. Ее ручкой.

– Какая очаровательная комната, – сердечно сказала миссис Арбатнот. – Мы только что ее обнаружили.

– Я пишу Меллершу, – повернувшись, столь же сердечно пояснила миссис Уилкинс, и миссис Фишер подумала, что ей совершенно наплевать, кому там она пишет, тем более что она понятия не имеет, кто такой этот Меллерш. – Он наверняка хочет узнать, – добавила, вся лучась оптимизмом, миссис Уилкинс, – что я добралась благополучно.

Глава 11

Сладостных ароматов Сан-Сальваторе уже было бы достаточно, чтобы здесь воцарилось согласие. Они проникали в гостиную благодаря цветам, которыми была усажена крепостная стена, здесь они встречались с ароматами цветов, которыми была уставлена гостиная, и миссис Уилкинс почти что видела, как они обмениваются ангельскими поцелуями. Ну кто может гневаться в этом средоточии нежности? Кто может в присутствии этой щедрой красоты оставаться жадным, эгоистичным, раздражительным в самой лондонской из лондонских манер?

Как оказалось, миссис Фишер могла.

А ведь здесь столько красоты, что ее с избытком хватит на каждого, так какой смысл пытаться запереть хоть сколько-то этой красоты в личный уголок?

И все же миссис Фишер попыталась – и отгородила красоту исключительно для собственного пользования.

Что ж, после пары дней, проведенных в невероятной атмосфере Сан-Сальваторе, она преодолеет это в себе, неизбежно преодолеет, миссис Уилкинс была в этом совершенно уверена.

Но пока миссис Фишер, и это совершенно очевидно, даже и не приступила к преодолению. Она стояла и глядела на них с Роуз с выражением, весьма похожим на злость. Злость! Невероятно. Старые, глупые, выматывающие лондонские чувства, думала миссис Уилкинс, чьи глаза видели лишь светлые лобзания, которыми была полна комната, при этом миссис Фишер они окутывали столь же щедро, как и их с Роуз.

– Вам не нравится, что мы здесь, – сказала миссис Уилкинс, вставая и в своей обычной манере сразу же говоря правду. – Почему?

– Я предполагала, вы поняли, – ответила миссис Фишер, опираясь на трость, – что это моя комната.

– Вы имеете в виду, из-за фотографий, – сказала миссис Уилкинс.

Миссис Арбатнот, удивившись и слегка покраснев, тоже встала.

– И из-за писчей бумаги, – ответила миссис Фишер. – На бумаге мой лондонский адрес. И ручка…

Она указала на ручку, которую по-прежнему держала миссис Уилкинс.

– Ах, так она ваша! Извините, – сказала миссис Уилкинс, кладя ручку на стол. И с улыбкойдобавила, что этой ручкой она только что писала весьма приятные вещи.

– Но почему, – спросила миссис Арбатнот, которая оказалась неспособной принять правила миссис Фишер без хотя бы слабого сопротивления, – мы не имеем права здесь находиться? Это гостиная.

– Здесь имеется другая, – ответила миссис Фишер. – Вы с вашей подругой не можете сидеть сразу в двух гостиных, и, поскольку у меня нет намерения беспокоить вас в вашей, не понимаю, почему вы можете беспокоить меня в моей.

– Но почему… – снова начала миссис Арбатнот.

– Это вполне естественно, – прервала ее миссис Уилкинс, потому что Роуз выглядела упрямой, а потом повернулась к миссис Фишер и с милейшей улыбкой сообщила ей, что хотя делиться с друзьями – довольно приятное занятие, она в состоянии понять, что миссис Фишер, все еще не избавившаяся от принятых на Принс-оф-Уэйлс-террас взглядов на жизнь, ничем делиться не хочет, но что она непременно через какое-то время избавится от подобных взглядов и станет чувствовать себя совершенно иначе. – Скоро вы сами захотите делиться, – как бы приободряя ее, добавила миссис Уилкинс. – Вы даже сможете попросить меня воспользоваться вашей ручкой, если увидите, что я не захватила своей.

Миссис Фишер была настолько потрясена этой речью, что чуть не вышла из себя. Чтобы эта убогая молодая особа из Хампстеда разговаривала с ней столь покровительственно, в совершенно неприличной уверенности, что она, миссис Фишер, скоро станет, видите ли, лучше! Это заявление потрясло ее так сильно, как она ни разу не была потрясена со времен, когда впервые узнала, что мистер Фишер совсем не такой, каким ей казался. Нет, миссис Уилкинс определенно надо осадить и поставить на место. Но как? В ней была какая-то невероятная невозмутимость. В данный момент, например, она улыбалась с таким видом, будто не сказала ничего неслыханно наглого, и лицо ее не было омрачено ничем. В состоянии ли она вообще понять, что ее ставят на место? Если не понимает, если она слишком толстокожая, то что тогда? Тогда ничего не остается, кроме как всячески ее избегать – за исключением тех ситуаций, когда дело касается ее собственной, миссис Фишер, гостиной.

– Я старая женщина, – сказала миссис Фишер, – и мне нужна собственная комната, из-за трости я не могу бродить где попало. А если я не могу ходить, я должна сидеть. И почему я не могу сидеть в тишине и покое, на что намекала вам еще в Лондоне? Если кто-то все время будет сюда входить, выходить, болтать, оставлять двери открытыми, то тем самым вы нарушите соглашение, по которому я должна быть в покое.

– Но у нас не было ни малейшего намерения, – начала миссис Арбатнот, и миссис Уилкинс снова ее прервала:

– Мы только рады, что эта комната делает вас счастливой. Мы просто об этом не знали, только и всего. Мы не станем сюда заходить, по крайней мере пока вы нас не пригласите. А я предполагаю, – и она приветливо глянула с высоты своего роста на миссис Фишер, – что это скоро произойдет.

И она, забрав свое письмо, взяла миссис Арбатнот за руку и повлекла ее к двери.

Но миссис Арбатнот уходить не хотела. Она, мягчайшая из женщин, была полна странным и явно нехристианским желанием остаться и бороться. Нет, конечно, не буквально, и даже не с помощью агрессивных слов. Нет, она хотела только урезонить миссис Фишер, и сделать это вежливо. Она чувствовала, что необходимо что-то сказать, что она не может позволить, чтобы к ней относились как к школьнице, чтобы ее выгоняли, как могла бы выгнать за дурное поведение директриса.

Однако миссис Уилкинс твердо направляла ее к выходу, и Роуз в очередной раз подивилась уравновешенности, мягкому и спокойному темпераменту Лотти – той, которая в Лондоне была просто комком нервов. С того момента, как они очутились в Италии, именно Лотти стала казаться старшей. Она определенно была очень счастлива, пребывала в настоящем блаженстве. Неужели счастье обладает такой защитной силой? Неужели оно делает человека таким непоколебимым и мудрым? Роуз и сама была счастлива, но все-таки не в такой степени. Совершенно очевидно, не в такой, потому что она не только хотела сразиться с миссис Фишер, но ей нужно было еще кое-что, кое-что помимо этого восхитительного места, чтобы завершить картину – ей нужен был Фредерик. Впервые в жизни она была окружена совершенной красотой, и ее единственной мечтой было показать ему эту красоту, разделить ее с ним. Ей был необходим Фредерик. Она тосковала по Фредерику. Ах, если б только, если б только Фредерик…

– Бедная старушенция, – сказала миссис Уилкинс, мягко закрывая двери, отделявшие их от одержанной миссис Фишер победы. – Даже представить невозможно – в такой день!

– Весьма грубая старушенция, – сказала миссис Арбатнот.

– Это у нее пройдет. Жаль, что мы решили посидеть в ее комнате.

– Это самая красивая комната, – сказала миссис Арбатнот. – И она не ее.

– Ох, здесь полно места, всем хватит, а она такая несчастная старуха. Да пусть забирает себе эту комнату. Какая разница?

И миссис Уилкинс сказала, что собирается сходить в деревню, поискать почтовое отделение и отправить письмо Меллершу. Роуз пойдет с ней?

– Я вот тут думала о Меллерше, – сказала миссис Уилкинс, когда они друг за дружкой спускались по узкой зигзагообразной дорожке, той самой, по которой поднимались накануне ночью.

Она шла впереди, миссис Арбатнот – и теперь это казалось совершенно естественным – следовала за ней. В Англии все обстояло наоборот: Лотти, робкая, нерешительная, молчаливая, кроме тех моментов, когда вдруг взрывалась невразумительными речами, всегда следовала за спокойной и разумной Роуз.

– Я вот тут думала о Меллерше, – повторила миссис Уилкинс, обернувшись, потому что решила, что Роуз в первый раз ее не расслышала.

– Неужели? – ответила Роуз с легким неодобрением в голосе, поскольку ее опыт общения с Меллершем не оставил приятных воспоминаний. Она обманула Меллерша, поэтому он ей не нравился. Она не осознавала, что именно в этом крылась причина ее неприязни, и полагала, что все дело в том, что он не особо отмечен божьей благодатью. И тут же упрекнула себя в высокомерии: так думать нехорошо, неправильно. Несомненно, муж Лотти куда ближе к Господу, чем она сама. И все же он ей не нравился.

– Я вела себя как настоящая стерва, – сказала миссис Уилкинс.

– Что? – переспросила миссис Арбатнот, не веря своим ушам.

– Ну, уехала, бросила его одного в этом кошмаре, а сама наслаждаюсь в раю. А он ведь сам собирался отвезти меня на Пасху в Италию, я об этом говорила?

– Нет, – коротко ответила миссис Арбатнот: она не поощряла разговоров о мужьях. Стоило Лотти начать что-то говорить о своем супруге, как она тут же меняла тему. Один муж вел к другому мужу, что в разговорах, что в жизни, а она не могла и не стала бы говорить о Фредерике. И никогда о нем не упоминала – достаточно было самого факта его наличия. О Меллерше-то говорилось, и не раз, поскольку он пытался помешать их предприятию, но миссис Арбатнот внимательно следила за тем, чтобы удерживать его в означенных пределах.

– Да, собирался, – подтвердила миссис Уилкинс. – Никогда в жизни ничего подобного не делал, и я была в ужасе. Только подумать: как раз когда я собралась сама сюда ехать!

Она приостановилась и посмотрела на Роуз.

– Да-а-а, – протянула Роуз, пытаясь придумать, что бы такое сказать.

– Теперь понимаешь, почему я назвала себя стервой? Он планировал отпуск в Италии со мной, а я планировала отпуск в Италии без него. Думаю, – произнесла она, внимательно глядя на Роуз, – у Меллерша есть все причины злиться и обижаться.

Миссис Арбатнот была поражена. Невероятная скорость, с которой буквально на глазах, час от часу, Лотти становилась все более разумной и самоотверженной, приводила ее в замешательство. Она превращалась чуть ли не в святую. Вдруг с теплотой заговорила о Меллерше – том самом Меллерше, о котором она еще сегодня утром, когда они сидели, свесив ноги в воду, говорила, что он растаял где-то там, в дымке. Но то было утром, а всего лишь после ланча Лотти уже вернула его из дымки и даже написала ему, судя по всему, довольно пространное послание. Прошло еще несколько минут, и она уже объявляет, что у него есть все причины злиться и обижаться на нее и что она вела себя – слово довольно необычное, однако выражающее истинное раскаяние – как стерва.

Роуз потрясенно смотрела на нее. Если дело пойдет такими темпами, то скоро над ней воссияет нимб, впрочем, уже воссиял – как мог бы подумать каждый, не догадывающийся, что это пробивающийся сквозь листву свет играет на ее рыжеватых волосах.

Судя по всему, в Лотти вселилось огромное желание любить и дружить – любить всех, дружить со всеми, стремление к чистой добродетели. Собственный же опыт говорил Роуз, что добродетель, то состояние, когда чувствуешь себя добродетельной, достигается не иначе как через труды и боль. Чтобы достичь этого состояния, требуется время, и на самом деле никто никогда его и не достигает, разве только на какие-то краткие мгновения. Путь к нему требует невероятной самоотдачи, и усеян этот путь сомнениями. А Лотти пронеслась по нему во весь опор. Да, она не избавилась от своей порывистости, подумала Роуз. Просто это качество приняло другое направление. И сейчас она в едином порыве превращается в святую. Может ли кто-то так стремительно обрести добродетель? И не последует ли за этим столь же стремительная реакция?

– Я бы не была в этом так уверена, – осторожно сказала Роуз, глядя сверху в сияющие глаза Лотти – спуск был крутым, и Лотти стояла значительно ниже нее.

– Но я уверена в этом, я так ему и написала.

– Да, но только сегодня утром…

– Все здесь, – прервала ее Лотти, с удовлетворением постучав по конверту.

– Что – вообще все?

– Ты имеешь в виду, по поводу объявления и моих сбережений? Нет, пока об этом я не писала. Расскажу сама, когда он приедет.

– Приедет?.. – повторила за ней Роуз.

– Я пригласила его к нам.

Роуз только и могла, что молча смотреть на нее.

– Это меньшее, что я могла сделать. К тому же – только погляди! – И Лотти взмахом руки охватила окрестности. – Не делиться всем этим – отвратительно. Да, я повела себя как стерва, когда уехала и оставила его, но ни одна стерва не может быть такой стервозной, чтобы не попытаться пригласить Меллерша приехать и тоже насладиться всем этим. Элементарная порядочность требует, чтобы он тоже получил хоть какое-то удовольствие от моих накоплений. В конце концов, он предоставлял мне кров и кормил меня все эти годы. Нельзя быть такой неблагодарной.

– И… ты полагаешь, он приедет?

– О, надеюсь, – со всей серьезностью ответила Лотти и добавила: – Бедняжечка.

Роуз почувствовала, что ей надо присесть. Это Меллерш бедняжечка? Тот самый Меллерш, который еще несколько часов назад был лишь смутным воспоминанием? На повороте дорожки стояла скамейка, и Роуз подошла к ней и села. Она хотела перевести дыхание, выиграть время. Если б у нее было время, она придумала бы, как перехватить стремительную Лотти, остановить ее, прежде чем она совершит то, о чем впоследствии может пожалеть. Меллерш в Сан-Сальваторе? Меллерш, от которого Лотти совсем недавно так рвалась сбежать?

– Я так и вижу его здесь, – объявила Лотти, словно отвечая на ее мысли.

Роуз взглянула на нее с искренним беспокойством: каждый раз, когда Лотти этим убежденным тоном заявляла: «Я так и вижу», ее видения сбывались. Следовательно, видение с мистером Уилкинсом тоже может воплотиться.

– Очень жаль, – тревожно сказала Роуз, – но я тебя не понимаю.

– И не пытайся, – ответила с улыбкой Лотти.

– Но я должна, потому что я тебя люблю.

– Дорогая моя Роуз, – Лотти наклонилась и нежно поцеловала подругу.

– У тебя все так быстро меняется, – сказала Роуз, – я за тобой не поспеваю. Я не понимаю. Так же было и с Фредер…

Она с испугом оборвала себя.

– Вся идея нашего путешествия, – продолжила она, потому что Лотти вроде и не заметила ее оговорки, – состояла в том, чтобы уехать ото всех, разве не так? Вот мы и уехали. И вот прошел всего лишь день, а ты уже пишешь тем самым людям, от которых…

Она умолкла.

– Тем самым людям, от которых мы хотели уехать, – закончила за нее Лотти. – Совершенно верно. Это кажется идиотски нелогичным. Но я так счастлива, мне так хорошо, я чувствую себя такой немыслимо цельной. Это место – о, здесь я переполнена любовью.

Она умолкла и посмотрела на подругу, словно удивляясь самой себе.

Роуз минутку помолчала, а потом спросила:

– И ты полагаешь, что это место так же подействует и на мистера Уилкинса?

Лотти рассмеялась.

– Не знаю! Но даже если не подействует, то здесь столько любви, что в ней могут утонуть пятьдесят мистеров Уилкинсов, как ты его называешь. Главное – чтобы кругом была любовь, море любви. Дома мне казалось, что важно: кто любит, сколько любит. Я, словно какая-то скупердяйка, все подсчитывала, все взвешивала. Была чудовищно одержима справедливостью. Как будто справедливость хоть чем-то отличается от мщения. Только в любви есть смысл. Дома я не любила Меллерша, если только он не любил меня в ответ, сколько он любит – столько я люблю, а если он не любит, то и я тоже, чтобы по справедливости. Ты представляешь? И в доме было так все скупо, так душно…

Роуз не знала, как на это отреагировать, она пребывала в растерянности. Среди прочих странных эффектов, которые Сан-Сальваторе произвел на Лотти, был еще один: ее стремительно меняющаяся подруга вдруг начала употреблять грубые словечки. «Стерва», «скупердяйка» – в Хампстеде такого от нее было не услышать. И вообще для Хампстеда это было чересчур. То есть и в словах Лотти вырвалась на свободу.

О, как бы ей хотелось, как бы ей хотелось, чтобы она сама могла написать мужу «Приезжай». Союз Уилкинсов, каким бы чванливым ни был Меллерш, а он казался Роуз чванливым и напыщенным, был более естественным и здоровым, чем ее брак. Лотти могла написать Меллершу и получить ответ. Она написать Фредерику не могла, потому что слишком хорошо знала: он бы не ответил. Ну, или мог бы ответить – торопливо, небрежно, самим почерком демонстрируя, как для него это неинтересно, но при этом с обязательной формальной благодарностью за письмо. А это еще хуже, чем не получить никакого ответа, потому что сам почерк и написанное им на конверте ее имя ранили ее сердце. Слишком уж напоминало это ей письма их первых совместных дней, письма, в которых он сетовал на разлуку, письма, полные любви и тоски. И увидеть так похожий на прежние конверт, открыть его и прочесть:

«Дорогая Роуз, спасибо за письмо. Рад, что ты хорошо проводишь время. Не торопись обратно. Сообщи, если тебе нужны еще деньги. Здесь все в порядке, твой Фредерик».

Нет, это было бы невыносимо.

– Вряд ли я сейчас пойду с тобой в деревню, – сказала она, поднимая на Лотти вдруг затуманившиеся глаза. – Посижу здесь, подумаю.

– Хорошо, – сказала Лотти и побежала вниз по дорожке. – Но не стоит слишком долго задумываться, – бросила она через плечо. – Поскорей напиши и пригласи его.

– Пригласить кого? – спросила пораженная Роуз.

– Твоего мужа.

Глава 12

К вечерней трапезе вышла Скрэп, и они впервые собрались за столом все вчетвером.

Она появилась минута в минуту, задрапированная в одно из нарядных вечерних платьев, которые иногда описывают как сногсшибательные. Это определенно было сногсшибательным. По крайней мере, оно сшибло миссис Уилкинс, которая не могла оторвать взгляда от сидевшей напротив обворожительной фигуры. Наряд был желтовато-розоватым, цвета морской раковины, и льнул к Скрэп так, словно тоже ее обожал.

– Какое изумительное платье! – с восторгом воскликнула миссис Уилкинс.

– Какое? Вот это старье? – осведомилась Скрэп, глянув сверху вниз на свое платье, как будто стараясь вспомнить, что именно она надела. – Ему уже сто лет, – и она сосредоточилась на своем супе.

– Должно быть, в нем прохладно, – сказала, поджав губы, миссис Фишер, поскольку платье демонстрировало слишком много Скрэп – например, руки от плеча до кончиков пальцев, да и в тех местах, где оно прикрывало ее тело, Скрэп все равно сквозь него проглядывала.

– Кому, мне? – переспросила Скрэп, на мгновенье оторвавшись от супа. – О, нет.

– Только не простудитесь, – сказала миссис Арбатнот, чувствуя, что такую красоту требуется любой ценой сохранить невредимой. – Здесь, когда заходит солнце, сразу же становится намного прохладнее.

– Мне вполне тепло, – ответила Скрэп, продолжая усердно поедать суп.

– Такое впечатление, что у вас ничего под ним не надето, – сказала миссис Фишер.

– Так и есть. Скажем так, почти ничего, – сказала Скрэп, доедая суп.

– Как неблагоразумно, – сказала миссис Фишер. – И в высшей степени неприлично.

И тут Скрэп пристально на нее посмотрела.

Миссис Фишер шла к ужину в дружеском расположении к леди Каролине. Та хотя бы не вторгалась в ее комнату, не сидела за ее столом и не писала ее ручкой. Миссис Фишер полагала, что Скрэп умеет себя вести. Но, как оказалось, и она не умеет, потому что разве допустимо вот так одеваться – то есть раздеваться – к столу? Такое поведение не только непристойно, но и крайне неразумно, поскольку эта неделикатная особа наверняка подхватит простуду и всех заразит. Миссис Фишер категорически возражала против чьих-либо простуд. Они всегда были результатом безрассудства, а потом эти люди передавали простуду ей, которая ничем этого не заслужила.

«Куриные мозги, – думала миссис Фишер, строго глядя на леди Каролину. – В голове ничего, кроме тщеславия».

– Но здесь нет мужчин, – сказала миссис Уилкинс, – следовательно, как это может быть неприличным? Вы замечали, – обратилась она к миссис Фишер, которая изо всех сил делала вид, что не слышит, – как трудно быть неприличной в отсутствие мужчин?

Миссис Фишер не ответила и даже не взглянула на нее, зато взглянула Скрэп, которая изобразила ртом то, что у других было бы сочтено усмешкой, а у нее, даже из-за вазы с настурциями, выглядело как самая прелестная из мимолетных улыбок.

А у нее очень живое лицо, у этой, подумала Скрэп, с зарождающимся интересом глядя на миссис Уилкинс. На нем, словно на пшеничном поле, постоянно играли свет и тени. Скрэп заметила, что и она, и темненькая переоделись, обе надели какие-то шелковые блузы. Да, одеть их соответствующим образом будет непросто. Естественно, они выглядели чудовищно в этих своих блузах. Как одета миссис Фишер, не имеет значения – у той выбор небольшой; то, что она носила, было по сути единственным возможным вариантом – ну, может, следовало бы еще добавить королевскую мантию да накидку из горностая… Но эти две были еще молоды и вполне привлекательны. У них определенно были интересные лица. Как изменилась бы их жизнь, если б они вместо того, чтоб себя приглушать, постарались бы приукраситься. Тут Скрэп опять почувствовала усталость, и мысли ее, пока она с отсутствующим видом грызла тост, приняли другое направление. Какой во всем этом смысл? Едва прихорошишься, как тут же набежит куча народа, и кто-нибудь обязательно захочет тебя схватить и присвоить.

– У меня был поистине замечательный день, – начала миссис Уилкинс, ее глаза сияли.

Скрэп свои глаза опустила. «Ну вот, – подумала она, – сейчас начнутся излияния».

«Как будто кому-то интересно, как у нее прошел день», – подумала миссис Фишер, также опуская взор.

Вообще-то, стоило миссис Уилкинс заговорить, как миссис Фишер тут же демонстративно опускала взор. Таким образом она подчеркивала свое неодобрение. К тому же это единственный безопасный способ что-то сделать с глазами, потому что неизвестно, что эта необузданная особа может ляпнуть через секунду. Например, то, что она только что сказала о мужчинах – обращаясь при этом к ней, миссис Фишер, – что именно она имела в виду? Лучше и не гадать, подумала миссис Фишер, и ее глаза, хоть и опущенные долу, все же подметили, как леди Каролина протянула руку к графину с кьянти и снова наполнила свой бокал.

Опять! Она уже один раз себе подливала, а ведь со стола только что убрали рыбу. Миссис Фишер заметила, что единственная, кроме нее, респектабельная особа в этой компании, миссис Арбатнот, тоже обратила на это внимание. Она верила в респектабельность и благонамеренность миссис Арбатнот. Да, она тоже сегодня вторглась в ее комнату, но ее наверняка подбила на это та, вторая. Миссис Фишер ничего не имела против миссис Арбатнот и с одобрением отметила, что та пила только воду. Как и следует. Кстати, конопатая, надо отдать ей должное, тоже пила воду, что в их возрасте совершенно уместно. Сама миссис Фишер пила вино, но умеренно: одно блюдо – один бокал. А ей, между прочим, шестьдесят пять, и в ее возрасте пара бокалов только на пользу, даже необходимы.

– А вот это, – заявила она леди Каролине, врезаясь в лепет миссис Уилкинс о прекрасном дне и указывая на бокал с вином, – вам крайне вредит.

Но леди Каролина, видимо, не расслышала, потому что, положив локоть на стол и продолжая потягивать вино, слушала, что говорит миссис Уилкинс.

И что она там говорила? Она кого-то там пригласила? Мужчину?

Миссис Фишер не могла поверить своим ушам. Определенно мужчину, потому что та называла приглашенного «он».

И вдруг впервые – но здесь дело не терпело отлагательств – миссис Фишер обратилась непосредственно к миссис Уилкинс. Ей уже шестьдесят пять, и не особенно важно, с какими женщинами ей придется провести бок о бок целый месяц, но если женщины будут связаны с мужчинами – это совсем другое дело. Не собирается она таскать каштаны из огня. Она приехала сюда не для того, чтобы служить прикрытием для сомнительных делишек, для поведения, в ее времена называвшегося непристойным. Во время их встречи в Лондоне речи ни о каких мужчинах не было; а если бы было, она бы, разумеется, никуда не поехала.

– Как его зовут? – грозно спросила миссис Фишер.

Миссис Уилкинс с легким недоумением на лице ответила:

– Уилкинс.

– Уилкинс?

– Ну да.

– Но ведь это вас так зовут?

– И его.

– Родственник?

– Не кровный.

– Свояк?

– Муж.

Миссис Фишер снова опустила глаза. Она положительно не могла разговаривать с этой миссис Уилкинс. Она так произнесла «муж», как будто у нее было много мужей! Почему бы не сказать просто – «мой муж»? К тому же миссис Фишер, по причинам, сокрытым от нее самой, решила, что эти молодые особы из Хампстеда были вдовами. Военными вдовами. Во время их первого разговора они ни разу о мужьях не упомянули, и она, совершенно естественно, решила, будто их не существует. И если муж не родственник, то кто он тогда? «Не кровный». Что за манера! Муж – главный из родственников. Она прекрасно помнила, как Рескин – а, нет, это не Рескин сказал, это в Библии сказано, что оставит человек отца и мать своих и прилепится к жене своей; а это означает, что в браке они становятся больше, чем кровными родственниками. И если отец и мать мужа становятся ничем по сравнению с женой, то отец и мать жены по сравнению с ее мужем становятся для нее еще меньше, чем ничем. У нее самой не получилось оставить отца и мать своих, чтобы прилепиться к мистеру Фишеру, потому что к тому моменту, когда она выходила за него замуж, их обоих уже не было в живых, иначе она бы их обязательно оставила. Это же надо, «не кровный»! Какая глупость.

Ужин был хорош. Все было таким приятно сочным. Костанца решила в первую неделю использовать столько сливок и яиц, сколько считала нужным, а уж потом, в конце недели, посмотреть, как они отнесутся к выставленным счетам. Ее опыт общения с англичанами подсказывал, что по поводу счетов они обычно помалкивают. Они вообще скупятся на слова. И к тому же легковерны. И потом, кого здесь считать хозяйкой? В отсутствие ясности Костанца решила считать хозяйкой себя. Так что она сама решила, что подавать на ужин, и ужин был весьма хорош.

Но эти четверо были настолько увлечены разговором, что ели и вряд ли замечали, насколько хороша еда. Даже миссис Фишер, особа придирчивая, и та не обращала внимания, насколько великолепно все приготовлено, что показывало, до какой степени она, должно быть, встревожена.

О да, она была встревожена. И все из-за этой миссис Уилкинс. Такая могла встревожить кого угодно, и к тому же ее явно поощряла леди Каролина, на которую, вне всяких сомнений, влияло кьянти.

Миссис Фишер была рада отсутствию мужчин, потому что леди Каролина определенно превратила бы их в дураков. Она была как раз из тех молодых женщин, которые сшибали их с ног; особенно, как готова была признать миссис Фишер, вот в такие моменты. Возможно, это кьянти подчеркнуло ее прелести, но в данный момент она была просто невероятно привлекательна, а если миссис Фишер чего и не выносила больше всего, так это когда разумные, интеллигентные мужчины, минуту назад серьезно и интересно рассуждавшие о важных материях, превращались в болванов с идиотскими улыбками – а она не раз такое наблюдала – только потому, что в комнату входила какая-нибудь красотка с куриными мозгами. Даже мистер Гладстон [14], этот великий государственный муж, чья рука – и этого она никогда не забудет – как-то раз торжественно опустилась на ее детскую головку, даже он, чувствовала миссис Фишер, при виде леди Каролины потерял бы всякий здравый смысл и принялся бы по-дурацки острить.

– Видите ли, – сказала миссис Уилкинс – нелепейшая фразочка, с которой она обычно начинала все свои реплики; каждый раз миссис Фишер хотелось сказать: «Простите, но я не вижу, я слышу», но какой смысл? – Видите ли, – миссис Уилкинс перегнулась через стол к леди Каролине, – мы еще в Лондоне говорили о том, что каждый может, если захочет, пригласить по одному гостю, разве не так? Вот я и пригласила своего гостя.

– Ничего подобного не помню, – сказала миссис Фишер, уткнувшись в свою тарелку.

– О нет, мы говорили – разве не так, Роуз?

– Да, я помню, – сказала леди Каролина. – Просто мне не верилось, что кто-то кого-то захочет пригласить. Вся идея состояла в том, чтобы уехать от друзей.

– И от мужей.

Снова это неприличное множественное число. Как вообще все это неприлично, подумала миссис Фигшер. Такие намеки. Вот и миссис Арбатнот наверняка так подумала, вон как покраснела.

– И от семейных привязанностей, – сказала леди Каролина – или это кьянти говорило? Определенно кьянти.

– И от жажды семейных привязанностей, – сказала миссис Уилкинс. Понятно теперь, что у нее за жизнь дома и каков ее истинный характер.

– Ну это не так уж и плохо, – сказала леди Каролина. – Я бы на этом остановилась. Так появляется пространство для себя.

– О, нет, нет, это ужасно! – вскричала миссис Уилкинс. – Быть самой по себе – все равно что остаться без одежды.

– Но мне это нравится, – сказала леди Каролина.

– Позвольте… – сказала миссис Фишер.

– Это дивное ощущение – сбросить с себя все, – сказала леди Каролина, адресуясь исключительно к миссис Уилкинс и не обращая на двух других дам никакого внимания.

– О, а каково это – стоять на пронизывающем ветру без ничего и знать, что ничего никогда на тебе и не будет, и замерзать, замерзать, пока не умрешь от холода? Вот что это такое – жить с тем, кто тебя не любит.

Так откровенничать, подумала миссис Фишер… А уж для миссис Уилкинс, которая пила только воду, вообще никаких оправданий нет. Миссис Арбатнот, судя по всему, разделяла негодование миссис Фишер; она нервно теребила то приборы, то салфетку.

– Разве он вас не любит? – спросила леди Каролина, столь же постыдно невоздержанная на язык, как и миссис Уилкинс.

– Меллерш? Во всяком случае, никак этого не показывает.

– Восхитительно, – пробормотала леди Каролина.

– Позвольте… – сказала миссис Фишер.

– Нет, не думаю, что это восхитительно. Я была в отчаянии. И сейчас, приехав сюда, я понимаю, насколько плохо мне было. Я была такой жалкой! И Меллерш…

– Вы имеете в виду, что он не стоит всех этих переживаний?

– Позвольте… – сказала миссис Фишер.

– Нет, я совсем не это имела в виду. Просто мне вдруг стало очень хорошо.

Леди Каролина, медленно крутя в пальцах ножку бокала, внимательно изучала сияющее восторгом лицо напротив.

– И теперь, когда мне так хорошо, я просто не могу наслаждаться всем этим в одиночку. Я не могу быть счастлива, не допуская его сюда, не поделившись с ним. Теперь я понимаю, что именно чувствовала Блаженная дева [15].

– А кто такая Блаженная дева? – спросила Скрэп.

– Позвольте… – сказала миссис Фишер, на этот раз так выразительно, что леди Каролина к ней повернулась.

– Я должна знать? – спросила она. – Но я из естественной истории ничего не знаю. Это звучит как название птицы.

– Это стихотворение, – произнесла миссис Фишер с необыкновенной холодностью.

– О, – сказала Скрэп.

– Я дам вам почитать, – сказала миссис Уилкинс, сморщившись от еле сдерживаемого смеха.

– Не надо, – сказала Скрэп.

– А его автор, – добавила миссис Фишер ледяным тоном, – частенько сиживал за столом моего отца, хотя и не все его так уж охотно принимали.

– Какая скука для вас, – сказала Скрэп. – Моя матушка тоже все время это делает – приглашает писателей. Терпеть их не могу. Ничего бы не имела против, если б они вообще никаких книг не писали. Так вернемся к Меллершу, – обратилась она к миссис Уилкинс.

– Позвольте… – сказала миссис Фишер.

– И еще все эти пустые постели, – сказала миссис Уилкинс.

– Какие пустые постели? – спросила Скрэп.

– Те, которые в доме. В каждой из них должно быть по счастливому человеку. В доме восемь кроватей, а заняты только четыре. Это ужасно, ужасно, что мы такие жадные и захватили все только для себя. Я хочу, чтобы Роуз тоже попросила своего мужа приехать. У вас с миссис Фишер мужей нет, но почему бы вам не пригласить друзей чудесно провести с вами время?

Роуз закусила губу. Она то краснела, то бледнела. Ну почему, почему Лотти не замолчит? Это замечательно – вот так внезапно стать святой, воспылать ко всем любовью, но почему надо при этом быть такой бестактной? Роуз казалось, что она пляшет на всех ее больных местах. О, если б только Лотти замолчала…

А миссис Фишер, с еще большей холодностью, чем в ответ на слова Скрэп о «Блаженной деве», сказала:

– В этом доме только одна свободная спальня.

– Только одна? – удивилась миссис Уилкинс. – А кто же занял остальные?

– Мы заняли, – сказала миссис Фишер.

– Но не может быть, чтобы мы заняли все спальни! Их по меньшей мере шесть, две остаются, а нам сказали, что здесь восемь спальных мест, не так ли Роуз?

– Да, здесь шесть спален, – ответила миссис Фишер, которая по прибытии вместе с леди Каролиной тщательно осмотрела весь дом, чтобы выбрать для себя самые удобные комнаты, и знала, что спален оставалось две, и обе очень маленькие – в одной спала Франческа в компании стула и комода, вторая, столь же скудно обставленная, пустовала.

Миссис Уилкинс и миссис Арбатнот в свою очередь дом едва оглядели, проведя прочти весь день на воздухе и предаваясь восторгам, а во время переговоров с владельцем Сан-Сальваторе по невнимательности решили, что восемь спальных мест – то же, что восемь спален, а оказалось, нет. Здесь действительно было восемь спальных мест, но четыре из них – в комнатах миссис Уилкинс и миссис Арбатнот.

– Спален шесть, – повторила миссис Фишер. – Мы занимаем четыре, Франческа пятую, одна стоит пустая.

– Вот и получается, – сказала Скрэп, – что даже если бы мы пожелали проявить доброту, мы не сможем. Разве это не удача?

– Значит, осталась комната только для одного человека? – спросила миссис Уилкинс, обводя всех троих глазами.

– Да, и вы его уже пригласили, – ответила Скрэп.

Миссис Уилкинс была ошарашена. История с постелями оказалась полной неожиданностью. Приглашая Меллерша, она предполагала, что поселит его в одной из четырех свободных, как она думала, спален. Когда полно места и хватает слуг, нет никакой причины тесниться в одной спальне, как приходилось в Лондоне, где дом у них был маленький, а слуг всего двое. Любовь, даже вселенская, такая любовь, которая захлестнула ее здесь, не должна подвергаться испытаниям. Для успешного супружеского сна требуется терпение и самоотречение. А также благожелательность и стойкая вера. Она была уверена, что относилась бы к Меллершу с гораздо большей любовью, а он не вздорничал бы так часто, если б они не были заперты вместе по ночам, а встречались бы по утрам, как добрые друзья, между которыми не пролегли разногласия по поводу открытого или закрытого окна или очередности умывания, если б они с большим трудом не подавляли жалобы на мелкие несправедливости. Она понимала, что ее счастье и способность дружить со всеми – это результат ее новой внезапной свободы и покоя. Но останется ли с ней это чувство после первой же ночи, проведенной взаперти с Меллершем? Будет ли она утром так же преисполнена любовью и добротой к нему, как полна ими сейчас? В конце концов она не так долго пробыла в раю. Что если она к приезду Меллерша еще не успеет укрепиться в райской благожелательности? Только сегодня утром она, проснувшись, наслаждалась невероятным счастьем пребывания в одиночестве, удовольствием устроиться в постели именно так, как она любит!

Франческе пришлось потормошить ее – она задумалась так глубоко, что даже не заметила, как подали пудинг.

«Если я поселю Меллерша в своей комнате, – думала миссис Уилкинс, рассеянно накладывая себе десерт, – я рискую утратить все те чувства, которые сейчас к нему испытываю. С другой стороны, если я поселю его в свободной комнате, я не дам миссис Фишер и леди Каролине пригласить своих гостей. Правда, в данный момент не похоже, чтобы они испытывали такое желание, но ведь наверняка, побыв здесь еще несколько дней, либо одна, либо другая возжаждут кого-то осчастливить, а из-за Меллерша не смогут этого сделать».

– Это проблема, – произнесла она, нахмурившись.

– Что именно? – спросила Скрэп.

– Куда поселить Меллерша.

Скрэп удивилась:

– Но разве одной комнаты для него недостаточно?

– О да, достаточно. Но тогда не останется ни одной комнаты для кого-то, кого захотели бы пригласить вы.

– Я точно не захочу, – сказала Скрэп.

– Или вы, – миссис Уилкинс посмотрела на миссис Фишер. – Роуз, конечно, не в счет. Уверена, она будет только счастлива разделить комнату со своим мужем. Это на ней прямо написано.

– Позвольте… – сказала миссис Фишер.

– Позволить что? – с надеждой повернулась к ней миссис Уилкинс, полагая, что на этот раз слово служит вступлением к какому-то ценному предложению.

Но никаким вступлением оно не было. Оно было само по себе. И от него, как и прежде, веяло холодом.

Однако миссис Фишер приняла вызов и приспособила его к фразе:

– Позвольте, правильно ли я понимаю, что вы собрались зарезервировать вторую комнату исключительно для пользования вашей семьей?

– Он не моя семья, – ответила миссис Уилкинс. – Он мой муж. Видите ли…

На этот раз миссис Фишер не смогла сдержаться – ну до чего невыносимая манера!

– Ничего я не вижу, а только слышу, и то поневоле!

Но миссис Уилкинс, совершенно, как миссис Фишер и опасалась, невосприимчивая к отповедям, немедленно повторила свое нелепое вступление и пустилась в длинное и чрезмерно неделикатное рассуждение о том, где лучше спать этому человеку по имени Меллерш.

Меллерш! Миссис Фишер, помнившая Томасов, и Джонов, и Альфредов, и Робертов былых дней – простые имена, ставшие прославленными, – подумала, что это чистой воды нелепость, быть крещеным Меллершем; ну еще бы, он же женился на миссис Уилкинс, а это тоже кое о чем свидетельствует. И вообще, о чем тут рассуждать? Она, будто предвидя его приезд, лично позаботилась о том, чтобы в комнате миссис Уилкинс находилась вторая кровать. Есть вещи, которые не обсуждаются, а просто делаются. Многое из связанного с мужьями не обсуждается, и втягивать всех собравшихся за ужином в дискуссию на тему, где одному из них спать – верх неприличия. Как и где мужья спят, должно быть известно исключительно их женам. Иногда им это неизвестно, и тогда в браке случаются неприятности, но и их не обсуждают из соображений приличий. По крайней мере, так было в ее времена. А выслушивать, стоит или не стоит мистеру Уилкинсу спать вместе с миссис Уилкинс, и почему стоит или не стоит, как неинтересно, так и неделикатно.

Она смогла бы вернуть разговор в рамки приличия, если бы не леди Каролина. Леди Каролина поощряла миссис Уилкинс и вовлекалась в дискуссии столь же несдержанные, как и сама миссис Уилкинс. Несомненно, ее на это подталкивало кьянти, но разве это оправдание. И, что примечательно, леди Каролина была целиком за то, чтобы отдать единственную свободную комнату миссис Уилкинс. Она принимала это как должное. Все другие варианты были, на ее взгляд, невозможными, она так и сказала: варварскими. Миссис Фишер так и подмывало спросить леди Каролину: разве она никогда не читала Библию? Там ясно сказано: двое станут одной плотью. Следовательно, одна спальня. Но миссис Фишер промолчала. Она ни за что не стала бы ссылаться на такие тексты в присутствии незамужней.

Оставался один способ поставить миссис Уилкинс на место и спасти ситуацию: объявить, что она сама намеревалась пригласить подругу. Она имеет на это полное право – они все это подтвердили. Помимо того, что это неприлично, это просто чудовищно, что миссис Уилкинс вознамерилась монополизировать единственную свободную спальню, в то время как в ее спальне имеется все необходимое для ее мужа. Может, она действительно кого-нибудь пригласит – ну, не пригласит, предложит приехать. Например, Кейт Ламли. Кейт вполне может позволить себе оплатить свою долю, к тому же она одного с ней возраста и знает большинство из тех, кого знает или знавала она сама. Кейт, конечно, не была в центре событий, ее приглашали только на большие приемы, а не на приемы в узком кругу, так что она всегда была где-то с краю. Есть люди, которые всегда остаются с краю, и Кейт из таких. Однако часто такие люди оказываются вполне приятными, даже приятнее других, поскольку способны на благодарность.

Действительно стоит подумать о Кейт. Бедняжка никогда не была замужем; трудно ожидать, что все могут побывать замужем; но она была вполне комфортабельно устроена – не то чтобы очень, но в достаточной степени для того, чтобы оплатить свои расходы и быть благодарной. Да, Кейт – это решение. Если она приедет, то миссис Фишер одним махом укажет Уилкинсам на их место и предотвратит попытки миссис Уилкинс захватить больше одной комнаты. К тому же миссис Фишер избавится от одиночества – духовного одиночества. Она нуждалась в физическом одиночестве между трапезами, но ей совсем не нравилось одиночество души. В то время как последнее вполне вероятно в обществе этих молодых женщин с совершенно чуждыми ей мыслями и интересами. Даже миссис Арбатнот, судя по ее дружбе с миссис Уилкинс, было свойственно инакомыслие. В Кейт она обретет поддержку. И Кейт не станет вторгаться в ее гостиную, ибо она дама кроткая и сговорчивая, а во время трапез будет рядом и окажет миссис Фишер необходимую поддержку.

В тот момент миссис Фишер ничего не сказала, но потом, когда они все собрались в большой гостиной вокруг дровяного камина – миссис Фишер обнаружила, что в ее гостиной камина нет, и поскольку вечера еще оставались прохладными, была вынуждена проводить их вместе со всеми – потом, когда Франческа подала всем кофе, а леди Каролина принялась отравлять воздух сигаретой, миссис Уилкинс, довольная, с явным облегчением заявила:

– Что ж, если никому эта комната не нужна и ее не будут никак использовать, я буду очень рада, если Меллерш сможет там разместиться.

– Конечно, там он и должен быть, – сказала леди Каролина.

И тут заговорила миссис Фишер.

– У меня есть подруга, – произнесла она своим низким голосом, и все остальные вдруг умолкли.

– Кейт Ламли, – сказала миссис Фишер.

Все молчали.

– Может быть, – обратилась миссис Фишер к леди Каролине, – вы с ней знакомы?

Нет, леди Каролина не знала Кейт Ламли, и миссис Фишер, не удосужившись спросить о том же остальных, потому что откуда им знать Кейт Ламли, продолжила:

– Я хочу пригласить ее ко мне присоединиться.

Полная тишина.

Затем Скрэп, повернувшись к миссис Уилкинс, сказала:

– Тогда это решает вопрос с Меллершем.

– Это решает вопрос миссис Уилкинс, – заявила миссис Фишер, – хотя я не понимаю, как такой вопрос вообще мог возникнуть, потому что это единственно правильное решение.

– Боюсь, вы вряд ли таким решением довольны, – сказала леди Каролина, вновь обращаясь прямо к миссис Уилкинс, и добавила: – Разве только он все-таки не сможет приехать.

Но миссис Уилкинс, нахмурив брови – наверное, она все же недостаточно прочно закрепилась в раю, – только и смогла, что произнести с тревогой:

– Я вижу его здесь.

Глава 13

Дни текли в солнечном мареве, ровные, без событий – хотя только казалось, что без событий, – и слуги, наблюдая за четырьмя дамами, пришли к выводу, что в них крайне мало живости.

Слугам Сан-Сальваторе казался сонным царством. Никто не приходил к чаю, сами дамы ни к кому не ходили на чай. Другие весенние постояльцы были куда деятельнее. Все куда-то ходили, чем-то занимались, нанимали лодку, устраивались экскурсии, пролетка Беппо не стояла без дела, приезжали гости из Медзаго и оставались на целый день, дом звенел от разговоров, иногда даже пили шампанское. Жизнь кипела, жизнь была занимательной. А это? Это что такое? Слугам даже не делали выговоров. Они были предоставлены самим себе. Они зевали от скуки.

Смущало также и полное отсутствие джентльменов. Как джентльмены могли оставаться в стороне от таких красавиц? Потому что, если не брать в расчет старую даму, три молодых представляли собою именно то, чего всегда ищут и жаждут джентльмены.

А еще слуг вводило в недоумение явное желание дам проводить как можно больше времени по отдельности, каждая сама по себе. В результате в доме царила мертвая тишина, нарушаемая лишь во время трапез. Здесь было пусто и тихо, как зимой, никаких признаков жизни. Пожилая дама сидела одна в своей комнате; темноглазая бесцельно бродила среди скал, где ее иногда встречал, занимаясь своими обязанностями, Доменико; самая красивая, светловолосая, лежала в своем кресле в верхнем саду, и тоже в одиночестве; а та светловолосая, которая менее первой, но все равно красивая, в одиночку часами пропадала в горах, и каждое утро солнце вставало, медленно проплывало над домом, вечером опускалось в море, и ничего не происходило.

Слуги зевали.

Но все четверо – и та, которая сидела (миссис Фишер), и та, которая лежала (леди Каролина), и та, которая бродила (миссис Арбатнот), и та, которая скрывалась в горах (миссис Уилкинс) – пребывали в спячке только телами. Их умы активно работали. Они были необыкновенно заняты даже по ночам, и сны – ясные, легкие, быстрые – отличались от тяжелых снов, к которым дамы привыкли дома. Было что-то такое в атмосфере Сан-Сальваторе, что заставляло их разум, в отличие от разума местных, быть все время в действии. Местные, какая быкрасота их ни окружала, какой бы роскошной ни была смена времен года, сохраняли иммунитет к любым мыслям, отличающимися от привычных. Они всю жизнь, год за годом, были свидетелями потрясающего спектакля, который апрель устраивал в этих садах, и уже ничего не замечали. Они были так же слепы к этому зрелищу, так же не осознавали его, как сладко спавший на солнышке пес Доменико.

Но приезжие не могли быть слепы – слишком захватывающим было представление, особенно после сырого и мрачного лондонского марта. Какой невероятный контраст – вдруг перенестись сюда, где воздух так прозрачен, что его не хочется выдыхать, а свет такой золотой, что даже самые обычные вещи преображаются; перенестись в это ласковое тепло, в эти окутывающие ароматы, в декорации старинного замка на фоне далеких гор Перуджи. Даже леди Каролина, всю свою жизнь окруженная красотой, везде побывавшая и все повидавшая, ощущала нечто для себя необычное. В этом году весна была особенно чудесной, а апрель в Сан-Сальваторе из всех месяцев в году был лучшим, если, конечно, везло с погодой. Май опалял и иссушивал, март был беспокойным – даже при ясном солнце могло быть холодно, но апрель – апрель был мягок, словно божье благословение, он был так прекрасен, что невозможно было не ощущать волнения и трепета.

Как мы уже заметили, миссис Уилкинс отреагировала на апрель мгновенно. Она, если можно так выразиться, сбросила все одежды, издала восторженный крик и, не колеблясь, с головой нырнула в его великолепие.

Миссис Арбатнот также испытывала трепет и волнение, но другого рода. Это были странные ощущения – позже мы их опишем.

Миссис Фишер в силу возраста обладала более плотной оболочкой, а потому была устойчивее, но и у нее возникли странные ощущения, которые также будут описаны в свое время.

Леди Каролина, достаточно хорошо знакомая с прекрасными домами и погодными условиями, чтобы не впадать в изумление, однако же отреагировала на здешний климат почти столь же быстро, как миссис Уилкинс. Это место повлияло на нее почти мгновенно, и одно из последствий этого влияния она прекрасно понимала: уже с самого первого вечера она ощутила потребность в размышлениях, это место пробудило в ней что-то любопытное вроде сознательности. И то, на чем настаивала эта сознательность, то, на что призывала обратить внимание, испугало леди Каролину: ей не нравились приходящие на ум слова, но избавиться от них не было возможности – слова о том, что ее жизнь не что иное, как мишура.

Она должна была обдумать это.

Наутро после их первого совместного ужина она проснулась с сожалением о том, что накануне была столь разговорчива с миссис Уилкинс. Она не понимала, что ее на это толкнуло. Конечно же, теперь миссис Уилкинс захочет ее присвоить, захочет стать неразлучной, и мысль о том, что предстоящие четыре недели будут омрачены подобными попытками, испортила ей настроение. Нет никаких сомнений, что полная энтузиазма миссис Уилкинс устроит на нее засаду в верхнем саду и, стоит ей выйти, примется приветствовать ее с утренней живостью. Боже, как же она ненавидела эти радостные утренние приветствия, да, честно говоря, вообще всякие приветствия. Ей определенно не следовало накануне поощрять миссис Уилкинс. Это была фатальная ошибка. Конечно, просто так сидеть и вообще не отвечать миссис Уилкинс было бы нехорошо, но активно поддерживать разговор – это настоящее самоубийство. Что, ради всего святого, заставило ее так поступить? И вот теперь придется тратить драгоценное время, драгоценное, чудесное время не на раздумья и не на то, чтобы разобраться с собой, а на то, чтобы отделаться от миссис Уилкинс.

Одевшись, она с огромными предосторожностями, на цыпочках, стараясь, чтобы под ней не зашуршал ни один камешек, прокралась в свой уголок. Но садик был пуст. Ни от кого отделываться не потребовалось. Она была полностью предоставлена самой себе – не было видно ни миссис Уилкинс, ни кого-либо еще, за исключением Доменико, давно занятого своими делами – он снова поливал цветы, и снова в основном те, что поближе к ней. И когда после долгих периодов обдумывания мыслей, которые ускользали, едва приходя в голову, и она, устав от погони за ними, засыпала, а затем вновь возвращалась к размышлениям, она ощутила голод, то посмотрела на часики и увидела, что уже три часа дня, а никто даже не побеспокоился позвать ее на ланч. Вот и получается, не могла не отметить Скрэп, что если от кого и отделались, так это от нее самой.

Но как это восхитительно и как ново. Вот теперь она действительно может думать, никем не прерываемая. Как прекрасно, когда о тебе забывают!

Есть, однако, хотелось. Миссис Уилкинс, учитывая чрезмерное вчерашнее дружелюбие, могла хотя бы сообщить ей, что ланч подан. А она действительно была чересчур дружелюбна – по поводу того, где пристроить на ночлег Меллерша, ратовала за то, чтобы отдать ему свободную комнату, и вообще. Обычно Скрэп не интересовалась всяким обустройством – по правде говоря, она никогда им не интересовалась – так что могла по праву сказать, что ради миссис Уилкинс буквально прыгнула выше головы. А миссис Уилкинс даже не побеспокоилась, будет ли она обедать.

К счастью, хотя она и испытывала голод, она не возражала против того, чтобы пропустить еду. Жизнь полна трапез. Они отнимают массу времени, а миссис Фишер, увы, кажется, из тех, кто предпочитает затяжные трапезы. Она уже дважды ужинала с миссис Фишер, и каждый раз приходилось мучительно высиживать за столом, пока та медленно раскалывала бесчисленные орехи и потягивала вино такими маленькими глоточками, что, казалось, оно никогда не закончится. Наверное, неплохо было бы взять за обычай пропускать ланч, чай просить подавать сюда, и поскольку завтракала она у себя в комнате, то лишь один раз в день ей придется торчать в столовой и терпеть орехи.

Скрэп поудобнее зарылась затылком в подушки, скрестила ноги на парапете и вознамерилась думать дальше. Она сказала себе то же, что время от времени повторяла все утро: теперь я собираюсь думать. Но поскольку она никогда в жизни ничего не обдумывала, это было непросто. Удивительно, как трудно удержать на чем-то внимание, как странно разбегаются мысли. Решив в качестве разминки перед размышлениями о будущем обозреть прошлое, начав с поисков оправдания такого неприятного слова, как «мишура» – еще одной вещи, о которой она прежде совсем не задумывалась, – она почему-то переключилась на мистера Уилкинса.

Что ж, думать о мистере Уилкинсе было легко, хотя и не очень приятно. Насчет него у нее было нехорошее предчувствие. Мало того, что мужчина для их компании мог оказаться утомительным бременем, а, судя по тому, что она уже поняла, мистер Уилкинс непременно им окажется, так она еще и боялась – и страхи ее были рождены до ужасабогатым и неразнообразным опытом – что он начнет увиваться вокруг нее.

Такая вероятность, очевидно, не приходила миссис Уилкинс в голову, и она не собиралась ей на это намекать, нет уж, это слишком все осложнит. Оставалось надеяться, что мистер Уилкинс окажется чудесным исключением из чудовищного правила. Если так, то она будет до такой степени ему признательна, что может даже испытать к нему симпатию.

И все же предчувствия у нее были нехорошие. Что если он все-таки станет возле нее крутиться, и ей придется расставаться с ее прелестным верхним садом, и что, если из-за этого свет покинет забавное трепетное лицо миссис Уилкинс? Скрэп почувствовала, насколько сильно не хочет, чтобы такое случилось с лицом миссис Уилкинс, потому что еще никогда в своей жизни не встречала ни одной жены, вообще ни одной, которая была бы способна понять, что ей совершенно не нужен собственный муж. Нет, жены, которым не были нужны их мужья, встречались часто, однако это не мешало им впадать в негодование при мысли, что они могут понадобиться кому-то еще, а когда они видели, как ненужные мужья увиваются вокруг Скрэп, то предполагать, что они понадобились именно ей! Только подумать, что она мечтает их заполучить! От одной мысли, от одного воспоминания о подобных ситуациях на нее накатила такая тоска и усталость, что она снова уснула.

Проснувшись, она продолжила размышлять о мистере Уилкинсе.

Если мистер Уилкинс не окажется исключением, думала Скрэп, и поведет себя, как все остальные, поймет ли миссис Уилкинс, в чем проблема, или это просто испортит ей отдых? Она казалась сообразительной, но не утратит ли сообразительности в такой ситуации? Она казалась понимающей и способной заглянуть в чужую душу, но способна ли она заглянуть в душу мистера Уилкинса и понять его?

Опытная Скрэп была полна сомнений. Она переменила положение ног, она поправила подушки. Наверное, следует попытаться в оставшиеся до его приезда дни объяснить миссис Уилкинс – естественно, в общих чертах, намеками – ее отношение к этим вещам. Она может также подробно растолковать ей свою особенную неприязнь к чьим бы то ни было мужьям и причину своего отчаянного желания хотя бы на месяц остаться в одиночестве.

Но и на этот счет у Скрэп имелись сомнения. Подобный разговор предполагает определенную фамильярность, более тесную дружбу с миссис Уилкинс, но если она все-таки с ней подружится – что грозит перерасти в избыточную привязанность со стороны миссис Уилкинс – и при этом мистер Уилкинс проявит смекалку, ведь люди могут быть весьма изобретательны, если им чего-то очень хочется, – и после всего все-таки станет крутиться в верхнем саду, миссис Уилкинс может легко поверить, что ею воспользовались, и заподозрит ее, Скрэп, в вероломстве. В вероломстве! И все из-за мистера Уилкинса! Поистине жены – безнадежные существа.

В половине пятого из-за кустов волчьей ягоды послышался звон блюдец. Неужели ей послали чай?

Но нет: звон не подбирался ближе, остановившись возле дома. Чай подали в саду, в ее саду! Скрэп подумала, что, если уж ее потревожили, то могли бы и пригласить к столу. Ведь все знают, что она здесь.

Может, кто-то из них принесет ей чаю в ее уголок?

Однако никто ничего не принес.

Что ж, она слишком проголодалась, чтобы не присоединиться сейчас к остальным, но на будущее отдаст Франческе четкие распоряжения.

Она встала и с медленной грацией, которая входила в список ее многочисленных привлекательных черт, направилась на звуки чаепития. Она не только проголодалась, но хотела снова поговорить с миссис Уилкинс. Миссис Уилкинс не пыталась ее присвоить, она на весь день оставила ее в покое, несмотря на то, как они сблизились накануне. Конечно, она была оригиналкой и вышла к ужину в шелковой блузе, но по крайней мере и не пыталась ее, леди Каролину, монополизировать. Это уже что-то значило. Скрэп приблизилась к чайному столику, высматривая миссис Уилкинс, но увидела только миссис Фишер и миссис Арбатнот.

Миссис Фишер разливала чай, миссис Арбатнот предлагала миссис Фишер макаруны. Каждый раз, когда миссис Фишер что-то протягивала миссис Арбатнот – чашку, молоко, сахар – миссис Арбатнот протягивала ей в ответ макаруны, причем делала это со странным усердием, чуть ли не с упрямством. Это что, такая игра? Скрэп уселась и взяла один макарун.

– А где миссис Уилкинс? – осведомилась Скрэп.

Они не знали. По крайней мере миссис Арбатнот сказала, что не знает, а миссис Фишер, услышав это имя, изобразила крайнюю незаинтересованность.

Оказалось, миссис Уилкинс никто не видел с самого завтрака. Миссис Арбатнот предположила, что она, вероятно, отправилась на пикник. Скрэп почувствовала, что скучает по ней. Она ела гигантские макаруны, самые вкусные и большие из когда-либо ей встречавшихся, в полнейшем молчании. Чай без миссис Уилкинс был скучным, к тому же миссис Арбатнот взялась по-матерински ее опекать, что было ужасно: все пыталась устроить ее поудобнее, уговаривала съесть что-нибудь – это ее-то, которая уже столь неприкрыто, и даже чрезмерно, ела, – что Скрэп снова задумалась о своей изнурительной жизни. Ну почему ее не могут оставить в покое? Она вполне способна есть все, что ей хочется, безо всякого понукания. Она пыталась остудить рвение миссис Арбатнот, будучи с ней резка. Бесполезно. Резкости никто не заметил. Она оставалась, как и прочие злобные чувства Скрэп, скрытой за непроницаемой вуалью ее обаяния.

Миссис Фишер сидела неподвижно, не обращая внимания ни на одну из них. У нее был крайне непонятный день, и она слегка беспокоилась. Весь день она провела в одиночестве, поскольку на ланч никто из трех остальных не явился и даже не побеспокоился предупредить ее, что не появится, а миссис Арбатнот, как-то так, вроде бы случайно, вышедшая к чаю, вела себя весьма странно, пока не пришла леди Каролина и не переключила на себя ее внимание.

Миссис Фишер была готова не испытывать неприязни к миссис Арбатнот, чей прямой пробор и мягкое выражение лица казались весьма приличными и женственными, но у нее определенно имелись привычки, которые любить было трудно. Например, неожиданной оказалась ее привычка эхом откликаться на любое предложение еды и питья, тут же делая встречное предложение. Вопрос «Не хотите ли еще чаю?» был из тех, на которые следовало отвечать простыми «да» или «нет», однако миссис Арбатнот упорствовала в трюке, который уже продемонстрировала за завтраком днем ранее: к «да» или «нет» она непременно добавляла: «А вы?» Сегодня утром за завтраком она повторила этот трюк, и вот теперь, снова, за чаем – а ведь на обеих этих трапезах миссис Фишер сидела во главе стола, и сама наполняла чашки.

Но не это беспокоило ее – это было так, между прочим. Беспокоило ее то, что сегодня она не была способна хоть на чем-нибудь сосредоточиться, ни на каком деле, она все время блуждала между своей гостиной и своей крепостной стеной. День проходил совершенно без толку, а она терпеть не могла бессмысленно тратить время. Она пыталась читать, она пыталась написать Кейт Ламли, но нет – прочтет несколько слов, напишет несколько строк, и снова отправляется на стену и смотрит на море.

То, что письмо Кейт Ламли она так и не написала, не суть важно. Времени еще достаточно. Пусть остальные думают, что ее приезд обговорен. Так даже лучше. Мистеру Уилкинсу свободная комната не достанется, он будет пребывать там, где ему и положено. А Кейт пусть остается в резерве. Кейт в резерве – такое же мощное оружие, как и Кейт в реальности, более того, у Кейт в резерве имеются преимущества перед Кейт в реальности. Например, если миссис Фишер снова овладеет беспокойство, то лучше, чтобы Кейт при этом не присутствовала. Беспокойству, этим блужданиям туда-сюда, не хватает достоинства. Но что важнее всего – она не могла прочесть ни фразы из творений дорогих покойных друзей; даже Браунинга, который так долго жил в Италии; даже Рескина, чей труд «Камни Венеции» она захватила с собой, чтобы перечитать в непосредственной близости от описываемых мест; она не смогла читать даже весьма занимательную книгу о личной жизни германского императора [16], найденную в своей гостиной, – в книге речь шла о девяностых годах, о том времени, когда он был скорее жертвой, чем виновным, каким, она была убеждена, являлся теперь; и в этой книге было полно волнующих подробностей о его рождении, о том, что произошло с его правой рукой, и об акушерках, но все равно она ее отложила и снова отправилась смотреть на море.

А ведь чтение – это очень важно, первейший долг – упражнять свой разум и развивать его. Но как читать, если постоянно ходишь туда-обратно? До чего же странное это беспокойство. Может, она заболевает? Но нет, она чувствовала себя хорошо, даже удивительно хорошо, и ходила туда-сюда – если уж по-честному, металась – довольно прытко и без трости. Удивительно, почему ей не сидится на месте, думала она, хмуро взирая поверх лиловых гиацинтов на сверкающий залив Специи; удивительно, что она, которая обычно ходила так медленно и непременно опираясь на трость, вдруг принялась метаться.

Интересно было бы это с кем-то обсудить. Но не с Кейт – с кем-то незнакомым. Кейт только вытаращится на нее и предложит чашечку чаю. Кейт по любому поводу предлагала чашечку чаю. К тому же Кейт была туповата. А вот эта миссис Уилкинс– да, она раздражала, болтала без умолку, была бесцеремонной и достойной порицания – но она бы, вероятно, поняла, и, возможно, объяснила бы, почему с ней такое происходит. Но она ничего не могла рассказать миссис Уилкинс. Миссис Уилкинс была последним человеком, которому она могла бы довериться. Это было бы крайне недостойно. Довериться миссис Уилкинс? Никогда!

Миссис Арбатнот, по-матерински хлопоча вокруг сопротивлявшейся ее заботам Скрэп, тоже думала о том, что день выдался непонятный. Подобно миссис Фишер, она тоже пребывала в беспокойстве, но в отличие от той, в беспокойстве ума. Телом она была совершенно спокойна, а вот разумом – нет, разум работал слишком даже активно. Она долгие годы предпринимала все меры к тому, чтобы у нее не оставалось времени на размышления. По минутам расписанная деятельность в приходе не допускала вторжения воспоминаний и желаний. А сегодня они погребли ее под собой. Она явилась к чаю удрученной, и то, что она так чувствовала себя здесь, где все должно было радовать ее, удручало еще сильнее. Но как могла она наслаждаться в одиночку? И вообще, кто может радоваться и наслаждаться и в полной мере ценить, особенно ценить происходящее, в одиночку? Разве только Лотти. Лотти, казалось, была на это способна. Сразу после завтрака она отправилась вниз с горы, в одиночку, но явно наслаждаясь, потому что не предложила Роуз пойти с ней и при этом напевала по дороге.

Роуз провела день сама по себе. Она сидела, обхватив руками колени и глядя прямо перед собой. Она видела серые мечи агав, за ними – бледно-голубые ирисы, а дальше, между серыми листьями и голубыми цветами – море. Место, которое она нашла для себя, пряталось среди разогретых солнцем камней, поросших кустиками чабреца, – вряд ли кто-то захотел бы прийти сюда. Замок отсюда не было ни видно, ни слышно, тропинки сюда не вели, место это находилось почти на самом краю мыса. Она сидела так тихо, что ящерицы сновали возле ее ног, а маленькие птички, похожие на зябликов, сначала испуганно взлетели, а потом вернулись и порхали среди кустиков, словно ее здесь и не было. Как же это прекрасно! И какой смысл во всей этой красоте, если нет того, с кем ее разделить, того, кого любишь, кому можно сказать: «Смотри…» И кто ответит: «Смотреть… Куда, милая?» Да, если кто-то всего лишь говорит кому-то «милая», такое простое слово, которое говорят только любимым, можно умереть от счастья…

Она сидела тихонечко и смотрела прямо перед собой. Странно, но с тех пор, как она приехала сюда, ей совсем не хотелось молиться. Она, дома молившаяся постоянно, почему-то совсем не могла этого делать здесь. В первое утро она, проснувшись, просто кратко поблагодарила небеса, а потом бросилась к окну посмотреть, на что все это похоже – поблагодарила небрежно, словно мячик вверх подбросила, и больше об этом не думала. Сегодня утром, вспомнив об этом и устыдившись, она решительно встала на колени, но, видимо, решительность молитвам не полезна, потому что она не могла придумать, о чем ей просить небеса. А что касается молитв вечерних, то она не вознесла ни одной. Она о них забыла. Она была настолько поглощена своими мыслями, что забыла о молитвах, а оказавшись в постели, сразу уснула и до самого утра кружилась в стремительных, легких, ярких снах.

Что на нее нашло? Почему она выпустила из рук символ веры? А еще она почти позабыла о своих бедняках, позабыла даже о том, что они вообще существуют. Отдых – это, конечно, хорошо, все признают, что это хорошо и правильно, но почему он должен так решительно перечеркивать, вымарывать действительность? Может, это даже и неплохо, что она забыла о бедняках, с тем большим рвением вернется она к ним. Но вот уж что нехорошо, так это забыть молитвы, и что еще хуже – не переживать о такой забывчивости.

Роуз не возражала. И знала, что не возражает. Хуже того: она знала, что не возражает не возражать. Здесь она вдруг стала равнодушной к тому, что наполняло ее жизнь годами, благодаря чему она, как ей казалось, обрела счастье. Если б только она могла просто наслаждаться своим чудесным новым окружением, просто быть – но она не могла. У нее не было работы, у нее не было молитв, она словно опустела.

Лотти испортила для нее этот день так же, как испортила предыдущий – Лотти, пригласившая мужа и предложившая ей пригласить своего. Вернув в ее мысли Фредерика, Лотти покинула ее, и остаток дня ей пришлось провести наедине со своими мыслями. И все они были о Фредерике. В Хампстеде он приходил к ней только во сне, здесь же он освободил ее сны и вместо этого занял весь день. И сегодня утром, когда она изо всех сил старалась о нем не думать, Лотти – перед тем как, напевая, уйти вниз по дорожке – спросила, написала ли она уже письмо с приглашением, и он снова проник в ее мысли, и изгнать его ей не удалось.

Как ей его пригласить? Их отчуждение длилось так долго, вот уже сколько лет. Она едва знала, что за слова можно было бы использовать в приглашении, и, кроме того, он все равно не приедет. С чего бы ему приезжать? Он к ней совершенно равнодушен. О чем бы они стали говорить? Между ними была стена из его работы и ее религии. Она не могла – и как бы она могла, веря, как верила она, в праведность, в ответственность за воздействие своих поступков на других, – смириться с его работой, жить на доход от нее; а он – она знала – поначалу возмущался из-за ее религиозности, а потом просто от нее устал. Он позволил ей ускользнуть, он сдался, он больше не возражал, он равнодушно, просто как факт, принял ее религиозность. Яркое апрельское солнце Сан-Сальваторе осветило все уголки разума Роуз, и она увидела истину: как и от ее религии, он устал от нее самой. Она ему наскучила.

Естественно, когда сегодня утром на нее впервые нахлынуло это осознание, оно ей не понравилось, до того не понравилось, что на какое-то время все красоты Италии померкли. Но что она могла с этим сделать? Она не могла отказаться от веры в добро и отвращения ко злу, а это несомненное зло – жить на доходы от адюльтеров, пусть совершенных давно покойными и знаменитыми. К тому же, если она пожертвует всем, ради чего трудилась последние десять лет, всем, что поддерживало ее существование, станет ли она для него интереснее? Роуз была глубоко убеждена, что если вы однажды кому-то наскучили, то обратить это вспять невозможно. Раз став скучным, скучным и останешься – для того, кому надоел.

Вот и получается, думала она, глядя на море затуманенным взором, что лучше уж держаться религии. Уж куда лучше – она и не заметила всей греховности такой мысли – чем ничего. Но как же ей хотелось придерживаться чего-то осязаемого, любить что-то живое, что-то, что можно прижать к сердцу, на что можно смотреть, до чего можно дотрагиваться, о чем можно заботиться. Если бы только ее бедный малыш не умер… Детям ты надоесть не можешь, разве что после того, как они вырастают, а это занимает много времени. И ведь может получиться так, что ты не наскучишь своему ребенку, и вот он вырастет, взрослый, бородатый, а ты по-прежнему будешь для него особенной и – безо всякой причины – бесценной.

Сидя здесь и глядя затуманенным взором на море, Роуз вдруг почувствовала непреодолимое желание прижать кого-то близкого к груди. Роуз была худенькой, столь же сдержанной в фигуре, как и по характеру, и все же она ощутила – как бы это объяснить? – что у нее имеется грудь. Что-то было в этом Сан-Сальваторе, что заставило ее почувствовать себя так. Она захотела прижать к этой груди родную голову, утешить, защитить, гладить эту голову, лежащую на ее груди, и шептать ей о любви. Фредерик, ребенок Фредерика – пусть бы они прильнули к ней, потому что они несчастливы, потому что им больно… Она была бы им нужна, если бы они страдали; они позволили бы ей любить их, потому что несчастливы.

Что ж, ребенок их ушел и никогда не вернется, но Фредерик – возможно, Фредерик, когда состарится и устанет…

Вот о чем думала и вот что переживала миссис Арбатнот в свой первый день, проведенный в Сан-Сальваторе в одиночестве. И вот почему она явилась к чаю в таком унынии, какого не испытывала уже много лет. Сан-Сальваторе отобрал у нее так тщательно выстроенное подобие счастья и ничего не дал взамен. Хотя нет, дал – тоску, боль, желание, это странное ощущение груди, тоскующей по кормлению и утешению, но это куда хуже, чем ничего. И она, обычно такая уравновешенная, никогда не раздражавшаяся и добрая, не смогла, даже пребывая в унынии, вынести претензий миссис Фишер на роль хозяйки за чайным столом.

Можно было предположить, что такая мелочь никак ее не затронет, однако ведь затронула. Неужели у нее меняется характер? Неужели ее отбросило назад не только к тоске по Фредерику, но и к способности сердиться и ссориться из-за мелочей? После чая, когда и миссис Фишер, и леди Каролина снова удалились – совершенно очевидно, никто из них не желал с ней оставаться – она впала в еще большее уныние, совершенно потрясенная противоречием между окружавшим ее великолепием, теплой, изобильной красотой и самодостаточностью природы и пустотой в ее сердце.

А к ужину появилась Лотти, невероятно, но еще более веснушчатая, излучавшая накопленный за день солнечный свет, болтливая, смеющаяся, бестактная, нелепая, несдержанная, и леди Каролина, молчавшая за чаем, вдруг ожила, и присутствие миссис Фишер уже не так ощущалось, и Роуз тоже начала потихоньку возвращаться к жизни, потому что Лотти так заразительно рассказывала о радостях своего дня, в котором для кого-то, может, и не было ничего особенного – просто длинная прогулка на жаре, сэндвичи… И вдруг она поймала взгляд Роуз и спросила:

– Отправила письмо?

Роуз покраснела. Такая бестактность…

– Какое письмо? – заинтересовалась Скрэп. Она поставила локти на стол и положила подбородок на сомкнутые руки, потому что ужин достиг стадии орехов, и не оставалось ничего, кроме как принять максимально удобное положение в ожидании, пока миссис Фишер с ними покончит.

– Приглашение для ее мужа тоже приехать сюда, – пояснила Лотти.

Миссис Фишер подняла глаза. Еще один муж? Им, что, конца-края не будет? Значит, и эта не вдова, но ее-то муж наверняка приличный, уважаемый человек приличной, уважаемой профессии. Она до такой степени не испытывала никаких надежд по поводу мистера Уилкинса, что даже не поинтересовалась, чем он занимается.

– Оно ушло? – настаивала Лотти, поскольку Роуз молчала.

– Нет, – ответила Роуз.

– Ох, тогда завтра обязательно напиши, – сказала Лотти.

Роуз хотела снова сказать «нет». Лотти так бы и сделала на ее месте, а кроме того, подробно объяснила бы причину. Но она не могла вот так выворачивать себя перед всеми наизнанку. Как так получается, что Лотти, которая столь многое подмечает, не в состоянии заглянуть в ее сердце, болевшее о Фредерике, и понять, что не стоит говорить об этом?

– А кто ваш муж? – осведомилась миссис Фишер, аккуратно вставляя в щипцы еще один орех.

– Кем же он может быть, – быстро ответила Роуз, снова чувствуя раздражение из-за слов миссис Фишер, – как не мистером Арбатнотом?

– Я, разумеется, имею в виду, чем занимается мистер Арбатнот?

И Роуз, мучительно покраснев, ответила после крохотной паузы:

– Он мой муж.

Естественно, миссис Фишер была возмущена. Она и представить не могла, чтобы вот эта, с ее прямым пробором и милым голосом, тоже оказалась грубиянкой.

Глава 14

К концу первой недели начала отцветать глициния, а персиковые деревья и иудино дерево усыпали землю розовыми лепестками. Потом отошли фрезии, стало меньше ирисов. А затем, словно им наконец-то освободили путь, расцвели пышные кусты розы Бэнкс, за ними – взбиравшиеся вверх по стенам и шпалерам летние розы, и среди них – роскошные желтые розы Фортуна. Тамариск и волчьи ягоды все еще стояли в полном цвету, по-прежнему гордо возвышались лилии. К концу недели появилась завязь инжира, между оливами расцвела слива, скромная вейгела покрылась свежим розовым убором, а по скалам рассыпались похожие на звездочки цветочки с мясистыми листьями, некоторые – ярко-пурпурные, некоторые – бледно-лимонные.

К концу недели появился и мистер Уилкинс, как и предвидела его жена. Судя по всему, он принял ее предложение с чем-то вроде энтузиазма, поскольку не стал тратить время на письмо, а послал телеграмму.

Что также свидетельствовало об энтузиазме по мнению Скрэп. И о желании воссоединиться с женой. Глядя на ее счастливое лицо, зная, как ей хочется, чтобы Меллерш в полной мере насладился отдыхом, Скрэп сказала себе, что он окажется невероятным идиотом, если станет тратить время на кого-то другого. «Если он не будет с ней мил, – думала Скрэп, – его следует отвести на крепостную стену и столкнуть вниз». Потому что к концу недели она и миссис Уилкинс стали друг для друга Каролиной и Лотти – подружились.

Миссис Уилкинс изначально была настроена на дружбу, а вот Скрэп долго сопротивлялась. Она осторожничала, но разве можно осторожничать с миссис Уилкинс! Освободившись от последних рудиментов сдержанности, она стала такой открытой, такой экспансивной, что вскоре Скрэп, сама не понимая, как это получилось, тоже стала несдержанной. И уж если Скрэп отказывалась от условностей, то тягаться с ней не смог бы никто.

Единственная проблема с Лотти заключалась в том, что она все время где-то пропадала. Поймать ее было невозможно, невозможно было пришпилить к месту, чтобы просто поболтать. Теперь, в ретроспективе, страхи Скрэп казались преувеличенными. Нет, миссис Уилкинс вообще не стремилась никого захватывать и присваивать. Увидеть ее можно было только за ужином и после. На весь день она куда-то исчезала и возвращалась только к вечеру, являя собою чудесное зрелище – в волосах мох, на лице новые веснушки. Наверное, она спешила переделать все, что ей хотелось, до приезда Меллерша, чтобы затем посвятить себя ему, прихорошившись и надев свое лучшее платье.

Скрэп с интересом, вопреки самой себе, наблюдала за ней – ей казалось невероятным, что можно быть настолько счастливой от такой малости. Сан-Сальваторе был прекрасен, и погода божественная, но видов и погоды для Скрэп всегда было недостаточно – и как их может быть достаточно для той, кому скоро придется все это покинуть и вернуться к жизни в Хампстеде? А еще на горизонте маячил этот неотвратимый Меллерш, тот самый Меллерш, от которого Лотти так недавно сбежала. Конечно, хорошо, когда ты считаешь своим долгом поделиться радостью и совершаешь красивый жест, но Скрэп давно знала, что красивые жесты никому счастья не приносят. Никто на самом деле не любит быть адресатом такого жеста, а его адресанту всегда приходится прикладывать усилия. И все же приходилось признать, что Лотти усилий не прикладывала: совершенно очевидно, что все слова и поступки не стоили ей никаких усилий; она была незатейливо и совершенно счастлива.

Миссис Уилкинс действительно была счастлива: к середине недели ее страхи, что к приезду Меллерша безмятежность не успеет укрепиться в ней в той мере, чтобы круглосуточное общество супруга ее не сгубило, растаяли, и она чувствовала, что теперь ничто ее не поколеблет. Она была готова ко всему. Она принялась и укоренилась в раю, срослась с ним. Что бы Меллерш ни сказал, что бы ни сделал, это не сдвинет ее ни на дюйм, она не рассердится, она останется в раю. Напротив, она намеревалась утащить его к себе в свой рай, чтобы они могли сидеть на солнышке и смеяться над тем, как боялась она его в Хампстеде и какой неискренней ее сделал этот страх. Хотя его даже не придется никуда тащить. Он придет в ее рай сам после пары дней, проведенных в этой ароматной божественной атмосфере, и будет он сидеть в убранстве звезд ночных – в голове миссис Уилкинс, помимо прочего мусора, плавали обрывки каких-то неопознанных поэтических текстов. Она захихикала про себя, представив Меллерша в цилиндре, в черном сюртуке, такого уважаемого семейного адвоката, в убранстве звезд ночных, но смеялась она с любовью, почти с материнской гордостью представляя его в роскошном облачении. «Бедняжечка, – пробормотала она и добавила: – Ему нужно хорошенько проветриться».

Все это происходило в первую половину недели. К началу второй половины – а к концу ее приехал мистер Уилкинс – она перестала даже уверять себя в своей непоколебимости, в том, что она полностью переродилась в здешней атмосфере: она об атмосфере уже просто не думала, не замечала ее, а принимала как нечто само собой разумеющееся. Если бы можно было так сказать – а она и сказала, причем не только себе, но и леди Каролине – она обрела свои небесные подпорки.

Вопреки представлениям миссис Фишер о приличиях – конечно, вопреки, а чего еще можно ожидать от миссис Уилкинс? – она не отправилась в Медзаго встречать мужа на вокзале, а просто спустилась в Кастаньето, к тому месту, где Беппо должен был выгрузить его вместе с багажом. Миссис Фишер заранее неодобрительно относилась к прибытию мистера Уилкинса, потому что тот, кто женился на миссис Уилкинс, наверняка отличается как минимум неблагоразумием, но каковы бы ни были склонности супруга, встречать его следует соответствующим образом. Мистера Фишера всегда встречали соответствующим образом. За все время их брака ни разу не случалось, чтобы его не встретили на станции и на станцию не проводили. Такие ритуалы, такие любезности укрепляют узы брака, вселяют в мужа уверенность, что жена всегда при нем и он может на нее положиться. Всегда быть рядом – вот в чем главный секрет любой жены. О том, во что мог бы превратиться мистер Фишер, если бы она пренебрегала этим принципом, она предпочитала не думать. С ним и так происходило много разного, в их семейной жизни и так имелось множество трещин, которые ей приходилось постоянно заделывать.

А миссис Уилкинс никакого труда на себя не брала. Просто спустилась с холма, напевая – миссис Фишер сама это слышала – и подхватила его на улице, словно булавку. Три дамы все еще лежали в постелях, потому что вставать было рано, и слышали, как миссис Уилкинс шагает мимо их окон по зигзагообразной дорожке навстречу мистеру Уилкинсу, который приехал утренним поездом. Скрэп улыбнулась, Роуз вздохнула, а миссис Фишер позвонила в колокольчик и объявила Франческе, что будет завтракать у себя. В это утро все трое, повинуясь инстинктивному желанию где-то укрыться, завтракали у себя.

Скрэп завтракала в постели каждое утро, но сегодня она тоже испытала желание спрятаться подальше и решила провести в постели весь день. Хотя, подумала Скрэп, сегодня вряд ли будет в этом необходимость, вот завтра… Сегодня, посчитала Скрэп, Меллерш будет достаточно занят. Он непременно захочет принять ванну, а принятие ванны в Сан-Сальваторе было занятием непростым, настоящим приключением, если ванна предполагалась горячей, к тому же занимало много времени. В этом приключении участвовали все слуги: Доменико со своим помощником Джузеппе с огромными предосторожностями разжигали огонь в патентованной колонке, укрощая пламя, когда оно разгоралось слишком сильно, раздувая его, если оно грозило погаснуть, и разжигая снова, когда все-таки гасло; Франческа хлопотала над своенравным краном, регулируя напор, потому что когда его выворачивали на полную, вода текла холодная, а если недостаточно, тогда колонка начинала плеваться и таинственным образом заливала весь дом; Костанца и Анджела бегали вверх-вниз, таская ведрами из кухни горячую воду, чтобы восполнить то, с чем не справлялся кран.

Ванную обустроили совсем недавно, и она была предметом гордости и благоговейного страха всех слуг. Колонка была патентованной, но что это означало – не понимал никто. Длинная типографская инструкция по эксплуатации висела на стене, и в ней часто попадалось слово «pericoloso» [17]. Когда миссис Фишер, сразу по прибытии потребовавшая ванну, увидела это слово, она вернулась к себе в комнату и приказала принести принадлежности для обтирания. А когда все остальные обнаружили, как выглядит пользование ванной комнатой, как неохотно оставляют их слуги наедине с колонкой, как отказывается выходить Франческа, которая, повернувшись спиной к моющейся, надзирает за краном, как прочие слуги, трепеща, ждут за дверью, пока купальщица не выйдет живой и здоровой, они тоже перешли на тазики и губки.

Однако же мистер Уилкинс – мужчина, и ему наверняка потребуется настоящая ванна. Скрэп прикинула, что это займет порядочно времени. Потом ему надо распаковать вещи, а учитывая, что он провел ночь в поезде, он, возможно, проспит до вечера. Так что будет под присмотром весь день, и его выпустят на них только за ужином.

Скрэп пришла к выводу, что в своем саду она будет в безопасности и, как обычно, встала после завтрака, как обычно, оделась, одним ухом прислушиваясь к звукам, означавшим появление мистера Уилкинса – как его багаж заносят в комнату Лотти на другой стороне холла, как хорошо поставленным голосом образованного человека он сначала спрашивает у Лотти: «Должен ли я что-то дать этому человеку?», и сразу же после этого: «Могу ли я принять горячую ванну?», и голос Лотти, радостно заверяющей его, что нет, он ничего этому человеку не должен, потому что это садовник, и да, он может принять горячую ванну. Вскоре холл наполнили знакомые звуки: вот пронесли дрова, притащили воду, беготня, вопли – в общем, обычная суета вокруг ванны.

Скрэп закончила одеваться, постояла у окна, ожидая, когда мистер Уилкинс пройдет в ванную. Когда он там обоснуется, она выскользнет, устроится в своем саду и продолжит искать смысл собственной жизни. Она уже прилично продвинулась в поисках. Она реже засыпала в процессе и все больше склонялась к убеждению, что слово «мишура» вполне применимо к ее прежнему существованию. Также она опасалась, что будущее ее выглядит мрачно.

Тут она снова услышала поставленный голос мистера Уилкинса. Дверь в комнату Лотти открылась, и он, выходя, осведомился у нее, как пройти в ванную.

– Сам увидишь – возле нее всегда целая толпа, – ответила Лотти, и Скрэп с радостью отметила, что ее голос был все таким же веселым.

В холле прозвучали его шаги, потом послышались шаги сбегающей по лестнице Лотти, затем короткое препирательство возле двери в ванную – хотя вряд ли можно назвать препирательством хор возбужденных голосов с одной стороны и безмолвную решимость, как рассудила Скрэп, принимать ванну в одиночестве.

Мистер Уилкинс итальянского не знал, и слово «pericoloso» никак на него не повлияло – или не повлияло бы, если б он обратил внимание на висевшую на стене длинную инструкцию. Он твердо закрыл дверь, пресекая попытки Доменико проникнуть внутрь, заперся, как поступил бы любой мужчина, намереваясь принять ванну, и подумал, что у этих иностранцев своеобразные стандарты поведения, поскольку и мужчины, и женщины определенно собирались присутствовать при его купании. В Финляндии, он слышал, местные женщины не только присутствуют при купании, но даже лично моют путешественников. Однако он не слыхал, чтобы такое было принято в Италии, которая ранее представлялась ему страной более близкой к цивилизации – возможно, потому что путешественники чаще посещали Италию, нежели Финляндию.

Беспристрастно размышляя об этом и тщательно сравнивая претензии на цивилизованность Италии и Финляндии, мистер Уилкинс влез в ванну и закрыл кран. Естественно, закрыл. Так поступил бы на его месте любой. Но в инструкции было красными буквами напечатано: кран, пока в колонке горит огонь, закрывать нельзя. Его следует прикрутить, но не закрывать до конца, пока огонь сам не угаснет, иначе – и здесь снова возникало слово «pericoloso» – колонка взорвется.

Мистер Уилкинс влез в ванну, закрыл кран, и колонка, в точности как обещала инструкция, взорвалась. К счастью, взорвалась она только изнутри, но зато с таким ужасным шумом, что мистер Уилкинс выскочил из ванны и ринулся к двери, и лишь наработанный долгими годами тренировки инстинкт заставил его по пути завернуться в полотенце.

Скрэп услышала взрыв как раз в тот момент, когда выходила из своей комнаты.

«Боже правый! – подумала она, вспомнив инструкцию. – Там же мистер Уилкинс!»

Она помчалась к лестнице, призывая слуг, а из ванной, обмотанный полотенцем, вылетел мистер Уилкинс, и они столкнулись.

– Чертова ванна! – вопил мистер Уилкинс, скрытый полотенцем не полностью, так как сверху торчали плечи, а снизу – ноги, и тут увидел леди Каролину Дестер, ради встречи с которой проглотил весь свой гнев на жену и приехал в Италию.

Лотти в письме поведала ему, кто еще, помимо них с миссис Арбатнот, проживает в Сан-Сальваторе, и мистер Уилкинс сразу увидел возможность, которая в ином случае могла бы ему никогда не предоставиться. Лотти просто написала: «Здесь еще две женщины, миссис Фишер и леди Каролина Дестер», но этого было достаточно. Он знал все о семействе Дройтвичей, об их богатстве, их связях, их месте в истории, о власти, которой они могли бы пользоваться, если б на то была их воля, и о том, как они могут осчастливить еще одного адвоката, добавив его к ряду уже нанятых ими. Связи Дройтвичей имели множество ответвлений. Он также слышал – а в его профессии, считал он, было важно слушать и запоминать услышанное – о необыкновенной красоте их единственной дочери. И даже если самим Дройтвичам его услуги не понадобятся, вполне возможно, что они понадобятся их дочери. Красота может завести ее обладательницу в самые странные ситуации, и ни один совет не окажется лишним. И даже если никому из них, ни родителям, ни дочери, ни любому из их блестящих сыновей не понадобятся его профессиональные навыки, это все равно крайне ценное знакомство. Оно открывает перспективы. Оно пахнет возможностями. Он еще годы и годы может торчать в своем Хампстеде и так и не обрести другого такого шанса.

Получив письмо жены, он тут же выслал телеграмму и упаковал чемодан. Это бизнес. А он был не из тех, кто медлит, когда речь идет о бизнесе; также он был и не из тех, кто испортит шанс своим дурным настроением. Поэтому он встретил жену с невероятной любезностью, рассудив, что гораздо мудрее быть в таких обстоятельствах любезным. К тому же он действительно чувствовал к ней расположение. Прежде всего Лотти действительно ему помогла. Выбравшись из пролетки Беппо, он ласково ее поцеловал и выразил обеспокоенность тем, что ей пришлось так рано встать; он не жаловался на крутой подъем и на то, что пришлось идти пешком; он любезно рассказал ей о своем путешествии, а когда она просила его полюбоваться видами, послушно любовался. Он уже составил четкий план того, чем займется в первый день: сначала побреется, примет ванну, оденется в чистое, немного вздремнет, а затем выйдет к ланчу, где его представят леди Каролине.

В поезде он подбирал слова приветствия, подбирал тщательно: сначала – ненавязчивое выражение благодарности за возможность встретиться с той, о которой он, как и весь мир, слышал – но естественно, высказать это надо деликатно, очень деликатно; затем – ненавязчивое упоминание о ее выдающихся родителях и о той роли, которую ее род сыграл в истории Англии, – сделанное, естественно, с подобающим тактом; пара фраз о ее старшем брате лорде Уинчкомбе, который получил в конце войны Крест Виктории при обстоятельствах, заставляющих сердце каждого англичанина трепетать от гордости, – он еще не решил, стоит ли добавлять эту фразу, но в любом случае первые шаги к поворотному пункту в его карьере будут сделаны.

И вот… нет, это слишком ужасно, что может быть ужаснее? Он голый, в одном полотенце, по ногам стекает вода, и это вырвавшееся у него ругательство! Он сразу понял, что перед ним леди Каролина – в ту же секунду, как выругался. Мистер Уилкинс редко употреблял подобные слова, и никогда, никогда в присутствии дамы или клиента. И еще это полотенце… Ну зачем, зачем он приехал? Почему не остался в Хампстеде? Это невозможно пережить!

Но мистер Уилкинс не мог себе и представить реакции Скрэп. Увидев его, она вся сморщилась, отчаянно стараясь не расхохотаться, и, проглотив смех и снова сделав серьезное лицо, спокойно, как если бы он был полностью одет, произнесла:

– Здравствуйте.

Какой безупречный такт. Мистер Уилкинс был готов на нее молиться. Это редчайшее умение не принимать во внимание неловкие обстоятельства. Голубая кровь, что ни говорите.

Преисполненный благодарности, он пожал ее протянутую руку и произнес: «Здравствуйте», и простой обмен этими обычными словами чудесным образом возвратил ситуацию к норме. Он испытал такое облегчение, это было так обыкновенно – пожать друг другу руки, так естественно, что он забыл, что на нем одно полотенце, и к нему вернулись профессиональные манеры. Он забыл о том, как выглядит, но не забыл, что перед ним леди Каролина Дестер, ради которой он и проделал весь этот путь до Италии, и не забыл, что в ее присутствии, в ее очаровательном и значительном присутствии, он издал свое ужасное восклицание. Он первым делом должен попросить у нее прощения. Сказать такое при леди – при любой леди – и из всех леди именно при ней…

– Боюсь, я использовал непростительные выражения, – очень серьезно и церемонно, как будто был полностью одет, начал мистер Уилкинс.

– Зато самые подходящие, – сказала Скрэп, привычная к проклятиям.

Мистер Уилкинс был необычайно польщен ответом и испытал невероятное облегчение. Значит, не оскорбилась. Голубая кровь. Только истинные аристократы могут позволить себе такие либеральные взгляды, такое понимание.

– Я говорю с леди Каролиной Дестер, не так ли? – спросил он голосом еще более ровным и торжественным, чем обычно, поскольку должен был сдержать безмерное удовольствие, безмерное облегчение и безмерную радость от того, что его простили.

– Да, – сказала Скрэп и не могла не улыбнуться. Ну никак не могла. Но она улыбалась не мистеру Уилкинсу, вовсе нет; просто этот голос делал ситуацию еще смешнее: вот он стоит в полотенце, с мокрыми голыми ногами, и разговаривает, как с амвона.

– Позвольте представиться, – церемонно произнес мистер Уилкинс. – Меня зовут Меллерш-Уилкинс [18].

И он инстинктивно снова протянул руку.

– Я так и полагала, – сказала Скрэп, во второй раз позволяя пожать свою и вновь не сдержав улыбки.

Он уже было собрался пуститься в первую часть отрепетированных в поезде любезностей, невзирая – поскольку не видел себя со стороны – на то, что он без одежды, когда по лестнице взбежали слуги и вместе с тем на пороге своей гостиной возникла миссис Фишер. Поскольку все случилось очень быстро, слуги из кухни и миссис Фишер со своей крепостной стены не могли видеть и слышать того, что предшествовало второму рукопожатию.

Когда слуги услышали чудовищный грохот, они сразу поняли, что случилось, и ринулись в ванную, чтобы спасти дом от потопа; второпях они не обратили внимания на стоявшую в холле фигуру в полотенце, но миссис Фишер, пожелавшая узнать, что там за шум, в шоке застыла в дверях.

И было отчего застыть! Леди Каролина пожимала руку тому, кто, будь он одет, наверняка был бы мужем миссис Уилкинс, и при этом они беседуют, как если бы…

Скрэп заметила миссис Фишер, моментально повернулась к ней и любезно произнесла:

– Позвольте представить вам мистера Меллерш-Уилкинса. Он только что приехал. А это, – тут она повернулась к мистеру Уилкинсу, – миссис Фишер.

И мистер Уилкинс, сама куртуазность, отреагировал согласно общепринятым нормам. Сначала он коротко поклонился пожилой даме в дверях, а затем, оставляя на полу мокрые следы, направился к ней и вежливо протянул руку.

– Я очень рад, – произнес мистер Уилкинс хорошо поставленным голосом, – познакомиться с подругой моей супруги.

Скрэп растворилась в саду.

Глава 15

В результате этого инцидента и у миссис Фишер, и у леди Каролины, когда они за ужином встретились все вместе, возникло с мистером Уилкинсом тайное взаимопонимание. Он уже не был для них просто каким-то посторонним мужчиной. Он просто не мог быть тем, кем был бы, если бы они встретили его полностью одетым. Лед треснул – они ощущали одновременно близость и снисходительность; что-то вроде того, что чувствуют медсестры по отношению к своим пациентам или нянечки по отношению к детям, которым они помогают мыться: они видели его голые ноги.

Что именно сказала ему миссис Фишер утром, когда прошел первый шок, мы никогда не узнаем, но вот извинения, которые ей принес мистер Уилкинс, были настолько приятны и уместны, он был так сконфужен, что под конец она испытала к нему сочувствие и совершенно подобрела. В конце концов, это был несчастный случай, а от несчастных случаев не застрахован никто. И когда она наконец увидела его за ужином, безупречно одетого и выбритого, без единого пятнышка на манишке и без единого выбившегося из прически волоска, она испытала это необычное чувство взаимопонимания, и вдобавок к нему – нечто вроде личной гордости за его внешний вид, неким таинственным образом возросшей до личной гордости за все, что бы он ни произнес.

Миссис Фишер, вне всякого сомнения, предпочитала компании женщин общество мужчин. Само присутствие мистера Уилкинса, а также его речи сразу возводили ужин от уровня какого-то шумного сборища – да-да, шумного сборища! – до уровня цивилизованного светского мероприятия. Он говорил о том, о чем говорят мужчины и, хотя был весьма куртуазен с леди Каролиной, все же не опускался до слюнявого идиотизма. Он был так же куртуазен и с самой миссис Фишер, и когда впервые за этим столом была поднята тема политики, выслушивал ее с соответствующей серьезностью, уважая ее желание высказаться, и отнесся к ее высказываниям с тем вниманием, которого они заслуживали. Он во многом разделял ее мнение относительно Ллойд Джорджа [19], и в литературных вкусах они также сходились. В общем, это была настоящая застольная беседа, к тому же он любил орехи. Просто загадка, как он мог жениться на миссис Уилкинс.

Лотти в свою очередь наблюдала за всем этим круглыми глазами. Она полагала, что Меллершу, чтобы дойти до этой стадии, потребуется как минимум два дня, но чары Сан-Сальваторе сработали мгновенно. И дело не в том, что он весьма мило вел себя за столом – она уже не раз видела, как мил он бывает за ужином с посторонними людьми, но он был весь день мил и наедине с нею – до того мил, что, когда она причесывалась, сделал ей комплимент и поцеловал. Поцеловал ее! И никаких «доброе утро» да «доброй ночи»!

Что ж, тогда она до завтра не расскажет ему о том, что растратила свои сбережения, и о том, что Роуз – вовсе здесь не хозяйка. Жалко портить такой хороший вечер. Она намеревалась выложить ему всю правду, как только он немного отдохнет, но ей не хотелось лишать Меллерша чудесного настроя в первый же день. Пусть он попрочнее закрепится в раю. А закрепившись, не станет возражать.

Она сияла от восторга перед стремительными необычайными чарами Сан-Сальваторе. Ему не испортила настроения даже катастрофа с ванной, о которой ей рассказали, когда она вернулась из сада. Конечно, вот что ему было необходимо – отпуск. Как же она была жестока с ним, когда он сам хотел отвезти ее в Италию! Но, как оказалось, этот вариант даже лучше, хотя ее личной заслуги в этом нет. Она весело болтала и смеялась, в ней не осталось и тени страха перед ним, и даже когда, пораженная его безупречным внешним видом, заявила, что он такой чистенький, что с него хоть ешь, в ответ на что Скрэп расхохоталась, Меллерш тоже рассмеялся. Дома бы он ей такого не спустил, да дома она бы и не решилась такое заявить.

Вечер складывался очень удачно. Скрэп каждый раз, когда взглядывала на мистера Уилкинса, представляла его в полотенце, оставляющим за собой мокрые следы, и это примиряло ее с ним. Миссис Фишер была от него в восторге. В Роуз мистер Уилкинс видел достойную хозяйку, спокойную, разумную, он был восхищен тем, что она уступила место во главе стола – естественно, из почтения к годам миссис Фишер. Миссис Арбатнот была, по мнению мистера Уилкинса, весьма застенчивой. Самой застенчивой из всех трех дам. Перед ужином он застал ее одну в гостиной и в соответствующих выражениях поблагодарил за доброту и за дозволение присоединиться к их компании; она явно смутилась. Была ли она робкой по природе? Вполне возможно. Она покраснела, что-то пробормотала, и в этот момент вошли остальные. За ужином она говорила меньше всех. Позже он непременно узнает ее получше, и это будет приятное знакомство, он был совершенно уверен.

Леди Каролина была именно такой, какой он ее себе воображал, и даже больше того; она с благосклонностью воспринимала все его речи, которые он искусно вставлял в перерывах между переменами блюд; миссис Фишер была именно такой пожилой дамой, какую он всю свою профессиональную жизнь мечтал иметь в клиентках; и даже Лотти не только разительно изменилась в лучшую сторону, но совершенно очевидно была au mieux [20] – мистер Уилкинс знал по-французски все, что необходимо было знать, – с леди Каролиной. Весь день его терзала мысль о том, как он беседовал с леди Кародиной, забыв, что не одет, и в конце концов написал ей записку с самыми искренними извинениями и с надеждой на то, что она забудет о его невероятной, непростительной рассеянности, на что она прислала ему ответ, написанный карандашом на обратной стороне конверта: «Не беспокойтесь». И он повиновался ее приказанию и успокоился. В результате сейчас он пребывал в полном ладу с собой. Перед отходом ко сну он даже ущипнул жену за ушко. Она была поражена. Такие нежности…

Более того: утро не принесло никаких изменений, и мистер Уилкинс сохранял благостный настрой весь день, несмотря на то, что это был первый день второй недели, следовательно, день оплаты счетов.

Именно в день оплаты счетов Лотти очертя голову кинулась признаваться – оттягивать уже было нельзя, хоть и очень хотелось. Она не боялась, она была храбра и готова ко всему, но Меллерш был в таком замечательном настроении, зачем рисковатьи портить его? Однако после завтрака Костанца появилась с пачкой замусоленных клочков бумаги, на которых карандашом были выписаны цифры и, постучав к миссис Фишер, была отослана прочь, затем, постучав в дверь леди Каролины, также была отослана, после чего, постучав в дверь спальни Роуз, не получила ответа вовсе, поскольку Роуз ушла гулять, и тогда она перехватила Лотти, которая показывала Меллершу дом, и, говоря очень быстро и громко, принялась совать ей эти бумажки, сбрасывая бремя с собственных плеч. Тут Лотти и вспомнила, что прошла неделя, а никто ни за что никому не платил, и настал момент это уладить.

– Чего хочет эта женщина? – самым благожелательным тоном осведомился Меллерш.

– Денег.

– Денег?

– Ну да, это счета за содержание.

– Что ж, тебя это никак не касается, – безмятежно сказал мистер Уилкинс.

– О нет, касается…

И последовало неизбежное признание.

Это было совершенно невероятно – то, как воспринял его Меллерш. Можно было даже вообразить, что вся его идея накоплений предполагала именно такой исход, то есть трату их на излишества. Он не подверг ее перекрестному допросу, как непременно сделал бы дома, а просто выслушал все, что она ему рассказала – о том, как она его обманула и обо всем прочем, и когда она завершила свою речь словами «У тебя есть полное право рассердиться, но я надеюсь, что не рассердишься и простишь меня», он произнес только одну фразу: «Ну что может быть выгоднее хорошего отпуска?»

После чего она взяла его под руку и, прижавшись к нему, воскликнула:

– О Меллерш, ты такой милый!

И покраснела от гордости за него.

То, что он так быстро приспособился к атмосфере, что он сразу же подобрел, со всей очевидностью демонстрировало, до какой степени он на самом деле был расположен к добру и красоте. Он так естественно себя чувствует в этом средоточии райского покоя. Просто поразительно, до какой степени неверно она его понимала, а оказывается, он – истинное дитя света. Только представить, он не отругал ее за ужасную ложь, которую она наговорила перед отъездом, более того – он вообще ничего по этому поводу не сказал! Невероятно. Нет, вовсе не невероятно – ведь он сейчас в раю. А в раю никто не упрекает, никто даже не берет на себя труд прощать и забывать: все слишком счастливы для этого. Она сжала его руку в порыве благодарности, и хотя он не отстранился, но и не сжал ее руку в ответ. Мистер Уилкинс был человеком хладнокровным и редко испытывал желание что-либо сжимать.

А в это время Костанца, сообразив, что потеряла внимание Уилкинсов, вернулась к миссис Фишер, которая по крайней мере понимала по-итальянски, а кроме того, по мнению слуг, была именно той, кто, согласно возрасту и поведению, и должна оплачивать счета. И именно ей, пока миссис Фишер добавляла последние штрихи в свой туалет – надевала шляпу с вуалью, приглаживала боа из перьев и натягивала перчатки, поскольку впервые за все время своего пребывания вознамерилась прогуляться в нижнем саду, – Костанца объяснила, что, если ей не дадут денег, чтобы уплатить по счетам минувшей недели, лавки в Кастаньето откажут в кредите на неделю начавшуюся. И не только в кредите, но – а Костанца хотела еще и расплатиться со всеми своими родственниками, а также понять, как обитательницы замка вообще отнесутся к этим суммам, – ей не на что будет приобрести провизию для сегодняшней трапезы. Ведь скоро уже colazione[21], а как приготовить colazione без мяса, без рыбы, без яиц, без…

Миссис Фишер забрала у нее счета и глянула на итоговую сумму – она была до такой степени поражена ее величиной, так ужаснулась излишествам, о которых эта сумма свидетельствовала, что села за письменный стол, чтобы внимательно и подробно со всем разобраться.

Костанце выпали очень неприятные полчаса. Она не подозревала, что англичане могут быть такими мелочными. А la Vecchia [22], как миссис Фишер прозвали в кухне, к тому же достаточно хорошо знала итальянский, и с въедливостью, заставившей Костанцу устыдиться за нее, потому что она никак не ожидала такого поведения от благородной англичанки, изучала пункт за пунктом, настаивая на подробных объяснениях по каждому.

Объяснений не имелось, кроме того, что Костанца провела великолепную неделю, делая все, что ей вздумается, не ведая никаких ограничений, и вот что из этого вышло.

Вместо объяснений Костанца рыдала. Уже и то ужасно, что отныне ей придется готовить под контролем, в атмосфере подозрительности, но что скажут ее родственники, когда ей придется отменять сделанные ранее заказы? Они скажут, что у нее нет никакого авторитета, они будут ее презирать.

Костанца рыдала, но миссис Фишер оставалась непреклонной. На медленном и возвышенном итальянском, в котором слышались отголоски песен Дантова «Ада», она заявила, что не оплатит ни одного счета до конца текущей недели, и что с этого момента еда должна быть столь же качественной, но в четверть цены.

Костанца всплеснула руками.

На следующей неделе, продолжала непоколебимая миссис Фишер, если все будет так, как она велела, она заплатит за две недели полностью. В ином случае – и тут она взяла паузу, потому что и сама не знала, что сделает в ином случае. Она замолчала и так величественно и грозно взирала на Костанцу, что та перепугалась вконец.

А затем миссис Фишер, жестом отпустив Костанцу, отправилась на поиски леди Каролины. Сперва у нее сложилось впечатление, что это леди Каролина заказывала блюда и потому несла ответственность за цены, но теперь выяснилось, что кухарка с самого первого дня была предоставлена самой себе, что, конечно, было просто немыслимо.

Скрэп в ее спальне не оказалось, но миссис Фишер все-таки открыла дверь, потому что заподозрила, что Скрэп у себя и просто не откликается на стук. В спальне все еще ощущался аромат ее присутствия.

«Запах!» – миссис Фишер сморщила нос: ах, если бы Карлайл поговорил с этой молодой особой хотя бы пять минут. Но, наверное, даже он…

Она спустилась в сад в поисках Скрэп, и в холле встретила мистера Уилкинса: он, уже в шляпе, раскуривал сигару.

Как бы снисходительно ни относилась миссис Фишер к мистеру Уилкинсу, что было особым и даже мистическим результатом вчерашнего утреннего происшествия, она все же не могла терпеть запаха сигар в доме. На воздухе – куда ни шло, и места для курения вне дома было предостаточно, чтобы предаваться этой нехорошей привычке и внутри. Даже мистер Фишер, который был, так сказать, весьма упорным в своих привычках, от этой вскоре после свадьбы избавился.

Но мистер Уилкинс, завидев ее, тут же снял шляпу, а сигару выбросил. Он бросил ее в вазу, в которой стоял большой букет лилий, и миссис Фишер, зная, какую ценность для мужчин имели только что раскуренные сигары, не могла не впечатлиться таким быстрым и чудесным amende honorable [23].

Но сигара воды не достигла, а застряла среди лилий, где продолжала дымиться – странный, совершенно неуместный предмет.

– Куда вы, моя ми… – начал было мистер Уилкинс, но вовремя остановился.

Что это, неужто дух этого утра побудил его обратиться к миссис Фишер словами из детской песенки? [24] Он даже удивился, что знает их. Очень странно. Как эта легкомысленная песенка могла пролезть в его трезвую голову, да еще в этот момент? Он чувствовал глубокое уважение к миссис Фишер и никогда не посмел бы оскорбить ее, обратившись к ней как к служанке, все равно, милой или нет. Он намеревался быть с ней максимально обходительным. Она была дамой со связями, а также, он подозревал, и с состоянием. За завтраком они прекрасно провели время, и он был поражен ее близкими отношениями со столь известными личностями викторианской эпохи, это было такое отдохновение – беседовать о них, в особенности после напряжения, которые он испытывал на георгианских вечеринках у своего зятя в Хампстед-Хите. Они с миссис Фишер налаживали отношения, и она уже выказывала все признаки того, что в будущем пожелает стать его клиенткой. Ни за что на свете он не посмеет ее оскорбить. Он даже похолодел при мысли, что чуть все не испортил.

Однако она ничего не заметила.

– Вы решили прогуляться? – спросил он очень вежливо, готовый, если она подтвердит его предположение, сопроводить ее.

– Я собираюсь разыскать леди Каролину, – объявила миссис Фишер, направляясь к ведущей в верхний сад застекленной двери.

– Приятная задача, – ответил мистер Уилкинс. – Могу ли я помочь? Позвольте… – добавил он, открывая перед ней дверь.

– Обычно она сидит в том уголке за кустами, – сказала миссис Фишер. – И я не уверена, что моя задача окажется приятной. Она позволила счетам накопиться самым безобразным образом, придется ее хорошенько выбранить.

– Леди Каролину? – мистер Уилкинс не мог разделить такое намерение. – Могу ли я осведомиться, какое отношение леди Каролина имеет к счетам?

– Ведение хозяйства было предоставлено ей, а поскольку мы в равной мере делим расходы, для нее это должно быть делом чести…

– Но… Вы хотите сказать, что леди Каролина ведет хозяйство всей компании? Компании, в которую, в том числе, входит и моя жена? Моя дорогая леди, я даже не знаю, что сказать на это. Вы разве не знали, что она дочь Дройтвичей?

– А, вот она кто такая, – сказала леди Фишер, тяжелой походкой шествуя по камешкам к тайному уголку. – Тогда все понятно. Путаница, которую этот Дройтвич устроил в своем департаменте во время войны, вылилась в общенациональный скандал. Там было что-то насчет хищений из общественных фондов.

– Но это невозможно, уверяю вас, предполагать, будто дочь Дройтвичей… – начал было мистер Уилкинс.

– Дройтвичи здесь ни при чем, – прервала его миссис Фишер. – Если взяла на себя обязательства, изволь их выполнять. Я не намерена швыряться деньгами из-за всяких Дройтвичей.

Суровая старая леди. Возможно, иметь с ней дело будет не так просто, как он надеялся. Но явно богатая. Только осознание собственного несусветного богатства может позволить ей так относиться к Дройтвичам. Он расспрашивал Лотти о миссис Фишер, но у нее было очень смутное представление о ее материальных обстоятельствах, она лишь сказала, что ее дом похож на мавзолей, в котором плавает золотая рыбка, но теперь он уверился в том, что обстоятельства весьма благоприятные. И пожалел, что вызвался сопровождать миссис Фишер: у него не было никакого желания присутствовать при том, как она будет делать выговор леди Каролине Дестер.

И снова он, конечно, не мог и вообразить, что подумала Скрэп. Что она почувствовала, когда увидела, что мистер Уилкинс обнаружил ее уголок в первое же утро – ведь выражение ее лица было поистине ангельским. Она сняла ноги с парапета, на который уселась миссис Фишер, и внимательно выслушала вступительную часть, в которой говорилось, что у миссис Фишер нет денег на то, чтобы бездумно и бесконтрольно швырять их на расходы по хозяйству – однако Скрэп прервала ее, вытащив из-под головы одну из подушечек.

– Подложите, – предложила Скрэп, протягивая ее миссис Фишер. – Вам будет удобнее сидеть.

Мистер Уилкинс подскочил и взял у нее подушечку.

– О, спасибо, – сказала миссис Фишер.

Прервавшись, миссис Фишер было трудно вернуться к мысли. Мистер Уилкинс очень тактично просунул подушечку между слегка приподнявшейся миссис Фишер и каменным парапетом, и она снова вынуждена была сказать «спасибо». Итак, ее прервали. Кроме того, леди Каролина не произносила ни звука в свое оправдание, а лишь взирала на нее с лицом внимательного ангела.

Мистер Уилкинс подумал, что это, должно быть, непросто – делать выговор представительнице рода Дестеров, которая к тому же так невинно выглядит и так выразительно молчит. Он обрадовался, заметив, что и миссис Фишер это почувствовала, потому что ее напор ослабел, и она завершила свою речь чуть ли не жалобно:

– Вам следовало сказать мне, что вы этим заниматься не будете.

– Но мне и в голову не могло прийти, что вы решите, будто я стану этим заниматься, – ответил восхитительно мелодичный голос.

– Я бы хотела знать, что вы можете предложить на оставшееся время нашего пребывания здесь, – потребовала миссис Фишер.

– Ничего, – ответила, улыбаясь, Скрэп.

– Ничего? Вы хотите сказать…

– Дамы, да будет ли мне дозволено, – вмешался мистер Уилкинс в учтивейшей из своих профессиональных манер, – высказать предложение…

Обе взглянули на него и, вспомнив, каким образом с ним познакомились, проявили снисхождение.

– Я бы порекомендовал вам не портить столь восхитительный отдых хозяйственными заботами.

– Вот именно! – заявила миссис Фишер. – Именно этого я и намеревалась избежать.

– Прекрасно вас понимаю. Наиболее разумно, – предложил мистер Уилкинс, – позволить кухарке – кстати, великолепной кухарке – рассчитывать, исходя из расходов на каждого человека per diem [25], – мистер Уилкинс знал довольно и на латыни. – На эту сумму она и должна обслуживать вас, и обслуживать хорошо. Высчитать ее довольно несложно. Например, взять за основу стоимость проживания в отеле средней руки, и разделить наполовину, а то и на четыре части.

– А что делать с той неделей, которая закончилась? – спросила миссис Фишер. – С этими чудовищными счетами за первую неделю? Как с ними быть?

– Пусть они будут моим подарком Сан-Сальваторе, – сказала Скрэп, которой не понравилась мысль о том, что Лотти придется взять из накоплений на черный день намного больше, чем она рассчитывала.

Наступила тишина. У миссис Фишер выбили почву из-под ног.

– Ну что ж, если вы готовы швыряться деньгами… – сказала она, не одобряя подобной расточительности и одновременно чувствуя огромное облегчение, а мистер Уилкинс снова восхитился драгоценными свойствами голубой крови. Эта готовность не беспокоиться о деньгах, эта легкость, с какой с ними расставались, – она его не только восхищала, наверное, больше всего остального, но еще и была весьма полезным качеством для людей его профессии. И относиться к ней следует со всей возможной теплотой. А миссис Фишер такого отношения не проявила. Она предложение приняла – из чего он сделал вывод, что при всем ее богатстве она была особой прижимистой – но скрепя сердце. Подарок есть подарок, не стоит заглядывать ему в зубы, и если леди Каролина находит удовольствие в том, чтобы подарить его жене и миссис Фишер их недельный рацион, их обязанность – принять это с благодарностью. Дары нельзя недооценивать.

От имени жены мистер Уилкинс выразил все, что она могла бы выразить, и заметив леди Каролине – с неким намеком на юмор, ибо только так можно принимать дары, чтобы не смущать дарителя, – что тогда его жена может считать леди Каролину хозяйкой замка на эту первую неделю, и, повернувшись к миссис Фишер, добавил, что ей с его супругой в таком случае следует написать леди Каролине традиционное благодарственное письмо. «И адресовать его „некоему Коллинзу“ [26], – усмехнулся он, продемонстрировав, что знает довольно и из истории литературы. – Да, адресовать его надо „некоему Коллинзу“, это куда элегантнее, чем „Управляющему“».

Скрэп улыбнулась и протянула ему свой портсигар. Миссис Фишер не могла не смягчиться. Благодаря мистеру Уилкинсу был найден способ избежать расточительства, а расточительство она ненавидела столь же глубоко, как и необходимость за него платить, к тому же был найден способ ведения хозяйства. Потому что она было решила, что ее, на время ее столько краткого отдыха, все же вынудят это хозяйство вести – либо полнейшим равнодушием (со стороны леди Каролины), либо неспособностью объясняться по-итальянски (со стороны тех двух), и ей все-таки придется послать за Кейт Ламли. Кейт смогла бы. Они с Кейт вместе учили итальянский. Кейт дозволено было бы приехать только на этом условии.

Но то, что предложил мистер Уилкинс, было гораздо лучше. Действительно, весьма незаурядный мужчина. Что ни говорите, а более подходящего и приятного компаньона, чем интеллигентный и не слишком молодой мужчина, и быть не может. А когда она встала, поскольку дело, ради которого она приходила, было улажено, и объявила, что хотела бы прогуляться перед ланчем, мистер Уилкинс не остался при леди Каролине, как, увы, поступило бы большинство известных ей мужчин, а попросил дозволения сопровождать ее на прогулке; совершенно очевидно, что он предпочитал интересную беседу хорошеньким личикам. Разумный, приятный в общении мужчина. Умный, начитанный мужчина. Светский мужчина. Мужчина. Она была искренне рада, что не написала Кейт накануне. Зачем ей Кейт? У нее нашлось куда более приятное общество.

Но на самом деле мистер Уилкинс отправился с миссис Фишер вовсе не ради бесед, а потому что, встав, когда встала она, и намереваясь с нею раскланяться, он увидел, что леди Каролина вновь водрузила ноги на парапет и, заново откинувшись на подушечки, закрыла глаза.

Дочь Дройтвичей пожелали почивать.

И кто он такой, чтобы мешать ей?

Глава 16

Наступила вторая неделя, и началась она в гармонии. Приезд мистера Уилкинса, которого так опасались трое, а четвертая не боялась только потому, что свято верила в силу Сан-Сальваторе, гармонии не только не нарушил, но даже укрепил ее. Мистер Уилкинс вписался в компанию. Он был решительно настроен на то, чтобы угодить всем, и угодил. Он был весьма любезен с женой – не только на публике, к этому-то она привыкла, но и наедине, значит, хотел быть любезным, а то не был бы. А он действительно хотел. Он был ей так обязан, так был доволен, что она познакомила его с леди Каролиной, что действительно испытывал к ней теплые чувства. Испытывал он также и гордость – оказывается, в ней крылось нечто большее, нежели он предполагал, если леди Каролина так сблизилась с ней и была с ней так ласкова. Чем больше он относился к ней, как если бы она действительно была милой, тем больше раскрывалась Лотти и становилась все милее, и тогда он, тронутый ее превращениями, в свою очередь сам становился милее; так оно и шло по кругу – не порочному, а, напротив, весьма добродетельному.

Меллерш даже нежничал с ней – так, как он представлял себе этот процесс. По природе он был человеком холодным, и нежностей от него было не дождаться, но, как полагала Лотти, Сан-Сальваторе оказал на него такое невероятное влияние, что на этой второй неделе он порою трепал ее за оба ушка, а не за одно, и Лотти, потрясенная таким стремительным развитием привязанности, думала: если все продолжится в том же темпе, что он будет делать на третьей неделе, когда запас ушей у нее истощится?

Он был особенно мил во всем, что касалось умывальника, и искренне стремился занимать как можно меньше места в их маленькой спальне. В ответном порыве Лотти стремилась не крутиться у него под ногами, и спальня стала полем combat de générosité [27], где каждый из соревнующихся был все более и более восхищен противником. Он больше не пытался принять ванну, хотя там все починили, но каждое утро, проснувшись, сразу спускался к морю и, несмотря на прохладные ночи, из-за чего вода по утрам была холодной, окунался, как и следует делать настоящему мужчине, и приходил к завтраку, потирая руки и будучи готовым, как он сообщал миссис Фишер, ко всему на свете.

Убежденность Лотти в том, что противиться райской атмосфере Сан-Сальваторе никак невозможно, получила совершенно очевидное тому доказательство, поскольку мистер Уилкинс, которого Роуз знала как человека недоброго, а Скрэп представляла холодным, изменился до такой степени, что и Роуз, и Скрэп начали думать, что, наверное, в уверениях Лотти о том, что Сан-Сальваторе оказывает смягчающее действие на характер, все-таки что-то есть.

Они были тем более склонны с нею согласиться, потому что тоже чувствовали это воздействие на себе. На этой второй неделе для них обеих словно что-то прояснилось: для Скрэп – ее мысли, которые стали более приятными, более благожелательными по отношению к родителям и друзьям, с проблесками понимания того, какие невероятные преимущества получила она из рук – чего? судьбы? провидения? Ну, в общем, из рук чего-то такого, и как дурно она использовала эти преимущества, отказываясь быть счастливой. А Роуз, чья душа томилась от жажды, пришла к заключению, что просто жаждать не имеет смысла и что она должна либо прекратить жаждать, либо дать своим чувствам шанс – пусть и призрачный, но все-таки шанс – утолиться, написав Фредерику и попросив его приехать.

Если уж мистер Уилкинс смог измениться, думала Роуз, то почему не сможет Фредерик? Как чудесно было бы, как восхитительно чудесно, если б это место подействовало и на него тоже, и они смогли бы понять друг друга хоть немножечко лучше, даже стать хоть чуточку ближе. Роуз, чей характер уже подвергся некоему умягчению, начала думать, что ее упорное отвращение по поводу его книг и суровая увлеченность добрыми деяниями на самом деле глупы и, возможно, даже ошибочны. Он был ее мужем, а она отпугнула его. Она спугнула любовь, драгоценную любовь, и в этом не может быть ничего хорошего. Разве Лотти не была права, сказав как-то на днях, что ничего важнее любви нет? И ни в чем нет ни смысла, ни пользы, если это построено не на любви. Но если любовь отпугнули, сможет ли она вернуться? В этой красоте, в атмосфере счастья, которую Лотти и Сан-Сальваторе распространяли кругом, словно божественную инфекцию, непременно сможет.

Однако сначала его надо залучить сюда, а как же он приедет, если она не напишет ему и не сообщит, где именно находится?

Она напишет. Должна написать, ведь тогда хотя бы появится шанс, что он приедет, а если не напишет, то никакого шанса, конечно же, не будет. И тогда, когда он окажется в этом царстве любви, в этой красоте, нежности, доброте, ей будет легче поговорить с ним, попытаться объяснить, попросить его как-то изменить их жизнь, заполнить эту пустоту расставания, холод – о, именно холод! – небытия, в котором нет ничего, кроме жестоких ветров веры и пустынного мрака трудов. Всего лишь один человек на целом свете, один-единственный, с которым можешь говорить, о котором можешь заботиться, которого любишь, который тебе интересен, стоит больше всех этих произносимых с кафедр речей, похвал и благодарностей председателей всех комитетов на свете. Он стоит больше – эта мысль осенила Роуз, и она ничего не могла с ней поделать – всех молитв.

Но это были не такие мысли, которые обдумываются головой, как это делала Скрэп, свободная от страстных желаний, – это были мысли, рождавшиеся в душе. Они поселились там, и душа Роуз болела, чувствовала ужасное одиночество. А когда смелость покидала ее, как случалось часто, и ей казалось, что написать Фредерику совершенно невозможно, она смотрела на мистера Уилкинса, и смелость возрождалась.

Вот он, этот изменившийся человек. Вот он каждую ночь заходит в маленькую, неудобную комнату, теснота которой была единственным, что удручало Лотти, и выходит оттуда каждое утро, и Лотти тоже выходит, и оба они в таком же ничем не омраченном настроении и так же милы друг с другом, как были, когда входили в нее. И разве он, по словам Лотти, такой придирчивый дома, не спускавший ей ни единой мелочи, не вышел из катастрофы с ванной столь же неколебимый духом, как вышли из пещи огненной невредимые телом Анания, Азария и Мисаил? [28] Чудеса творятся в этом месте. И если они могли случиться с мистером Уилкинсом, то почему не могут произойти с Фредериком?

Она быстро поднялась. Да, она напишет. Прямо сейчас пойдет и напишет.

Но если…

Она остановилась. Если он не ответит? Если он даже не ответит?

Она снова села подумать.

В таких колебаниях Роуз провела почти всю вторую неделю.

А еще была миссис Фишер. Во вторую неделю ее беспокойство только усилилось. До такой степени, что она не могла пользоваться своей личной гостиной, потому как не могла усидеть на месте. И десяти минут не могла усидеть миссис Фишер. Вдобавок к беспокойству в эти шедшие чередой дни второй недели в ней стало расти странное, обеспокоившее ее ощущение, будто в ней бродят какие-то соки. Ей это ощущение было знакомо, потому что иногда она испытывала его в детстве, особенно если весна наступала слишком быстро и сирень, казалось, расцветала за одну ночь, но как странно испытывать его через пятьдесят с лишним лет! Она бы хотела с кем-то поговорить об этом ощущении, но ей было стыдно. Какой абсурд, чувствовать это в ее-то годы! Но все чаще и чаще, а с каждым днем все сильнее и сильнее миссис Фишер посещало нелепое ощущение, что будто она вот-вот сама даст пышный цвет.

Она со всей строгостью пыталась подавить неуместное чувство. Это же надо, расцветет! Она слыхала о том, что высохшие ветки, мертвые деревья вдруг выдавали свежие листики, но все это лишь россказни. В россказни и легенды она не верила. Она прекрасно знала, как ей надлежит жить и что подобает чувствовать в ее возрасте. Достоинство требует, чтобы она не имела никакого отношения к каким-то там свежим листикам, но все равно оно было – чувство, что она вот-вот зазеленеет!

Миссис Фишер была расстроена. Ей многое в жизни не нравилось, особенно ей не нравилось, когда люди пожилые вдруг воображали себя молодыми и соответственно себя вели. Естественно, это было только воображением и самообманом, и как же удручающе выглядело. Она сама постарела так, как и положено стареть – ровно и неуклонно. Без перерывов, без запоздалых вспышек и судорожных припадков молодости. И как унизительно, что после всех этих лет она вдруг подверглась такому неприличному ощущению расцвета!

Нет, все-таки хорошо, что Кейт Ламли здесь нет. Как ужасно было бы, если бы она что-то такое вытворила в присутствии Кейт! Кейт знала ее всю жизнь, и миссис Фишер полагала, что куда менее болезненно, если она вдруг вздумает распоясаться – откуда оно взялось это словечко? Миссис Фишер хмуро глянула в книгу, которую тщетно пыталась читать, – в присутствии людей посторонних, чем при старой знакомой. Старые друзья, думала миссис Фишер, будучи уверена, что продолжает читать, все время сравнивают тебя с той, какой ты была прежде. Конечно, сравнивают, если ты развиваешься. И их удивляет твое развитие. Они обращены в прошлое и полагают, что, скажем, после пятидесяти лет и до самой кончины ты остаешься неизменной.

Это, думала миссис Фишер, глаза которой скользили по строчкам, но ни одно слово не достигало сознания, крайне глупо со стороны старых друзей. Такое их отношение приговаривает тебя к преждевременной смерти. Человек должен продолжать развиваться (конечно, с достоинством) в любом возрасте. Она ничего не имела против развития, потому что пока ты жив, ты не мертв – что совершенно очевидно, решила миссис Фишер, – а развитие, перемены, созревание означают жизнь. А вот что ей не нравится, так это процесс, обратный созреванию, – возвращение к состоянию, когда все молодо-зелено. Вот это ей очень сильно не нравится, однако она чувствовала, что сама на грани этого процесса и вот-вот сорвется.

Естественно, ей было крайне не по себе, и отвлечься она могла только постоянным движением. Растущее беспокойство гнало ее и с крепостной стены, и она все чаще выходила в верхний сад, бродя туда-сюда явно безо всякой цели, к изумлению Скрэп, возросшему особенно тогда, когда та заметила, что миссис Фишер, бывало, полюбуется несколько минут видом, оборвет несколько засохших листиков с кустов роз и снова скроется в доме.

Она находила временное отдохновение в беседах с мистером Уилкинсом, но, хотя он присоединялся к ней при каждом удобном случае, ему все-таки приходилось простирать свое внимание и на трех остальных дам, и когда он бывал где-то еще, она оставалась со своими мыслями наедине и была вынуждена справляться с ними в одиночку. Возможно, в этом виноват чрезмерный свет и цвет Сан-Сальваторе, по сравнению с которым все остальные места стали казаться мрачными и темными, и даже Принс-оф-Уэйлс-террас казалась такой темной, что и возвращаться туда не хотелось – темная узкая улица, и ее дом, такой же темный и узкий, как сама улица, и ни в доме, ни на улице ничего живого и молодого. Золотых рыбок вряд ли можно было бы назвать живыми – в лучшем случае полуживыми, и уж точно не молодыми – а помимо них в доме были только служанки, покрытые пылью старушенции.

Покрытые пылью старушенции. Миссис Фишер даже остановилась, до того странным показалось ей это выражение. Откуда оно взялось? Как оно вообще могло прийти ей на ум? Наверняка это одно из выраженьиц миссис Уилкинс, такое фривольное, почти жаргонное. Наверняка она услышала это выражение от миссис Уилкинс и невольно его переняла.

Если так, то это и серьезно, и отвратительно. То, что это бестолковое создание не просто проникло в сознание миссис Фишер, но и наделило ее чем-то от своей личности – личности, которая, несмотря на очевидно гармоничные отношения между нею и ее интеллигентным мужем, настолько чуждой миссис Фишер, настолько далекой от того, что она понимала и любила, да еще и заразившей ее своими нежелательными словечками, – очень обеспокоило миссис Фишер. Никогда в жизни подобная фраза не могла прийти миссис Фишер в голову. Никогда в жизни она не думала ни о своих служанках, ни о ком бы то ни было как о покрытых пылью старушенциях. Ее служанки не были покрытыми пылью старушенциями – они были респектабельными, опрятными женщинами, которым разрешалось каждый субботний вечер пользоваться ванной. Да, в возрасте, но и она была в возрасте, и ее дом, и ее мебель, и ее золотые рыбки. Все они были в возрасте, как и полагается, все вместе. Но существует огромная разница между тем, чтобы быть в возрасте и быть покрытой пылью старушенцией.

Как справедливо выразился Рескин, худые сообщества развращают добрые нравы. Но Рескин ли это сказал? Поразмыслив, она уже не была так в этом уверена, хотя если бы автором этих слов оказался он, то это было бы совершенно в его стиле; в любом случае эти слова правдивы [29]. Только послушать, что миссис Уилкинс сообщает им во время трапез – она не слушала, она старалась не слушать, но ведь слышала все равно: то, что она говорила, часто бывало вульгарным, неделикатным и невежественным, и притом – с сожалением вынуждена была признать миссис Фишер – с вниманием и удовольствием выслушивалось леди Каролиной. Все же это было дурным, развращающим ее собственные душевные нравы. Скоро она начнет так не только думать, но и говорить. Как ужасно это может быть! Миссис Фишер опасалась, что если ее выход за рамки примет такую форму, форму неприличных высказываний, то она вряд ли сможет это вынести с должным самообладанием.

Миссис Фишер снова пожалела, что ни с кем не может поделиться своими странными ощущениями, ни с кем, кто бы ее понял. Никто не сможет ее понять, кроме самой миссис Уилкинс. Вот она сможет. Миссис Фишер была уверена: та сразу поймет, что она чувствует. Однако это было невозможно. Так же унизительно, как просить защиты от болезни у микроба, который тебя ею заразил.

Так что она продолжала молча терпеть свои ощущения, гонявшие ее в верхний сад, частые и бесцельные появления в котором привлекли внимание даже Скрэп.

Итак, Скрэп заметила это и даже слегка заинтересовалась, потому что как-то утром мистер Уилкинс, раскладывая для нее подушечки – а он счел своей привилегией каждое утро помогать леди Каролине устраиваться в кресле – осведомился у нее, что происходит с миссис Фишер.

В эту самую минуту миссис Фишер стояла у восточного парапета и, прикрывая глаза от солнца, внимательно изучала дальние белые домики Медзаго. Они видели ее сквозь ветви волчьей ягоды.

– Не знаю, – ответила Скрэп.

– Вряд ли она из тех леди, которых может что-то взволновать, – сказал мистер Уилкинс.

– Полагаю, так оно и есть, – улыбнулась Скрэп.

– Но если ее что-то волнует, а ее беспокойство предполагает, что так оно и есть, я буду рад помочь ей советом.

– Уверена, что это будет очень мило с вашей стороны.

– Конечно, у нее есть собственный советник, но здесь-то его нет. А я есть. Адвокат в руках, – сказал мистер Уилкинс, который взял за обыкновение говорить с леди Каролиной в легкой манере, ибо был уверен, что только так и надо говорить с юными леди – стоит двух – избежим банальности и не завершим пословицу как положено – стоит двух в Лондоне [30].

– Вам лучше спросить у нее.

– Спросить, нужна ли ей помощь? Вы так считаете? Разве это не будет несколько… Несколько неделикатно – спрашивать у леди, что у нее на уме?

– Наверное, она может вам сказать, если вы просто подойдете и спросите. Я думаю, это очень одиноко – быть миссис Фишер.

– Вы – сама вдумчивость и понимание, – объявил мистер Уилкинс, впервые в жизни пожалев, что он не иностранец, потому что тогда он мог бы, прежде чем отправиться скрашивать одиночество миссис Фишер, почтительно поцеловать леди Каролине ручку.

Просто удивительно, сколько вариантов изгнания мистера Уилкинса из своего уголка изобрела Скрэп. Каждое утро она придумывала новый, и, разложив для нее подушечки, он удалялся в полном довольстве. Она позволяла ему раскладывать подушечки, потому что сразу же, в первые пять минут первого же вечера, поняла, что ее страхи, будто он прилипнет к ней и станет взирать на нее с ужасающим восхищением, оказались совершенно беспочвенными. Мистер Уилкинс не восхищался. Она инстинктивно чувствовала, что это вообще не для него, ну а если б даже и было иначе, то он не посмел бы вести себя подобным образом в ее случае. Он был преисполнен уважения. Она могла бы управлять его поведением одним взмахом ресниц. Он повиновался ей во всем. Она была готова относиться к нему благосклонно уже за то, что он ею не восхищался, да он и в самом деле ей нравился. Она не забыла его трогательную беззащитность в то первое утро, когда он стоял в одном полотенце, и он забавлял ее, и он хорошо относился к Лотти. Конечно, он нравился ей больше, когда его не было рядом, но ей вообще нравились только те, кого рядом не было. Определенно он был одним из тех мужчин, которые не смотрели на женщину как на добычу, а ей такие встречались нечасто. Это было невероятно удобно и очень все упрощало. С этой точки зрения мистер Уилкинс был просто идеальным, уникальным и бесценным. Когда б она о нем ни вспоминала, то, отметая все, что находила в нем слегка утомительным, бормотала: «Ну что за сокровище».

А это было одной из задач пребывания мистер Уилкинса в Сан-Сальваторе – стать сокровищем. Любой ценой надо сделать так, чтобы все три леди – не считая его жены, конечно – полюбили его и прониклись к нему доверием. И когда в их жизни возникнут трудности – а разве в жизни каждого рано или поздно не возникают трудности? – они вспомнят о том, какой он надежный, сколько в нем сочувствия, и обратятся к нему за советом. Мистер Уилкинс всегда был готов услужить леди, которых что-то беспокоило. У леди Каролины, на его взгляд, в данный момент не было никаких проблем, но такая красота – а он не мог отрицать очевидного – не могла не принести трудностей в прошлом, и еще больше у нее их возникнет в будущем. С прошлым он ничего не мог поделать, а вот на будущее мог рассчитывать. Что же касается данного момента, то наиболее многообещающей с профессиональной точки зрения была миссис Фишер, хоть по степени значимости она в его списке шла второй. Миссис Фишер явно что-то беспокоило. Он внимательно за нею наблюдал и был почти в том уверен.

Что касается третьей, миссис Арбатнот, то на ее счет он пока еще ничего не понял, потому что она была очень сдержанной и молчаливой. Но разве сама эта сдержанность, это стремление избегать общества и проводить время в одиночку, не говорили о том, что у нее тоже имеются трудности? Если так, то он ее спаситель. Он станет опекать ее. Он будет сопровождать ее, сидеть рядышком и подталкивать к тому, чтобы она рассказала ему о себе. Арбатнот, как он понял из того, что говорила Лотти, служил в Британском музее – ничего выдающегося, но мистер Уилкинс считал своим долгом знать все и обо всех. К тому же его могут повысить в должности. А повышенный в должности Арбатнот может стать более ценным.

Что касается Лотти, то она была очаровательна. У нее действительно обнаружились все те качества, которые он приписывал ей в период ухаживания, просто их действие, как оказалось, было временно приостановлено. Его прежние впечатления теперь были заверены симпатией и даже восхищением, которые проявляла к ней леди Каролина. А он был уверен, что леди Каролина Дестер не из тех, кто может ошибаться на сей счет. Ее знание света, ее постоянное общение только с лучшими его представителями были гарантией безошибочности ее суждений. Совершенно очевидно, Лотти оказалась тем, чем виделась ему перед женитьбой – ценным приобретением. И стала еще более ценной, познакомив его с леди Каролиной и миссис Фишер. Умная и привлекательная жена может оказывать огромную помощь представителю его профессии. Но почему она не была привлекательной раньше? С чего вдруг такой внезапный расцвет?

Мистер Уилкинс тоже начал верить в то, о чем Лотти сообщила ему сразу по прибытии в Сан-Сальваторе – в то, что здесь совершенно особенная атмосфера. Она провоцировала расцвет. Она выявляла дремавшие прежде качества. И, чувствуя все большее расположение к жене, будучи даже очарован ею, довольный тем, как развивались его отношения с двумя другими дамами, рассчитывая на прогресс в отношениях с третьей, отстраненной, мистер Уилкинс думал о том, что у него еще никогда не было столь приятного отпуска. Единственное, что слегка огорчало его – то, что они называли его мистер Уилкинс. Нет бы мистер Меллерш-Уилкинс. Ведь он представился леди Каролине – он слегка поморщился при воспоминании об обстоятельствах их знакомства – как Меллерш-Уилкинс!

Но это так, мелочь, не стоит беспокойства. Глупо было бы в таком месте и в таком обществе вообще о чем-то беспокоиться. Он не волновался даже по поводу того, во сколько ему обойдется этот отпуск, и решил, что заплатит не только за себя, но и покроет расходы жены, удивит ее в конце, полностью компенсировав то, что она взяла из своих сбережений – сознание того, что он готовит ей такой приятный сюрприз, заставляло его испытывать к ней еще более теплые чувства.

На самом деле мистер Уилкинс, который в начале своего пребывания сознательно и целенаправленно решил вести себя наилучшим образом, вел себя так теперь уже совершенно бессознательно, не прилагая к тому никаких усилий.

А тем временем тихо, друг за дружкой, уплывали прекрасные золотые дни второй недели, по красоте равной неделе первой. На холмах за деревней расцвел люпин, и ветерок донес до Сан-Сальваторе его свежий аромат. В высокой траве, обрамлявшей зигзагообразную дорожку, отцвели поэтичные нарциссы, зато появились нежно-розовые дикие гладиолусы, вдоль нее расцвели белые гвоздики, наполняя воздух своим дымным запахом, а кусты, на которые до этого никто не обращал внимания, вдруг взорвались пышными соцветиями и ароматами – это была лиловая сирень. Настоящая мешанина весны и лета, в которую невозможно было поверить, если вы только не становились ее свидетелями. Все пробудилось вместе и сразу, все растения, расцвет которых в Англии растянулся бы на шесть месяцев, здесь ухитрились втиснуть его в один. Миссис Уилкинс даже разыскала в каком-то прохладном горном уголке примулы и принесла их в Сан-Сальваторе, но рядом с геранями и гелиотропом они выглядели очень скромно.

Глава 17

В первый день третьей недели Роуз написала Фредерику.

Опасаясь снова впасть в смятение и не отправить письмо, она отдала его Доменико и попросила отнести на почту – если б она не написала сейчас, времени для этого уже не осталось бы. Половина месяца в Сан-Сальваторе прошла. Если Фредерик отправится сразу же, как получит письмо, что, конечно, вряд ли возможно – надо собраться, взять паспорт, да и к тому же он наверняка торопиться не будет, – то и тогда он пробудет здесь не больше пяти дней.

Сделав то, что сделала, Роуз тут же пожалела. Он не приедет. И даже не побеспокоится ответить. А если и ответит, то приведет какую-нибудь отговорку, почему не может приехать, что-нибудь насчет ужасной занятости, и добьется она своим письмом только того, что будет чувствовать себя еще более несчастной, чем прежде.

Что только творит с людьми праздность! Разве воскрешение Фредерика, ну, или попытка его воскресить не была ничем иным, как результатом безделья? Лучше бы она никогда не отправлялась на отдых. К чему ей отдых? Ее спасение в работе, работа – вот что защищает, вот что помогает хранить верность ценностям. Дома, в Хампстеде, она была постоянно чем-то занята, чем и преодолевала тоску по Фредерику, в последнее время думая о нем с тихой грустью, как думают о давно почившем в бозе любимом, но праздное пребывание здесь, в этом прекрасном и тихом месте, отбросило ее назад, в то ужасное состояние, из которого она с такими усилиями выбралась несколько лет назад. Даже если Фредерик и приедет, она тут же ему наскучит. Разве не осенило ее вскоре после приезда в Сан-Сальваторе, что он отстранился от нее именно потому, что ему с ней скучно? И с чего теперь ей вдруг почудилось, будто после такого долгого отчуждения она вдруг его заинтересует? Она же предстанет перед ним косноязычной дурочкой. Как это ужасно, умолять: «Подожди немного… Пожалуйста, не раздражайся… Я думаю, что, может, перестану быть такой скучной…»

Роуз уже тысячу раз пожалела, что не оставила Фредерика в покое. Лотти, которая каждый вечер спрашивала, не отослала ли она письмо, услыхав наконец утвердительный ответ, вскрикнула от восторга, обняла ее и с энтузиазмом заявила: «Ну вот, теперь мы будем всецело счастливы!»

Но Роуз отнюдь не была в этом уверена, и выражение ее лица становилось все более задумчивым и печальным.

Мистер Уилкинс, решив выяснить, в чем дело, надевал панаму и прогуливался, время от времени как бы случайно на нее натыкаясь.

– Вот уж не знал, – сказал он, встретив ее в первый раз и галантно приподняв панаму, – что вам тоже нравится это место.

И присел рядом.

После ланча она перебралась в другое место, но не прошло и получаса, как из-за угла, помахивая тросточкой, показался мистер Уилкинс.

– Нам просто суждено встречаться в наших скитаниях, – сказал мистер Уилкинс с милой улыбкой. И присел рядом.

Мистер Уилкинс был очень добр, и она понимала, что в Хампстеде составила о нем неверное представление, и он был настоящим мужчиной, созревшим, словно фрукт, под благотворным солнцем Сан-Сальваторе, – но Роуз хотела быть в одиночестве. И все же она была благодарна ему как доказательству того, что хотя она и казалась скучной Фредерику, все же находился тот, кто ее скучной не считал, потому что иначе не сидел и не болтал бы с ней при каждом удобном случае, пока не наступало время идти в дом. Говоря по правде, ей было скучно с ним, но это было вовсе не так ужасно, как если бы она была скучна ему. В ней, как это ни печально, проснулось тщеславие. Теперь, когда Роуз не могла молиться, в ней пробудились все слабости – тщеславие, чувствительность, раздражительность, неуживчивость, – чуждые, незнакомые дьяволы, которые обычно овладевают пустыми душами. Она никогда в жизни не была тщеславной, раздражительной, неуживчивой. Неужели у Сан-Сальваторе может быть обратный эффект, и его солнце, поспособствовавшее тому, что мистер Уилкинс весь налился сладостью, наполнило ее горечью?

На следующее утро, чтобы уж точно побыть в одиночестве, она, пока мистер Уилкинс после завтрака со всей приятностью обхаживал миссис Фишер, спустилась к скалам у самой воды, где они с Лотти сидели в первый день. Фредерик уже должен был получить письмо. И сегодня, если он поступит, как мистер Уилкинс, она может получить от него телеграмму.

Она попыталась посмеяться над своей абсурдной надеждой. И все же… Если мистер Уилкинс послал телеграмму, то почему этого не может сделать Фредерик? Чары Сан-Сальваторе, казалось, проникали и через почтовую бумагу. Лотти о телеграмме и не мечтала, но когда она пришла на ланч, телеграмма уже ожидала ее. Какое бы это было чудо, если б она, вернувшись к ланчу, обнаружила, что и ее ждет телеграмма…

Роуз тесно обхватила руками колени. Как страстно она желала снова быть важной, нужной для кого-то – нужной не для выступлений, значимой не как участница организации, а нужной в частном порядке, только для одного человека, чтобы никто об этом не знал и никто этого больше не видел. Разве так много она просит у мира, в котором столько людей, чтобы один из всех этих миллионов был только с ней? Тот, кому нужна только одна, кто думает только об одной, кто рвется быть только с одной – о, как неистово одна такая жаждет быть одной-единственной!

Все утро она просидела под сосной у моря. Никто к ней не приходил. Тянулись часы, медленно, они казались такими длинными. Но она не пойдет назад до ланча, она даст телеграмме время…

В этот день Скрэп, поддавшись на уговоры Лотти и решив, что, наверное, она уже достаточно насиделась, покинула кресло и подушечки и отправилась с Лотти и сэндвичами до вечера в горы. Мистер Уилкинс вознамерился было пойти с ними, но леди Каролина посоветовала ему остаться и скрасить одиночество миссис Фишер, каковое он и скрашивал до одиннадцати, после чего отправился на поиски миссис Арбатнот, дабы скрасить и ее одиночество, по справедливости разделив свои усилия между двумя одинокими леди, однако, отирая потный лоб, вернулся к миссис Фишер, поскольку на этот раз миссис Арбатнот спряталась успешно. Войдя в дом, он увидел телеграмму, и пожалел, что не увидел ее раньше.

– Следует ли нам ее вскрыть? – спросил он у миссис Фишер.

– Нет, – ответила миссис Фишер.

– Но вдруг требуется срочно ответить?

– Я не одобряю злонамеренное вскрытие чужой корреспонденции.

– Злонамеренное вскрытие? Моя дорогая леди…

Мистер Уилкинс был шокирован. Ну и слова! «Злонамеренное вскрытие»! Он высоко ценил миссис Фишер, но порой с ней бывало трудновато. Он ей нравился, в этом он был уверен, и она была на верном пути к тому, чтобы стать его клиенткой, но он опасался, что она окажется клиенткой строптивой и себе на уме. Она точно была себе на уме, потому что, несмотря на все его искусное обхождение и сочувствие в течение целой недели, она даже намеком не дала ему понять, что именно ее так очевидно беспокоило.

– Бедная старушенция, – сказала Лотти, когда он спросил, не знает ли она, что гнетет миссис Фишер. – У нее нет любви.

– Любви? – переспросил шокированный мистер Уилкинс. – Но, моя дорогая, в ее-то возрасте…

– Любви вообще, – ответила Лотти.

Этим же утром он осведомился у жены, потому что теперь интересовался ее мнением и уважал его, не может ли она объяснить ему, что происходит с миссис Арбатнот, ведь та, несмотря на все его усилия, оставалась все такой же отстраненной и закрытой.

– Ей нужен ее муж, – сказала Лотти.

– Ах! – воскликнул мистер Уилкинс, увидев в совершенно новом свете скромную меланхолию миссис Арбатнот. – Очень разумно.

И Лотти, улыбаясь, сказала:

– Некоторые скучают по мужьям.

И мистер Уилкинс, улыбаясь, сказал:

– Неужели некоторые скучают?

И Лотти, улыбаясь, сказала:

– Еще как.

И мистер Уилкинс, весьма удовлетворенный ее ответом, потрепал ее за ушко, хотя было рано и время для ласк еще не приспело.

Незадолго до половины первого Роуз медленно прошла через колоннаду и начала подниматься по каменным ступенькам, с обеих сторон которых теперь, вместо отцветших барвинков, цвели пышные кусты камелий. Невероятные цветы – розовые, белые, красные, в полосочку – она трогала и нюхала их один за другим, стараясь оттянуть неизбежный момент разочарования. Пока она своими глазами не увидит стол в холле, на котором кроме вазы с цветами ничего нет, она еще может надеяться, еще может с радостью представлять, как лежит на этом столе, ожидая ее, телеграмма. Но камелии не пахнут, как сообщил ей мистер Уилкинс, стоявший в дверях и о ботанике также знавший ровно то, что знать необходимо.

Она вздрогнула от звука его голоса и посмотрела наверх.

– А вам телеграмма, – сказал мистер Уилкинс. – Я вас искал повсюду, но тщетно…

Ну конечно. Она знала. Она все время была в этом уверена. Яркая, сверкающая молодость вспыхнула в ту же секунду в Роуз. Она взлетела по ступенькам, раскрасневшаяся, как камелия, которой только что касалась, и оказалась в холле и открыла телеграмму еще до того, как мистер Уилкинс закончил фразу. Да, такое порой бывает… А ведь казалось, что… Ну да, она и Фредерик… Они будут снова… Снова… Наконец-то…

– Надеюсь, никаких дурных вестей? – поинтересовался последовавший за ней мистер Уилкинс, потому что она, прочитав телеграмму, стояла, уставившись в нее, и медленно бледнела. Любопытно было наблюдать за ее лицом.

Она повернулась и посмотрела на мистера Уилкинса, словно силилась вспомнить, кто он такой.

– О нет. Напротив…

Ей удалось выдавить из себя улыбку.

– У меня будет гость, – сказала она, протягивая ему телеграмму, и, когда он ее взял, она направилась к столовой, бормоча что-то насчет того, что ланч уже подан.

Мистер Уилкинс прочел телеграмму. Она была послана сегодня утром из Медзаго:

«Направляюсь в Рим. Могу ли заехать сегодня после полудня и засвидетельствовать свое почтение? Томас Бриггс».

Почему же такая телеграмма заставила эту милую леди так побледнеть? Реакция была настолько удивительной, что мистер Уилкинс заподозрил, будто миссис Арбатнот получила настоящий удар.

– Кто такой Томас Бриггс? – осведомился он, входя вслед за ней в столовую.

Она непонимающе посмотрела на него.

– Кто такой?.. – повторила миссис Арбатнот, стараясь собраться с мыслями.

– Томас Бриггс.

– А, да. Это владелец. Это его дом. Он очень милый. Собирается заехать сегодня днем.

В этот момент Томас Бриггс как раз входил в дом. Все то время, что он мчался в пролетке от Медзаго к Кастаньето, он надеялся, что темноглазая леди поймет: все, что ему нужно – увидеть ее, а не убедиться, что дом еще стоит на месте. Он понимал, что владелец из деликатности никогда не вторгается в жизнь арендаторов. Но он столько о ней думал с того самого дня! Роуз Арбатнот. Какое чудесное имя. И какая замечательная женщина – мягкая, кроткая, в лучшем смысле по-матерински заботливая, в лучшем, потому что не была ему матерью и быть не могла, даже если бы постаралась, поскольку единственное, на что не способны родители – быть моложе своих детей. К тому же он проезжает мимо… Глупо было бы не убедиться, удобно ли она устроилась. Он мечтал увидеть ее в своем доме. Он мечтал увидеть ее в этом окружении, как она сидит на его стульях, пьет из его чашек, пользуется его вещами. А в гостиной – она подкладывает под свою аккуратную темноволосую головку ту большую подушку из алой парчи? Темные волосы, молочно-белая кожа – она прекрасно смотрелась бы на этом фоне. Видела ли она свой портрет на лестнице? Интересно, он ей понравился? Он ей объяснит. Если она сама не рисует, а она тогда, при встрече, никак на это не намекнула, то, наверное, она и не заметила, как точно изгиб бровей и неглубокая впадинка на щеке…

Он приказал пролетке ждать его в Кастаньето, пересек пьяццу, приветствуемый детьми и собаками, все из которых его знали и вдруг повысыпали из ниоткуда, быстро поднялся по зигзагообразной дорожке, поскольку был подвижным молодым человеком не более чем тридцати лет, дернул за древнюю цепь дверного колокола и остался скромно ждать разрешения войти подле и так открытой двери.

Увидев его, Франческа всплеснула всем, чем могла всплеснуть – бровями, ресницами, руками – и бурно заверила его, что все в замечательном порядке и что она верна своему долгу.

– Конечно, конечно, – прервал ее Бриггс. – Никто и не сомневается.

И попросил отнести его визитную карточку хозяйке.

– Какой из хозяек? – спросила Франческа.

– Какой из хозяек?

– Их четыре, – сказала Франческа, почуяв что-то странное о жильцах, потому что ее хозяин стоял с озадаченным видом, и одновременно обрадовавшись, ибо ее жизнь была скучна и уныла, а странности вносили в нее разнообразие.

– Четыре? – переспросил он. – Что ж, отнеси им всем, – сказал он, согнав со своего лица удивление, потому что заметил ее тайную радость.

Кофе был подан в верхнем саду в тени пинии. Пили его только миссис Фишер и мистер Уилкинс, а миссис Арбатнот, которая почти ничего не ела и все время молчала, куда-то скрылась после ланча.

Франческа отправилась в сад с его карточкой, а ее хозяин стоял и разглядывал висящий на лестнице портрет Мадонны раннего итальянского мастера, имя неизвестно, который он разыскал в Орвието и который был так похож на его постоялицу. Действительно, сходство было удивительным. Конечно, на ней в тот день в Лондоне была шляпа, но он был уверен, что линия лба у нее такая же. Выражение глаз, мягкое и печальное, точно такое. Он вновь порадовался при мысли о том, что у него всегда будет ее портрет.

Он услыхал шаги, и вот она сама спускается по лестнице, такая, какой он ее представлял здесь, в белом платье.

Она была удивлена, что он явился так скоро. Она ожидала его к чаю, а до этого времени намеревалась посидеть где-то на воздухе, где никто бы до нее не добрался.

Он наблюдал, как она спускается, с самым живым интересом. Еще мгновение – и она поравняется с портретом.

– Это в самом деле невероятно, – сказал Бриггс.

– Здравствуйте, как поживаете? – сказала Роуз, сосредоточившись лишь на том, чтобы поприветствовать его подобающим образом.

Потому что она не хотела его приветствовать. Телеграмма по-прежнему жгла ей сердце, и ей казалось, что он здесь вместо Фредерика, что он делает то, чего она хотела бы от Фредерика, что он занимает его место.

– Пожалуйста, постойте на мгновение…

Она автоматически повиновалась.

– Да, просто невероятно! Не снимете ли вы шляпу?

Роуз от удивления послушалась и шляпу сняла.

– Да, я так и думал, я только хотел убедиться. Смотрите – вы заметили?..

Он принялся делать какие-то странные пассы, указывая на картину, затем переводя взгляд с картины на нее.

Удивленная Роуз не могла сдержать улыбки:

– Вы приехали сравнить ее с оригиналом?

– Вы так невероятно похожи!

– Не знала, что я выгляжу такой торжественно-печальной.

– Вы и не выглядите. Не сейчас. Вот минуту назад вы были очень печальной. О, простите, здравствуйте! – прервал он себя, заметив ее протянутую руку. Он засмеялся и – это, похоже, был его фирменный трюк, – опять покраснел до корней волос.

Появилась Франческа.

– Синьора Фишер, – сказала она, – будет рада вас видеть.

– Кто такая синьора Фишер? – спросил он у Роуз.

– Одна из четырех дам, которые арендуют ваш дом.

– Так значит, вас четверо?

– Да, мы с подругой поняли, что не можем позволить себе снимать его на двоих.

– О, зачем же… – начал сконфуженный мистер Бриггс, потому что ему больше всего хотелось бы, чтобы Роуз Арбатнот – какое чудесное имя! – жила в Сан-Сальваторе, сколько ей угодно, в качестве его гостьи.

– Миссис Фишер пьет кофе в верхнем саду, – сказала Роуз. – Пойдемте, я представлю ее вам.

– Я не хочу. Вы в шляпе, значит, собирались на прогулку. Можно и мне с вами? Буду счастлив увидеть все вашими глазами.

– Но миссис Фишер ждет вас.

– Она сможет выдержать ожидание?

– Думаю, да, – сказала Роуз с улыбкой, которая так понравилась ему в первый день. – Полагаю, до чая она продержится.

– Вы говорите по-итальянски?

– Нет, – сказала Роуз. – А что?

Он повернулся к Франческе и быстро сообщил ей, потому что по-итальянски он говорил достаточно бегло, чтобы она отправилась к синьоре в верхний сад и объяснила ей, что он встретил своего старого друга синьору Арбатнот и собирается выйти с ней на прогулку, а синьоре представится позже.

– Вы пригласите меня на чай? – осведомился он у Роуз, когда Франческа удалилась.

– Конечно. Это же ваш дом.

– Нет. Он ваш.

– Еще пару недель, – улыбнулась она.

– Пойдемте, покажете мне все ваши любимые виды, – сказал он с энтузиазмом, и даже вечно терзаемой самоуничижением Роуз стало ясно, что мистер Бриггс совсем не находит ее скучной.

Глава 18

Они чудесно прогулялись, время от времени присаживаясь в теплых, пропахших чабрецом уголках, и если что и помогало Роуз сгладить горькое утреннее разочарование, так это общество мистера Бриггса и беседы с ним. Он помог ей прийти в себя, и с ними случилось то же, что с Лотти и ее мужем: чем более мистер Бриггс думал о том, как очаровательна Роуз, тем очаровательней она становилась.

Бриггс был человеком, неспособным вынашивать тайные планы, и он никогда не терял времени, если мог его не терять. Они еще не дошли до маяка – Бриггс предложил ей сходить к маяку, потому что знал: дорожка туда достаточно широкая, чтобы двое могли идти рядом, и к тому же ровная, – как он доложил ей о том, какое она произвела на него впечатление еще в Лондоне.

Поскольку даже самым религиозным и здравомыслящим женщинам приятно узнать, что они произвели впечатление, особенно то, которое не имеет отношения к их внутренним достоинствам, Роуз была довольна. Она улыбнулась. Улыбаясь, она становилась еще привлекательнее. На щеки вернулись краски, а в глаза – блеск. Она что-то там говорила, и то, что она говорила, удивляло ее саму. Если бы Фредерик сейчас ее слышал, подумала она, наверное, он понял бы, что она все-таки не безнадежно скучна, потому что вот он, рядом с ней, привлекательный молодой человек, определенно неглупый – он казался умным, и она надеялась, что он умен, тогда его комплименты стали бы еще более весомыми, – и он совершенно очевидно рад провести этот день просто в разговорах с нею.

А мистеру Бриггсу на самом деле все было интересно. Он хотел знать все о том, чем она занималась с момента приезда. Он расспрашивал, видела ли она то или это в доме, что ей больше всего понравилось, какую комнату она заняла, удобно ли ей, довольна ли она Франческой, хорошо ли о ней заботится Доменико, и пользуется ли она желтой гостиной, той самой, где больше всего солнца и окна выходят на Геную?

Роуз устыдилась того, что так мало интересовалась домом, сколь немногое из того, что он считал любопытным или красивым, она успела заметить. Поглощенная мыслями о Фредерике, она, как оказалось, жила в Сан-Сальваторе словно слепая – прошла уже половина срока, а что хорошего она видела? С таким же успехом она могла сидеть и тосковать в Хампстед-Хите. Нет, не могла, потому что даже в тоске она осознавала, что оказалась в самом сердце прекрасного, и эта красота, стремление поделиться ею как раз и побудили ее выбраться из мрачной тоски.

Мистер Бриггс был таким радостно-оживленным, что у нее не получалось вернуться к мыслям о Фредерике, и она в ответ на его расспросы похвалила и слуг, и желтую гостиную, не упомянув, что побывала в ней лишь раз и была оттуда беспардонно изгнана, также она сообщила, что видела мало что из предметов искусства и диковинок, и что если бы кто-то заранее рассказал ей о них, она бы лучше их разглядела, и что все время, с самого приезда, она провела на воздухе, потому что вокруг все было таким прекрасным и так отличалось от всего, что она видела ранее.

Бриггс шел рядом с ней по своей дороге, которая, на счастье, оказалась и ее дорогой, и ощущал всю невинную благодать семейной жизни. Родители его умерли, братьев и сестер у него не было, но по характеру он был человеком теплым и домашним. Будь у него сестра, он бы ее обожал, он избаловал бы матушку, и пребывал как раз в том возрасте, когда подумывают о женитьбе; до сих пор он был вполне счастлив со своими многочисленными возлюбленными, каждая из которых, расставшись с ним, вопреки обычной практике оставалась его преданным другом; он обожал детей и думал, что, наверное, пора уже ими обзаводиться, если он не хочет быть совсем старым, когда его старшему сыну исполнится двадцать. В последнее время даже Сан-Сальваторе казался ему несколько сиротливым. Проходя по замку, он слышал эхо своих шагов. Он чувствовал себя здесь одиноким, таким одиноким, что в этом году решил пропустить здешнюю весну и сдать замок в аренду. Он хотел, чтобы в замке у него была жена. Ему нужен был этот последний штрих тепла и красоты, потому что, когда бы он ни думал о жене, ему на ум приходили только слова «тепло» и «красота» – несомненно, его жена будет женщиной доброй и красивой. Он сам удивлялся тому, как нежно уже любил эту несуществующую жену.

Его дружба с этой дамой с прекрасным именем развивалась так быстро, что, идя по дороге к маяку, он представлял, как расскажет ей все о себе, о своем прошлом и о надеждах на будущее, и мысль о так стремительно развивавшемся доверии заставила его рассмеяться.

– Почему вы смеетесь? – улыбаясь, спросила она.

– Я словно вернулся домой, – ответил он.

– Но вы же действительно вернулись домой!

– Я имею в виду, как будто вернулся домой… Домой к семье. У меня никогда не было семьи. Я сирота.

– О, неужели? – сказала Роуз с должным сочувствием. – Надеюсь, вы не были сиротой очень долго. Нет, не так… Я не то имела в виду, что вы долго пробыли сиротой. Нет… Опять не то. В общем, не знаю, что я имела в виду, кроме того, что мне очень жаль.

Он снова рассмеялся:

– О, я к этому привык. У меня никого нет. Ни сестер, ни братьев.

– Значит, вы единственный ребенок, – вынесла она уместное суждение.

– Да. И в вас есть что-то, что точно отвечает моему представлению о… о семье.

Она искренне удивилась.

– Что-то такое… уютное, – он смотрел на нее, подбирая слова.

– Ну, вы бы передумали, взглянув на мой дом в Хампстеде, – сказала она, представив суровую, холодную обстановку дома, в котором не было ничего мягкого, кроме злосчастной презренной софы Дюбарри. Неудивительно, подумала она вдруг с предельной ясностью, что Фредерик избегает дома. В его семье не было ничего уютного.

– Убежден, что любое место, где бы вы ни оказались, должно быть похоже на вас, – сказал он.

– Уж не хотите ли вы сказать, что и Сан-Сальваторе на меня похож?

– Именно это я и хочу сказать. Разве вы не видите, насколько он прекрасен?

Он уже сказал ей несколько таких фраз. Она наслаждалась прогулкой. У нее не было настолько приятных прогулок со времен ухаживаний Фредерика.

Она вернулась вместе с мистером Бриггсом к чаю, и мистер Уилкинс заметил, что выглядит она теперь совершенно иначе, не так, как раньше. А вот и проблемы, вот и проблемы, сказал себе мистер Уилкинс, мысленно потирая свои адвокатские руки. Он так и видел, как его приглашают для совета. Арбатнот против Бриггса. Беда на пороге, рано или поздно беда случится. Но почему тогда телеграмма Бриггса стала для леди ударом? С другой стороны, она могла побледнеть от нечаянной радости, и тогда неприятности еще ближе, чем он предполагал. Сейчас, правда, она не была бледной, но впервые за все время, что он ее видел, соответствовала своему имени. Что ж, он как раз тот человек, к которому обращаются в беде. Он, безусловно, сочувствовал всем в беду попавшим, но что поделаешь – он как раз тот, кто им нужен.

И мистер Уилкинс, воодушевленный этими мыслями, потому что карьера была для него чрезвычайно важна, принялся воздавать почести мистеру Бриггсу, будучи, с одной стороны, временным и частичным совладельцем Сан-Сальваторе, а с другой – возможным спасителем от гипотетических проблем, и проявлял щедрое гостеприимство, указывая мистеру Бриггсу на замечательные здешние красоты и отведя его к парапету, чтобы продемонстрировать Медзаго на той стороне залива.

Миссис Фишер также была очень любезна. Дом принадлежал этому молодому человеку. Следовательно, он был человеком со средствами. Миссис Фишер испытывала уважение к собственности, и ей нравились люди со средствами. К тому же и собственности, и средствам придавал особую привлекательность тот факт, что их владелец был молод. И то, и другое явно унаследовано, а в наследстве, что ни говорите, есть нечто более респектабельное, чем в приобретении. Это указывало на наличие предков, причем в таком возрасте, когда большинство их либо вообще пока не имеет, либо не желает иметь, и это ей тоже нравилось.

Следовательно, это была очень приятная трапеза, все были чрезвычайно дружелюбны и любезны. Миссис Фишер показалась Бриггсу милой пожилой леди, так он к ней и относился, и магия снова сработала: она превратилась в милую пожилую леди. Она начала испытывать благосклонность к нему, такую благосклонность, которая даже граничила с игривостью – перед тем, как подали чай, она несколько раз включала в обращенные к нему фразы слова «мой дорогой мальчик».

Странные слова из уст миссис Фишер. Вряд ли она когда-либо в своей жизни их использовала. Роуз была поражена. Какие все-таки люди хорошие. И когда она избавится от привычки ошибаться на их счет? Она не подозревала об этой стороне миссис Фишер и подумала, что, может быть, известные ей стороны миссис Фишер были реакцией на ее собственное враждебное и раздражительное поведение. Наверное, так и есть. Какой же тогда она сама была неприятной! Она чувствовала раскаяние, видя, как расцвела миссис Фишер истинным дружелюбием, когда столкнулась с кем-то, кто был с ней мил и очарователен, и, слыша смех миссис Фишер, готова была под землю провалиться от стыда, поскольку этот звук для нее оказался совершенно нов. До сих пор ни она, ни кто-либо другой не слышал, как смеется миссис Фишер. Какой позор для них для всех! Они все смеялись, кто-то больше, кто-то меньше, по разным поводам, с самого прибытия, и только миссис Фишер не смеялась никогда. Значит, она способна радоваться, если так радовалась сейчас, а до этого не радовалась вовсе. И никого это не волновало, кроме разве что Лотти. Да, вот Лотти беспокоилась, она хотела, чтобы миссис Фишер была счастлива, но сама Лотти производила на миссис Фишер плохое впечатление, что же касается Роуз, то не успевала она пробыть в обществе миссис Фишер и пяти минут, как ей уже хотелось ее провоцировать и перечить ей.

Да, до чего же она была противной. Вела себя непростительно. Раскаяние вылилось в особо робкое и почтительное обращение с миссис Фишер, что в глазах Бриггса превратило ее в еще большего ангела, и он в какой-то момент сам захотел стать пожилой леди, чтобы Роуз Арбатнот вела себя с ним именно так. Она все, все на свете делает так ласково! Он был бы согласен принимать лекарство, по-настоящему гадкое лекарство, если бы это Роуз Арбатнот склонялась к нему с пузырьком и ложкой.

Она почувствовала взгляд его ярко-голубых глаз, особенно ярких на загорелом лице, увидела плясавших в них чертиков, и с улыбкой спросила, о чем он думает.

Но он ответил, что вряд ли стоит сейчас об этом говорить, и добавил:

– Как-нибудь позже.

«Проблемы, проблемы, – подумал мистер Уилкинс, снова мысленно потирая руки. – Определенно им нужен я».

– Уверена, – благосклонно заметила миссис Фишер, – что у вас не может быть мыслей, которых нам не дозволено услышать.

– Уверен, – ответил Бриггс, – что уже через неделю я мог бы поведать вам все свои секреты.

– И все, что вы могли бы сказать, навсегда останется между нами, – заявила миссис Фишер, подумав, что, если бы у нее был сын, он бы разговаривал с нею именно так. – А в ответ, – продолжила она, – я бы осмелилась поведать вам мои.

– Ах, нет, – заявил мистер Уилкинс, подстраиваясь под это дружеское подтрунивание. – Я протестую. Просто обязан заявить протест. Я более старый друг. Я знаю миссис Фишер уже десять дней, а вы, Бриггс, еще и полного дня с нею не провели. Заявляю о своем праве первым узнать ее секреты. В том случае, – добавил он, галантно поклонившись, – если у нее они имеются. В чем я серьезно сомневаюсь.

– О, еще как имеются! – воскликнула миссис Фишер, думая о молодых листочках. Уже одно то, что она вообще издала восклицание, было чем-то удивительным, а то, что оно прозвучало весело, граничило с чудом. Роуз не переставала изумляться.

– Тогда я их вытяну обманом, – таким же шутливым тоном сказал Бриггс.

– Ах, их не надо даже вытягивать, – ответила миссис Фишер. – Моя проблема в том, чтобы не вывалить их самой в одночасье.

Вот так могла бы говорить Лотти. Мистер Уилкинс вставил в глаз монокль, который он держал при себе для таких случаев, и внимательно разглядывал миссис Фишер. Роуз тоже не могла не улыбаться, потому что миссис Фишер, казалось, изумлялась сама себе, хотя Роуз и не вполне понимала причин, и ее улыбка была немного неуверенной, потому что изумленная миссис Фишер, причем без демонстративности или налета презрения, была совершенно новым зрелищем, к которому следовало привыкнуть.

А миссис Фишер думала, как бы они были поражены, если бы она рассказала о своем странном и волнующем ощущении, как будто она вот-вот раскроется подобно весенней почке. Они бы подумали, что она чрезвычайно глупая старуха, именно так она и чувствовала себя два дня назад, а теперь она уже свыклась с идеей молодой листвы, apprivoisée [31] к ней, как говаривал дорогой Мэтью Арнольд, и хотя несомненно прекрасно, когда внешний вид и ощущения совпадают, но даже если нет – ведь невозможно иметь все и сразу, – разве не лучше чувствовать себя молодой хотя бы частично, чем старой повсеместно? Ей еще предстоит почувствовать себя повсеместно старой, и внутри, и снаружи, когда она вернется в свой саркофаг на Принс-оф-Уэйлс-террас.

И все же, если бы не приезд Бриггса, миссис Фишер, вероятно, так и продолжала бы свою тайную ферментацию внутри ороговевшей оболочки. Все остальные знали ее как даму весьма суровую. Ее достоинство не выдержало бы, если б она вот так вдруг расслабилась – перед тремя молодыми женщинами. Но появился этот незнакомец Бриггс, незнакомец, который обращался с ней так, как не обращался ни один молодой человек в ее жизни, и именно приезд Бриггса и его настоящая и явная симпатия – потому что Бриггс, истосковавшийся по семейному дому и его обитателям, воспринимал ее как бабушку, которой у него не было, – освободили миссис Фишер от этой оболочки, и она, как и предсказывала Лотти, предстала перед ними довольной, благосклонной и полной доброго юмора.

А Лотти, вернувшаяся с пикника на полчаса позже, чем следовало, пошла на доносившиеся из верхнего сада голоса в надежде, что чай еще не унесли, и сразу же увидела, что случилось, потому что как раз в этот момент миссис Фишер смеялась.

«Ну вот, она высвободилась из своего кокона», – подумала Лотти, и поскольку она была быстрой и импульсивной, и мысль об уместности чего бы то ни было ей в голову не приходила и задержать ее не могла, она подлетела сзади к стулу миссис Фишер, наклонилась и поцеловала ее.

– Боже правый! – вскричала миссис Фишер, жутко перепугавшись, потому что так обходиться с ней позволял себе только мистер Фишер, и то в самом начале и с осторожностью. Это был настоящий поцелуй, мгновенно подаривший щеке миссис Фишер странное, но мягкое и сладкое ощущение.

Когда она увидела, чей это был поцелуй, она залилась краской. Ее поцеловала миссис Уилкинс, и это было так приятно… Даже если бы она и хотела, в присутствии милейшего мистера Бриггса она не могла бы вернуться к своей прежней суровости и начать снова порицать миссис Уилкинс. Да она и не хотела. Неужели она нравилась миссис Уилкинс, нравилась все это время, пока она сама так сильно ее отторгала? Непонятный тоненький ручеек тепла просочился в замерзшее и защищенное сердце миссис Фишер. Кто-то молодой ее поцеловал – кто-то молодой захотел ее поцеловать… Все еще пунцовая, она смотрела на это странное создание, совершенно очевидно не осознающее, что она совершила нечто экстраординарное, пожимающее руку мистеру Бриггсу, которого ей представляет муж, и тут же пускающееся с ним в самую дружескую беседу, как если бы знала его всю жизнь. Ну что за странное создание, такое странное. Настолько странное, что, может быть, совершенно естественно было ошибаться на ее счет…

– Вы наверняка хотите чаю, – сказал Бриггс, стремясь проявить к ней максимум гостеприимства. Он нашел ее восхитительной – в веснушках, растрепанная после пикника, и все такое. Вот если бы у него была такая сестра…

– Совсем остыл, – сказал он, трогая чайник. – Сейчас прикажу Франческе принести вам свежий…

Он осекся и покраснел.

– Ну вот, совсем забылся, – сказал он, со смехом глядя на всех.

– Совершенно естественно, совершенно естественно, – заверил его мистер Уилкинс.

– Я пойду скажу Франческе, – сказала Роуз, вставая.

– Нет, нет, – остановил ее Бриггс. – Не уходите.

Он приложил руки рупором ко рту и крикнул:

– Франческа!

Она тут же примчалась. За все время их пребывания она ни на одну их просьбу не отзывалась с такой резвостью.

– «Голос ее хозяина» [32], – пошутил мистер Уилкинс, на его взгляд, вполне уместно.

– Сделайте свежего чаю, – приказал Бриггс по-итальянски. – И побыстрее, побыстрее… – и, опомнившись, снова покраснел и перед всеми извинился.

– Вполне естественно, вполне естественно, – опять заверил его мистер Уилкинс.

Бриггс пояснил Лотти, как уже говорил дважды, один раз Роуз и второй раз остальным, что направляется в Рим и счел себя обязанным выйти в Медзаго и убедиться, что они устроились удобно, а сам намеревается завтра продолжить свой путь, проведя ночь в гостинице в Медзаго.

– Но это смешно, – сказала Лотти. – Вы должны остаться здесь. Это ваш дом. Есть же комната Кейт Ламли, – добавила она, повернувшись к миссис Фишер. – Вы не возражаете, если мистер Бриг-гс остановится в ней на ночь? Видите ли, Кейт Ламли там нет, – добавила она, со смехом снова обратившись к Бриггсу.

И миссис Фишер, к ее собственному глубочайшему удивлению, тоже засмеялась. Она понимала, что в любое другое время она сочла бы это замечание чрезвычайно неуместным, сейчас же оно показалось ей просто забавным.

Конечно, конечно, заверила она Бриггса, Кейт Ламли в комнате нет. К счастью, потому что она чрезвычайно широкая особа, а комната чрезвычайно узкая. Кейт Ламли, конечно, могла бы в нее войти, но на этом все. Войдя, она была бы объята комнатой так крепко, что вряд ли смогла бы выйти. Так что она полностью в распоряжении мистера Бриггса, и она надеется, что он не совершит никаких абсурдных поступков вроде переселения в гостиницу – он, владелец этого места.

Роуз слушала эту речь с широко раскрытыми от изумления глазами. На всем ее протяжении миссис Фишер хохотала, и Лотти тоже хохотала, а в конце склонилась и снова поцеловала миссис Фишер – и даже несколько раз.

– Так что сами видите, мой дорогой мальчик, – сказала миссис Фишер, – что вы просто обязаны остаться и дать нам подольше насладиться вашим обществом.

– Вот именно, – со всей сердечностью подтвердил мистер Уилкинс.

– Вот именно, – повторила миссис Фишер, выглядевшая при этом совсем как добрая маменька.

– Оставайтесь, – сказала Роуз, когда Бриггс вопросительно глянул на нее.

– Вы очень добры, – сказал Бриггс, и лицо его расплылось в улыбке. – Я счастлив быть здесь гостем. Совершенно новое ощущение. И с тремя такими…

Тут он прервался и огляделся.

– А разве у нас здесь не четыре хозяйки? – спросил он. – Франческа мне говорила, что хозяек четыре.

– Да, есть еще леди Каролина, – сказала Лотти.

– Не стоит ли нам прежде осведомиться и у нее?

– О, да она, разумеется… – начала Лотти.

– От дочери Дройтвичей, Бриггс, – сказал мистер Уилкинс, – нельзя ожидать ничего иного, кроме подобающего гостеприимства.

– От дочери… – повторил Бриггс и потерял дар речи, потому что в этот миг в дверях показалась сама дочь Дройтвичей, точнее, снизошла к нему из тьмы комнат в великолепии заката, потому что никогда в своей жизни, разве что во сне, не видел он никого, до такой степени отвечавшего его идеалу красоты.

Глава 19

А когда она заговорила… У бедняги Бриггса не осталось никаких шансов. Он был уничтожен. Скрэп и сказала только «здравствуйте», когда мистер Уилкинс представил их друг другу, но этого было достаточно: Бриггс погиб.

Из приветливого, разговорчивого, веселого молодого человека, брызжущего жизнелюбием и симпатией, он превратился в молчаливого, серьезного, с крошечными капельками пота на висках. Он также стал ужасно неуклюжим. Уронил, передавая ей чай, ложечку, поставил мимо блюдо с макарунами, и они попадали на землю. Он ни на миг не мог оторвать взгляда от прекрасного лица, и когда мистер Уилкинс, поясняя, кто он такой, поскольку сам Бриггс не мог вымолвить ни слова, сообщил леди Каролине, что перед ней владелец Сан-Сальваторе, который завернул в Медзаго проездом в Рим, и так далее, и тому подобное, и что другие три дамы пригласили его переночевать здесь, в его собственном доме вместо гостиницы, и что мистер Бриггс ждет ее одобрения этого приглашения, поскольку она является четвертой хозяйкой – поясняя ситуацию леди Каролине, мистер Уилкинс все нанизывал и нанизывал слова, довольный и ясностью речи, и звуком собственного хорошо поставленного голоса, и все это время Бриггс сидел, проглотив язык.

Скрэп овладела глубокая меланхолия. Все хорошо знакомые ей симптомы, характерные для будущего захватчика, были налицо, и она понимала, что, если Бриггс останется, ее целительному отдыху придет конец.

Затем она вспомнила Кейт Ламли. И ухватилась за Кейт, как за соломинку.

– Я была бы только рада, – сказала она, слабо улыбнувшись Бриггсу – приличия требовали от нее улыбки, но даже такая легкая продемонстрировала ямочки, и Бриггс еще сильнее вытаращил глаза, – но есть ли у нас комната?

– Конечно, есть, – сказала Лотти. – Комната Кейт Ламли.

– Я полагала, – сказала Скрэп, повернувшись к миссис Фишер, и Бриггсу почудилось, что до сего момента он не знал, что такое музыка, – ваша подруга должна вот-вот приехать.

– О нет, – заверила ее миссис Фишер – на удивление безмятежно, подумала Скрэп.

– Мисс Ламли, – начал мистер Уилкинс, но, повернувшись к миссис Фишер, осведомился, – или, вернее сказать, миссис Ламли?

– Никто никогда и не собирался жениться на Кейт, – беспечно ответила миссис Фишер.

– Итак, мисс Ламли, во всяком случае, прибывает не сегодня, а мистер Бриггс – осмелюсь сказать, к сожалению, – завтра должен продолжить свое путешествие, так что его пребывание ни в коей мере не помешает возможным перемещениям мисс Ламли.

– Тогда я, конечно, присоединяюсь к приглашению, – сказала Скрэп с божественной сердечностью, по крайней мере так послышалось Бриггсу.

Он, покраснев, что-то пробормотал, и Скрэп подумала: «Ох», и отвернулась, в результате чего Бриггс познакомился с ее профилем, а если и существовало на свете что-то более восхитительное, чем Скрэп анфас, так это была Скрэп в профиль.

Но что ж, это только на сегодняшний день и вечер. А утром он сразу же уедет. До Рима еще добираться и добираться. Ужасно, если он вдруг задержится до вечернего поезда. Ей казалось, что экспресс до Рима шел ночью. Ну почему эта особа, Кейт Ламли, до сих пор не приехала? Она о ней совершенно забыла, а тут вспомнила, что ее, кажется, пригласили еще две недели назад. Что там такое с ней случилось? А этот человек, стоит его впустить, непременно захочет повидаться с ней в Лондоне, начнет таскаться по всем тем местам, где бывает она. Она опытным глазом определила в нем все задатки страстного и настойчивого захватчика.

«Ага, – подумал мистер Уилкинс, наблюдая за лицом Бриггса и заметив его внезапное молчание, – если между этим молодым человеком и миссис Арбатнот существует своего рода взаимопонимание, тогда впереди неприятности. Только не такие неприятности, как я вначале предполагал, с Арбатнотом в главной роли – роли истца, а другие, но и в этом случае им будет необходим мой совет, чтобы избежать публичного скандала. Бриггс, захваченный страстью и ее красотой, примется домогаться дочери Дройтвичей. Та, естественно, его отвергнет. Брошенная миссис Арбатнот расстроится и продемонстрирует это. Приехав, Арбатнот обнаружит жену в загадочных слезах. Осведомившись об их причине, он получит холодный отпор. Затем последует новая цепь неприятностей, и во мне они будут искать и найдут советчика. Лотти сказала, что миссис Арбатнот нужен муж, но она была неправа. Миссис Арбатнот нужен Бриггс, но, похоже, она его не получит. Отлично, я тот, без кого им не обойтись».

– Где ваши вещи, мистер Бриггс, – с материнской заботливостью осведомилась миссис Фишер. – Разве их ненужно доставить сюда?

Солнце уже опускалось в море, и ароматная апрельская сырость, следовавшая за закатом, начала пробираться в верхний сад.

Бриггс вздрогнул.

– Мои вещи? – переспросил он. – О, да, их надо доставить. Они в Медзаго. Пошлю Доменико. Моя пролетка ждет в деревне, он сможет на ней вернуться. Пойду, скажу ему.

Он встал. Кому он это говорил? Понятно, что миссис Фишер, хотя взгляд его не отрывался от Скрэп, которая сидела молча и ни на кого не смотрела.

Затем, овладев собой, он пробормотал, запинаясь:

– Простите великодушно… Все время забываю… Я спущусь и сам за ними съезжу.

– Но мы действительно можем послать Доменико, – произнесла Роуз, и, услыхав ее ласковый голос, он повернулся к ней.

Вот она перед ним, его дорогой друг, леди с восхитительным именем – но как она за это короткое время изменилась! Может, это ускользающий свет стер с ее лица краски, и оно стало таким бесцветным и туманным, таким призрачным? Прекрасный, добрый призрак, все еще носящий красивое имя, но все же призрак.

Он снова повернулся к Скрэп и тут же забыл о существовании Роуз Арбатнот. Разве можно думать о ком-либо или о чем-либо, оказавшись лицом к лицу с воплотившейся мечтой?

Бриггс не предполагал и не надеялся, что может существовать кто-то, такой же прекрасный, как его мечта о красоте. До сих пор он никогда не встречал никого, даже отдаленно ее напоминающего. Он встречал и по достоинству ценил многих красивых женщин, очаровательных женщин, но ни одна из них не была похожа на богиню во плоти. Он привык думать, что если когда-либо увидит совершенно прекрасную женщину, то просто умрет, и, встретив ту, которая соответствовала его идее о совершенно прекрасной женщине, хоть и не умер, но напрочь потерял способность хоть как-то управлять собой и собственными делами.

Остальные были вынуждены сделать все за него. Расспросами вызнали, что багаж его оставлен в станционной камере хранения в Медзаго, послали за Доменико, и, понукаемый всеми, кроме Скрэп, которая сидела молча и смотрела в пространство, Бриггс был вынужден отдать соответствующие распоряжения: съездить в пролетке на станцию и вернуться с его вещами.

За крахом Бриггса наблюдать было очень грустно. Все заметили это, даже Роуз.

«Клянусь, – думала миссис Фишер, – никакого терпения не хватает смотреть, как хорошенькое личико превращает прекрасного мужчину в законченного идиота».

И поскольку на воздухе стало прохладно, а на зачарованного Бриггса было больно смотреть, она отправилась распорядиться, чтобы для него подготовили комнату, сожалея, что уговорила бедного мальчика остаться. Из-за того, что чары леди Каролины никак не подействовали на мистера Уилкинса, она забыла об их силе. Бедный мальчик. Очаровательный мальчик, к тому же, и брошен на произвол судьбы. Она не могла ни в чем обвинять леди Каролину – ведь не она толкнула его в бездну, она даже и внимания на него не обратила – однако делу это никак помочь не могло. В других отношениях вполне разумные мужчины, стоит им увидеть хорошенькое личико, летят на него, как бестолковые мотыльки на горящую свечу. Она уже не раз была этому свидетельницей. Слишком часто она была этому свидетельницей. И, проходя мимо Бриггса, чуть ли не погладила материнской рукой его белокурую голову. Бедный мальчик.

Затем и Скрэп, докурив сигарету, встала и ушла в дом. Нет никакого резона сидеть здесь и удовлетворять желание мистера Бриггса поедать ее глазами. Она бы еще побыла в саду, посидела бы в своем уголке за волчьими ягодами, полюбовалась бы закатом и тем, как один за другим загораются окна в деревне, подышала бы еще сладкими вечерними ароматами, но тогда мистер Бриггс непременно потащится за ней.

Вот оно, старое знакомое мучение. Отпуск мира и свободы прерван – возможно, и окончен, потому что кто знает, уедет ли он завтра? Из дома-то он, изгнанный призраком Кейт Ламли, может, и съедет, но кто мешает ему снять комнаты в деревне и приходить сюда каждый день? Это тирания, это диктатура, когда один человек терзает другого! И при этом она скроена таким образом, что даже не может его отпугнуть – ее все равно поймут неправильно!

Скрэп очень любила проводить вечера в своем уголке и страшно разозлилась на мистера Бриггса, который лишил ее этого, поэтому повернулась спиной к саду и к нему и, не говоря ни слова, отправилась к дому. Бриггс же, разгадав ее намерения, вскочил, расшвырял стулья, которые вовсе не стояли у нее на пути, перевернул табуретку, которая теперь оказалась у нее на пути, промчался к широко распахнутым дверям с намерением их распахнуть и, пропустив ее вперед, прошествовал рядом с ней через холл.

Ну что можно поделать с мистером Бриггсом? Это же его собственный холл, она никак не могла запретить ему сюда входить.

– Надеюсь, – начал он, не отрывая от нее взгляда и натыкаясь на предметы, которые в ином случае прекрасно бы обогнул – на угол книжного шкафа, на старинный резной буфет, на столик, где стояла ваза с цветами, из-за чего вода расплескалась, – вы здесь удобно устроились? Если это не так, я… Я их живьем сожгу!

Голос у него дрожал. Ну что можно поделать с таким вот мистером Бриггсом? Она, конечно, могла, сказавшись больной, забиться в свою комнату и даже на ужин не выйти, но, опять же, вся эта тирания…

– Мне здесь вполне удобно, – сказала Скрэп.

– Если б я только мог предположить, что вы приедете… – начал он.

– Замечательный старинный уголок, – Скрэп старалась говорить максимально холодным и отрешенным тоном, но без надежды на успех.

Кухня находилась на этом же этаже, и когда они проходили мимо, дверь приотворилась, и слуги, внимательно наблюдавшие за ними, обменялись взглядами, которые, переведи их в слова, означали бы «Ого!» и «Ага!», что в свою очередь означало бы их констатацию неизбежного, предвидение неизбежного, а также их полное понимание и одобрение.

– Вы наверх? – осведомился Бриггс, и она приостановилась у лестницы.

– Да.

– А в какой комнате вы проводите время? В большой гостиной или в желтой комнате?

– В своей спальне.

Так что подняться вслед за ней он не мог, и ему ничего не оставалось, как ждать, когда она снова выйдет.

Ему ужасно хотелось спросить, какую спальню она занимает – он восхитился тем, что она назвала хоть какую-то из комнат его дома своей, – чтобы представлять ее в этой комнате. А вдруг, по счастливой случайности, это его собственная спальня, и отныне и навсегда она будет полна ее чарами? Но он не осмелился. Он потом сам разузнает – у Франчески или у кого-то еще.

– Значит, до ужина мы не увидимся?

– Ужин в восемь, – уклончиво ответила Скрэп, поднимаясь по лестнице.

Он смотрел ей вслед.

Она миновала Мадонну, портрет Роуз Арбатнот, и темноглазый образ, который он считал таким милым, поблек, съежился, когда она проходила мимо.

Лестница сделала поворот, и закатное солнце, льющееся через западное окно, на мгновение осветило ее лицо, превратив его красоту в нечто неземное.

Она исчезла, и свет тоже погас, лестница стала пустой и темной.

Он вслушивался в ее шаги, пока они не затихли, пытаясь угадать по звуку закрывшейся двери, в какую из комнат она вошла, а затем, словно во сне, бесцельно прошелся по холлу и снова вышел в верхний сад.

Скрэп видела его из окна. Она видела, что Лотти и Роуз сидят на краю парапета, там, где и ей хотелось бы сейчас находиться, она видела, как мистер Уилкинс взял Бриггса за пуговицу и что-то ему рассказывает – очевидно, историю про растущий в центре сада олеандр.

Бриггс слушал с терпением, которое она сочла даже милым, поскольку это был его собственный олеандр и история его собственного отца. Она по жестам мистера Уилкинса догадалась, что он рассказывает именно об этом. Ей самой поведал эту историю вскоре после приезда Доменико, он также рассказал ее миссис Фишер, а уже та – мистеру Уилкинсу. Миссис Фишер эта история очень понравилась, и она часто к ней возвращалась. Это была история о прогулочной трости из вишневого дерева. Отец Бриггса воткнул ее в землю в этом самом месте и сказал отцу Доменико, который тогда был садовником: «Здесь у нас будет олеандр». Отец Бриггса оставил трость воткнутой в землю, как напоминание отцу Доменико, и с годами – никто и не помнит, когда это случилось, – трость дала ростки, и это оказался олеандр.

Бедный мистер Бриггс смиренно выслушивал историю, которую знал с младенчества.

Наверное, он думал при этом о чем-то другом. Она боялась, что так оно и есть. Как жаль, как ужасно жаль, что людьми вдруг овладевает решимость схватить и поглотить другого человека. Если б только их можно было убедить заниматься самими собой! Ну почему мистер Бриггс не может быть таким, как Лотти, которой никогда ни от кого ничего не нужно, которая всегда оставалась самой собой и уважала целостность и самостоятельность других? Вот с Лотти хорошо. С ней дружишь и при этом чувствуешь себя свободной. Мистер Бриггс тоже вполне симпатичный. Она подумала, что он мог бы ей понравиться, если бы только она сама до такой чрезвычайности не нравилась ему.

Скрэп было грустно. Вот она сидит взаперти в своей комнате, душной из-за заливавшего ее вечернего солнца, вместо того чтобы наслаждаться прохладой сада, и все из-за мистера Бриггса.

Чудовищная тирания! И она не станет ее терпеть, она все равно выйдет, прокрадется по лестнице, пока мистер Уилкинс – ну что за сокровище этот человек! – удерживает мистера Бриггса рассказом про олеандр, а затем через парадную дверь выйдет на зигзагообразную тропу. Там ее точно никто не увидит, никому и в голову не придет искать ее там.

Она прихватила накидку, поскольку не собиралась возвращаться еще долго, может быть, и на ужин не пойдет – и это мистер Бриггс будет виноват, что она останется голодной – и еще раз на всякий случай глянув в окно, выскользнула из дома и скрылась под покровом деревьев на зигзагообразной тропе, где уселась на скамейку, одну из тех, что были расставлены на каждом повороте, чтобы дать возможность отдышаться тем, кто поднимался к замку.

Ах, как здесь мило, подумала Скрэп, издав вздох облегчения. Как прохладно. Как чудесно пахнет. Между соснами она видела тихую воду маленького залива, огоньки, зажигавшиеся на другой его стороне, а вокруг нее был зеленый полумрак, в котором еще виднелись розовые гладиолусы и белые маргаритки.

Ах, как мило. Как спокойно. Ничто не шелохнется – ни листик, ни травинка. Единственными доносившимися до нее звуками был лай собак где-то на холмах да отдаленные голоса, когда внизу, на площади, открывалась дверь ресторана, но потом дверь закрывалась, и голоса тут же исчезали.

Она снова удовлетворенно вздохнула. Ах, как…

Вздох застрял в груди. Что это?

Она подалась вперед, напряженно прислушиваясь.

Шаги. По дорожке. Бриггс. Все-таки отыскал ее.

Бежать?

Но нет – шаги доносились снизу, не сверху. Кто-то шел из деревни. Наверное, Анджела с провизией.

Она снова расслабилась. Но это было мало похоже на легкую, быструю походку юной Анджелы, кто-то поднимался медленно, с передышками.

«Шаги того, кто не привык ходить по горам», – подумала Скрэп.

Мысль о том, что, наверное, стоило бы вернуться в дом, ей и в голову не пришла. Она не боялась ничего на свете, кроме любви. Пираты или убийцы как таковые не внушали ужаса дочери Дройтвичей – она испугалась бы их лишь в том случае, если б они перестали быть пиратами и убийцами, потому как влюбились бы в нее.

В следующее мгновение шаги свернули на ее отрезок дорожки и остановились.

«Решил отдышаться», – подумала Скрэп, не поворачиваясь.

Но поскольку он – а по звуку шагов Скрэп определила, что это мужчина – не двигался, она обернулась и с глубочайшим изумлением увидела человека, с которым часто встречалась в Лондоне, – на автора занимательных исторических романов мистера Фердинанда Арундела.

Она уставилась на него. В том, что ее преследовали, для нее ничего удивительного не было, удивительно было, каким образом он ее нашел. Мать клятвенно обещала никому не рассказывать о ее местонахождении.

– Вы? – спросила она, чувствуя себя преданной. – Здесь?

Он подошел к ней и снял шляпу. Лоб был покрыт капельками пота от непривычки взбираться в гору. Он выглядел пристыженным и смотрел на нее умоляющими глазами, словно преданный, но провинившийся пес.

– Простите меня, – сказал он. – Леди Дройтвич рассказала мне, где вы, а поскольку я проезжал мимо по дороге в Рим, то решил выйти в Медзаго и посмотреть, как вы тут устроились.

– Но… Разве мама не сказала вам, что я здесь отдыхаю от всего и всех?

– Да, сказала. Вот почему я не решился нарушить ваш покой раньше. Я подумал, что, наверное, вы весь день спите, а к вечеру встаете, чтобы поесть.

– Но…

– Я знаю. Мне нечего сказать в свое оправдание. Но я не мог удержаться.

«Вот результат того, что мама вечно приглашает на ланч писателей, а я кажусь гораздо более приветливой, чем на самом деле», – подумала Скрэп.

Она была приветливой с Фердинандом Арунделом– он ей нравился, точнее, не был неприятен. Он казался общительным, простым человеком, и у него были глаза доброй собаки. И хотя было очевидно, что он ее обожает, в Лондоне он даже и не пытался ее присвоить. Он был приятным, безобидным, с ним было интересно разговаривать, и он превращал ланчи в нечто сносное. А теперь выясняется, что и он из захватчиков. Это же надо! Выследить ее здесь. Посметь выследить. Никто другой на это не решился. Вероятно, мать дала ему ее адрес, считая, что он совершенно безобиден и что он может оказаться полезным и отвезти ее домой.

Что ж, как бы там ни было, он не сможет доставить ей таких неприятностей, какие может доставить активный молодой человек вроде мистера Бриггса. Влюбленный мистер Бриггс непременно потеряет голову на публике, будет преследовать ее и совершать всяческие безрассудства. Она так и видела, как мистер Бриггс, вооруженный веревочной лестницей, распевает у нее под окном ночные серенады – крайне неудобно и утомительно. Мистер Арундел же вряд ли пойдет на крайности. Он прожил слишком длинную и слишком хорошую жизнь. И он наверняка не умеет петь, да и не захочет. Ему, наверное, как минимум лет сорок. Сколько хороших, сытных ужинов может съесть человек к сорока годам? А если учесть, что все это время мистер Арундел предавался не физическим упражнениям, а сидя писал книги, то, совершенно естественно, он обрел ту фигуру, которую обрел – фигуру человека, склонного к разговорам, а не приключениям.

Скрэп, впавшая в меланхолию при виде Бриггса, при виде Арундела настроилась на философский лад. Итак, вот он. С этим ничего не сделаешь. Прогнать его до ужина не удастся. Следовательно, придется его терпеть.

Раз так, она извлечет из этого максимальную пользу, и сделает это с неизбежным изяществом. Он послужит временной защитой от мистера Бриггса. По крайней мере Фердинанд Арундел знал всех ее знакомых, он поведает ей все новости о матери и друзьях, и такой разговор за столом воздвигнет барьер посягательствам второго. В конце концов, все это только на один ужин, и не съест же он ее.

Поэтому она настроилась на дружелюбие. Проигнорировав его последнюю фразу, она сообщила:

– Ем я в восемь, и вы должны подняться и тоже поесть. Присядьте, отдохните, расскажите, как там у всех дела.

– Но могу ли я отужинать с вами? В этой дорожной одежде? – осведомился он, отирая платком лоб и присаживаясь подле нее.

Она слишком хороша, подумал он. Любоваться ею целый час, слышать ее голос – это награда за путешествие и вознаграждение за все его страхи.

– Вы, конечно, оставили пролетку в деревне и уедете из Медзаго ночным поездом?

– Или остановлюсь на ночь в гостинице в Медзаго и поеду завтра. Но расскажите же о себе, – сказал он, любуясь восхитительным профилем. – Лондон чудовищно скучен и пуст. Леди Дройтвич сказала, что вы здесь с людьми, которых она совершенно не знает. Надеюсь, они к вам добры? Вы выглядите – что ж, вы выглядите как человек, которому целебный отдых пошел на пользу.

– Они очень добры, – ответила Скрэп. – А нашла я их по объявлению.

– По объявлению?

– Я обнаружила, что это отличный способ заводить друзей. Мне с ними так хорошо, как будто я их годами знала.

– Правда? И кто они?

– Сами попробуете догадаться, вы их всех увидите за ужином. Но расскажите мне о маме. Когда вы с ней в последний раз виделись? Мы договорились не писать друг другу, только в случае крайней необходимости. Мне хотелось на месяц отключиться от всего.

– Ну вот, а я заявился и помешал вам. Не могу передать, как мне стыдно – и за то, что я это сделал, и за то, что не мог поступить иначе.

– О, перестаньте, – сказала Скрэп, ведь он не мог бы выбрать лучшего дня, поскольку там, наверху, ее поджидал очарованный Бриггс. – Я действительно рада вас видеть. Итак, расскажите о маме.

Глава 20

Скрэп жаждала подробностей о матери, и Арунделу пришлось их изобретать. Ради того, чтобы быть с нею, видеть и слышать ее, он мог рассказывать о чем угодно, но на самом деле он знал очень немного о Дройтвичах и их друзьях – он встречался с ними на каких-то светских сборищах, где была представлена и литература, развлекал их за ланчами и ужинами, но в действительности они мало что знали друг о друге. Для них он всегда был мистером Арунделом, никто не называл его Фердинандом, а что до сплетен, ему было известно только то, что печаталось в вечерних газетах да о чем говорили завсегдатаи клубов. Но он был отличным выдумщиком, и когда у него закончились истории из первых рук, он, чтобы удовлетворить ее любопытство и удержать ее внимание, начал выдумывать. Это было легко – приписывать собственные выдумки конкретным людям. Скрэп, чья привязанность к родителям в их отсутствие становилась только нежнее, истосковалась по новостям и слушала его со все возрастающим интересом.

Сначала шли новости рутинные. Он встречал ее мать там-то, видел там-то. Она выглядела очень хорошо, сказала то-то и то-то. Но постепенно то, что говорила леди Дройтвич, приобретало иное, необыкновенное качество – ее высказывания становились занимательными.

– Мама так сказала? – прерывала его пораженная Скрэп.

А затем леди Дройтвич принялась не только высказывать занимательные вещи, но и совершать аналогичные поступки.

– Мама это сделала? – переспрашивала, от удивления широко распахнув глаза, Скрэп.

А Арундел вошел во вкус. Он вложил несколько своих недавних занимательных мыслей в уста леди Дройтвич и приписал ей несколько очаровательных и забавных поступков – она вполне могла бы все это вытворить, поскольку воображение его было безгранично.

В Скрэп росло горделивое восхищение матерью. Боже, какая у нее забавная мама, представить невозможно! Молодец, старушка! Неужели она это действительно сделала? И сказала? Как только ей такое в голову пришло! Интересно, какая после этого физиономия была у Ллойд Джорджа…

Она смеялась и смеялась, чувствуя острое желание обнять маму, а время летело, уже почти стемнело, мистер Арундел продолжал ее развлекать, и только без четверти восемь она вспомнила об ужине.

– О Боже правый! – воскликнула она, вскакивая.

– Да, уже поздно, – сказал Арундел.

– Я побегу, а то не буду готова вовремя, и пришлю за вами горничную!

И она помчалась вверх по дорожке, грациозная и быстрая, как молодая лань.

Арундел последовал за ней. Он не хотел явиться запыхавшимся и разгоряченным, поэтому шел медленно. К счастью, он уже был недалеко от вершины, когда из колоннады к нему навстречу вышла Франческа и проводила его внутрь. Объяснив, где он мог бы умыться с дороги, она оставила его в пустой гостиной, передохнуть возле потрескивающего камина.

Он отошел как можно дальше от огня и стоял возле узкого, вделанного в толстую стену окна, глядя на далекие огни Медзаго. Дверь в гостиную была открыта, в доме было тихо, слышались только характерные звуки приготовления к ужину, а все обитатели переодевались у себя по комнатам. Бриггс один за другим отбрасывал галстуки; Скрэп торопливо одевалась в черное вечернее платье, рассудив, что в черном мистеру Бриггсу будет трудно ее хорошенько рассмотреть; миссис Фишер надевала кружевную шаль, которая превращала ее дневной наряд в вечерний, и прикалывала брошь, которую Рескин подарил ей на свадьбу – две жемчужные лилии, связанные голубой эмалевой лентой, на которой золотыми буковками было написано «Esto perpetua» [33]; мистер Уилкинс сидел на краю кровати и расчесывал жене волосы – вот до чего в демонстрации нежных чувств он дошел на третьей неделе – а она, сидя перед ним на стуле, вдевала ему в чистую рубашку запонки; что касается Роуз, то она, уже одевшись, сидела у окна и вспоминала, что произошло за день.

Роуз прекрасно поняла, что случилось с мистером Бриггсом. Да если б и не поняла, то Лотти со всей откровенностью разъяснила бы ей, пока они после чая сидели на парапете. Лотти была в восторге от еще одного доказательства любовных чар Сан-Сальваторе, даже если они действовали в одностороннем порядке, и сказала, что, когда к Роуз приедет муж, она сама в этом убедится, а теперь, когда даже миссис Фишер, и та обезумела – Роуз попыталась было возразить против такого выражения, но Лотти заявила, что его использовал сам Китс – всем понятно, что на земле нет другого места, до такой степени наполненного счастьем, как Сан-Сальваторе.

– Твой муж, – сказала Лотти, болтая ногами, – будет здесь скоро, может, уже завтра вечером, если сразу же отправится в путь, и мы проведем восхитительные последние дни, прежде чем, свежие и окрыленные, вернемся домой. Я верю, что никто из нас уже не будет прежним – и ни капельки не удивлюсь, если кончится тем, что Каролина влюбится в этого молодого Бриггса. Потому что здесь такой воздух. Здесь все влюбляются.

Роуз сидела у окна и думала обо всем этом. Оптимизм Лотти… был, в общем, доказан мистером Уилкинсом и, если посмотреть, миссис Фишер. Если б только он оказался справедливым и в отношении Фредерика! Роуз, которую между ланчем и чаем отвлекли от мыслей о Фредерике, теперь, между чаем и ужином, думала о нем еще истовее.

Она была забавна и даже восхитительна, эта маленькая интерлюдия обожания, но, конечно, с появлением Каролины ей должен был прийти конец. Роуз знала свое место. Она, как и все прочие, видела, насколько удивительно хороша леди Каролина. Но какое же оно теплое, это чувство, возникающее, когда ты нравишься, когда тобой восхищаются, а тебе кажется, что ты действительно достойна восхищения, какое оно особенное, какой яркий от него свет. Эти ощущения привносили в жизнь новые краски. Она была уверена, что между ланчем и чаем превратилась в интересную женщину, и красивую к тому же. Определенно она была хороша; она ясно видела это в глазах мистера Бриггса, прямо как в зеркале. На секунду она подумала, будто из сонной мухи вернулась к жизни и веселому жужжанию благодаря огню камина в холодной комнате. И она все еще жужжала, все еще трепетала крылышками – пусть и при одном только воспоминании. Как забавно это – обзавестись обожателем, пусть даже на такое короткое время. Неудивительно, что людям нравятся обожатели. Каким-то странным образом они, похоже, возрождают в нас жизнь.

И хотя все это закончилось, в ней еще оставались отсветы этого обожания, в ней еще бурлила жизнь, и оптимизма в Роуз, наверное, было даже больше, чем в Лотти, даже больше, чем в ней самой, когда она была юной девушкой. Она оделась с особой тщательностью, хоть и понимала, что мистер Бриггс вряд ли вообще ее заметит, но ей и самой было приятно думать, что при желании она может выглядеть хорошенькой – она даже чуть было не воткнула в волосы, над ухом, алую камелию. Она приложила ее к волосам – камелия была почти греховно привлекательна, а цветом совсем как ее губы – но потом со вздохом и улыбкой поместила ее туда, где и положено находиться цветам, в вазу с водой. Ну совсем с ума сошла! Подумай о бедняках. Скоро ты к ним вернешься, и на кого будешь похожа с камелией в волосах? Просто фантастика.

Но одно она решила твердо: вернувшись домой, она первым делом откровенно поговорит с Фредериком. Если он не приедет в Сан-Сальваторе, обязательно поговорит, сразу же. Это давно надо было сделать, но у нее все не получалось из-за того, что она так его любила и так боялась свежих ран, которые он мог нанести ее истерзанной и нежной душе. Но теперь пусть он ранит ее сколько хочет, сколько может, она все равно с ним поговорит. Нет, намеренно он никогда ее не терзал, это она знала, просто часто он не понимал, как ей больно. Роуз подумала, что для человека, который пишет книги, Фредерик обладает не таким уж богатым воображением. Во всяком случае, думала она, вставая из-за туалетного столика, так больше продолжаться не может. И она скажет ему об этом. Раздельная жизнь, холодное одиночество – с нее хватит. Почему она тоже не может быть счастлива? С какой это стати – это энергичное выражение соответствовало вспыхнувшему в ней бунтарскому духу – она не может быть любимой и не может любить сама?

Она глянула на часики. До ужина оставалось еще десять минут. Устав сидеть в своей комнате, она решила пройти на крепостную стену миссис Фишер, где в это время никого не бывало, и понаблюдать, как встает из моря луна.

С этим намерением она вышла в верхний холл, но ее отвлекли блики огня из большой гостиной.

Какими веселыми они казались! Огонь в камине преображал эту комнату. Темная и неприветливая при дневном свете, она совершенно менялась, когда в ней разжигали камин, она и сама преобразилась в тепле… Нет, это глупо, надо думать о бедных – мысль о них всегда ее отрезвляла.

Она заглянула в гостиную. Пламя и цветы, а за окном – темный полог ночи. Как красиво. Какое же чудесное место, этот Сан-Сальваторе. А этот роскошный букет сирени на столе – надо подойти и окунуться в него лицом…

Но до сирени она так и не добралась. Она сделала шаг – и замерла, потому что в дальнем конце комнаты увидела человека, глядящего в окно, и этим человеком был Фредерик.

Казалось, вся кровь хлынула в ее сердце, и оно перестало биться.

Она стояла совершенно неподвижно. Он не слышал ее. Он не оборачивался. Она стояла и смотрела на него. Чудо свершилось, он приехал.

Она затаила дыхание. Если он немедленно приехал, значит, она ему нужна. Значит, он тоже думал, тосковал…

Сердце, которое перестало биться, вдруг помчалось вскачь с такой прытью, что она задохнулась. Фредерик действительно ее любит, наверняка любит, иначе зачем ему приезжать? Что-то, наверное, ее отсутствие, заставило его повернуться к ней, захотеть быть с ней… И теперь то, что она поняла, что и ее заставило обратиться к нему, будет совершенно… будет совершенно… легко…

Она не могла думать. Мысли спотыкались. Она могла только видеть и чувствовать. Она не понимала, как это случилось. Это чудо. Господь творит чудеса. Это сделал Господь. Господь может… Может…

Мысли ее снова споткнулись и оборвались.

– Фредерик, – попыталась произнести она, но у нее не получилось, или это потрескивание огня в камине заглушило все звуки.

Она должна подойти ближе. Она начала тихонько двигаться в его сторону… Тихо, тихо.

Он не шелохнулся. Не услышал.

Она подходила еще ближе, но в треске огня он снова ничего не слышал.

Она замерла на мгновение, дыхание снова перехватило. Она испугалась.

А вдруг он… Вдруг он… Ох, но он же приехал, приехал!

Она подошла уже совсем близко, сердце ее колотилось так громко, что она подумала, что ему, наверное, слышно. Неужели он не чувствует… Не понимает…

– Фредерик, – прошептала она, бешено бьющееся сердце душило ее.

Он повернулся на каблуках.

– Роуз! – воскликнул он, непонимающе глядя на нее.

Но она не видела его взгляда, потому что руки ее обвились вокруг его шеи, щека прижалась к его щеке, и она шептала ему в ухо:

– Я знала, что ты приедешь, в глубине души всегда, всегда знала, что ты приедешь…

Глава 21

Фредерик был не из тех, кто способен кого-то намеренно обидеть, кроме того, он был совершенно потрясен. Не только тем, что жена его была здесь – именно здесь, именно в этом месте – но и тем, что она прижималась к нему так, как не прижималась уже много лет, шептала о любви, приветствовала его. А раз приветствовала, значит, она его ждала. Как бы все ни было странно в этой ситуации, одно было ясно – ее нежная щека, прижавшаяся к его щеке, ее давно забытый любимый запах.

Фредерик был потрясен. Но поскольку он был не из тех, кто способен кого-то намеренно обидеть, он обнял ее, а обняв, поцеловал, и потом целовал ее почти так же нежно, как она целовала его, а потом так же нежно, как она его целовала, а потом еще нежнее, как если бы никогда с ней не расставался.

Он был потрясен, но все-таки мог целовать. И это казалось ему странно естественным. Он почувствовал себя тридцатилетним, а не сорокалетним, и Роуз была его Роуз двадцати лет, той Роуз, которую он так обожал, пока она не начала взвешивать, что он сотворил с ее идеей добра, и стрелка качнулась не в его пользу, и она превратилась в чужого человека, становилась такой неумолимой, все более и более напряженной и, что уж греха таить, жалкой. Он не мог достучаться до нее все это время, она не понимала, не могла понять. Она все ссылалась на то, что называла Божьими очами: «Пред очами Божьими это неправильно, это не может быть правильно». Ее горестное лицо – что бы там ни диктовали ей ее принципы, счастья они ей не дали – ее горестное личико, по которому было заметно, как усердно она старается быть терпимой… Кончилось тем, что он больше не мог этого перенести и постарался по возможности держаться подальше. Увы, она была дочерью приходского священника Низкой церкви [34], узколобого дьявола, и не могла противостоять такому воспитанию.

Но что случилось, почему она оказалась здесь, почему она вдруг превратилась в прежнюю Роуз – это было выше его понимания, но, не понимая, он все-таки мог целовать ее. По правде говоря, он не мог остановиться, он начал бормотать слова любви в ее ушко, скрытое волосами, которые так сладко пахли и щекотали его совсем как когда-то.

И, прижимая ее к сердцу, чувствуя, как ее нежные руки обвивают его шею, он ощутил восхитительное чувство, которое он поначалу не мог определить, чувство нежное, теплое… А потом он понял: это было чувство защищенности, безопасности, уверенности. Больше не было нужды стесняться своей фигуры и прохаживаться на ее счет при посторонних, чтобы предвосхитить их уколы, не было нужды стесняться того, что он так вспотел, взбираясь на гору, и терзать себя картинками того, как он, вероятно, выглядит в глазах молодых красивых женщин – да, он человек средних лет, и до чего же абсурдно его желание выглядеть в глазах этих женщин привлекательнее и моложе. А Роуз все это не интересует. С ней он в безопасности. Для нее он тот же возлюбленный, каким был раньше, и она не заметит и ни словом не возразит против постыдных изменений, которые возраст сотворил с ним и будет только продолжать творить в дальнейшем.

И поэтому Фредерик с нарастающей теплотой и восторгом целовал свою жену и, просто держа ее в объятиях, позабыл обо всем на свете. Ну как он мог, например, помнить или думать о леди Каролине, даже как только об одной из сложностей ситуации, в которой он очутился, если рядом с ним была его прекрасная жена, чудесным образом вернувшаяся к нему, и она шептала, прижавшись щекой к его щеке, самые романтичные слова о том, как она его любит, как ужасно она по нему скучала? На какое-то мгновение – потому что даже во время самых страстных любовных объятий случаются мгновения ясности – он подумал о том, какой невероятной силой обладает женщина, которую ты в этот миг обнимаешь, по сравнению с самой прекрасной женщиной где-то там, но это были все его мысли, связанные со Скрэп, не более того. Скрэп была сном, растаявшим в свете утра.

– Когда ты выехал? – прошептала Роуз ему на ухо. Она не намеревалась выпускать его из объятий даже для того, чтобы поговорить.

– Вчера утром, – пробормотал он, прижимая ее к себе. Он тоже не намеревался ее выпускать.

– О, значит, сразу же, – прошептала Роуз.

Загадочное замечание, однако Фредерик сказал:

– Да, сразу же, – и поцеловал ее в шею.

– Как же быстро дошло мое письмо! – пробормотала Роуз с закрытыми от переизбытка счастья глазами.

– Верно, – сказал Фредерик, которому тоже захотелось закрыть глаза.

Значит, было письмо. Без сомнения, скоро прольется спасительный свет, и он во всем разберется, но в данный момент ему было так хорошо, так сладко снова прижимать к сердцу свою Роуз, после всех этих лет, что он не хотел ни над чем ломать голову. О, все эти годы он был достаточно счастлив, потому что не в его привычках быть несчастным, и сколько всего интересного предлагала ему жизнь, сколько у него было друзей, сколько успехов, сколько женщин жаждали помочь ему избавиться от мыслей об отвернувшейся от него, застывшей, несчастной жене, которая отказывалась тратить его деньги, которая испытывала отвращение к его книгам, которая все больше и больше отдалялась от него, и которая, когда он еще пытался поговорить с ней, с терпеливым упрямством все спрашивала: неужели он не понимает, как выглядят его книги, которыми он зарабатывает себе на жизнь, в глазах Божьих? «Никто, – сказала она ему однажды, – не должен писать книги, которые Господь не станет читать. Это и есть проверка, Фредерик». И он тогда расхохотался, громко, истерически, и выскочил из дома, только чтобы не видеть ее торжественно-серьезного лица, жалкого, торжественно-серьезного лица…

Но эта Роуз вернулась в молодость, в лучшую пору своей жизни, в пору, когда у них обоих были мечты и надежды. Как прекрасно им мечталось вместе, пока он не наткнулся на эту жилу – исторические романы, сколько у них было планов, как они смеялись и как любили друг друга. Какое-то время они ведь жили в самом сердце поэзии. После наполненных счастьем дней приходили счастливые ночи, счастливые, счастливейшие ночи, когда она засыпала у него на груди и просыпалась утром в той же позе, потому что они почти не шевелились, объятые глубоким счастливым сном. Какое чудо, что стоило ему прикоснуться к ней, и все это вернулось, и снова ее лицо покоилось на его груди, какое чудо, что она вернула ему молодость.

– Любимая… Любимая… – шептал он, прижимаясь к ней.

– Муж мой, любимый, – шептала она в чистом блаженстве…

Бриггс, который вышел за несколько минут до гонга в надежде, что застанет в гостиной леди Каролину, был потрясен. Он предполагал, что Роуз Арбатнот – вдова, да он и до сих пор так думал, потому изумление его было огромно.

«Будь я проклят!» – подумал Бриггс совершенно ясно и отчетливо, поскольку шок от увиденного был настолько силен, что на мгновение он вернулся к утраченной было четкости восприятия.

Вслух же он, отчаянно покраснев, произнес:

– Ой, простите, простите… – и замер в нерешительности, размышляя, не стоит ли ему вернуться к себе в комнату.

Если б он ничего не сказал, они бы его и не заметили, но когда он попросил прощения, Роуз повернулась и посмотрела на него так, словно старалась вспомнить, кто бы это мог быть, а Фредерик посмотрел на него так, словно вообще его не видел.

А они, похоже, совсем не смущены, подумал Бриггс. Он явно не ее брат, ни один брат не станет так смотреть на сестру. Очень неловкая ситуация. И если им все равно, то ему далеко не все равно. Он расстроился из-за того, что его Мадонна забылась до такой степени.

– Это один из твоих друзей? – Фредерик обратился к Роуз, которая хоть и не сделала никакой попытки представить ему молодого человека, в неловкости замершего перед ними, однако смотрела на него с какой-то отстраненной добротой.

– Это мистер Бриггс, – сказала Роуз, наконец узнав его. И добавила: – А это мой муж.

Бриггс, пожимая протянутую руку, все же успел подумать о том, как удивительно иметь мужа, будучи вдовой, но тут прозвучал гонг, вот-вот должна была показаться леди Каролина, и он снова лишился способности думать – он мог только стоять и смотреть на дверь.

И немедленно в дверь в процессии, которая показалась ему бесконечной, вошли сначала миссис Фишер в своей вечерней кружевной шали и с брошью – увидев его, она разулыбалась, но, заметив незнакомца, снова посуровела; следом за ней мистер Уилкинс, вычищенный, выглаженный, причесанный и одетый так аккуратно, как не может быть вычищен и причесан ни один человек на свете, за ним, что-то торопливо завязывая на ходу, влетела миссис Уилкинс. И на этом все.

Леди Каролина запаздывала. Но где же она? Неужели она не слышала гонга? Может, стоит ударить снова? А вдруг она вообще решила не выходить к ужину…

Бриггс похолодел.

– Представь меня, – попросил жену, тронув ее за локоть, Фредерик при появлении миссис Фишер.

– Мой муж, – объявила Роуз, взяв его за руку. Лицо ее сияло.

«Наверное, это последний из набора мужей, – подумала миссис Фишер, – если только леди Каролина не вытащит еще какого-нибудь из рукава».

Но отнеслась она к нему благосклонно, потому что он определенно выглядел как муж, а не как кто-нибудь из этих, которые, выехав с дамой за границу, притворяются мужьями, на самом деле ими не являясь. Она высказала предположение, что, вероятно, он заехал за супругой, чтобы проводить ее в конце месяца домой, и заметила, что теперь дом, наконец, полностью укомплектован. «Вот теперь мы понимаем, – с улыбкой объявила она Бриггсу, – за что мы заплатили».

Бриггс механически ей улыбнулся – он еще способен был понять, что с ним кто-то шутит, но на самом деле не слышал ее и на нее не смотрел. К двери были прикованы не только его глаза, казалось, он целиком с нею сросся.

Представленный же затем мистер Уилкинс был само гостеприимство и обращался к Фредерику «сэр».

– Что ж, сэр, – сердечно начал мистер Уилкинс, – вот и мы, вот и мы… – и он пожал Арбатноту руку с понимающим видом, которого Арбатнот не понял, потому что он же не подозревал о надвигающихся неприятностях, а мистер Уилкинс глядел ему в глаза, стараясь взглядом передать мысль, что, мол, мы оба мужчины, всякое случается, и что в лице мистера Уилкинса Арбатнот обрел друга в беде – стойкого, добросовестного, надежного. Мистер Уилкинс заметил, что миссис Арбатнот весьма взволнована. Он еще никогда ее такой возбужденной не видел. «Что ж, я – тот, кто им нужен», – подумал он.

Приветствие Лотти было пылким. Она обеими руками схватила его за руку и, смеясь, обернулась к Роуз:

– Разве я тебе не говорила?!

Фредерик растерянно пожимал своими двумя руками ее руки.

– И что вы ей говорили? – спросил Фредерик, только чтобы что-то сказать. Он был сконфужен: они приветствовали его так, будто все, а не только Роуз, ожидали его приезда.

Рыжеволосая и взбалмошная, но очень приятная молодая женщина на его вопрос не ответила, но, судя по всему, была очень рада его видеть. Почему же она так необычайно рада его видеть?

– Какое восхитительное место, – произнес растерянный Фредерик первое, что пришло ему в голову.

– Это источник любви, – совершенно серьезно произнесла рыженькая, смутив Фредерика еще больше.

Казалось, растеряться сильнее было уже невозможно, однако слова пожилой дамы «Хватит ждать. Леди Каролина всегда опаздывает» окончательно выбили его из колеи, потому что только сейчас он вспомнил о леди Каролине.

В столовую он входил словно во сне. Он же приехал сюда повидать леди Каролину, о чем ей и поведал. По глупости своей даже заявил, что не мог не приехать – да, это была правда, но все-таки ужасная глупость. Она не знала, что он женат. Она думала, что его зовут Арундел. Все в Лондоне знали его под именем Арундел. Он так давно подписывался этим именем и так давно им пользовался, что и сам думал о себе как об Арунделе. И вот, сразу же после того, как он оставил ее на садовой скамейке, на которой признался, что не мог удержаться и не заехать к ней, он снова нашел Роуз, которую страстно обнимал и которая страстно обнимала его, и забыл о леди Каролине. Ему очень повезет, если причиной опоздания леди Каролины станет усталость и она вообще не выйдет к ужину. Тогда он сможет – нет, все равно не сможет… При мысли о таком малодушии он покраснел еще больше, хотя и так был мужчиной полнокровным и румяным. Нет, он не сможет сбежать после ужина и вечерним поездом уехать в Рим, если только Роуз не уедет вместе с ним. Но даже в этом случае это будет постыдным бегством. Нет, он не может.

Они вошли в столовую. Миссис Фишер прошла во главу стола – значит, дом принадлежит ей? Он этого не знал и вообще ничего не понимал, потому что Роуз из-за своего прежнего сопротивления миссис Фишер заняла другой конец стола, а поскольку было непонятно, где у стола конец, а где начало, то непонятно и кто во главе. Роуз указала ему на место подле себя. Если б только он мог побыть наедине с Роуз, еще хоть пять минут наедине с Роуз, он мог бы спросить у нее…

Впрочем, вполне возможно, что он у нее ничего бы так и не спросил, а продолжал ее целовать.

Он огляделся. Рыжеволосая молодая женщина сказала человеку, которого они называли Бриггсом, сесть подле миссис Фишер – тогда, получается, это дом рыженькой, а не миссис Фишер? Он не знал, он вообще ничего не знал, потому что рыженькая сама села с другой стороны от Роуз и оказалась напротив него, Фредерика, рядом с радушным мужчиной, который заявлял «вот и мы», хотя всем было понятно, что мы, то есть они, на самом деле вот, присутствуют.

Между Фредериком и Бриггсом оставалось одно свободное место, явно для леди Каролины. Леди Каролина не подозревала о присутствии Роуз в жизни Фредерика, в равной степени как и Роуз не подозревала о присутствии в жизни Фредерика леди Каролины. Что каждая из них подумает? Он не представлял, он вообще ничего не понимал. Нет, кое-что он все-таки понял – что его жена внезапно, чудесно, необъяснимо и божественно вернулась в его жизнь. Все остальное было совершенно непонятно. И он чувствовал, что вряд ли справится с этой ситуацией. Она может завести куда угодно. А ему остается лишь плыть по течению.

В молчании Фредерик ел свой суп, а выразительный, но вопросительный взгляд молодой женщины напротив сопровождал каждое его движение. Большие глаза рыженькой были весьма умными и симпатичными, и в них, помимо вопроса, читалась доброта. Наверное, ему следовало бы о чем-то говорить, но если б она знала, что происходит, она бы вряд ли захотела его слушать. Бриггс тоже молчал. Бриггсу было не по себе. А что такое с этим Бриггсом? Роуз тоже помалкивала, но это как раз вполне естественно. Она никогда не была разговорчивой. На лице у нее было очаровательное выражение. Как долго оно продержится после появления леди Каролины? Он не знал, он вообще ничего не знал.

Но гостеприимный джентльмен слева от миссис Фишер говорил за всех. Этому парню следовало бы быть проповедником. С таким голосом хорошо вещать с амвона – и полугода не пройдет, как его введут в сан епископа. Он объяснял Бриггсу, который все ерзал на стуле – почему Бриггс ерзает на стуле? – что тот наверняка прибыл тем же поездом, что и Арбатнот, а когда Бриггс, хоть и молча, с помощью жестов, выразил несогласие, принялся доказывать ему свою правоту длинными законченными предложениями.

– Кто этот человек с голосом? – шепотом спросил Фредерик у Роуз, и молодая женщина напротив, у которой слух оказался острым, как у дикого зверя, ответила:

– Это мой муж.

– Тогда по всем правилам, – сказал Фредерик с приятной улыбкой – он постарался все-таки овладеть собой, – вы не должны сидеть рядом с ним.

– Но мне так хочется. Мне нравится сидеть с ним рядом. До того, как приехать сюда, я с ним рядом не сидела.

Фредерик не знал, что на это ответить, поэтому просто улыбнулся.

– Это место здесь такое, – сказала она, кивая. – Начинаешь многое понимать. Даже представить невозможно, сколько всего не понимаешь, пока сюда не приедешь.

– Надеюсь, что так оно и есть, – с искренним энтузиазмом ответил Фредерик.

Суп убрали, подали рыбу. Бриггс по другую сторону пустого стула впал в еще большее беспокойство. Да что ж такое с этим Бриггсом? Он что, рыбу не любит?

Фредерик подумал, что бы творилось с Бриггсом, окажись он в его ситуации. Фредерик часто вытирал усы и не поднимал взгляда от тарелки, но это было все, в чем выражалась его неловкость.

Но хотя он и уставился к себе в тарелку, он чувствовал, что глаза молодой женщины напротив внимательно его изучают, Роуз тоже смотрела на него, но в ее прекрасном взгляде не было ничего вопрошающего, она смотрела так, будто благословляла его. Долго ли она будет смотреть на него так после появления леди Каролины? Он не знал, он ничего не знал.

Он в двадцатый раз вытер усы нетвердой рукой, женщина напротив заметила, что рука у него дрожит, и продолжала его изучать. Почему она так настойчиво его разглядывает? Он не знал, он ничего не знал.

И вдруг Бриггс вскочил. Да что такое с Бриггсом?

О, все понятно: вошла она.

Фредерик вытер усы и тоже встал. Он был готов ко всему. Абсурдная, фантастическая ситуация. Что ж, что бы ни случилось, он ничего поделать не может, он может только плыть по течению и выглядеть в глазах леди Каролины полным ослом, и лживым к тому же – и не только ослом, но еще и рептилией, потому что она подумает, что там, в саду, он над ней насмехался, когда сказал голосом несомненно дрожащим – вот ведь болван и осел! – что при-ехал, потому что не смог удержаться, но кем он будет выглядеть в глазах его дорогой Роуз, когда леди Каролина представит его… Когда леди Каролина представит его как своего друга, которого она пригласила на ужин?! О, один Господь знает, что случится!

Итак, он встал и вытер усы в последний раз перед неминуемой катастрофой.

Но он не принял в расчет Скрэп.

Эта умудренная опытом молодая женщина проскользнула к стулу, учтиво отодвинутому для нее Бриггсом, и в этот момент Лотти, наклоняясь через стол и до того, как кто-то успел вымолвить хоть слово, воскликнула: «Каролина, только представь, как быстро муж Роуз добрался сюда!», а Скрэп, повернувшись к нему, без тени удивления на очаровательном лице, протянула ему руку и произнесла голосом юного ангела: «А я опоздала в ваш первый же вечер!»

Истинная дочь Дройтвичей…

Глава 22

В этот вечер наступило полнолуние. Сад стоял в лунном свете, словно заколдованный, и казалось, что в нем есть только белые цветы. Лилии, волчья ягода, флердоранж, белые левкои, белые гвоздики, белые розы – их было видно как днем, а другие цветы ощущались лишь по запаху.

Три молодые женщины вышли после ужина в верхний сад и уселись на парапете. Роуз сидела чуть в стороне и наблюдала, как огромная луна медленно проплывает над местом, где Шелли [35] сто лет назад провел последние месяцы своей жизни. По морю бежала лунная дорожка. Звезды трепетали и подмигивали. Вдали таинственно синели горы с россыпью огоньков в тех местах, где при свете было видно россыпи домиков. Цветы стояли, гордо вытянувшись, в неподвижном воздухе. Сквозь застекленные двери столовой лился свет от зажженных свечей, со стола убрали все, кроме цветов – на этот раз настурций и бархатцев – и столовая казалась таинственной, насыщенной теплым цветом и светом пещерой, а трое мужчин, сидевших и куривших вокруг стола, отсюда, из прохлады, покоя и тишины, казались персонажами анимационного фильма, потому что из-за закрытых дверей не было слышно ни звука.

Миссис Фишер отправилась в гостиную к камину. Скрэп и Лотти, подняв лица к небу, говорили очень мало и вполголоса. Роуз молчала. Она тоже закинула голову к небу. Она смотрела на небо сквозь ветви пинии, унизанные звездами, превратившими ее в волшебное дерево. Время от времени и Скрэп, и Лотти поглядывали на Роуз. Потому что Роуз была прекрасна. Сейчас, в этот момент, она была прекрасней всех красавиц на свете. Никто не смог бы затмить исходящее от нее сияние, а в этот вечер она безусловно сияла.

Лотти наклонилась к Скрэп и прошептала ей на ухо:

– Любовь.

– Да, – кивнув, ответила та шепотом.

Ей ничего не оставалось, кроме как признать правоту Лотти. Достаточно взглянуть на Роуз, и становится понятно, что Любовь существует.

– С ней ничто не сравнится, – прошептала Лотти.

Скрэп промолчала.

– Самое прекрасное, что может быть, – прошептала Лотти после паузы, во время которой они обе смотрели на запрокинутое лицо Роуз, – это воссоединиться с любимым человеком. Ты можешь назвать мне еще хоть что-то в этом мире, что творит такие чудеса?

Но Скрэп не могла, да если бы и могла, то какой смысл спорить в такую ночь? Такая ночь – она для…

Она одернула себя. Опять любовь. Везде любовь. От нее никуда не деться. Она приехала сюда в надежде спрятаться от нее, и на тебе – и здесь она, и все здесь в разных стадиях этой самой любви. Даже миссис Фишер коснулось одно из множества перьев крыла Любви, и за ужином она была совсем на себя не похожей – все беспокоилась, что мистер Бриггс не ест, и каждый раз, когда она к нему поворачивалась, глаза ее были полны материнской любви.

Скрэп посмотрела на неподвижные ветви пинии, словно нарисованные на звездном небе. Красота заставляет любить, а любовь делает прекрасной…

Скрэп поплотнее завернулась в накидку, словно это могло ее защитить, спрятать ее. Она не желала впадать в сантименты. Хотя здесь и сейчас трудно было этого не делать: чудесная ночь пролезала во все щелочки, хочешь не хочешь принося с собой огромные чувства, чувства, с которыми невозможно справиться – мысли о смерти, времени и утратах, обо всем славном и погибельном, великолепном и унылом, рождавшие в ее душе одновременно восторг, и ужас, и бесконечное, снедающее душу желание. Она почувствовала себя маленькой и ужасно одинокой. Беспомощной и беззащитной. Она инстинктивно еще плотнее запахнула накидку. И этой штучкой из шифона она пыталась защититься от вечного?

– Думаю, муж Роуз кажется тебе обыкновенным, добрым средних лет мужчиной, – прошептала Лотти.

Скрэп оторвала взгляд от звезд и с минуту просто смотрела на Лотти, пытаясь снова сосредоточиться.

– Довольно краснолицым и довольно кругленьким, – прошептала Лотти.

Скрэп кивнула.

– Но он не такой, – прошептала Лотти. – Роуз видит сквозь все это. Все это лишь оболочка. Она видит то, что нам незаметно, потому что она его любит.

Везде эта любовь.

Скрэп встала, еще раз запахнула накидку, отправилась в свой дневной уголок и, усевшись на парапет там, стала смотреть на море, другое море, то, куда садилось солнце и где далеко-далеко виднелись смутные очертания того, что должно быть Францией.

Да, любовь творит чудеса, и мистер Арундел – она не могла сразу привыкнуть к другому его имени – олицетворял для Роуз саму Любовь. Но она также творит и обратные чудеса, неизбежно – уж что-что, а это ей было известно – превращая людей как в святых и ангелов, так и, увы, в прямую им противоположность. В своей жизни она нагляделась на это с избытком. Если б только любовь оставила ее в покое, если б только она была скромной и не такой навязчивой, то сама леди Каролина Дестер, возможно, тоже превратилась бы во вполне приличное, великодушное, доброе человеческое существо. А кем она была сейчас, именно из-за той любви, о которой так много говорит Лотти? Скрэп искала точное определение. Она была испорченной, злобной, подозрительной и эгоистичной старой девой.

Стеклянные двери гостиной отворилась, и трое мужчин вышли в сад, предводительствуемые голосом мистера Уилкинса. Похоже, все это время говорил он один, двое других молчали.

Наверное, ей лучше вернуться к Лотти и Роуз, а то мистер Бриггс обнаружит ее и загонит в тупик, что будет весьма утомительно.

Она неохотно встала – со стороны мистера Бриггса это непростительно, вот так заставлять ее шевелиться, сгонять с насиженного места – и вышла из-за кустов волчьей ягоды, чувствуя суровое негодование и желая выглядеть как воплощение сурового негодования – тогда она внесла бы противоречие в душу мистер Бриггса и освободилась от него. Но она знала, что выглядеть так никогда не сможет, нечего и пытаться. За ужином его рука, державшая бокал, заметно дрожала; когда он обращался к ней, то сначала мучительно краснел, а потом бледнел, и миссис Фишер заглядывала ей в глаза с выражением матери, умолявшей, чтобы ее единственному сыночку не сделали больно.

Ну как может человек, скроенный по образу и подобию божьему, думала она, выбираясь из своего уголка, вести себя так нелепо, а ведь она была уверена, что он способен на куда большее – с его-то молодостью, привлекательностью, умом. Да, он явно был неглуп. Она осторожно изучала его за ужином, когда миссис Фишер удавалось вопросами отвлекать его от Скрэп, и поняла, что мозги у него имеются. Был у него и характер, а в чертах – в форме головы, лба – заметно было нечто благородное и доброе. И тем более прискорбно, что он позволил себе влюбиться в оболочку, тратить свои силы, терять присутствие духа, увиваясь вокруг женщины-вещи. Если б он только мог заглянуть внутрь нее, сквозь кожу и все такое прочее, он сразу бы исцелился, а она бы в эту чудную ночь сидела, никем не потревоженная и одинокая, в своем уголке.

Выйдя из-за кустов волчьей ягоды, она увидела спешившего ей навстречу Фредерика.

– Я решил сначала, прежде чем подойду к Роуз, разыскать вас, – сказал он. И быстро добавил: – Я готов целовать ваши туфли.

– Неужели? – улыбнулась Скрэп. – Тогда мне надо пойти и переобуться в новые. Эти недостаточно хороши.

Она чувствовала к Фредерику огромное расположение. Он, по крайней мере, никого захватывать и присваивать больше не будет. Его захватнические дни, внезапные и краткие, миновали. Хороший человек, приятный человек. Теперь он ей определенно нравился. Совершенно очевидно, он попал в какую-то запутанную ситуацию, и она была благодарна Лотти, что та вовремя вмешалась и не позволила ей сказать что-то безнадежно его ситуацию осложняющее. Но во что бы он ни впутался, теперь все было в порядке: его лицо и лицо Роуз излучали один и тот же свет.

– Теперь я буду обожать вас всю жизнь, – сказал Фредерик.

– За что же? – улыбнулась Скрэп.

– Я и раньше обожал вас за вашу красоту. Но теперь я восхищаюсь вами не только потому, что вы красивы как мечта, но и потому, что благородны как мужчина. Когда импульсивная молодая женщина, – продолжал Фредерик, – очаровательная импульсивная молодая женщина выпалила как раз вовремя, что я – муж Роуз… Вы повели себя в точности, как повел бы себя мужчина в отношении своего друга.

– Неужели? – сказала она, явив все свои очаровательные ямочки.

– Это редчайшее, драгоценнейшее сочетание, – заявил Фредерик, – быть женщиной и иметь благородство мужчины.

– Благодарю, – на этот раз улыбка у Скрэп вышла слегка печальной. Эти комплименты были ей по-настоящему приятны. Если б только она в самом деле была такой…

– Так что я хочу целовать ваши туфли.

– Может, не стоит так беспокоиться? – спросила она, протягивая ему руку.

Он взял ее, быстро поцеловал и поспешил прочь, сказав на прощание:

– Да благословит вас Бог.

– А где ваш багаж? – окликнула его Скрэп.

– О Господи, да… – Фредерик остановился. – На станции.

– Я пошлю за ним.

Он скрылся за кустами. Она прошла в дом, чтобы отдать распоряжения, и таким образом Доменико, к его большому недоумению, пришлось во второй раз за этот вечер отправляться в Медзаго.

Сделав все необходимые приготовления к полному счастью этих двоих, она в глубокой задумчивости медленно вернулась в сад. Любовь приносила счастье всем, кроме нее. Любовь, в ее самых разных проявлениях, захватила здесь каждого, кроме нее. Бедный мистер Бриггс был охвачен наименее достойным видом любви. Бедный мистер Бриггс. Он представлял собою серьезную проблему, и его завтрашний отъезд вряд ли ее от этой проблемы избавит.

Когда она присоединилась к остальным, мистер Арундел – она все время забывала, что он не мистер Арундел – уже уходил, взяв под руку свою Роуз: возможно, они решили поискать уединения в нижнем саду. Несомненно, им было что сказать друг другу: между ними раньше происходило что-то не то, но сейчас все наладилось. Сан-Сальваторе, сказала бы Лотти, это Сан-Сальваторе творит свои чудеса. Скрэп и сама поверила в его чары. Даже она почувствовала себя здесь намного счастливее. Мистер Бриггс будет единственным, кто уедет отсюда ни с чем.

Бедный мистер Бриггс. Он выглядел таким славным и таким юным, что трудно было представить его несчастным. Как же это несправедливо, что он, владелец этого места, тот, кому они обязаны всем, что с ними здесь произошло, оказался единственным, кто покинет это место несчастным.

Скрэп почувствовала угрызения совести. Сколько прекрасных дней провела она в его доме, лежа в его саду, наслаждаясь его цветами, любуясь его видами, пользуясь его вещами, в удобстве, в покое – отдыхая и приходя в себя. Это время было самым свободным, спокойным, полным раздумий временем в ее жизни, и на самом деле все благодаря ему. О, она понимала, что платила ему смехотворную еженедельную ренту, совершенно не компенсирующую все те преимущества, которые она получила взамен, но разве это справедливо? И разве не благодаря ему она встретила Лотти? Ни при каких других условиях они бы с Лотти не познакомились, она бы никогда ее не узнала.

А после угрызений совести Скрэп ощутила прилив благодарности. И прямиком направилась к Бриггсу.

– Я вам очень обязана, – сказала она, охваченная внезапным пониманием того, сколь многим ему обязана, и устыдившись своей грубости после ланча и за ужином. Он, естественно, даже не понял, что она была груба с ним. Ее внутреннее раздражение, как всегда, было закамуфлировано особым устройством ее наружности, но она-то знала, что чувствовала! Она была груба. Она годами была груба со всеми. Любой проницательный взгляд, думала Скрэп, по-настоящему проницательный, разглядит, какая она на самом деле – испорченная, злобная, подозрительная и эгоистичная старая дева.

Поэтому, подходя к Бриггсу, подавленная всеми этими мыслями, она произнесла со всей серьезностью:

– Я вам очень обязана.

Он смотрел на нее в изумлении.

– Вы, вы мне обязаны? Но это я тот… Тот, кто… – он запнулся. Видеть ее здесь, в своем саду… Ничто в этом саду, никакие белые цветы не могли быть белее и изысканней, чем она.

– Прошу вас, – сказала Скрэп еще серьезнее, – не можете ли вы выкинуть из головы все, кроме чистой правды? Вы ничем мне не обязаны. Да и с чего бы?

– Я вам ничем не обязан? – эхом отозвался Бриггс. – Нет, я обязан вам своим первым взглядом на… на…

– О, ради всего святого! – умоляюще воскликнула Скрэп. – Станьте, пожалуйста, нормальным. Перестаньте принижать себя. Прекратите. Ну зачем вы себя принижаете? Это смешно. Вы стоите пятидесяти таких, как я.

«Как недальновидно», – подумал мистер Уилкинс, стоявший здесь же, рядом с Лотти, которая сидела на парапете. Он был удивлен, поражен, шокирован тем, что леди Каролина так приободряла Бриггса. «Очень недальновидно», – думал мистер Уилкинс, качая головой.

Состояние Бриггса к этому моменту было настолько чудовищным, что единственным способом привести его в чувство, считал мистер Уилкинс, было решительно его оттолкнуть. Никаких полумер – любое проявление доброты, любой дружеский разговор будет понят несчастным юношей совершенно превратно. Дочь Дройтвичей не могла – да это невозможно было и предположить! – желать поощрить его. С Бриггсом все было в порядке, но Бриггс был всего лишь Бриггсом, о чем говорило само его имя. Возможно, леди Каролина не до конца осознавала впечатление, которое производили ее голос и лицо, а также то, что ее слова, вполне обыкновенные в других обстоятельствах и произнесенные другими, были – да, поощряющими. Эти ее слова тоже были не совсем обыкновенными, он опасался, что она в недостаточной мере взвешивала то, что говорила. Совершенно очевидно ей необходим советник – проницательный, объективный советник вроде него самого. Вот она стоит перед Бриггсом, чуть ли не протягивая к нему руку. Конечно, Бриггса следует поблагодарить, в его доме они провели самый восхитительный отпуск, но не вдаваясь в крайности, и благодарить должна не одна леди Каролина. Этот вечер стоит рассматривать как преддверие их завтрашнего совместного изъявления благодарности, приуроченного к его отъезду, и уж не стоит даме, в которую он столь явно влюблен, вот так благодарить его, при лунном свете и в саду.

И мистер Уилкинс, желая выручить леди Каролину из неловкой ситуации вовремя проявленным тактом, сказал с максимальной сердечностью:

– Совершенно верно, Бриггс, вас следует поблагодарить. Вы очень меня обяжете, если позволите добавить слова моей признательности, а также признательности моей жены, к словам леди Каролины. Нам следовало выразить свою благодарность еще за ужином, произнеся тост в вашу честь. Это определенно следовало…

Но Бриггс не обратил на него никакого внимания – он просто стоял и смотрел на леди Каролину, как будто она была первой увиденной им в этой жизни женщиной. Мистер Уилкинс обратил внимание на то, что и леди Каролина его не замечала – она тоже смотрела на Бриггса с этим странным выражением, чуть ли не с интересом. Очень недальновидно. Очень.

Лотти же со своей стороны обратила на него слишком много внимания, выбрав именно этот момент, когда леди Каролина так нуждалась в поддержке и защите, чтобы слезть с парапета, подхватить его под руку и вознамериться увести.

– Меллерш, мне надо тебе кое-что сказать, – объявила она.

– Потом, – ответил он, отмахнувшись.

– Нет, сейчас, – заявила Лотти и повлекла его прочь.

Он с большой неохотой последовал за ней. Бриггсу теперь неоткуда ждать помощи.

– Ну, что случилось? – нетерпеливо спросил он, пока она вела его в дом. Леди Каролину нельзя было оставлять вот так, открытую для всяких неприятностей.

– Ох, да ничего с ней не случится, – заверила его Лотти, как будто он высказал эту мысль вслух, чего он, естественно, не делал. – С Каролиной все в порядке.

– Вовсе не в порядке. Этот молодой Бриггс…

– Ну естественно! А ты чего ожидал? Пойдем в дом, к камину и миссис Фишер. Она там совсем одна.

– Не могу, – сказал мистер Уилкинс, пытаясь вернуться назад. – Я не могу оставить леди Каролину одну в саду.

– Не глупи, Меллерш, она не одна. К тому же я хочу тебе кое-что сказать.

– Что ж, говори.

– В доме.

С сопротивлением, возраставшим с каждым шагом, мистер Уилкинс был все дальше влеком прочь от леди Каролины. Теперь он верил в свою жену и доверял ей, но в этом случае она, по его мнению, совершала чудовищную ошибку. В гостиной у камина сидела миссис Фишер, и мистер Уилкинс, который после наступления темноты предпочитал садам и лунному свету комнаты с камином, с куда большей охотой был бы здесь, чем на открытом воздухе, но если бы леди Каролина тоже была здесь и в безопасности. Потому он и сопротивлялся.

Миссис Фишер, сложив руки на коленях, ничего не делала, а только неотрывно смотрела в огонь. Рядом стояла удобная для чтения лампа, но она не читала. В этот вечер ей не хотелось перечитывать никого из ее великих покойных друзей. Они все время говорили одно и то же – снова и снова одно и то же, ничего нового почерпнуть из них было уже нельзя. Несомненно, они куда более великие, чем все эти нынешние, но у них был один серьезный недостаток: все они мертвы. Ничего большего от них уже и не ожидаешь, а ведь пока живешь, чего-то еще ждешь, не так ли? Она жаждала жизни, развития – все ясное и завершенное ей наскучило. Она думала, что вот если бы у нее был сын – такой как мистер Бриггс, дорогой ее мальчик, подвижный, непоседливый, живой, ласковый, заботящийся о ней и любящий ее…

При виде выражения лица миссис Фишер у миссис Уилкинс дрогнуло сердце. «Бедная старушенция», – подумала она, ощутив все одиночество возраста, одиночество того, кто пережил все радости мира и у кого остались одни страдания, полное одиночество старой бездетной женщины, которая не смогла обзавестись друзьями. Похоже, люди могут быть по-настоящему счастливы только парами – любыми парами, не обязательно любовными; пары друзей, матери и дети, братья и сестры – и где же миссис Фишер отыскать свою половину пары?

Миссис Уилкинс подумала, что ее, наверное, стоит снова поцеловать. Сегодня поцелуи пользовались большим успехом, она знала это, мгновенно почувствовала по реакции миссис Фишер. Так что она подошла к ней, наклонилась, поцеловала ее и радостно объявила: «Мы пришли», что, впрочем, и так было очевидно.

На этот раз миссис Фишер действительно подняла руку и удержала щеку миссис Уилкинс подле своей – нечто живое, полное любви, тепла, горячей крови, и, сделав это, она почувствовала себя в полной безопасности с этим странным созданием, уверенная, что та, кто сама постоянно и естественно совершает какие-то необычные вещи, воспримет этот ее жест как нечто само собой разумеющееся и не почувствует ни смущения, ни удивления.

Миссис Уилкинс нисколько не удивилась – она обрадовалась. «Наверное, я и есть вторая половина ее пары, – пронеслось у нее в голове. – Уверена, это я, точно я стану близким другом миссис Фишер».

Ее лицо смеялось, когда она выпрямилась. Это просто невероятно, то, что творит Сан-Сальваторе. Она и миссис Фишер… Но она видела их двоих близкими подругами.

– А где остальные? – спросила миссис Фишер. – Спасибо… дорогая, – сказала она миссис Уилкинс, потому что та пододвинула ей под ноги скамеечку – ей определенно требовалась скамеечка, ноги у миссис Фишер были коротковаты.

«Так и вижу себя через годы, – подумала миссис Уилкинс, в глазах ее плясали чертики, – как подставляю скамеечку миссис Фишер…»

– Роузы, – сказала она, – спустились в нижний сад, полагаю, чтобы предаться любви.

– Роузы?

– Ну или Фредерики, если вам так больше нравится. Они полностью слились, перемешались и стали неразличимы.

– Но почему бы просто не сказать Арбатноты, дорогая? – осведомился мистер Уилкинс.

– Ладно, Меллерш, Арбатноты. А Каролины…

Тут уж вздрогнули и мистер Уилкинс, и миссис Фишер. Мистер Уилкинс, обычно полностью владеющий собой, был поражен даже больше миссис Фишер и впервые с момента приезда рассердился на жену.

– Позволь… – с негодованием начал он.

– Ладно, Меллерш, тогда Бриггсы…

– Бриггсы! – вскричал мистер Уилкинс, на этот раз в самом деле рассердившись, ибо такое предположение было в его в глазах невероятным оскорблением всему роду Дестеров – мертвых Дестеров, живых Дестеров, и Дестеров, пока пребывавших в безопасности, поскольку они еще не родились. – Позволь…

– Прости, Меллерш, – сказала миссис Уилкинс, изображая раскаяние, – если тебе это не по нраву.

– Не по нраву! Да ты совсем разум потеряла! Они до сего дня ни разу друг друга не видели!

– Совершенно верно. Но именно поэтому теперь у них все впереди.

– Все впереди! – мистер Уилкинс мог только повторить возмутительные слова.

– Прости, Меллерш, – снова заявила миссис Уилкинс, – если тебе это не нравится, но…

Ее серые глаза сияли, на лице была написана уверенность, которая так поразила Роуз в их первую встречу.

– Возражать бесполезно, – сказала она. – На твоем месте я бы и не пыталась. Потому что…

Она остановилась, посмотрела сначала на одно вытянутое в тревоге лицо, потом на другое, и расхохоталась, а вокруг нее плясали сполохи огня.

– …потому что я вижу их как Бриггсов, – закончила свою речь миссис Уилкинс.

В последнюю неделю в Сан-Сальваторе отцвела сирень, но зато расцвели акации. Никто и не замечал, сколько здесь акаций, пока в один день весь сад не утонул в новом аромате. Эти деревья оказались прекрасными наследницами глициний, их белые трепетные гроздья свешивались с изящных ветвей. Это было невероятное счастье – лежать под акацией всю эту последнюю неделю, смотреть, как на фоне синего неба трепещут ее филигранные листья, вдыхать аромат ее белых цветов. В самом деле, весь сад к концу месяца был полон то белыми гвоздиками и белыми розами Бэнкс, то сиренью и жасмином, и вот теперь все это венчал аромат акации. Они все уезжали первого мая, и даже когда спустились с горы и вышли через чугунные ворота в деревню, аромат акации все еще струился им вслед.

Примечания

1

Чатсуорт-хаус в Дербишире – один из самых пышных «домов-сокровищниц» Англии, на протяжении столетий служивший главной резиденцией герцогов Девонширских. В настоящее время содержание Чатсуорт-хауса финансируется за счет привлечения туристов и сдачи территории в аренду для съемок фильмов (из последних – «Гордость и предубеждение», «Герцогиня», «Человек-волк»). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Из стихотворения Уильяма Вордсворта «Жаворонку». Пер. В. Чистякова.

3

Protem (лат.) – пока, на время.

4

Графиня Дюбарри – официальная фаворитка французского короля Людовика XV.

5

Одна гинея равна 1,05 фунта стерлингов.

6

Ecco (итал.) – здесь: «Пришли!»

7

Цитата из «Путешествия Пилигрима в Небесную Страну» – одного из самых значительных памятников английской религиозной литературы, написанного поэтом и проповедником Джоном Беньяном в конце XVII века.

8

Леди Каролина имеет в виду Лайонела Теннисона, капитана сборной Англии по крикету в 20-е – 30-е годы ХХ века, а миссис Фишер – его деда, Альфреда Теннисона, выдающегося поэта викторианской эпохи.

9

Джон Рескин (1819–1900) – английский писатель, художник, теоретик искусства, литературный критик и поэт.

10

Миссис Фишер все перепутала: героя романа-пародии Томаса Карлайла «Sartor Resartus» действительно зовут Диоген Тейфельсдрек, но он не портной, а немецкий профессор философии, написавший труд «Одежда: ее происхождение и влияние». А вот название романа «Sartor Resartus» переводится с латыни как «Перекроенный портной». Имя же главного героя Diogenes Teufelsdrökh переводится с немецкого как «богорожденный чертов помет».

11

Английский поэт и драматург Роберт Браунинг (1812–1889) жил в основном во Флоренции, а умер в Венеции.

12

Фаррингфорд-хаус – резиденция Альфреда Теннисона на острове Уайт, где он жил с 1853 года до самой своей смерти в 1892 году.

13

Джо – персонаж романа Чарльза Диккенса «Холодный дом», маленький попрошайка, умерший от ветрянки.

14

Уильям Гладстон (1809–1898) – английский государственный деятель и писатель, четырежды становился премьер-министром Великобритании.

15

«Блаженная дева» – сонет и написанная по его мотивам картина английского поэта и художника-прерафаэлита Данте Габриэля Россетти (1828–1882). Героиня сонета смотрит из рая на своего возлюбленного, оставшегося на Земле.

16

У последнего германского императора и короля Пруссии Вильгельма II (1859–1941) было несколько родовых травм, в частности, его левая рука была короче правой на 15 см (а не наоборот, как считала миссис Фишер). После окончания Первой мировой войны он был объявлен военным преступником, в 1918 году отрекся от престола и умер в изгнании в Нидерландах.

17

Pericoloso (итал.) – опасный.

18

В Англии двойная фамилия намекает на некое благородное происхождение, вот мистер Уилкинс и превратил свое имя в составную часть фамилии.

19

Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) – британский политический деятель, последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916–1922).

20

Au mieux (франц.) – зд.: в наилучших отношениях.

21

Colazione (итал.) – зд.: ланч

22

la Vecchia (итал.) – зд.: старуха.

23

Amende honorable (франц.) – признание вины.

24

В старинной английской детской песенке поется: «Куда вы, моя милая служанка? Куда вы, моя милая служанка? Иду доить коровку, говорит она, говорит она».

25

Per diem (лат.) – посуточно.

26

В XVII веке в Англии был издан быстро ставший популярным сборник духовных песен и размышлений, на обложке которого вместо имени автора стояло «Некий Коллинз». Кто был этот Коллинз, так никогда и не узнали, и «некий Коллинз» стал синонимом «анонима».

27

combat de générosité (франц.) – состязание в благородстве.

28

Три отрока в пещи огненной, или Вавилонские отроки появляются в сюжете Книги пророка Даниила об иудейских юношах в Вавилонском пленении. Они были брошены в огненную печь по приказу царя Навуходоносора за отказ поклониться идолу, но были спасены архангелом Михаилом и вышли оттуда невредимыми.

29

«Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы» – Новый Завет, Первое послание к Коринфянам, глава 15, стих 33.

30

Намек на английскую пословицу «Птичка в руках стоит двух в кустах».

31

Apprivoisée (франц.) – прирученная, укрощенная.

32

«His Master’s Voice» – «Голос его хозяина» – название крупнейшей в Великобритании фирмы грамзаписи. Основана в 1901 году.

33

«Esto perpetua» (лат.) – «Да будет вечно».

34

Низкая церковь – евангелическое течение в протестантизме.

35

В 1822 г. поэт Перси Биши Шелли и его жена, писательница Мэри Шелли, жили с друзьями на вилле возле Специи. 8 июля 1822 года он утонул в Средиземном море между Специей и Ливорно.

Content

Элизабет фон Арним
Колдовской апрель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания