Александр Руж

Изумрудная скрижаль

© Руж А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Засушливое в том году выдалось лето. С конца мая, когда сошли весенние воды, установился пекельный зной, и поджаривал он Трансильванию уже третий месяц. За все это время на землю пролилось два чахлых дождичка, которым не под силу было смочить растрескавшуюся почву – влага ушла сквозь щели на глубину, нимало не задержавшись. Всходы на огородах и полях безнадежно повяли, листья на яблонях и грушах обвисли и мотылялись на обжигающем ветру.

Изнывал и лес. Обезвоженная трава хрустко шуршала, ручьи и болота пересохли, зверье попряталось в дебри, подальше от солнечных лучей.

Двое крестьян шли через большую поляну, торопясь поскорее очутиться под спасительной сенью деревьев. Из одежды на обоих были только домотканые портки, голая кожа лоснилась от пота.

– По такой жаре одно хорошо – ни комаров нет, ни мошки, – сказал один из крестьян, проводя по губам распухшим языком. – Растелешись в свое удовольствие и ходи.

– По мне, лучше мошка, чем эдакая парилка, – отозвался второй.

Вокруг пояса у него была обмотана конопляная веревка, какой обычно перевязывают охапки хвороста. Но крестьяне пришли в лес не за топливом. У одного через плечо был перекинут сыромятный ремень, на котором висел допотопный фитильный мушкет, а второй держал в руке обрез – старую драгунскую фузею со спиленным стволом.

– Никого мы тут не сыщем, Мирча, – вздохнул тот, что был с мушкетом. – Всякая тварь нынче в холодок тянется. Это в чащобу надо лезть, а уж вечер скоро, да и воды у нас с гулькин нос.

Он вынул из широченного кармана портков деревянную флягу, взболтнул, и она отозвалась жалким плеском.

Дошли до края поляны и в изнеможении опустились на жухлый пырей, привалившись спинами к стволу дуба-великана. Мирча взял из рук спутника флягу, глотнул.

– Ничего, Никола, – молвил ободряюще. – Без добычи не вернемся. Я кабаний след видел.

– Где?

Мирча махнул рукой на запад:

– Вон туда он побег. По копытам судя, здоровенный! Такого завалим – на целый месяц пропитание будет.

Никола сощурился на катившееся к закату солнце, которое вот-вот должно было коснуться видневшихся на горизонте Карпатских вершин.

– Там речка, водопой, – вел дальше Мирча. – Она с гор течет, чай, не пересохла. Возле нее и зверье обретается. Настреляем вдоволь, заодно водицей на обратную дорогу запасемся.

Никола боязливо поджал плечи.

– Не пойду я туда. Тем более на ночь глядя… Там стригой живет. Тот, что из честных христиан кровь выпивает…

Мирча расхохотался.

– Бабьих сказок наслушался? Нет никакого стригоя. Графский замок стоял, да и тот, бают, развалился…

– А вот и нет! И замок целехонький, и хозяин его объявился. Я сам видел. Черный, как смерть. Лица нет, лоб белый, зенки пламенем полыхают… Как есть чертов прислужник!

– Слыхал я про него. Говорят, наследник Депешей… из дальних краев прикатил на семейное гнездышко глянуть. Побудет малость и уедет. Что ему у нас делать? А про пламень и все прочее – не верю. Старухи с перепугу напридумывали.

Уверенная речь приятеля слегка успокоила Николу. Но идти к «замку стригоя» он все ж таки побаивался.

– А ежели он нас увидит? Осерчает… Как-никак в его лесах животину бьем.

– К замку мы не пойдем, это далеко. Я и не знаю, где он. Дед мой знал, да не рассказывал. А в случае чего ружьишки в кусты покидаем, скажем, что за валежником пришли, заплутали…

Мирча пружинисто поднялся, подхватил свой обрез, флягу вернул товарищу.

– Вставай! А то и впрямь солнце зайдет.

Он углубился в заросли, Никола, кряхтя, последовал за ним. Предупредил:

– Осторожнее… Тут Мавкина елань поблизу. В ней столько народу по дурости перетопло. Раз ступишь, и уже не отпустит.

Мирча, не оглядываясь, отмахнулся.

– Усохла твоя елань! По ней теперь, как по большаку, ходить можно.

И точно – шли по гибельным местам, а под ногами не чавкало, только чуть проседал рыхлый ссохшийся торф, прошитый корнями болотных растений.

Лес становился все гуще, кроны переплетались, заслоняя небо. Но воздух был настолько раскален, что и этот шелестящий купол не давал прохлады. Изнуренный усталостью и жарой, Никола жалел уже, что поддался на уговоры напарника. Хотел окликнуть его, ушедшего шагов на десять вперед, но тот вдруг и сам остановился как вкопанный. Поднял раскрытую ладонь в упреждающем жесте. Никола подошел к нему и встал рядом, потянул с плеча мушкет.

– Кто там? – спросил еле слышно. – Люди?

– Нет. Косолапый!

Поодаль, где стелилась бурая гладь пересохшей топи, ворочался большущий зверь с косматой шерстью. Что-то вынюхивал, совал переднюю лапу в торф.

– Вот и добыча! – шепнул Мирча с азартом. – Заходи справа, а я слева…

Они стали подкрадываться к медведю, но тот учуял их, беспокойно вскинул круглую, как котел, голову, завертел ею, зарычал.

– Пали! – крикнул Мирча и первым выстрелил из своего обреза.

Пуля оторвала медведю кончик уха. Владыка леса неистово взревел и попятился. Никола возился со своим мушкетом, высекал искру. Пока высек, пока приладился – медведь успел развернуться и дать деру. Грянувший с опозданием выстрел подстегнул его. Мирча, бранясь, перезарядил свой обрез, бахнул еще раз, но пуля до цели не долетела – медведь был уже далеко, а скоро его и след простыл.

– Ах ты ж, кикимора тебя задери! – Никола от души шмякнул мушкет оземь. – Какая охота с таким ружьем? Палку взять, и то надежнее будет.

Мирча к неудачам относился проще.

– Ушел и ушел, его счастье. А чего это он там копошился? Ну-ка…

Они подошли к тому месту, где минуту назад возился топтыгин, и увидели торчащую из земли человеческую руку.

– Свят-свят-свят! – побледнел Никола. – Это кто же?..

Рука была темная, будто вываляна в саже, пальцы скрючены. Мирча принялся подкапывать сыпучий торф прикладом обреза.

– Пойдем отсюда, а? – предложил Никола дрожащим голосом. – Не к добру этот мертвяк…

– Чего испугался? Сам же говорил: в этой елани, пока она с водой была, столько народу потонуло… Поглядим, вдруг при нем что ценное найдется. Тогда и за кабаном идти незачем.

Довод подействовал, и Никола, преодолев оторопь, решился помочь спутнику. Вдвоем они выкопали вокруг мертвеца яму, выбрали из нее лишний грунт. Теперь утопленника можно было рассмотреть во всех подробностях. Был он совсем наг, ни единой тряпицы на теле, но самым диковинным оказалось не это. Жесткие курчавые волосы, вывороченные губы, приплюснутый нос, глянцевая чернота кожи…

– Мурин! – воскликнул Никола. – Такие в Африке живут…

– Это какая нечистая его в наши болота занесла? Не по грибы же за тридевять земель пустился. И где его одежа? Даже исподнего нету.

– Ограбили, – предположил Никола и пугливо заозирался. – Слыхал? В соседнем жудеце разбойные люди объявились. В двух деревнях скот угнали, пастуху голову отрезали, а еще один хутор сожгли начисто. А тут негус богатый… в одиночку странствует. Напали, раздели, пожитки отобрали, а самого – в болото.

– До соседнего жудеца двое суток ходу. Не стали бы они к нам соваться, у нас в деревнях одни нищие. Да и этот, – Мирча кивнул на труп, который лежал в яме, вытянув вверх закоченелую руку, – на богатого не похож. Гляди, тощий какой, кожа да кости.

Никола встал возле ямы на колени, вперился в покойника. Последний и вправду был невообразимо худ: ввалившиеся щеки, выпирающие ребра.

– Мирча… – голос Николы сделался сиплым, – а ведь ты верно подметил: кожа да кости… Выпили его!

– Как это выпили? Что ты мелешь, дурень?

– Ты слепой? У него жилы отворены и крови нет. Стригой всю до капли высосал! Говорил я тебе, не надо сюда ходить…

Мирча с сомнением пригляделся к маленьким продолговатым ранкам на локтевых сгибах мертвеца.

– Не зубами это.

– А тебе откуда знать, какие у стригоя зубы? Он тебя хоть раз кусал?

– Типун тебе! – Мирча, которого тоже начал пробирать страх, сунул под нос товарищу заскорузлый кулак. – Пособи-ка лучше. На пузо его перевернем.

– Для чего?

– А ну как под ним что-нибудь есть?

– Что под ним может быть? Клад?

– Не знаю. Помоги!

– И не подумаю! Коли приспичило, сам его и тягай.

Здоровяк Мирча нагнулся над ямой и, поднатужившись, перевернул твердое, будто из гипса, тело со спины сначала на бок, а потом на живот. Клада не обнаружилось, зато под коленями трупа Мирча увидел такие же точно ранки, как и на руках.

– Чудно́, – констатировал он и поводил по сторонам дулом обреза, опасаясь, что за кустами, примыкающими к болоту, затаились опасные противники. – Кто таков этот мурин? Кто его убил? Как? За что?

– Не нашего ума дело, – сказал Никола, встал и отряхнул портки от налипшей торфяной крошки. – Мыслю я, надо поскорее отсель убираться.

Мирча на этот раз не возражал. Расхотелось ему идти к реке и выслеживать кабана.

– Лешак с ней, с охотой, пошли домой. А то и правда не ровен час…

Они наспех засыпали обескровленного негуса торфом, взяли на изготовку свое оружие и тихо-тихо, прислушиваясь к каждому звуку, покинули нехорошее место.

Глава первая. Сердце Трансильвании

Явление черного человека. – Молчаливый горбун. – Анита при смерти. – Честь Вероники подвергается опасности. – Слуга, которому позволено многое. – Максимов требует сатисфакции. – Двенадцать золотых игл. – Граф Ингерас. – Успеть за полчаса. – Когда враг становится союзником. – Проблеск надежды. – Поездка по пересеченной местности. – Замок в прикарпатском лесу. – Происшествие у колодца. – Пришелец с Луны. – Странная кухарка. – Редкий случай, когда Максимов испытывает страх.

Стояла поздняя промозглая осень. Темные тучи, плотные, как юфть, заволакивали небо. Малоприметная деревенька, расположенная на расстоянии полутора конных перегонов от города Шессбурга, часто именовавшегося по-здешнему Сигишоарой, утопала в грязи. Дождь лил непрерывно уже двое суток и превратил дорогу, связывающую деревню с городом, в перепрелую мязглую кашу.

По этой-то каше медленно и тяжко двигалась абсолютно черная, без малейшего светлого пятна и без единого опознавательного знака, карета. Две такие же черные лошади, могучие, с мохнатыми ногами, натужно волокли ее по вязкому месиву. Колеса зарывались в топкую глину почти целиком, и если б появился откуда-нибудь сторонний наблюдатель, которому вздумалось столбенеть на обочине меж нахохленных буков и можжевеловых кустов, ему могло бы показаться, что карета не едет, а плывет, скользя днищем по мутной зыби.

На козлах притулился человек ростом не выше четырех с половиной футов, словно бы вырубленный мастером-неумехой из корявого узловатого комля. Непомерных размеров квадратная голова сидела прямо на плечах, без видимых признаков шеи. Грубо очерченные плечи переходили в длинные и, надо полагать, налитые немалой силой руки, сжимавшие вожжи. В дополнение ко всему человек имел горб, превращавший и без того уродливую фигуру в бесформенный ком плоти. Возница по-звериному скалил воскового цвета зубы и издавал резкие носовые звуки – что-то вроде «ум-м! ум-м!». На лошадей они производили такое впечатление, что эти с виду бесстрастные животные всякий раз вздрагивали, как от удара бичом.

Въехав в деревню, карета с чавканьем доползла до покосившегося трактира, и здесь горбатый возница натянул поводья. Лошади послушно стали. Горбун с живостью, которая никак не гармонировала с его несуразным телосложением, соскочил на землю, подошел к карете сбоку и распахнул дверцу. Из недр черного куба явился высокий и худой, точно оглобля, субъект. Он также был облачен во все черное: черный плащ с полами ниже колен, черные брюки, черные ботинки, черные перчатки и черный цилиндр на голове. Единственным, что контрастировало с этой густой чернотой, было его лицо – неестественно белое, какое бывает у паяцев, обильно пользующихся пудрой. Впрочем, черный незнакомец, едва сойдя с подножки, поспешил прикрыть нижнюю часть своей физиономии толстым шерстяным шарфом. На виду остались только длинный, по-ястребиному загнутый нос и глаза – острые, пронизывающие, с желтизной.

Не обменявшись ни словом, приезжие вошли в трактир. К ним тут же подскочил хозяин – вертлявый бородач с воровским прищуром.

– Чего желаете, ваша ми… – начал он по-валашски и осекся, глядя на черного незнакомца.

– Лучшую комнату, – отрывисто произнес посетитель на том же наречии, не отнимая шарфа от бледных щек.

Хозяин замялся:

– Лучшая занята…

– Занята? Кем?

– Какие-то русские. Трое… Господин с госпожой и служанка. Если ваша милость изволит, в деревне можно снять дом. Я знаю надежного человека, у него чисто… он и возьмет недорого.

– Что ты врешь! – сердито прервал его черный человек. – Я знаю вашу дыру, здесь негде остановиться, кроме твоего трактира. Почему бы этим русским не уступить мне? Я заплачу втрое.

– Никак невозможно, ваша милость, – забормотал хозяин. – Я бы и сам хотел, чтобы они убрались отсюда, но…

– Но что?

– У госпожи холера, наш лекарь сказал, что она и двух дней не протянет.

– Тем более. Зачем ей комната? Она наверняка без сознания, ей все равно, где умирать.

– Я тоже так думаю, ваша милость, но ее муж… Он пригрозил, что застрелит любого, кто сунется к ним.

По всему было ясно, что хозяин знает визитера, боится его и предпочел бы соседство с холерной больной, чем с этим белолицым черноризцем.

Горбатый кучер стоял на полшага позади своего спутника, безмолвствовал, однако смотрел на владельца трактира с такой испепеляющей ненавистью, будто перед ним был смертельный враг. Затянувшиеся препирательства горбуну явно не нравились.

– Так что, ваша милость, у меня вам будет опасно, – продолжал частить трактирщик. – Заразитесь, а то и под пулю попасть можно… Езжайте подобру-поздорову, мой вам совет.

– Мне не нужны твои советы! – отрезал черный, кратко переглянувшись с горбуном. – Мы останемся. На улице потоп – не проехать. Вели распрячь лошадей и поставить их в конюшню. А нам подай ужин, да поживее!

И оба приезжих сели за дощатый стол, над которым висела масляная лампа.

– Слушаю, ваша милость, – упавшим голосом молвил трактирщик и отправился выполнять отданные ему распоряжения.

Покуда длился приведенный выше диалог, в трактирном флигельке умирала та самая госпожа, о которой только что поведал хозяин этого заведения. Холера настигла ее внезапно и свалила в дороге, когда супружеская чета возвращалась из заграничного путешествия в пределы Российской империи. Муж больной – военный инженер Алексей Максимов, с некоторых пор пребывавший в отставке, – сидел подле кровати и вглядывался в лицо своей несчастной Аниты. Ее некогда смуглая кожа побелела и могла теперь соперничать цветом с кожей странного приезжего, что толковал внизу с хозяином. Максимов слышал, как подкатила к дому карета, но к окну подходить не стал. Подошла любопытная Вероника – служанка. Она видела вышедших из кареты людей, обратила внимание и на горб кучера, и на лицо незнакомца, которое сквозь заляпанное оконное стекло представилось ей не более чем белым пятном. Но Максимову было все равно, кто и зачем приехал. Он думал только об Аните, и мысли его были безотрадны.

Она уже трое суток ничего не ела, а со вчера не приходила в чувство. Дышала хрипло и с такой надсадой, что казалось, на груди ее лежит неподъемная каменная глыба. Максимов отчаянно цеплялся за надежду, однако разум настойчиво подсказывал ему, что дни его милой Аниты сочтены. Это было чудовищно, глупо, несправедливо… но он ничего не мог поделать.

– Поели б сами чего-нибудь, Лексей Петрович, – жалостливо проговорила Вероника, отойдя от окна. – Исхудали-то вон как…

– Не хочу, – отозвался Максимов. – Сходи лучше вниз, спроси бутылку вина. В горле пересохло.

Вероника скорбно покачала головой и, тихо ступая, вышла из комнаты. Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием умирающей. Максимов обхватил руками голову, его душили рыдания. При служанке он еще старался сдерживаться, но сейчас горе рвалось наружу, и он готов был расплакаться, как малолетний ребенок.

Неожиданно из-за двери донесся сдавленный женский крик. Максимов вскинул голову, инстинктивно схватил со столика заряженный револьвер «Кольт Патерсон», который после стычки с хозяином трактира всегда держал под рукой.

Крик повторился, уже более звонко. Сомнений не оставалось: кричала Вероника.

Максимов с револьвером в руке выметнулся из комнаты. Сразу же увидел на лестнице, ведущей вниз, в зальчик, где стояли столы для трапезы, Веронику, а возле нее – отвратительного на вид горбуна с огромной головой и длинными руками. Этими руками он обвивал Веронику поперек туловища и прижимал к себе с такой силой, что у бедняжки, наверное, трещали ребра. Вероника ревела благим матом и колошматила охальника кулачками по сплюснутой макушке, но тот только жмурился от удовольствия, как сытый кот.

Максимов, не раздумывая, подскочил к ним и хватил мерзавца рукояткой револьвера по башке. Горбун разжал руки, отпустил Веронику, но не упал. Максимова это изумило, ибо удар был такой силы, что оглушил бы кого угодно. Вероника, не прекращая голосить, нырнула за спину своего заступника. Горбун смерил его оценивающим взглядом.

Неизвестно, чем завершилось бы это противостояние, если бы на лестнице не показался черный незнакомец. Он поднялся на несколько скрипучих ступенек и положил горбуну руку на плечо.

– Pardon, monsieur, – произнес он на безупречном французском, обращаясь к Максимову. – Что здесь произошло?

Максимов зло качнул стволом «Патерсона» в сторону горбуна:

– Это ваш слуга?

– Да. Его зовут Йонуц. А в чем дело?

Голос у черного человека был совершенно бесстрастный.

– Он напал на мою горничную.

– Подол задирал! – пожаловалась Вероника по-русски, догадавшись, о чем идет речь. – В пазуху лез, окаянный… А потом ухватил вот эдак и давай в меня губищами тыкаться… тьфу!

– Ступай к барыне, – велел ей Максимов.

Вероника удалилась немедленно. Общество несостоявшегося насильника пугало ее.

Максимов ожидал, что черный человек отчитает своего лакея, а то и врежет ему хорошенько по уху, но ничего подобного не случилось. Черный похлопал горбуна по плечу, прошептал ему несколько слов, которые Максимов не разобрал, и тот преспокойно затопал вниз.

Внутри у Максимова все вскипело от гнева.

– И вы не собираетесь его наказать? – процедил он.

– Ни в коем случае, – последовал хладнокровный ответ. – Ионуц – преданный слуга, и я слишком дорожу им, чтобы оскорблять без повода.

– Без повода?!

– Я уверен, что у него не было дурных намерений. Позаигрывал немного с вашей служанкой – что тут такого?

– Вот что, милостивый государь, – прошипел Максимов, будучи не в силах сносить этот издевательски-равнодушный тон, – если вы не желаете, чтобы ответил ваш слуга, ответите сами!

– Вы серьезно? – спросил бледнолицый, ничуть не испугавшись. – Тогда пожалуйте за мной.

Он смело повернулся спиной к револьверу и, сойдя с лестницы, приблизился к столу, на котором уже стояли тарелки с наваристой чорбой и фаршированными баклажанами и откупоренная бутылка фетяски.

Максимову ничего не оставалось, как последовать за ним. Револьвер он убрал, решив для начала по-джентльменски выслушать своего противника.

В трапезной не было больше никого: горбатый исчез, а трактирщик, который должен был услышать шум потасовки, счел, очевидно, за благо ни во что не вмешиваться.

– Итак, вы твердо намерены расквитаться со мной за проступок моего слуги? – спросил черный, садясь за стол. – И вы уверены, что вам удастся это сделать?

– Полагаю, у меня есть некоторый опыт, – ледяным голосом ответствовал Максимов и сел напротив.

– Быть может, прежде мы устроим небольшое испытание? Оценим, так сказать, возможности друг друга.

Неспешно ведя беседу, словно она касалась отвлеченных и незначительных тем, незнакомец буравил русского своими узкими зрачками. Нижняя часть его лица все так же оставалась прикрытой шарфом. Максимова это откровенно бесило.

– Послушайте… Как ваше имя? Прежде чем вас убить, я должен это узнать. И откройте наконец лицо!

– Лица я не открою, – выдохнул черный человек сквозь вязаную ткань шарфа, – а имя мое… – Тут он сделал паузу. – Можете называть меня графом Ингерасом. И заметьте, что ваше шля меня нисколько не интересует.

Максимов был уязвлен новой уничижительной отповедью и тем не менее счел нужным представиться, дабы соблюсти правила этикета. Ингерас, или кто бы он там ни был, извлек из кармана своего плаща маленькую плоскую коробочку полированного дерева, поставил ее на стол и откинул крышку. На дне коробочки, в бархатных желобках, лежали двенадцать золотых игл.

– Набор для иглоукалывания? – удивился Максимов. – Вы, стало быть, врач?

– В некоторой степени, – уклонился Ингерас от прямого ответа и, вынув из коробочки две иглы, положил их на стол. – Вот вам оружие, сударь. Посмотрим, насколько ловко вы с ним управитесь.

– Вы смеетесь?

– Я берусь доказать, что вы не в состоянии пристрелить меня, поскольку в таком деле важна быстрота реакции. Я увернусь от вашей пули, даже если вы будете стрелять в упор.

– А вы самонадеянны! – хмыкнул Максимов. – Я занимался боксом, так что реакция у меня отменная.

– Тогда посрамите меня! – Граф сдвинул на край стола тарелки и бутылку и положил две золотых иглы между собой и противником. – Как только этот сосуд упадет на пол, хватайте иглу, что лежит ближе к вам, и втыкайте ее мне в руку. У меня будет точно такой же шанс.

Тут Максимов заметил, что небрежное движение графа, каким он убрал мешавшие предметы, имело на самом деле точный расчет. Бутылка с белой фетяской стояла на самом краю столешницы и подрагивала, готовая вот-вот рухнуть.

– Идет! – сказал Максимов и шлепнул левую руку ладонью на стол. – Кто быстрее!

Ингерас сделал то же самое. Стол чуть шатнулся, и бутылка свалилась с него. Раздался треск бьющегося стекла, Максимов правой рукой уцепил предназначенное ему орудие (это оказалось не так просто сделать, так как игла была чрезвычайно тонкой), но тотчас ощутил боль в левом запястье. Это граф неуловимым движением схватил свою иглу и нанес точный удар.

– Черт! – пробормотал Максимов, уставясь на каплю крови, выступившую из прокола. – Как вам это удалось? Да еще в перчатках…

– Я вас убедил? – Граф аккуратно уложил иглы обратно в коробочку, захлопнул крышку и вынул из кармана увесистый хронометр, судя по маркировке, изготовленный в Женеве. – А теперь у нас есть примерно полчаса на то, чтобы поговорить.

– Почему полчаса?

– Потому, дорогой вы мой, что эти иглы обработаны составом, выделенным мною из семян рвотного ореха. Это такое тропическое дерево, оно растет в Южной Азии… Чрезвычайно токсично.

Вы меня отравили? – спросил Максимов.

Еще несколько дней назад он бы вцепился этому демону в глотку, припечатал белой физиономией об стол… словом, проявил бы вполне естественные в данном случае эмоции, но сейчас, зная, что отрада всей его жизни – его любимая Нелли – уже практически потеряна, он обрадовался перспективе умереть от чужой руки. Никакого греха, еще и в мученики запишут.

– Да, я вас отравил, – признался коварный граф без тени раскаяния. – И если вам есть что рассказать перед смертью – расскажите.

Меньше всего Максимову хотелось откровенничать перед таким вот исповедником, но выбора не было.

– Хорошо, – произнес он. – Вы меня перехитрили, но это не имеет значения. Хотите напоследок послушать мою печальную историю – слушайте…

Анита металась на продавленной, мокрой от пота подушке. Лоб горел, из полуоткрытого рта с обметанными лихорадкой сухими губами вырывались неразборчивые звуки. Сердобольная Вероника пускала слезу и поминутно меняла влажные тряпки на голове своей госпожи.

– Что ж это такое, Анна Сергевна! – причитала она. – Всегда здоровенькие были, а тут… Бедный Лексей Петрович!

Вдруг Анита, будто вытолкнутая кем-то из липкого морочного забытья, вскинулась, приподнялась на кровати, открыла глаза и обвела комнату воспаленным взором.

– Где он? – прошептала она почти без голоса. – Где Алекс?

– Они туточки! – подскочила Вероника, обрадованная тем, что барыня пришла в себя. – Внизу… Я сейчас кликну!

Она ринулась к двери, но та распахнулась ей навстречу, и в комнату вошел Алекс. За ним на длинных, как у аиста, ногах вышагивал некто незнакомый. Анита едва ли успела как следует разглядеть вошедших – глаза ее закатились, она упала на постель и вновь погрузилась в забытье. Вероника замерла возле кровати. Она смотрела не на барыню и не на барина, а на страшного человека, которого тот привел с собой. Граф был похож на мумию, закутанную в черный саван.

– Вот она, – тихо сказал Максимов, указывая на Аниту. И добавил еще тише, чтобы не расслышала служанка: – Если вы отбираете мою жизнь, то, быть может, взамен спасете другую?

– Чтобы не нарушать равновесия? – усмехнулся граф, подошел к больной, всмотрелся в ее лицо, пощупал исхудавшую руку, приподнял веко. – Да… положение серьезное.

– Спасения нет?

– Я так не сказал. Прикажите своей горничной принести мой саквояж. Он в карете.

Максимов передал просьбу графа Веронике. Та замахала руками:

– Не пойду! Там этот идол поганый, а ну как опять привяжется? Боюсь я его, Лексей Петрович!

– Он тебя не тронет, – пообещал Максимов и сунул ей в руку «Патерсон». – Если что – стреляй прямо в сердце.

Вероника опасливо взяла револьвер, сунула под юбки и вышла. Глаза графа, наблюдавшего эту сцену, смеялись.

Пока Вероника отсутствовала, он еще раз осмотрел Аниту, на этот раз подробнее. Максимову было неприятно видеть, как паучьи лапы Ингераса, с которых тот так и не снял перчаток, прикасаются к телу Нелли. Но он промолчал.

– Ваша жена – нерусская? – спросил граф. – У нее черты лица, характерные для западноевропейских или латиноамериканских народов.

– Она испанка. Это важно?

– Я пришел к выводу, что у представителей разных наций одни и те же болезни могут протекать по-разному. Так что любая деталь может нам пригодиться…

Когда Вероника принесла саквояж, граф вынул оттуда острый как бритва ланцет, полюбовался его лезвием и снова наклонился над бесчувственной Анитой. Максимов схватил его за локоть:

– Кровопускание? Вы же видите: она и так потеряла много сил… Это убьет ее немедленно!

– Кто говорит о кровопускании? – проворчал граф. – Я хочу исследовать ее кровь и выяснить, насколько запущена болезнь. Вон то блюдце чистое? Возьмите его.

Ингерас говорил уверенно, со знанием дела, и Максимов повиновался, хоть и не слышал никогда ни о каких исследованиях крови. Граф приподнял одеяло, которым была укрыта больная, высвободил ее правую ногу. Некоторое время разминал подошву, затем осторожно оттянул в сторону большой палец на ступне.

Максимов смотрел на лекаря с надеждой, Вероника – с ужасом, как на колдуна, совершающего что-то богопротивное.

– Подставляйте блюдце, – скомандовал граф. – У вас в России для этого прокалывают безымянный палец, но я придерживаюсь французской методики. В ногах давление крови выше, несколько капель мы наберем, а больше пока и не надо.

Максимов поднес посудину к кровати, Ингерас сделал крошечный надрез между пальцев Аниты, и в блюдце закапала темная жидкость. Когда набралась лужица объемом с наперсток, граф зажал ранку пальцем в перчатке, немного подержал, бережно опустил ступню на простыню и прикрыл одеялом. Анита во время этой процедуры не очнулась – она не ощущала боли.

– Вы слышали что-нибудь о работах Мальпиги? – поинтересовался граф, доставая из саквояжа микроскоп и прикручивая его к столу.

Нет, – честно ответил Максимов.

– А понятие «кровяные шарики», введенное Левенгуком, вам знакомо?

– Нет.

– Может, вам, по крайней мере, доводилось слышать о лейкоцитах, открытых Хьюсоном?

– Не доводилось.

– Я мог бы прочесть вам лекцию об анализе крови… кстати, мне посчастливилось внести в этот процесс свою скромную лепту, усовершенствовать его… но не стану утомлять вас научными терминами.

Господин Ингерас отрегулировал микроскоп и задвинул под тубус блюдце с кровью Аниты. Приник глазом к окуляру, на несколько минут застыл – будто слился с прибором воедино. Максимов не дышал, Вероника тоже прочувствовала ответственность момента, глядела на графа уже не со страхом и отвращением, а как-то по-новому – как на волшебника, могущего сотворить чудо. Пусть даже этот волшебник практикует черную магию – главное, чтобы помогло.

Максимов мог видеть лишь глаза графа над шерстяной перевязью, и выражение этих глаз ему не нравилось. Они сделались удивленными, потом хищными, а под конец в них вообще промелькнуло нечто плотоядное.

– Что там? – не вытерпел Максимов. – Говорите же!

Граф перестал замечать окружающих. Увлеченный своим делом, он манипулировал на манер фокусника. Вот в его руках возникло откуда-то маленькое стеклышко, вот появилась трубочка, из которой он выдавил в кровь на блюдце немного пасты охристого цвета. Деревянной лопаточкой намазал получившуюся смесь на стеклышко, положил под микроскоп. Долго настраивал окуляр, рассматривал. Не удовольствовавшись проделанным, накапал в блюдце еще какого-то снадобья из темного флакона, вновь погрузился в разглядывание.

Наконец оторвался от окуляра и помассировал глаз кончиками пальцев.

– Могу вас обрадовать, – промолвил он удовлетворенно. – Я берусь за лечение вашей супруги. Но, как вы понимаете, ничего обещать не могу.

– Плевать мне на ваши обещания! Сделайте что-нибудь!

Граф неторопливо убрал в саквояж микроскоп и ланцет. Содержимое блюдца с тщательностью перелил в пробирку, закупорил пробкой и упрятал туда же. «Зачем это ему?» – подумал Максимов, но вслух ничего не сказал.

– Имейте в виду: лечить я ее буду своими методами, – безапелляционно объявил Ингерас. – Они отличаются от методов традиционной медицины, и современные доктора их вряд ли одобрят.

– К дьяволу современных докторов! – выпалил Максимов. – Если вы ее спасете, значит, ваши методы – самые правильные.

Граф подошел к окну и выглянул во двор. Снаружи уже смеркалось. Дождь прекратился, но свинцовые тучи не расходились.

– Задерживаться здесь нельзя. У вас есть экипаж? Нет? Ничего, доберемся на моем. Необходимо снести пациентку вниз и уложить в карету. Сейчас я позову Йонуца.

– Не надо! – поспешно возразил Максимов. – Я сам.

– Как хотите. Тогда жду вас внизу.

Граф двинулся к выходу, но Максимов остановил его:

– Ваше сиятельство…

– Что еще?

– Сколько времени на ваших часах?

Ингерас извлек свой хронометр, взглянул на стрелки.

– Четверть шестого. До моего замка – около двух часов езды, по скверной дороге будет дольше, но к ночи доберемся.

– Я не об этом. Судя по вашим часам, я уже десять минут как должен быть мертв.

Глаза Вероники полезли на лоб – она понятия не имела о состоявшейся в трапезном зале необычной дуэли. Человек в черном спрятал хронометр и проронил:

– Вы не умрете. Иглы совершенно безвредны, никакого яда в них не было. Я вас обманул.

– Для чего?!

– Я изучаю людей. Сказать человеку, что ему осталось жить полчаса, – мой любимый прием. Забавно наблюдать, как ведут себя те, кто это слышит… Девять человек из десяти бьются в истерике, проклинают меня и пытаются задушить. Последнее, как вы убедились, сделать не так-то легко… Но вы повели себя иначе и тем заинтересовали меня. Понимаете, здесь, в сердце Трансильвании, иногда бывает невыносимо скучно, а вы оказались неплохим собеседником. И ваша история меня тронула.

– Потому вы и согласились мне помочь?

– Поэтому тоже… – Граф больно сжал плечо Максимова своими костистыми пальцами. – Вы предложили свою жизнь в обмен на жизнь вашей жены. Такими словами не разбрасываются.

Установилось молчание. Вероника бочком подобралась к лежавшему грудой в углу господскому скарбу – она уже сообразила, что надобно собираться в дорогу. Граф легонько отпихнул Максимова от себя.

– Довольно болтать. Время дорого!

И вышел.

Оставив Веронику в комнате паковать вещи, Максимов спустился вниз, чтобы расплатиться с хозяином трактира. Тот сидел на кухне и выглядел изрядно напуганным. Максимов сунул ему несколько монет и знаками пояснил, что уезжает вместе с господином в черных одеждах. Был уверен, что трактирщик несказанно обрадуется – он ведь уже неоднократно намекал, что присутствие холерной больной наносит ущерб его заведению.

Однако болван, который целую неделю притворялся, будто не знает ни одного приличного языка, бегло затараторил на ломаном русском:

– Гашпадин жнай, ш кем ехай? Это граф Рэу, повашему «жлой»…

То, что трактирщик заговорил по-русски, Максимова не удивило. Валахия уже больше года находилась под объединенным протекторатом России и Турции, фактическое руководство краем осуществлял полномочный комиссар, присланный из свиты его величества императора Николая Первого, поэтому здешние обитатели стали быстро приспосабливаться к новым реалиям.

– Что ты болтаешь? – нахмурился Максимов. – Какой Рэу?

– Гашпадин не жнай? О, у него многие имена! Это штрашный! Как шатана… Ешли гашпадин – добрый хриштиан, гашпадин не ехай ш ним!

Нельзя сказать, что Максимов был в восторге от своего нового знакомого. Дело даже не в том, что граф Ингерас внушал ему страх своим видом – Максимов был не из робких, и подобный маскарад его не пугал. Куда больше ему не нравилось поведение графа. Менторский тон, барская снисходительность, дурацкий розыгрыш с якобы отравленными иглами – все это выводило из себя. Очень хотелось поставить зарвавшегося шута на место, показать ему, что он имеет дело с человеком как минимум равным себе. Однако Максимов изо всех сил сдерживался: он помнил, что Ингерас взялся лечить Аниту, и уже за одно это можно было стерпеть любые выходки.

Он с помощью безмолвного Йонуца закрепил свой багаж на крыше кареты. Переговаривались исключительно жестами. Йонуц, как объяснил граф, онемел еще в детстве, поэтому ждать от него членораздельных слов было бесполезно. Аниту закутали в одеяло и уложили на скамью, с ней села Вероника, пристроила голову госпожи у себя на коленях. Максимов уселся напротив. Сквозь одежду он ощущал холод, исходящий от сидящего бок о бок с ним графа, точно это был не живой человек, а мраморная статуя. Впрочем, подобное ощущение могло быть плодом разыгравшейся фантазии.

Ехали не два часа и не три, а без малого пять. Максимову мнилось, что не может быть на свете ничего хуже деревенской дороги, но, когда карета свернула в лес, они угодили в настоящую трясину. Лошади, уж на что крепкие, выбились из сил, выволакивая ноги из густого киселя. Раза четыре приходилось останавливаться, Йонуц спрыгивал с козел и, рыча по-медвежьи, подталкивал карету сзади. Если бы не чудовищная сила, таившаяся в его ручищах, нипочем бы не выбрались.

Граф Ингерас за весь путь не выговорил ни слова. Сидел себе, прямой и недвижный, не сводил глаз с Аниты, которая что-то шептала в горячечном бреду. Один раз сквозь тучи проклюнулось заходящее солнце, и его оранжевый луч проник в окошко кареты, заскакал на лицах. И вот тут граф впервые проявил беспокойство. Верхняя половина его лица, не скрытая шарфом, сморщилась, как печеное яблоко. Он протянул длинную худую руку, надвинул на окно непроницаемую кожаную шторку и только тогда успокоился.

В карете стало темно, Максимов уже не видел своего соседа, но чувствовал, что тому атмосфера полного мрака нравится куда больше, чем свет, пусть даже не очень яркий.

Так доехали до места назначения. К тому времени наступила ночь, и, выйдя из кареты, Максимов различил над головой, в клочьях расползшихся в стороны туч, лимонно-желтую луну с небольшой щербинкой сбоку. Он думал, что граф Ингерас, увидев ее, снова забеспокоится, но непонятный черный человек не рассердился на луну за ее бледное сияние, а, наоборот, кивнул ей, как старой знакомой, и выражение его глаз смягчилось.

Карета стояла у ворот исполинского замка, громоздящегося на плоской вершине поросшей лесом горушки. Максимов обратил внимание на то, что к замку ведут несколько троп – и широких, и поуже. Все они терялись в густой чаще, и сказать с точностью, по какой из них приехала карета, было невозможно. Ему подумалось, что предусмотрительный граф зашторил окно не только из нелюбви к солнцу, а потому что желал скрыть от своих спутников дорогу.

Мерцания луны не хватило, чтобы рассмотреть замок во всем его величии. Максимов увидел только причудливое нагромождение башен. Одна из них, самая высокая, представляла собой параллелепипед со скошенной верхней гранью, из которой торчали дымовые трубы и что-то наподобие сторожевой вышки, откуда, надо полагать, хорошо просматривались окрестности. Другие башни были цилиндрической формы, с конусообразными крышами, очень вытянутыми и заостренными сверху так, что они напоминали колпаки сказочных гномов, даже чуть загибались книзу наподобие шляпных полей. Крыши были выкрашены в коричнево-рыжий цвет, а сами башни и соединявшие их стены с редкими неширокими оконцами – в молочный. К замку, как успел заметить Максимов, примыкал овальный прудик с тускло поблескивавшей водой. Вокруг торчали деревья, растопырив голые ветви. Под ногами мягко пружинила палая и уже сопревшая листва.

– Добро пожаловать в мое логово, – промолвил граф Ингерас со своей всегдашней скрытой иронией.

Максимов с осторожностью поднял на руки Аниту. Болезнь источила ее, она казалась легкой как пушинка. Вероника семенила рядом.

Йонуц отворил тяжелые ворота, и предводительствуемая графом процессия вошла во внутренний двор. Земля здесь была вымощена крупным камнем, а посередине виднелся колодец – круглая чаша с затейливыми барельефами (в полутьме трудно было разобрать, какими именно). Граф подошел к массивной двери, нетерпеливо громыхнул бронзовым кольцом с оскаленной львиной мордой. Дверь, как по мановению чародейского жезла, открылась, и путники прошествовали внутрь замка.

Ингерас не стал жаться и предложил своим гостям две великолепные комнаты на третьем этаже. Максимов щедрость оценил, но сказал, что они вполне обойдутся одной, тем более что состояние Аниты требовало безотлучного дежурства возле ее ложа.

– Я бы приставил к вам в помощь кого-нибудь из моих слуг, – сказал граф, – но они… – он замялся, – существа своеобычные. К ним надо привыкнуть.

К Йонуцу Максимов уже худо-бедно притерпелся, но не хотел бы иметь такого слугу рядом с собой. Отдав Веронике приказ распаковать вещи и достать все необходимое, он занялся растапливанием камина. Здесь, в каменном мешке, было стыло, и Анита, устроенная на гигантской кровати, бессознательно сжалась в комочек, не помогали и два стеганых одеяла, которыми ее укрыли.

Внутри замок напоминал классические образцы подобных сооружений из рыцарских романов. Кованые щиты с гербами на стенах, доспехи по углам, винтовые лестницы, колоссальных размеров люстры… От всего этого веяло средневековой романтикой, но Максимова сейчас занимали совсем другие мысли. Поскорее нагреть комнату, вскипятить воды, сделать для Аниты теплый компресс, поторопить графа с началом лечения. Ему казалось, что жизнь ее держится на тонюсенькой паутинке, которая вот-вот оборвется.

В комнате имелось все, что могло потребоваться для комфортного проживания: мебель, включая нужное количество кроватей, стульев и прочего, столы и столики, рукомойник, ночные вазы, покрытые глазурью, посуда, в том числе неподъемные кубки, из которых пивали, верно, еще во времена первых валашских господарей.

Замку было на вид лет четыреста, если не пятьсот. Понятно, что на протяжении веков он ветшал и его подновляли, так что стены были еще прочны, а деревянные элементы декора не выглядели прогнившими. Но в целом все оставалось таким, каким было при первых его владельцах, – Максимов, например, не обнаружил никаких признаков наличия водопровода, который стал уже обычным явлением во многих городах Европы. То ли граф Ингерас не хотел пускать в свое обиталище рабочих, то ли не решался повреждать почтенное сооружение, пробивая в нем отверстия для труб, то ли вовсе не нуждался в благах цивилизации. Так или иначе, в замке господствовал старинный житейский уклад, и с этим следовало мириться.

– Воды мало, – сообщил Максимов Веронике. – Сходи во двор, набери.

Вероника с опаской покосилась на окно, за которым царила слегка разбавленная лунным блеском темнота, вспомнила о страшном горбуне, но, взглянув на пересохшие губы госпожи, взяла вместительный керамический кувшин и вышла.

Уже на лестнице обругала себя за то, что не захватила свечу. Вне жилых помещений света не было вообще, и идти приходилось на ощупь. Хотела было вернуться, но поняла, что второй раз уже не заставит себя покинуть комнату, где она чувствовала себя в относительной безопасности. Поэтому, шаря свободной рукой по стенам, а второй прижимая к себе кувшин, продолжила путь.

Вот и первый этаж. В тишине слышалось дзеньканье капель – под какую-то прореху была подставлена бадья из луженой немецкой жести. Вероника пересекла гулкую прихожую, сопоставимую по величине с любым дворцовым залом, с усилием приоткрыла входную дверь и выскользнула наружу.

Во дворе было немногим светлее. Луна, как назло, скрылась за облаком, и ее сияние едва просачивалось через дымчатую пелену. Чертыхаясь и в то же время осеняя себя крестным знамением, Вероника приблизилась к колодцу. Поставила кувшин на каменные плиты, стала искать ведро. Оно стояло на краю колодезной чаши, но впотьмах Вероника его не заметила, нечаянно толкнула, и оно с грохотом полетело в отверстый зев колодца. В замкнутом пространстве заметалось эхо, во дворе загудело, как на звоннице, где грянули разом все колокола.

– Чтоб те лопнуть! – проныла Вероника и принялась тянуть цепь, дополнив какофонию новыми нотами.

На шум и гром из замка вышла девушка лет восемнадцати. Обернувшись, Вероника увидела смутные очертания ее фигуры в чем-то похожем на просторный балахон. Сию же минуту в глаза ударил свет – девушка подняла над головой спиртовую лампу. Вероника изобразила на лице виноватую улыбку, стала скороговоркой объяснять, что не замыслила ничего дурного.

Девушка подошла к ней. Движения ее были такими сторожкими, что казалось, будто она готовится к схватке с ядовитой гадиной, однако взгляд ее был устремлен не столько на Веронику, сколько на колодец. Остановившись в двух шагах от чаши, она стала что-то недовольно выговаривать на непонятном языке. На знатную особу она не походила, Вероника решила, что это, скорее всего, кто-то из прислуги графа. Поэтому перестала извиняться и отмахнулась, как от назойливой мухи:

– Да ну тебя! Ничего я такого не сделала. – И продолжила вытягивать цепь с болтающимся на конце наполненным ведром.

Вытянула, перехватила ведро за дужку, поставила на край чаши. Пододвинула ногой кувшин, чтобы сподручнее было перелить в него воду. Незнакомка в балахоне сорвалась на визг, тревожно замахала руками. Пламя в ее коптилке заколыхалось и запрыгало.

– Да что ты полошишься? – недоумевала Вероника. – Воды жалко, что ли?

Наклонила ведро. Оттуда свесился серебристый язык, нырнул в горлышко кувшина, звучно ударился о дно. В стороны полетели мелкие брызги. Девушка ойкнула, взвилась как ужаленная. Спирт из лампы выплеснулся и обжег ей руку.

– Экая ты! – пожурила ее Вероника. – И чего так перепугалась? Дай-ка холодненьким полью…

И прежде чем пострадавшая успела среагировать, Вероника плеснула ей из кувшина на обожженную кисть.

Нечеловеческий вопль огласил не только двор, но и все окрестные дебри. Девушка в балахоне повела себя так, словно ее руку окатили расплавленным оловом: выронила лампу (та каким-то чудом не опрокинулась, упала на донце и продолжала гореть), затанцевала, как от нестерпимой боли, стала неистово тереть тыльную сторону ладони о свой балахон.

Вероника стояла дура дурой, не понимала ничего. Заглянула в кувшин – может, с водой что не так? Сунула туда пальцы, обмакнула, поднесла к глазам, понюхала, полизала. Вода как вода, ключевая, вкусная.

Незнакомка меж тем блажила как заведенная. Вероника поставила кувшин, схватила ее за руку:

– Да что там у тебя? Покажи!

Взглянула и обмерла. На запястье и выше, вплоть до верхних пальцевых фаланг, расползались багровые волдыри.

– Это что? – пролепетала Вероника. – Это ты спиртусом так?

Пострадавшая не отвечала, только всхлипывала. Вероника посмотрела ей в лицо, и стало совсем нехорошо. Девушка плакала, обильные слезы катились из ее глаз и оставляли на щеках красные полосы.

Для впечатлительной Вероники это было уже слишком. Позабыв про кувшин, она подобрала подол и что было духу помчалась к двери.

Ворвалась в замок и понеслась через зал-прихожую, скользя на отполированном полу. В темноте совалась то в один угол, то в другой, тщетно ища лестничный пролет. Внезапно слева мелькнул колеблющийся огонек. Вероника устремилась к нему как к спасительному маяку и увидела спускавшегося по ступенькам старика, который нес витой канделябр с тремя свечами.

– Помогите! – вырвалось у Вероники.

Она даже не задумалась над тем, у кого просит помощи и в чем, собственно, эта помощь должна заключаться.

– Сударыня… – с легким удивлением проскрипел старик на почти правильном русском. – Вы дрожите… Вас кто-то обидел?

Вероника уже собиралась пасть к его ногам, но вовремя обратила внимание на руку, сжимавшую канделябр. Эта рука, покрытая старческими морщинами и выпуклыми нитями вен, была синей! Да-да, совершенно синей, еще и с фиолетовым оттенком. Такого же цвета было и лицо, окаймленное щетинистыми бакенбардами. И хоть глаза старика глядели по-доброму, сочувственно, Веронику сковал животный ужас. Припомнились рассказы барина о том, что где-то в просторах Вселенной живут разумные создания. Может быть, они похожи на земных людей, а может, и нет. Барин говорил, что кожа у них, к примеру, зеленая или синяя…

Вероника тонко взвыла, оттолкнула старика и сломя голову побежала по крутой лестнице наверх.

Она влетела в комнату в тот момент, когда Максимов заканчивал переодевание – сменил дорожный костюм на домашний кашемировый шлафрок.

– Принесла? – осведомился он, не глядя на служанку.

– Лексей Петрович! – залопотала Вероника. – Там такое… такое… У ней вода кожу прожигает, а он… он с Луны прибыл!

Максимов уставился на нее как на душевнобольную.

– У кого прожигает? Кто с Луны?..

Насилу Вероника смогла растолковать ему причины своей паники. Он не поверил ни единому слову. Озлился:

– Что ты городишь? Еще и синих человечков приплела…

Вероника оскорбилась:

– Не верите – сами гляньте!

Максимов степенно, как пожилой дородный купец, запахнул полы шлафрока, затянул потуже пояс в виде шнура с голубыми метелками. Поразмыслив, опустил в правый карман револьвер. Лаконично бросил:

– От барыни ни на шаг.

Покинув комнату, он решил обследовать этаж, на котором находился. Замок, несомненно, таил в себе множество загадок и, не исключено, опасностей. Максимов хоть и не поверил бредням Вероники, но вознамерился все-таки произвести осмотр близлежащих помещений, а заодно отыскать графа Ингераса и спросить, когда тот займется Анитой.

Он прошел по коридору шагов десять и увидел приоткрытую дверь. Оттуда вкусно пахло жареным мясом и какими-то восточными пряностями. Максимов заглянул – там была кухня. Возле большого стола, спиной к нему, возилась, что-то разделывая, повариха в белом фартуке.

Максимов кашлянул. Она обернулась на звук.

– Скажите… – начал он по-французски, но далее этого единственного слова дело не пошло.

Взгляд наткнулся на лицо и руки поварихи. Все они были сплошь покрыты черными волосами, настолько длинными и густыми, что Максимову подумалось, будто перед ним не человек, а самка обезьяны. Это полуживотное разглядывало негаданного посетителя с чрезвычайным интересом, а потом сделало шаг навстречу.

Максимов проглотил заготовленные реплики, отступил назад и захлопнул дверь. Быстро вернулся к своей комнате. Признаться, он испытывал некоторое замешательство после увиденного и с большой охотой вернулся бы к Аните, но очень не хотелось представать перед Вероникой слабохарактерным слюнтяем. Постояв немного, он убедил себя в том, что ничего сверхъестественного не случилось. Граф Ингерас – оригинал, каких поискать, это заметно было сразу. Почему бы ему не привезти с Востока или из Африки какого-нибудь смышленого гоминида и не выдрессировать его, точнее, ее, ибо выпуклая грудь говорила о безусловной принадлежности существа к женскому полу?

Максимов сдавил в кармане шлафрока рукоять «Патерсона» и двинулся в сторону, противоположную той, где располагалась кухня. Здесь ему тоже встретилось несколько дверей. Он толкнул одну, вторую – они были заперты. Зато третья отворилась без труда.

За ней обнаружилась комната без мебели, в ней слабо помаргивали две свечи, от которых исходил душный аромат трав, сразу вызвавший ассоциации с Азией. Комната не была совсем пустой – посреди на полу лежала циновка, а на ней, скрестив ноги, восседал человек в китайском халате и с китайскими же чертами лица. Глаза его были прикрыты, изо рта торчала погасшая трубка. Китаец, похоже, дремал.

Прежде чем подойти, Максимов внимательно пригляделся к нему. Азиат не производил впечатления монстра или пришельца из космоса. Кожа того цвета, что свойственен сынам Поднебесной империи; жидкая бороденка, руки-ноги на своих местах. На первый взгляд это был обычный человек, и Максимов решился с ним заговорить.

– Послушайте, – обратился он к сидевшему, – не подскажете, где находится его сиятельство граф Ингерас?

Китаец не откликнулся и не шелохнулся. Полагая, что тот в полусне, да еще под воздействием какого-нибудь дурманного зелья, Максимов подошел к нему вплотную и наклонился, чтобы повторить вопрос в самое ухо. Но тут левая рука азиата, доселе покойно лежавшая на его колене ладонью вверх, взметнулась, сжалась в кулак и заехала Максимову в промежность.

Тот не успел среагировать, схватился за ушибленное место и отпрыгнул на добрую сажень. Ожидал, что треклятый азиат, ни с того ни с сего проявивший агрессивность, вскочит с места и разовьет свою атаку. О приемах борьбы, разработанных в Китае и Японии, ему доводилось слышать от опытных путешественников, и имелись все основания опасаться этого узкоглазого человечка. Максимов разогнулся и поскорее вынул из кармана револьвер.

Китаец, однако, не сделал усилия, чтобы подняться с циновки. Он все так же сидел со скрещенными ногами и смеженными веками, и только левая рука его активно двигалась. Она описала в воздухе круг, кулак разжался, пальцы сложились в щепоть, которая стала тыкаться в стороны, точно птичий клюв, после чего вся конечность от плеча до кисти стала совершать волнообразные движения. Максимов как завороженный следил за этой пантомимой. Было похоже на ритуальный танец или на гимнастические упражнения, но Максимов никогда не видел, чтобы они выполнялись вот так, без участия всего остального тела.

Поизвивавшись, рука кровожадно растопырила пальцы и схватила своего хозяина за горло. Лишь теперь китаец пробудился, трубка выпала из его рта, он замигал сонными глазами, а после выпучил их так, что они приняли вполне европейскую форму. Правой рукой, которая повиновалась ему, он ухватил левую, жившую собственной жизнью, и принялся отдирать ее от своей шеи.

Максимов не знал, как поступить: ретироваться или пособить азиату в его нелегком противостоянии с жилистой рукой, в которую как будто вселился бес. Покуда стоял и раздумывал, в противостоянии произошла перемена – проснувшийся китаец замотал головой, высвободил шею из железной хватки, а потом упал ничком на пол, навалившись на мятежную руку, которая продолжала дергаться и скрести ногтями по циновке.

Максимов не стал дожидаться, пока китаец его заметит, и с быстротою ящерицы юркнул за дверь. Приключений и впечатлений на сегодняшний день было более чем достаточно.

Глава вторая. Стригой

Лечебные методы графа Ингераса. – Невеселое Рождество. – Ведьма и леший. – Ирландец О’Рейли. – На вопросы здесь никто не отвечает. – Таинственные перемещения горбатого Йонуца. – Кое-что о цивилизации ольмеков. – Миска, полная крови. – Подслушивать нехорошо, но иногда полезно. – «Чучмек приехал». – Дальний родственник вице-короля Аббаса. – Ночное исчезновение. – Анита начинает действовать. – Что можно сделать из обыкновенного гвоздя. – В святая святых. – Его настоящее лицо.

Больше месяца Анита балансировала между жизнью и смертью. Граф Ингерас держал слово – лечил ее всеми известными ему и неизвестными Максимову способами: вливал в вену через полую иглу (недавнее изобретение дублинского врача Фрэнсиса Ринда) растворы на основе кальцинированной соды, вдувал ей в рот пары зеленоватого газа, который выделялся в стеклянном сосуде, где шла химическая реакция. И это не считая многочисленных порошков, микстур и припарок.

Лечебные меры, к неописуемому счастью Максимова, возымели действие – в декабре Анита пошла на поправку.

– Вы – великий врач, – сказал Максимов чудесному спасителю. – Почему вы сидите в этой глухомани и не практикуете?

– Я не врач, – ответил граф. – И никогда им не был.

– Кто же вы?

– Я изучаю человека в целом, поэтому знаю, как работает его организм, и, следовательно, имею определенные познания в области исцеления болезней. Но это лишь одно из направлений, которые меня интересуют.

Он мало рассказывал о себе, старательно избегал разговоров о своем прошлом и о нынешних занятиях. Это раззадоривало Максимова, он дал себе зарок непременно разузнать о графе все что можно, но сейчас на первом месте была Анита.

К Рождеству, которое в Трансильвании отмечали по православному календарю, поскольку большинство населения придерживалось ортодоксальной веры, она уже могла свободно общаться с окружающими и, поддерживаемая с двух сторон, передвигалась по комнате. Процесс ее выздоровления вызывал у Максимова и Вероники бурную радость.

Тем не менее атмосфера в замке оставалась зловещей и напряженной. Праздник прошел незаметно – никто никого не поздравлял, никто не ставил елку, не украшал комнаты, не ехал на службу в храм. Вообще во всем громадном здании не было ни одной иконы, ни одной лампады, ни каких-либо иных предметов, свидетельствующих о приверженности его обитателей к той или иной религии.

Анита не помнила ничего с той самой поры, когда они остановились в деревенском трактире. Поэтому, едва в ее голове наступило просветление и мысли пришли в порядок, она засыпала мужа вопросами:

– Где мы? Кто этот человек с шарфом? Почему он не показывает своего лица?

Максимов, чтобы не волновать еще не отошедшую от тяжелой болезни супругу, отвечал правдиво, но витиевато, топил свои тревоги и опасения в многоречивости, напирал на то, что граф Ингерас – истинный кудесник, не жалеет ни времени, ни сил, чтобы вытащить малознакомую даму с того света.

– Вот именно, – веско произнесла Анита, прервав его на полуслове. – Не жалеет сил ради малознакомой… С чего бы это, Алекс? Он разве чем-то нам обязан?

– Ничем, – признался Максимов. – Больше того: я предложил ему заплатить за лечение, он отказался наотрез. Заявил, что он – отпрыск старинного дворянского рода, получил отменное наследство вместе с этим замком, так что в средствах не стеснен и никакой платы ему не нужно.

– Откуда тогда такое рвение? Или он в меня влюбился? – Анита посмотрелась в зеркало, висевшее напротив кровати. – Нет… Я сейчас на ведьму похожа, в меня только леший влюбиться смог бы…

«А что, если граф и есть леший?» – чуть не вырвалось у Максимова. Живет в лесу, окружил себя нелюдями, которым самое место в кунсткамере, обличье скрывает, ото всех таится… Предположения о том, что его сиятельство связан с нечистой силой, много раз высказывала суеверная Вероника. Максимову они тоже приходили на ум, но он, как убежденный материалист, гнал их прочь.

Насчет нелюдей, кстати, тоже не все было очевидно. Волосатая кухарка оказалась не диковинным животным, а обычной (ну, не то чтобы совсем обычной) туземкой с далеких островов в Тихом океане. На все обращенные к ней реплики она отвечала трескотней на родном диалекте, которого Максимов не знал, поэтому так и осталось невыясненным, является ли повышенная лохматость нормой среди тамошних аборигенов или нет.

Синюшный старик вел себя как настоящий аристократ. При встречах с Максимовым в коридорах и залах замка он учтиво здоровался, справлялся о самочувствии, отпускал глубокомысленные замечания относительно погоды, весьма холодной в этот сезон, и шел себе дальше. Максимов как-то спросил у него, кто он такой и какое отношение имеет к графу Ингерасу. Старик ответил, что фамилия его О’Рейли, родом он из Ирландии, а к графу прибыл в качестве гостя, поскольку они давние знакомцы. Максимов обрадовался возможности разузнать через этого лилового Мафусаила что-нибудь о графе, но старик сразу же сослался на занятость и удалился в свои покои, располагавшиеся на четвертом этаже.

Замкнутость и немногословность были общими чертами для всех жильцов этой мрачной неприступной громады. Непонятно было даже, сколько точно человек здесь живет и кто из них слуга, кто постоялец, а кто друг хозяина. Граф не спешил знакомить Аниту и Максимова с соседями, а традиция общих обедов, где так удобно пообщаться на короткой ноге, в замке не была заведена.

Чаще всего на глаза попадался горбатый Йонуц, но что возьмешь с немого?

Именно он, этот безобразный горбун, которого Анита про себя сразу окрестила Квазимодо, являлся единственным связующим звеном между замком и внешним миром. Время от времени, раз в неделю, он выезжал со двора на большой телеге, похожей на поставленную на колеса рыбацкую шаланду, и скрывался за деревьями. Наблюдая за ним из окна, Анита подметила, что уезжает он каждый раз другой дорогой. Возможно, это делалось для того, чтобы сбить с толку непосвященных обитателей замка.

– У его сиятельства есть резон прятаться от людей, – сказала она Максимову. – Эти дороги наверняка где-то переплетаются, образуют что-то вроде лабиринта. Несведущему человеку трудно будет выбраться отсюда.

– Это точно, – подтвердил Максимов.

Однажды, когда Анита еще не могла вставать, он решил прогуляться за пределами замковых стен. Выбрал наугад одну из троп, пошел по ней. Она разветвилась, потом еще раз и еще. Очень скоро Максимов перестал ориентироваться, короткий зимний день кончился, и ему стало не по себе. Делать нечего – пришлось достать револьвер и палить в воздух. На выстрелы прибежал китаец, без лишних слов схватил Максимова рукой (по счастью, правой) за полу и потащил к замку. Вечером того же дня граф устроил гостю выволочку и попросил впредь не совершать таких самонадеянных променадов.

– Здешние места, сударь, не подходят для прогулок, – как всегда наставительно прогундел Ингерас, пряча нос в свой толстый шарф. – Кругом болота и непроходимый лес. Если не провалитесь в топь, то обязательно заблудитесь. И, к слову, лес кишит дикими зверями.

Все это напоминало страшилки, какие обычно рассказывают детям, чтобы отвадить их от чего-то дурного. Максимов не унимался:

– А как же этот ваш Йонуц? Он не боится ни болот, ни зверей?

– Йонуц знает здесь каждую стежку. Что до зверей, то сила у него фантастическая, он одолеет и медведя.

– А он не мог бы немного познакомить меня с округой? Мы гостим у вас уже столько времени, а я до сих пор не знаю ничего…

– Всему свое время, – отрезал граф.

Йонуц уезжал на пустой телеге, а когда возвращался, она была набита поклажей. Винные бочки, хлебные караваи, кольца колбас и прочие припасы – все это изобилие поступало в закрома замка. Надобно сказать, что кормили гостей неплохо, причем национальные кушанья перемежались и блюдами других стран. И хотя Максимову не доставляло удовольствия думать, что все это приготовлено стряпухой, у которой даже ладони были покрыты густым ворсом, следовало признать, что дело свое она знает преотлично.

Аниту интересовало, откуда горбун привозит продовольствие: из той ли деревушки, где граф подобрал чету Максимовых, или из какого-то другого населенного пункта, расположенного ближе? Она, изобразив на лице милое простодушие, спрашивала об этом у графа, но он неизменно уклонялся от ответа. Максимов насилу припомнил, что от деревенского трактира они двинулись на север, потому что пробившееся через облака солнце светило в левое окошко, но, после того как граф задернул шторку, карета несколько раз поворачивала, и занятый мыслями об Аните Алекс очень скоро утратил ориентировку.

Настали самые темные зимние дни. Окружающие замок дубы, буки и грабы были покрыты толстым слоем свежевыпавшего снега, а пространство между ними заполняли нагромождения сугробов, напоминавших могильные холмы. Белизна снегов отнюдь не скрашивала общего впечатления, которое сложилось у Максимова, Аниты и в особенности у Вероники. Служанка то и дело повторяла, что в этом чертовом прибежище они сгинут навеки, и дабы этого не случилось, нужно поскорее уезжать.

Но уехать было никак нельзя – Анита еще только-только поправлялась, на улицу покамест не выходила, и сил ее хватало разве на то, чтобы пройтись немного по замку. Ходила она медленно, поминутно останавливалась, чтобы передохнуть. Максимов всегда старался быть рядом, просил ее не переутомляться без необходимости. То же самое советовал и граф. Он изменил тактику лечения: вместо вдыхания паров назначил укрепляющие отвары и настои, которые Анита должна была пить трижды в день. Она послушно выполняла его распоряжения. После того как он совершил невозможное и вытащил ее из лап костлявой старухи, глупо было бы сомневаться в сделанных им назначениях. Анита спросила у своего целителя, как скоро она сможет покинуть замок, чтобы не злоупотреблять слишком долго гостеприимством хозяина. На это граф ответил:

– Как минимум месяц-полтора вам еще придется пробыть здесь. Холера – слишком опасная болезнь, чтобы относиться к ней легкомысленно. Я должен убедиться, что она не обернулась для вас осложнениями. К тому же вы меня нисколько не стесняете. Величина замка позволяет мне принимать сколько угодно гостей. Или вам что-то не нравится?

Последнее было произнесено с нотками подозрения и некой обиды. Анита поспешила заверить, что ее все в замке устраивает, а тяготит лишь чувство неловкости оттого, что граф вынужден тратить свое драгоценное время на людей, с которыми его ничто никогда не связывало.

Ее все сильнее занимал вопрос, отчего граф так возится с нею. О влюбленности, конечно же, не могло быть и речи. Хотя Анита, неуклонно выздоравливая, избавилась от ужасающей худобы, стала походить на себя прежнюю – наделенную красотой и шармом, граф не останавливал на ней затуманенных взоров, не скользил нескромно глазами по выпуклостям ее тела. Анита страстные порывы мужчин улавливала так же безошибочно, как летучая мышь улавливает преграду, и могла с уверенностью сказать: ее внешность не интересовала графа Ингераса никоим образом. Все свое внимание он направлял на то, чтобы восстановить ее здоровье, как будто для него не было на свете ничего более драгоценного.

Он еще три или четыре раза брал у нее для исследований кровь. Заодно этой болезненной процедуре подверглись Максимов и Вероника – как лица, находившиеся с заболевшей в тесном контакте. Особенно тщательную проверку граф устроил Максимову: не ограничившись анализом крови, придирчиво выслушивал его легкие и сердце при помощи стетоскопа, сделанного из орехового дерева. Отстал лишь тогда, когда удостоверился, что пациент здоров. Но и после этого периодически интересовался, не появилось ли у него каких-либо жалоб на самочувствие.

Честное слово, – сказал Максимов Аните, – если бы мы были его родными детьми, он бы с нами так не носился. И ни полушки ведь не взял!

– Ох, лучше б взял! – вздыхала Вероника и старалась как можно реже выходить из комнаты.

Анита же, наоборот, едва научившись как следует держаться на ногах, стала предпринимать вылазки на другие этажи. Тайна замка в целом и графа в частности разжигала ее любопытство, будоражила мозг и требовала действий.

Как-то раз она поднялась на четвертый этаж, чтобы поболтать со стариком-ирландцем, который оказался наиболее разговорчивым из всех, кто населял замок. Она уже свыклась с синевой его кожи, не испытывала по этому поводу ни робости, ни отвращения. И пусть старик свято хранил секрет своей нетривиальной внешности, а также умолкал при любых упоминаниях о графе Ингерасе, становясь словоохотливым, только когда речь заходила о предметах вздорных и пустяковых, Анита не теряла надежды как-нибудь заговорить его и выудить нужную ей информацию.

Но сейчас, подойдя к его комнате, она услыхала за дверью голоса. Говорили достаточно громко, Анита сразу определила, что к ирландцу зашел граф. Не совладав с искушением, она приникла к замочной скважине и действительно увидела графа. Он стоял возле кресла, в котором сидел старик, и держал в руке ланцет. На столике подле кресла находилась глиняная миска, а рядом с ней – пустая стеклянная бутылочка со вставленной в горлышко воронкой.

– Ну что, мистер О’Рейли, вы готовы?

– Разумеется, дорогой граф, – откликнулся ирландец. – Но если можно, оставьте сегодня в покое мои бедные ноги. Мне и так трудно ходить, пальцы болят…

– Извольте, – согласился граф и закатал ему рукав. – Если вы плохо себя чувствуете, можем отложить до завтра.

– Нет-нет, приступайте. Я же знаю, насколько это важно для вас.

Аните сразу бросилось в глаза, что на графе нет шарфа. Стало быть, ирландец знал его в лицо и граф не находил в этом ничего зазорного. Аните ужасно захотелось увидеть, что же так тщательно скрывает Ингерас, заматывая рот и подбородок, но, к ее досаде, он все время стоял спиной к двери, и она не имела возможности видеть его даже в профиль.

Граф надрезал вену на локтевом сгибе старика, и бурая кровь полилась в миску. Анита решила, что Ингерас, по своему обыкновению, берет образец для анализа, однако он не удовольствовался несколькими каплями, а продолжал выцеживать из О’Рейли кровь, покуда в миске не набралось с американскую пинту. Анита с тревогой смотрела на старика – не упадет ли в обморок, но тот сидел ровно, поддерживал беседу. С графом он был куда откровеннее, чем с соседями с третьего этажа, и Анита навострила уши.

– Эта испанка очень любопытна, – сказал ирландец. – Все норовит выпытать у меня, кто вы такой и чем занимаетесь.

– Она сама по себе – любопытнейший экземпляр, – задумчиво проговорил граф Ингерас, глядя на стекавшую в миску кровь. – Среди ее предков были ольмеки.

– Кто это?

– Древний народ, живший на Американском континенте.

– Как вы это установили?

– Как обычно. Исследовал ее кровь с помощью открытых мной анализаторов. Я же вам рассказывал, что наследственные признаки передаются от человека к человеку и сохраняются в микрочастицах организма. Сейчас никто не придает этому значения, но когда-нибудь появится целая наука о наследственности, и она перевернет мир… если я не переверну его раньше.

– Теперь я понимаю… – пробормотал О’Рейли. – А вы хитрец!

– Просто прагматик.

Граф зажал надрез на руке старика матерчатым тампоном и аккуратнейшим образом, не теряя ни капли, перелил собранную кровь из миски в бутылочку.

Анита всей душой желала, чтобы интригующий разговор продолжился и чтобы граф наконец повернулся лицом к двери, но вдруг услышала шаги в темноте коридора. Вернее, не услышала, а едва уловила, и не шаги, а мягкое крадущееся скольжение. Так мог двигаться только один человек в замке – китаец со своенравной рукой.

Анита отскочила от двери и привалилась к стене. Все знали, что ходит она с остановками, часто отдыхает. Китаец появился из мрака (он никогда не пользовался светильниками – видел в темноте не хуже кошки), вступил в серую полосу, образованную свечными отблесками, просачивавшимися под дверью комнаты О’Рейли. Анита чуть улыбнулась ему, сделала беспомощный жест: дескать, стою, собираюсь с силами. Он молча протянул ей левую руку, предлагая помощь, но она уже была наслышана о его особенностях и со всей возможной вежливостью качнула головой. Китаец не настаивал – тихо прошелестел мимо и растворился во мгле.

Чуть погодя она рассказала Алексу обо всем виденном и слышанном.

– Я знал, что его сиятельство нам что-то недоговаривает, – глубокомысленно заметил Максимов.

– Ты потрясающе наблюдателен, – съязвила Анита. – Хорошо бы еще понять, что именно он недоговаривает. Лично меня больше всего волнует его интерес к моим ольмекским предкам. Да, у нас в семье рассказывали, что мой прапрапра… словом, какой-то там дедушка был в числе первых конкистадоров и привез из Америки аборигенку, от которой у него было не то пятеро, не то шестеро детей. Наша родовая ветвь пошла как раз от одного из таких отпрысков. Возможно, у этой аборигенки были ольмекские корни. Но что с того? Насколько мне известно, цивилизация ольмеков исчезла две с лишним тысячи лет тому назад. Вряд ли я смогу сообщить графу о тех временах что-то новое.

– Твои предки случайно не закапывали сокровищ в Америке? Может, он надеется с твоей помощью получить к ним доступ? Какая-нибудь безделушка, которую передают от поколения к поколению в вашей семье, может оказаться ключом к золотому кладу.

– Алекс, ты начитался романов. Не было у нас в семье никаких американских безделушек. И потом, как мог это предполагать граф, если он ничего не знает о моем прошлом, кроме того, о чем ему поведала моя бедная кровь?

– Судя по всему, в вопросах крови он большой специалист…

– Подмечено верно.

За весь период пребывания в замке ни Максимов, ни Анита не видели, чтобы к графу Ингерасу кто-то наведывался с визитом. Тем удивительнее было сообщение Вероники, которая, вернувшись однажды днем с ведром воды, набранной в колодце, брякнула с порога:

– Чучмек приехал.

– Кто? – переспросила Анита, не расслышав.

– Чучмек… Да вы гляньте.

Анита подошла к окну. Максимов, читавший от нечего делать роман Вальтера Скотта, завалявшийся в одном из чемоданов, тоже встал и приблизил лицо к мутному стеклу.

У ворот замка стояла карета графа, а из нее степенно, с достоинством, свойственным людям влиятельным и небедным, выходил человек в модном плисовом пальто, лакированных сапогах и совершенно не вязавшейся со всем этим восточной чалме, нахлобученной на голову. На вид ему было лет двадцать – двадцать пять. Рядом с ним стоял Йонуц. Горбун, как всегда, вел себя независимо, если не сказать развязно – не открыл приехавшему дверцу кареты, не помог сойти. Просто стоял и смотрел. Анита давно подметила, что среди слуг графа этот уродец выделяется особым статусом, позволяющим ему вести себя совсем не по-лакейски.

Но сейчас ее интересовал не Йонуц. Она смотрела на приезжего и гадала: кто он? Откуда и зачем пожаловал?

– Турок? – почему-то шепотом спросил Максимов, хотя гость никак не мог его слышать.

– Не знаю, – так же негромко ответила Анита. – Плохо видно отсюда… Знаешь что: спустись-ка вниз и поздоровайся с ним. Перекинься хотя бы парой слов.

Максимову не нужно было повторять дважды. Сидя в замке, он ощущал себя затворником – ни в свет выйти, ни с новыми людьми пообщаться. Приезд «чучмека» – и то событие!

Скинув шлафрок и надев пиджак (не парадный, но вполне годный для знакомства с аристократами), Максимов спустился в зал-прихожую аккурат в тот миг, когда туда вошел приезжий в сопровождении Йонуца. Из-под чалмы глянули пытливые глазки… нет, не турка, а скорее араба из тех, что живут в ближневосточных странах.

– Господин граф? – уточнил приезжий на чистейшем французском. – Имею честь…

За его спиной недовольно запыхтел Йонуц. Максимов поторопился устранить недоразумение:

– Никак нет. Я – гость его сиятельства, из России. Алексей Максимов, к вашим услугам… простите, не знаю, как вас зовут.

– Господин Халим-Искандер из Каира, – раздался громкий голос графа Ингераса, и он собственной персоной сошел по лестнице в зал. Протянул гостю руку в перчатке: – Владелец замка я.

– Очень приятно, – ответил человек в чалме и прибавил не без юношеского хвастовства: – Я, между прочим, являюсь родственником вице-короля Аббаса… дальним.

Хозяин и визитер обменялись церемонными рукопожатиями.

– Из Каира? – выразил удивление Максимов. – Далековато заехали!

Ингерас покосился на него и ничего не сказал. Он был не очень рад тому, что приезд господина Халима был замечен посторонним. Во всяком случае, не собирался давать никаких пояснений.

Зато господин Халим был настроен более дружелюбно и без обиняков прокомментировал:

– Я приглашен его сиятельством, чтобы обсудить сделку. Я бы желал купить этот замок… разумеется, после того, как хорошенько его рассмотрю и ознакомлюсь с документами.

Его правильный французский выговор свидетельствовал о том, что реформы египетского правителя Мухаммеда Али, почившего за полгода до описываемых событий, не прошли даром. Этот вассал турецкого султана, сделавшись наместником великой африканской державы, всю свою жизнь конфликтовал с Османской империей и тяготел к европейским культурным ценностям. Благодаря ему за последние сорок лет Египет и египтяне сильно изменились. Перед Максимовым стоял не дремучий дикарь, а образованный и хорошо воспитанный молодой человек, возможно даже окончивший Сорбонну или другой, не менее престижный университет Старого Света.

Граф прервал откровения вице-королевского родственника и повел его за собой, приговаривал:

– Идемте, господин Халим, обсудим условия в моем кабинете. Простите, что не снимаю шарфа, простуда, знаете ли… Январские морозы в Трансильвании весьма суровы.

«Нехорошо врать!» – подумал Максимов, поймал на себе еще один сердитый взгляд Йонуца и вернулся к Аните.

– Граф продает замок? – не поверила она. – С чего бы вдруг?

– Откуда нам знать, что у него на уме? Думается мне, его сиятельство – тот еще плут и мошенник. Египтянин, по-видимому, из богатых, у него все пальцы унизаны алмазными перстнями. Граф со своей ловкостью облапошит его, вытянет все деньги, вот увидишь!

– Фу, Алекс, – поморщилась Анита, – как ты можешь так говорить о человеке, который меня буквально воскресил? На кого на кого, а на жулика он никак не похож. И зачем ему деньги египтянина? Граф сам богат, ни в чем себе не отказывает: содержит роскошный замок, уйму нахлебников… нас в том числе.

– Я не хочу быть ничьим нахлебником! – вскинулся Максимов. – Как только ты поправишься и мы соберемся в дорогу, я заставлю графа принять плату за лечение и постой. В крайнем случае оставлю деньги на столе, и лишь после этого мы со спокойной совестью уедем.

– Ладно, Алекс, это мы обсудим позже. А сейчас мне очень хочется узнать, о чем говорят его сиятельство и господин Халим.

Увы, узнать это не представлялось возможным. Разговор происходил в кабинете графа на верхнем этаже самой высокой башни. В эту святая святых без разрешения Ингераса не имел права входить никто, за исключением горбатого Йонуца. Дверь всегда была заперта на ключ, независимо от того, работал граф в кабинете или отсутствовал, а войлочная обивка была настолько толстой, что наружу не проникал ни единый звук.

Напрасно Максимов, напустив на себя беспечный вид, прогуливался то в нижнем зале, то во дворе, в ожидании, когда египтянин соизволит отправиться восвояси. Это было бы удобным случаем укрепить едва завязавшееся знакомство и расспросить кое о чем, но текли часы, а из башни никто не спускался. Наступила ночь, и стало ясно, что экзотический гость останется в замке до утра.

Спалось Аните паршиво. Это наречие стало одним из первых русских слов, которые она освоила, перебравшись в Россию. В деревеньке, куда Алекс привез ее, чтобы познакомить с родителями, конюх Трофимыч чуть ли не каждое утро кряхтел:

– Паршиво нынче на дворе. Снегу намело по саму гузку!

Легла Аните на душу колоритная речь старца, и она ученическим почерком вписала в тетрадь для памяти: «guzka» и «parchivo». Иной раз щеголяла этими словечками и в светском обществе, шокируя расфуфыренных дам с их напыщенными кавалерами.

Глубокой ночью ей почудилось, что в замке кто-то вскрикнул. Она растолкала храпевшего Алекса. Он спросонья затряс головой, заквохтал по-куриному. Анита зажала ему рот ладонью:

– Тс-с! Слышишь?

С минуту оба напряженно прислушивались, но крик больше не повторялся. Максимов лениво махнул рукой:

– Нелли… тебе приснилось…

И захрапел снова, Анита же проворочалась до рассвета, так и не сомкнув глаз.

Утром к ней зашел граф Ингерас. Он являл собою олицетворение заботливости и внимания: проверил у пациентки пульс, измерил кровяное давление посредством ртутного манометра конструкции Карла Людвига, принес новые укрепляющие отвары и подробно разъяснил, как их употреблять. Анита кивала, повторяла инструкции, а Максимов, сидя у камина и подгладывая в огонь поленца, спросил со скучающим видом:

– Где ваш вчерашний посетитель, граф? Что-то его не видно…

– Посетитель? – Граф едва заметно вздрогнул. – Ах, этот… Он уехал.

– Когда?

– Ночью. Ему нужно сегодня же попасть в Констанцу, чтобы успеть на пароход до Константинополя. Оттуда он возвращается домой.

– Значит, относительно продажи замка вы не сговорились?

– Нет. Я передумал продавать замок. – Граф резко встал и покинул комнату, не сказав более ни слова.

– И опять он врет! – сказал Максимов, указывая на окно. – Вчера вечером, уже после того, как прибыл египтянин, сильно мело, все подъезды к замку были запорошены. А сегодня… посмотри!.. Снег не тронут. Следовательно, из замка никто не выезжал.

Анита согласилась безоговорочно:

– Я бы услышала, если бы кто-то выехал… Нет, египтянин все еще в замке.

Беспокойство овладевало ею все настойчивее. Она каждой клеткой ощущала, что в замке творится что-то нехорошее и что они с Алексом стали помимо воли заложниками демонической личности в черных одеждах. Чтобы успокоиться, она повторяла как мантру: граф благороден, граф спас мне жизнь. Но и это уже не помогало. Внутренний голос ехидно нашептывал, что и домашних животных, бывает, лечат, чтобы потом отправить на бойню.

Максимов в целом разделял ее тревогу, но считал, что вследствие перенесенной болезни у нее расшатались нервы и потому она преувеличивает уровень опасности. По его мнению, граф не сможет воспрепятствовать их отъезду, когда придет время. Зачем ему два лишних рта?

Прошло три дня. Родственник египетского вице-короля исчез. Не было никаких признаков его пребывания в замке. Граф не заводил о нем разговора, а расспросы среди остальных обитателей натыкались на стену молчания.

Аните все это осточертело, и она заявила Алексу, что настала пора действовать.

– Я должна заглянуть в кабинет графа. Он не зря держит дверь запертой – возможно, там кроется разгадка.

– А ты уверена, что нам так уж обязательно знать эту разгадку? И как ты хочешь пробраться в кабинет, если он закрыт?

– Ты ведь смастеришь что-нибудь эдакое… вроде универсального ключа? Помнишь, у нас был такой, пока я его не сломала…

Затею с проникновением в чужие апартаменты Максимов не одобрил, но перечить Аните ему никогда не удавалось.

У него не было нужных инструментов и материалов, однако изобретательный ум подсказал выход. Воспользовавшись щипцами для колки сахара, кочергой и рубчатым прутом из каминной решетки вместо напильника, Максимов за полтора часа превратил вынутый из деревянной стенной панели гвоздь в замысловатую стальную спираль с множеством зазубрин.

– Вот тебе ключ, – сказал он, отдавая получившееся изделие Аните. – Надеюсь, подойдет. Что дальше?

– А дальше отвлеки графа. Займи его минут на пятнадцать-двадцать и предоставь остальное мне.

– Занять графа? Это чем же? Он совсем перестал со мной разговаривать, боится лишних расспросов… И ты забываешь про Йонуца. Мне иногда кажется, что это он – настоящий хозяин. Он везде, следит за каждым моим шагом…

– Алекс не… как это по-русски?.. Не перегибай. Йонуц следит не только за тобой. Но завтра он уедет за продуктами. Он всегда уезжает по субботам.

Анита не ошиблась. На следующий день, с раннего утра, когда над взгорком, где возвышался замок графа Ингераса, еще властвовала тьма, немой горбун вывел из ворот упряжку, сел в нее и укатил в одному ему известном направлении. Практика показывала, что вернется он не раньше вечера, поэтому Анита решила, что времени для реализации намеченного предприятия вполне достаточно.

Когда забрезжил рассвет, Максимов поднялся в башню и постучал в дверь графского кабинета. Промолвил громко и учтиво:

– Господин граф, можно войти?

Прошло не менее минуты, прежде чем Ингерас соизволил отпереть. Но он не пустил Максимова внутрь, приоткрыл дверь, высунул обмотанную шарфом голову и спросил не особенно любезным тоном:

– Что вам угодно, сударь?

– Мне угодно с вами поговорить.

– Нельзя отложить на потом?

– Дело важное, – не уступил Максимов. – И я не займу у вас много времени.

Он сделал движение – войти в кабинет, однако граф упредил его, выскользнул наружу и встал перед дверью, прикрыв ее за собой. На Ингерасе была темная накрахмаленная рубашка с наглухо застегнутым воротом, а на руках – все те же перчатки, которые он, по всей видимости, в спешке натянул после того, как услышал голос чужака. Небрежно был намотан и шарф.

– Что ж, извольте, – проговорил граф. – Но у себя в кабинете я провожу химические опыты, там не слишком приятный запах… Идемте в вашу комнату.

Случилось то, на что рассчитывала Анита. Граф дважды повернул в замке ключ, подергал дверь, убедился, что она закрыта надежно, и кивком предложил своему спутнику следовать вниз по лестнице. Что оставалось Максимову? Только пойти за ним. Русский инженер был неловок и, спускаясь по неудобным высоким ступенькам, ткнулся плечом в забранное решеткой окошечко, через которое в башню струился дрожащий свет зимнего дня.

Этот условный сигнал услыхала Анита, притаившаяся на наблюдательной вышке, футах в десяти над тем местом, где находились Алекс с графом. Вышка продувалась всеми ветрами, Анита куталась в теплое меховое манто, но ее все равно знобило, и она, еще не восстановившаяся после болезни, заклинала Алекса поскорее выполнить порученную ему миссию.

Выждав для верности еще минуту, Анита по отвесной деревянной лесенке спустилась с вышки на площадку, где располагалась дверь в кабинет. Манто она оставила наверху, перекинув его через поперечную балку. Для рискованной экспедиции просторная одежда со множеством складок не подходила: в ней немудрено было запутаться и она производила лишний шум. Поэтому Анита осталась в специально надетой для такого случая амазонке, состоявшей из тесного приталенного жакета и узкой юбки. Хорошо, что еще в России догадалась сунуть этот комплект в один из чемоданов. Как чуяла, что пригодится.

Сделанная Максимовым отмычка позволила без особых хлопот открыть таинственную дверь. Анита постояла немного, прислушалась и, вдохнув полной грудью, шагнула в графский кабинет.

В этот самый момент граф и Максимов входили в комнату, где Вероника оттирала золой тарелки, оставшиеся после завтрака, и полоскала их в тазу с горячей водой. Максимов велел ей удалиться. Оставшись с графом наедине, вполголоса спросил:

– Господин Ингерас, как я могу добраться до города?

– До города? – Граф удивился. – До какого города?

– До ближайшего. Должен же быть рядом какой-то город…

– Хм… А зачем он вам?

Максимов притворно смутился.

– Понимаете… Моя супруга просила кое-что купить для нее.

– Что именно?

– Например, зубной порошок…

– Он есть в замке.

– У вас с мятой, а она предпочитает коричный. Кроме того, ей нужно пополнить запас духов, туалетной воды, пудры…

– Составьте точный список. Йонуц все закупит и передаст вам.

Граф говорил короткими рублеными фразами, недвусмысленно подчеркивал, что ему некогда и пустопорожнее суесловие отрывает его от важных дел.

– У вас все? – Граф повернулся, чтобы уйти.

Максимов прикинул: они проговорили не долее трех минут – гораздо меньше, чем просила Анита. Если Ингерас застигнет ее в своем кабинете, будет неприятно.

– Нет… погодите. – Максимов положил графу руку на плечо; тот содрогнулся и отпрянул, будто ключицу ему обжег раскаленный металл. – Скажите правду: вы не хотите, чтобы я покидал замок? Даже на несколько часов…

– С чего вы взяли? – набычился граф, но немедленно взял себя в руки, заговорил сдержанно: – Вам мало вашего прошлого лесного злоключения? Я беспокоюсь о вас.

– Йонуц мог бы сопровождать меня. С ним я не заблужусь.

– Там, куда он ездит, и так ходит достаточно сплетен обо мне и моем замке. Если его увидят в обществе незнакомого человека, возникнут новые пересуды. Я бы этого не желал. Это ни в моих интересах, ни в ваших…

Пока Максимов тянул время, ведя с графом бесполезный диспут, Анита осваивалась в заветном кабинете. Окна здесь были задвинуты тяжелыми портьерами, свет давала одинокая стеариновая свеча в богатом канделябре, украшенном смальтой. Пришлось немного повременить, чтобы глаза приспособились к полумраку.

В первые мгновения кабинет Аниту разочаровал. Типичная келья ученого затворника. Бюро из розового дерева с золочеными бронзовыми накладками, выдвижные ящики для бумаг заперты, к ним не подошел даже хитрый ключ Алекса. Два виндзорских стула с простыми точеными ножками и прямыми спинками, набранными из тонких прутьев. Два кресла с парчовой обивкой и толстенными ножками. Два стоящих друг против друга книжных шкапа – просторных, каждый во всю стену. На одном из них громоздился бюст философа Гермеса Трисмегиста.

Анита присмотрелась к книгам, теснившимся на полках. Там были большей частью труды по истории человечества и медицинские трактаты. Анатомические очерки Уильяма Гарвея, работы Везалия, Шлегеля, Хейлза, Эйлера соседствовали с сочинениями Геродота, Иосифа Флавия, Полибия, Фукидида, Страбона, Тацита, Тита Ливия, Плутарха… Особенное внимание хозяина кабинета привлекали события, происходившие во втором тысячелетии до Рождества Христова, более поздними хрониками он интересовался мало. Среди прочей литературы Анита обнаружила пять или шесть изданий Библии на разных языках, а также множественные рефераты виднейших богословов. Это подтверждало слова графа о том, что религия для него – не пустой звук. Божественные промыслы занимали его в такой же степени, как историография и врачебное дело.

Почти все книги в шкапах были потрепаны, иные зачитаны до дыр, испещрены бессчетными пометками, каковые являли собой разновидность скорописи, неизвестной Аните. Можно было с уверенностью сказать, что эти тома стоят здесь совсем не красоты ради – хозяин пользуется ими весьма активно.

Закончив осмотр бюро и книжных полок, Анита подошла к небольшому сосновому серванту, стоящему сбоку от двери. За стеклянной дверцей она заметила бутылочку, очень похожую на ту, в которую граф Ингерас сливал кровь, взятую у ирландца О’Рейли. Возле бутылочки стоял обычный винный бокал. Анита открыла дверцу, вынула оба предмета. Бутылочка была пуста, но на дне ее виднелись засохшие темные капли. Точно такие же капли Анита разглядела и на дне бокала.

Она замерла перед сервантом, держа в руках две стеклянные емкости, как вдруг с лестницы донесся звук торопливых шагов. Анита нарочно оставила дверь приоткрытой, чтобы уловить любой шорох. Сомнений не было: это поднимался граф! Алекс сумел задержать его минут на десять, не более того.

Анита с проворством циркачки вернула бокал и бутылочку на место, закрыла сервант. Мысль о бегстве пришлось оставить – шаги графа становились все отчетливее, он был уже близко и непременно увидел бы ее, высунься она из кабинета. Тогда Анита, не теряя рассудительности, заперла дверь изнутри гвоздем-спиралькой, нырнула за оконную портьеру и затаилась там.

Вошел граф, Анита видела его через щелку в занавесях. Мысленно похвалила себя за то, что надела именно амазонку: одежда плотно облегала тело, не создавала дополнительного объема и в ней несложно было затеряться среди крупных портьерных сборок.

Теперь молиться, чтобы граф не задержался в своей келье надолго. Иначе скоро ноги затекут, спина одеревенеет и стоять в неподвижной позе будет невыносимо.

Ингерас был чем-то раздражен. Анита подумала: это из-за Алекса. Но граф вел себя как алкоголик, ищущий чего-нибудь выпить. Заглянул в сервант, извлек оттуда бокал и бутылочку, сердито посмотрел на засохшие капли. Будучи уверенным, что никто за ним не подсматривает, стащил с ладоней перчатки. Анита сощурилась, чтобы видеть лучше, и ее как будто пронзило током. Она поняла, отчего граф прячет свои руки. У него на пальцах не было ногтей – вместо них виднелось что-то сморщенное и как будто изъеденное ржой. Кисти были такими же мертвенно-бледными, как и лицо.

Однако еще больший ужас она испытала, когда Ингерас сдернул с подбородка шарф. Нет, сам подбородок оказался ничем не выдающимся, зато рот… Губы графа напоминали две тонкие ниточки, они не смыкались, а из-за них выпирали красные десны и – кошмар! – самые натуральные клыки.

Анита чудом не потеряла сознания, импульсивно схватилась рукой за портьеру. Хорошо, что граф ничего не заметил – его заботило нечто другое. Он взял стоявший на бюро графин, плеснул воды сначала в бутылочку, затем в бокал, взболтал получившуюся светло-коралловую жидкость, жадно выпил, но это его не успокоило. Он быстро обмотал шарфом лицо, натянул перчатки, потом вытащил откуда-то крошечный ключик, открыл им нижний ящик бюро, достал оттуда миску, ланцет, несколько льняных лоскутков и со всем этим спешно вышел из кабинета, даже не позаботясь запереть за собой дверь, чего с ним прежде не случалось.

Анита, шатаясь от только что перенесенного душевного потрясения, вышла из-за портьеры. Колени ее тряслись, и она прислонилась к стене, чтобы не рухнуть на пол.

Глава третья. Потомок Кровавого Влада

Максимов не верит. – Кипяток, маковые зерна, роза с шипами и много чего еще. – Сцена в комнате китайца. – Анита предлагает новый план. – «Многоуважаемый Александр Осипович!» – Путешествие под сиденьем. – Два удара колуном. – Допрос трактирщика. – Чернокожий утопленник. – Прелести обнаженной наяды. – Ответственное поручение вкупе с пятью золотыми монетами. – Анита производит разведку – Старинная крипта. – Предки графа Ингераса. – Пропавший найден. – Под крышкой саркофага. – Поединок вслепую. – Поговорим начистоту!

Сколько-то времени спустя, позабыв об оставленном на вышке манто, Анита кое-как доковыляла до своей комнаты и упала в объятия Максимова. Выслушав ее сбивчивый рассказ, он поначалу выразил сомнение в его достоверности.

– Граф Ингерас – вампир? Пьет человеческую кровь? Брось, Нелли, ты что, веришь во все эти байки про вурдалаков?

– В байки не верю, – ответила Анита, понемногу обретая спокойствие, – но в то, что видела своими глазами, – да.

– Это все от расстроенных нервов. Во время болезни ты бредила, у тебя были галлюцинации, вот и сейчас какие-то остаточные явления. В кабинете, ты сама говоришь, было темно, тебе и привиделось…

– Привиделось? – взвилась Анита, заговорила горячо и яростно: – Он стоял от меня в пяти шагах! Я держала в руках бутылку и бокал, я видела пятна на них… я знаю, что это такое!

– Может быть, вино?

– Нет! Именно в эту бутылку граф переливал кровь из миски… кровь О’Рейли… Куда он пошел сейчас? Ты знаешь?

– Нет.

– А я догадываюсь! Он пошел за новой порцией. К кому-нибудь из тех, кто живет в замке…

– Я видела! – ввернула побелевшая Вероника. – Он шел по коридору, с миской, с тряпицами – все как вы обсказали… А из глаз чуть не искры пыхали!

– Не ври! – осадил ее Максимов, но она запротестовала:

– Вот вам крест, Лексей Петрович! Он к китайцу пошел, сами можете поглядеть.

– И погляжу! – Максимов, уверенный, что над ним подшучивают, встал со стула.

– Не ходи туда, Алекс! – взмолилась Анита.

Он упрямо вскинул голову:

– Пойду! И если все это выдумки…

Не досказав, он вышел в коридор. Анита с Вероникой остались одни, вздрагивали от любого звука.

– Мне мамка рассказывала, – начала Вероника жарким шепотом, поглядывая то на дверь, то на окна. – У них в деревне был один такой. Сперва помер, а после из могилы вылез и ходил ночами кровушку сосать. Жену свою до капли выпил, потом детишек, а там уже и за прочую родню принялся…

– И что, всю деревню извел?

– Не успел. Мужики на сходке порешили облаву на него устроить. Изловили, отрубили голову, сунули ему в рот камень, сердце из груди вырезали и в пепел обратили. Потом заколотили его в осиновый гроб, через крышку пулей серебряной прострелили, а когда закопали в землю, воткнули сверху кол и могилу кипятком облили, чтоб не смел больше вылезать…

– Надо же, какие сложности!

– С ними… с упырями то есть… иначе нельзя. Старики в деревне умные были, научили, что да как делать. Ему надо еще жилы под коленками перерезать, а на гробовую крышку маковых зерен насыпать… побольше…

– А это зачем?

– Чтоб он их по ночам считал. Поверье есть: покуда он все маковые зерна не сочтет, из могилы ему не встать.

Пустомелье Вероники произвело на Аниту благотворное действие. Страх мало-помалу стал уходить, она даже застыдилась того, что смогла поверить во все эти басни.

Вероника подметила полуулыбку, появившуюся на устах барыни. Нахохлилась.

– Зря вы, Анна Сергевна. Я истинную правду говорю!

– Так ты считаешь, что граф Ингерас тоже умер, а потом воскрес?

– А то как! Вы разве сами не подмечали, какой он? В чащобе живет, слуги у него – сплошная нечисть. Свету солнечного лякается, рожа белая, что твоя известка. И чесноку в рот не берет! Я у кухарки… у страхолюдины этой… спрашивала третьего дня: отчего это в замке ни разу чеснока к столу не подавали. Она промычала чегой-то, прикинулась, будто не понимает.

– Может, и правда не поняла?

– Я уж ей и на пальцах показала… Нет! Она и знать не знает, что это такое. Не держат здесь чеснок. А это, чтоб вы знали, от вампиров вернейшее средство. Еще боярышник можно у дверей положить, розу дикую с шипами или чертополоха пучок… да где их возьмешь среди зимы-то?

Вероника еще долго развивала бы тему защиты от кровопийцы, но тут возвратился Максимов. Он был серьезен и хмур.

– Ну как? – подступила к нему Анита. – Что видел?

– Видел графа, – ответил он без энтузиазма. – В самом деле у китайца. Нацедил у того крови в миску да прямо через край и выпил…

– Всю?! – ахнула Вероника.

– Всю. И знаете… он как пьяница был, который без водки на стенку лезет, а когда шкалик опорожнит, сразу доволен и счастлив.

– Что я говорила! – торжествующе воскликнула Вероника. – Упырь, он и есть упырь. Ему без чужой крови нипочем не прожить.

– А что китаец? – допытывалась Анита.

– Ничего. Сидел, трубку курил. Такое впечатление, что для него это дело привычное.

– Мне кажется, что все жители замка делятся с графом своей кровью. Это их своеобразная плата за то, что он приютил их у себя и содержит.

– Теперь понятно, зачем мы ему понадобились, – не желала угомониться Вероника. – Этими он уже накушался, на свежатину потянуло. Обождет немного и за нас примется. Помяните мое слово, высосет до капельки!

Анита схватила с кровати подушку и швырнула ею в горничную.

– Вероника, перестань!

Но Максимов возмущения супруги не разделял. Убедившись, что граф действительно не прочь отведать крови, он перестал быть скептиком и принялся отстаивать совсем другие позиции:

– А если она права? Зачем еще мы могли бы ему понадобиться?

– Алекс, и ты туда же? Вспомни: граф ни разу не обращался к нам ни с чем подобным. И у него довольно людей, чтобы не испытывать недостатка в этом… гм… деликатесе.

– Значит, по-твоему, мы должны сидеть спокойно? Лично я после сегодняшнего бежал бы отсюда куда глаза глядят…

– С каких это пор ты стал таким пугливым?

– Я не пугливый. Просто я всю жизнь имел дело с людьми, а не со сверхъестественными силами.

– Я уверена, что ничего сверхъестественного в графе нет. Всему должно быть земное объяснение.

– И ты хочешь его найти?

– Непременно. Я уже все решила.

Традиционно в таких случаях Максимов прикусывал язык и шел на попятный. Но только не сегодня и не здесь, в вампирском чертоге. Он со всей твердостью сказал, что на сей раз ни в каких расследованиях Аниты принимать участия не будет, а займется поиском способа, с помощью которого можно покинуть это чертово гнездо. Вероника с тревогой следила за развернувшейся полемикой.

Кончилось тем, что Анита предложила компромисс:

– Я составлю для Йонуца список того, что мне необходимо. Подозрений это не вызовет. Попрошу привезти поскорее. Значит, завтра-послезавтра Йонуц отправится за покупками. Ты поедешь с ним и выведаешь дорогу из замка.

– Так он и взял меня с собой!

– Он ни о чем не будет знать. Ни он, ни граф.

– Это как же?

– В замке, насколько я поняла, две повозки: графская карета и телега, на которой Йонуц ездит за продуктами. Но завтра у него нет резона брать телегу: поклажи будет немного, а карета куда более легкая и ходкая. Скорее всего, именно на ней он и поедет.

– И что?

– Я знаю этот тип карет. Там под сиденьями есть пустое пространство. По сути, ларь, и он просторный. Ты залезешь туда заранее, еще до того, как Йонуц выкатит карету во двор.

План был сопряжен с известным риском, но Максимов согласился. Он готов был на что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки.

В тот вечер не спали допоздна, проговаривали детали предстоящей авантюры. Анита предложила написать письмо на имя генерал-лейтенанта Дюгамеля, комиссара России в Валахии и Молдове, фактического правителя этого края. Максимов нашел предложение разумным и немедля набросал текст:

«Многоуважаемый Александр Осипович! Трое подданных Российской империи находятся в замке графа Ингераса на территории Трансильвании. Обстоятельства нашего пребывания здесь заставляют предположить, что мы не столько гости графа, сколько его узники, однако нет оснований утверждать это с полной ответственностью. Просим ваше превосходительство изыскать возможность связаться с нами через какое-либо официальное лицо». Ниже следовали подписи Аниты и Максимова с указанием титулов и точного адреса в России.

Максимов заклеил послание в конверт и надписал имя получателя в двух вариантах: кириллицей и латиницей. Готовое письмо положил в карман своего пиджака.

– Постараюсь передать это с кем-нибудь из местных. Надеюсь, польстятся на деньги…

Ближе к утру Аниту охватило волнение. План, казавшийся таким простым, вдруг стал вызывать у нее сомнения. Это все потому, что она очень беспокоилась за Алекса.

– А вдруг этому Квазимодо вздумается поднять сиденье и он тебя обнаружит?

– Тогда я его застрелю, – сказал Максимов и показал заполненный патронами «Патерсон».

Лишнего он с собой не брал: только оружие, кошелек с деньгами, письмо, ломоть хлеба и фляжку с вином, изрядно разведенным водой. Последнее было сделано по инициативе Аниты. Объяснила она так: «Пьяным не будешь, от жажды не умрешь, но и от скуки тоже».

Перед тем как рассвело, Максимов прокрался к сараю, пристроенному с южной стороны замка, отпер ворота хитрым ключом, залез в карету и спрятался под скамейку. Он тоже знал этот тип карет и не сомневался, что места под сиденьями хватит для одного человека. Правда, внутри этого вместилища, рассчитанного, конечно же, не на пассажиров, скопилось немалое количество пыли, и самой сложной задачей оказалось – не расчихаться и не раскашляться.

Максимов пролежал так два или три часа, прежде чем наконец изволил явиться горбун. В карету он не заглянул, но Максимов почувствовал, как пол плавно качнулся, а вскоре послышался цокот копыт. Карету поводило туда-сюда – это Йонуц впрягал в нее лошадей, и вот она тронулась в путь по присыпанной снегом тропе.

Максимов сгорал от нетерпения. Он положил себе выждать не менее часа, но уже минут через пять после отъезда его терпение лопнуло. Он приподнял сиденье над собой, осмотрелся. В карете не было никого, Йонуц сидел на козлах, и его можно было не опасаться. Максимов выбрался из своего убежища и прильнул к оконцу.

К его вящему разочарованию, зрелище было однообразное. Заснеженные деревья, над ними хмурое бессолнечное небо – и все. В довершение ко всему началась пурга, видимость оказалась ниже средней, весь обзор застилала мельтешащая белесая пелена. Карета петляла меж елей, берез и дубов, то скатывалась в низины, то взбиралась на пригорки. Максимов тщетно выискивал глазами какие-нибудь ориентиры, которые позволили бы запомнить местность, – их не было. И когда карета после трехчасового пути подъехала к жилым домам, он вынужден был признаться самому себе, что без помощи Йонуца обратной дороги не найдет. Это означало, что придется снова залезать в ларь. Но прежде требовалось осмотреться.

Когда карета остановилась, Максимов поднял сиденье, готовый в любой момент прыгнуть в свой коробок, как дрессированный заяц в цилиндр иллюзиониста. Однако Йонуцу не пришло в голову открыть дверцу (да и зачем бы он стал это делать?). Повозка мягко колыхнулась – это горбун спрыгнул с козел. Затем послышалось поскрипывание снега под ногами, и все стихло. Максимов беззвучно опустил сиденье, выглянул в окно и испытал еще одно разочарование. Они приехали в ту самую деревушку, где минувшей осенью встретились с графом Ингерасом. А Максимов рассчитывал, что мудреные заказы Аниты заставят Йонуца отправиться в город…

Что ж, полагалось довольствоваться тем, что есть. Он, не теряя времени, вышел из кареты и бегло огляделся. Рядом находилась низенькая постройка с вывеской, говорившей о том, что здесь располагается мелочная лавка. Максимов хмыкнул. Если Йонуц полагает, что в этом убогом магазинчике можно купить настоящие французские духи и бельгийскую пудру, то он сильно заблуждается.

Йонуца, кстати, видно не было – очевидно, он вошел в лавку и толковал с продавцом. Максимов прикинул: разговор займет не более четверти часа. Других лавок в деревне нет, то есть велика вероятность, что горбун, выйдя отсюда, сразу уедет. Домой или в другой населенный пункт – большой вопрос. Так или иначе, нельзя исключать, что иной возможности передать письмо для Дюгамеля не представится. Отсюда вывод: зевать некогда, времени в обрез.

Улица была пустынна – захолустная деревенька и так не отличалась многолюдьем, а тут еще метельная погода загнала людей в дома. Всюду топились печи, над крышами ветер трепал охвостья дыма, пахло жженым деревом. Максимов увидел возле ближайшего двора запорошенную поленницу, а подле нее – тяжелый колун. В голову пришла блестящая идея. Подхватив колун, он подошел к карете сзади и с силой саданул по колесной оси. Раз, другой… Третьего удара не понадобилось – ось треснула, и карета просела. За воем метели никто ничего не услышал, даже лошади стояли смирно, лишь чуть прядали ушами.

Теперь Йонуц застрянет в деревне не на один час. Пока найдет мастера, пока тот починит ось… За это время можно успеть сделать все дела.

Вернув колун на место и подняв ворот, чтобы крупные хлопья снега не залепляли уши, Максимов пошел по улочке к знакомому трактиру.

Жуликоватый румын (так с недавних пор стали гордо именовать себя и валахи, и молдаване, и прочие жители дунайских княжеств) изумился, увидев перед собой русского, который съехал от него с полумертвой женой в конце прошлого года. Еще большее изумление вызвало у него известие о том, что и жена выжила, и обитает супружеская пара не так далеко отсюда – в замке графа Ингераса.

– А что ты варежку раззявил? – спросил Максимов. – Ты же видел, как мы уезжали с графом. Он пригласил нас в гости.

– Гашпадин ражве не жнай, что гошти графа Рэу никогда не приехай обратно? – выпалил румын и умолк, испугавшись, не сболтнул ли лишнего.

– Как это «не приехай обратно»? Они что, все остаются в замке?

– Мой не жнай… Гашпадин не должен больше шпрашивай…

Максимов вынул из кармана револьвер, приставил дуло ко лбу трактирщика и положил палец на спусковой крючок.

– А ну-ка, милейший, давай поподробнее! И смотри у меня, я шутить не люблю.

Это подействовало, румын разговорился. Он рассказал, что замок в глубине леса был возведен много веков назад по заказу тогдашних господарей Валахии. То были люди из знаменитого рода Дракулешти, которые, в особенности Влад Цепеш, как гласят легенды, не гнушались отведать человеческой крови. Надо ли говорить, что местные обыватели обходили замок за десятки верст, а лес, в коем он стоял, приобрел дурную славу. Постепенно все селения вокруг опустели, и лес разросся.

Шли годы, менялись правители. Род Дракулешти уже два столетия как сошел с политической арены, его представители рассеялись по свету. Сооружение, получившее в народе название «замок Кровавого Влада», долгое время стояло заброшенным. Но в позапрошлом году откуда-то прибыл человек, назвавшийся графом Ингерасом. Он объявил себя потомком древнего рода и законным владельцем замка. Ему никто не перечил – по словам трактирщика, не нашлось еще такого дурня, который посягнул бы на проклятый замок. Граф поселился там, кое-что обновил и с тех пор живет, изредка выезжая за пределы своих владений.

Уж лучше бы не выезжал! За ним тянется шлейф самых диких сплетен. Будто собрал он у себя под крышей чудищ непотребных и чинит с ними деяния богомерзкие. Будто сотворяет в своем вертепе обряды колдовские и чает призвать на землю приспешников диавольских, дабы все племя людское обречь на вечные муки…

– Постой, постой! – прервал Максимов разошедшегося румына. – А на деле что-нибудь дурное за графом замечали?

– Э! – Трактирщик с укоризной поцокал языком. – Жря гашпадин не верит… Прошлым летом Мирча ш Николой в леш ходити дров набрать. Жаплутали мало, к болоту вышли. А там иж торфа рука торчит. Лето палкое было, шушь, болото вышохло. Копнули, а там – мурин…

– Кто это – мурин?

– Арап по-вашему. Шерный-шерный, как шмола! И голый шовшем! А крови в нем – ни капли! Граф Рэу выпил…

– Погоди, – вторично остановил собеседника Максимов. – Что ты имеешь в виду?

– Вешь шухой, ни кровинки… Штригой выпил. Вырколак.

– Вурдалак?

– Так! Вурдалак… Теперь гашпадин верит?

– А откуда ты знаешь, что это граф виноват?

– Кто ж еще? Других штригоев у наш нет. Шо времен Цепеша не шлыхать было. А как граф объявишься, так и началошь…

– И что же сделали эти твои Мирча с Николой? В полицию донесли?

– Шпугалишь. Полиция – где она? До нее далеко, а граф – он тут, ближко. Ешли прожнает, худо будет. Вшю деревню вышошет, никого не пожалеет…

Больше ничего от румына добиться не удалось. Конкретных фактов, подтверждающих преступления Ингераса, не было, все сводилось к домыслам и пересудам. Даже относительно мертвого арапа возникали серьезные сомнения. Откуда в трансильванских болотах взяться чернокожему? Максимов считал, что двое мужиков перебрали сливянки и история с обескровленным трупом им попросту померещилась.

Часы в трактире пробили три. Максимов решил, что пора сворачивать разговор. Йонуц может оказаться сноровистым и исправить повреждения быстро. А отстать от кареты – значит, отрезать себе путь назад, в замок.

Правда, трактирщик сказал, что в деревне остался один старик, который когда-то промышлял ловом лисиц и зайцев. Он в своих походах раза четыре натыкался на замок Кровавого Влада и утверждает, что помнит к нему дорогу. Но старик уже полгода как не встает с лежанки, да и зарекся после одного происшествия заглядывать в те места.

Происшествие заключалось в следующем. В начале осени старик по обыкновению отправился браконьерствовать и набрел в очередной раз на замок. Тянуло его туда по той простой причине, что в окрестностях замка водилось много непуганой дичи. Старик не был подвержен народным суевериям, над россказнями о стригоях и вырколаках только посмеивался. Ни разу поблизости от замка он не видел ничего пугающего. Но в тот раз очам его предстала поразительная картина. Из замка вышла необыкновенной красоты девушка – белокурая, с густыми шелковистыми волосами, спускавшимися ниже пояса. Она подошла к пруду неподалеку от замка, скинула одежды и, совершенно обнаженная, принялась плескаться в воде. При этом пела что-то веселое и вместе с тем обворожительное. Слова песни для старика были полной тарабарщиной, разобрал лишь что-то похожее на русское «три», а также на «блинд» (что бы оно ни означало) и «фермерз», что было сродни слову «фермер», слышанному им от проезжих иноземцев.

Старик не вытерпел, высунулся из кустов, девушка его заметила, но не испугалась и не рассердилась – погрозила ему шутливо пальцем, рассмеялась звонким смехом и продолжала купаться.

Старик не помнил, как добрался до дому. Об охоте он больше не помышлял. Видение прекрасной наяды так подействовало на него, что он три ночи не спал, нес какую-то околесицу, а после уже не вставал. К нему приглашали знахарку, та пошептала заговоры, всучила болящему побрякушку-оберег, но предупредила: наведенная на него порча настолько сильна, что никакие заклинания и талисманы уже не помогут. Старик не стал возражать и теперь покорно ждет смерти.

Максимову надоело слушать сказки. Он велел румыну заткнуться и показал ему запечатанный конверт:

– Это письмо надо доставить в Бухарест и передать русскому комиссару. Сможешь?

Трактирщик сразу скис.

– Это шложно, гашпадин. До Бухарешта ехай долго, дорога плохой, конь уштавай шибко…

Максимов присовокупил к конверту пять золотых монет.

– А если так?

Выражение лица трактирщика переменилось.

– Ешли гашпадин добавит еще три…

– Вот тебе. – Максимов поднес к носу вымогателя туго свернутый кукиш. – Если выполнишь все как надо, тот, кому передашь письмо, заплатит еще. Если обманешь, пеняй на себя! Я здесь, поблизости. Вернусь и спалю твою харчевню так, что головешек не останется.

Трактирщик и без того чувствовал себя неуютно в компании человека, который признался, что уже два месяца живет под кровом графа Ингераса-Рэу. Для жителей деревеньки возвращение из замка было сродни визиту с того света, и как знать – не оживший ли мертвец перед тобой? А если вдобавок ему покровительствует сам граф (который, может, для того и выпустил его из своих застенков, чтобы сеять зло), то уж точно жди беды. Посему румын подобострастно закивал, спрятал письмо и деньги в полотняную торбочку с застежкой.

– Гляди, не мешкай! – предупредил Максимов. – Станешь волынку тянуть, себе же хуже сделаешь.

– Я тороплюшь, гашпадин! – прошамкал трактирщик, напяливая на себя длинный, до щиколоток, овчинный кожух и пристраивая торбочку под полой. – Вше будет шделано!

– То-то же! – Максимов убрал револьвер. – И если хоть одна душа об этом письме узнает… или о том, что я сюда заходил и с тобой разговаривал… ох, я тебе не позавидую!

– Да што вы, гашпадин, как можно!

Максимов вышел вон и сию же секунду шарахнулся в сторону. Во дворе стояла карета графа Ингераса, а с козел спрыгивал – будь он неладен! – горбатый Йонуц. Похоже, треклятому уроду взбрело на ум перекусить в трактире. Мысль, в общем, не ахти какая оригинальная, и Максимов выругал себя за то, что не учел ее.

Тех мгновений, которые Йонуц потратил, чтобы закинуть вожжи на облучок и что-то промычать лошадям, не хватило бы на бегство, а возвращаться обратно в трактир было поступком самоубийственным. Поэтому Максимов согнулся в три погибели и сунулся под крыльцо. Снегу туда намело предостаточно, и пришлось продавить головой сугроб – на счастье, рыхлый, не успевший слежаться.

Максимов тихонько проковырял пальцем дырку в снежной массе, затаился и сквозь щели меж ступенек крыльца стал наблюдать за горбуном. Тот протопал к трактиру, заскрипели жалобно доски, зевнула дверь, и стало тихо.

Максимов выбрался из-под крыльца. Пригнувшись, добежал до кареты, спрятался за нею, оттуда посмотрел на трактир. Эх, не вовремя принесла нелегкая этого Квазимодо! И как он успел так скоро исправить поломанную ось? Максимов заглянул под дно кареты, убедился, что на месте перебитой стоит новая, свежеструганая. Либо у горбуна где-нибудь в ящике на крыше или под низом кареты спрятан целый запас наиболее важных деталей (разумная, к слову, мера, если учесть, что он по многу часов едет один через лес, где и человека не встретишь), либо в деревне живет способный умелец.

Ладно, это уже не имеет значения. Надо благодарить судьбу за то, что представился шанс незамеченным водвориться в тайник под скамьей. Максимов стряхнул с себя налипший снег, со стороны, обратной трактиру, отворил дверцу кареты, забрался внутрь. Там сел на скамью, подышал на озябшие ладони. Если горбун зашел пообедать, то можно не спешить. Самое время немного отогреться и настроиться на обратную дорогу. Максимов протер заиндевевшие оконца. Метель не прекращалась, видимость оставалась неважной. Едва ли удастся и в этот раз запомнить маршрут.

Но больше волновало другое: не выдаст ли трактирщик? На то, чтобы не проболтаться, у него, наверное, мозгов хватит, но Ионуц непрост – почует волнение, что-нибудь заподозрит, проследит… Страшно представить, что будет, если письмо попадет к нему в руки.

Максимов сидел как на иголках, обдумывал ситуацию и так, и эдак. Понимал, что поделать уже ничего нельзя, и оттого беспокойство охватывало все сильнее. В результате едва не пропустил момент, когда горбун вышел из трактира. Заметил его уже шагах в пяти от кареты. Быстрее молнии юркнул под скамью, плавно опустил крышку. Йонуц, будто почуяв что-то, открыл дверцу, встал на подножку и заглянул внутрь. Максимов, съежившись под сиденьем, не видел этого, но звуки позволяли определить действия горбуна безошибочно.

Вот он покачался на подножке, ступил одной ногой на пол кареты. Войдет, поднимет сиденье? Нет. Провел зачем-то ладонью по скамье, задвинул шторки на оконцах, развернулся и вышел. Хлопнула дверца. Все.

Когда карета двинулась с места и под колесами захрустел снег, Максимов высвободился из своей узкой темницы. Не видно было ни зги. Он слегка отодвинул шторку на одном из окошек, выглянул наружу. Буран усилился, белые клубы обволакивали все вокруг. М-да, как минимум одна задача этого опасного путешествия останется невыполненной – изучить дорогу из замка и в замок не получится.

Впрочем, не все так беспросветно. Если удалось выбраться один раз, то таким же способом можно будет выбираться и впредь. А там, глядишь, трактирщик доставит письмо по назначению, завертятся шестеренки в русской дипломатической миссии… «В конце концов, – сказал себе Максимов, ободрившись, – мы не на краю света! Эти места, какими бы бесовскими преданиями они ни были овеяны, находятся под управлением генерала из Санкт-Петербурга. Мы почти у себя дома. Стоит ли переживать?»

Карета катилась, вьюга завывала, но этот вой уже не леденил душу, а скорее убаюкивал. Тревога улеглась, Максимов жевал припасенный хлеб, запивал его вином из фляги и говорил себе, что все прошло гладко: письмо отправлено, горбун, похоже, ничего не заметил.

К замку он подъехал уже в совершенном умиротворении. Настолько забылся, что хотел толкнуть дверцу кареты и выйти наружу, как обыкновенный пассажир, но вовремя вспомнил, что путешествует нелегально. Зашторил окошко, залез снова под сиденье и терпеливо дождался, пока Йонуц загонит карету в сарай. Повременив чуть-чуть, покинул свое узилище, отпер дверь сарая и, никем не увиденный, проскочил в замок.

В комнату на третьем этаже вошел абсолютно успокоенный, даже посмеивался. Предвкушал, как перескажет Аните глупые побасенки трактирщика о вурдалаках, бесстыдной русалке и чернокожем утопленнике. Представлял, как она посмеется.

Но первого же взгляда достало, чтобы понять: Анита не расположена к веселью. Она сидела в кресле, обхватив руками плечи, на которые, несмотря на жару от раскаленного камина, была наброшена пуховая шаль. Возле крутилась Вероника, протягивала барыне чашку с горячим чаем, но Анита не замечала ее.

– Что с тобой? – всполошился Максимов. – Тебе хуже?

Первое, что пришло на ум: у Аниты приступ лихорадки, холера вернулась. Но Анита, увидев его, скинула шаль, бросилась навстречу, обхватила руками за шею.

– Алекс! Ты вернулся!..

Максимов усадил ее на кровать, заговорил умильно, как с ребенком:

– Нелли… так это ты из-за меня так испереживалась? Напрасно. Я с ветерком прокатился, Йонуц довез меня и туда, и назад. Представляешь, даже не взял денег за проезд. Вот болван… А каких небылиц я наслушался в деревне! Мне рассказывали, будто граф питается исключительно кровью и способен высосать человека так, что остаются только кожа да кости…

– Это правда!

– Что?

– Я видела… сегодня…

Все утро Анита простояла у окна – вплоть ДО той минуты, когда от замка отъехала черная карета. Поскольку никто не поднял шума, стало ясно, что Алекс проделал свой маневр со всей возможной ловкостью, и теперь надо лишь ожидать его возвращения с новостями.

Но сидеть в комнате показалось занятием скучным, и Анита решила пройтись по замку. Она имела довольно смутное представление об этом гигантском здании с неисчислимым количеством залов, комнат и каморок. Так как наверху имелась значительная вероятность наткнуться на кого-нибудь из обитателей, она взялась за обследование первого этажа и вскоре убедилась, что осмотр ограничивается в основном коридорами. Все двери, попадавшиеся ей, были накрепко заперты. Не факт, что за ними находилось что-то из ряда вон выходящее, но, черт возьми, как обидно, что Алекс увез с собой свой хитрый ключ!

Походив с час и без толку потыкавшись в закрытые комнаты, Анита уже собиралась вернуться назад, но увидела щербатую каменную лесенку, спускавшуюся куда-то вниз. Там, по всей видимости, располагался подвал.

Замок был удивительно тих сегодня, особенно здесь, в подземелье, куда она сходила, как некогда Орфей сходил в ад. С каждой ступенькой в тело все глубже просачивался холод, а сердце стискивала безотчетная жуть. Анита приостановилась на полпути, раздумывая, не повернуть ли вспять. Но не в ее правилах было отступать. Впереди, в отсветах неяркого огонька, дрожащего на конце тонкого свечного фитиля, маячила окованная железом дверь. Вдруг захотелось, чтобы она была заперта, как и все остальные. Тогда можно было бы с легким сердцем прекратить изыскания и ни в чем себя не упрекать.

Однако дверь подалась от первого же нажима. Анита ступила в неизвестное помещение, откуда на нее пахнуло не просто холодом, а могильной стужей. И немудрено: робкий лоскуток пламени озарил стоящие вдоль стен ряды базальтовых саркофагов, накрытых медными, давно позеленевшими от времени крышками.

Склеп! А если точнее – крипта, подземная усыпальница, какие устраивали в родовых европейских замках с незапамятных времен.

Если граф Ингерас – настоящий владелец поместья, то здесь должны покоиться его предки. Сколько же их было? Ряды саркофагов терялись в темноте, сосчитать их Анита не могла, да и не пыталась. Дрожа, она подошла к одному из каменных гробов. Любопытство боролось со страхом, но первое взяло верх. Она прилепила свечу к краю саркофага и, поднатужившись, сдвинула крышку, на которой скопился толстый слой вековой пыли с вкраплениями крысиного помета.

Из саркофага на нее глянуло лицо иссохшей мумии – череп, обтянутый желтой пергаментной кожурой. Аниту затрясло еще пуще, но она заставила себя рассмотреть покойника и нашла в нем несомненное сходство с графом Ингерасом. Даже клыки ненормальных для человека размеров так же хищно выпирали из ввалившегося рта.

Анита поспешила задвинуть крышку на место. Неужели род владельцев замка – в самом деле род вампиров? Но вот лежит себе этот мертвец, не проткнутый осиновым колом, не погребенный в земле, не простреленный серебряной пулей и не присыпанный маковыми зернами. Лежит спокойно уже много лет, никого не трогает…

Рассказы о вампирах – ахинея, к которой лучше не прислушиваться. Склеп как склеп, ничего интересного. Вон и дверь не запирается, ибо кому они нужны, эти усопшие? Хотя… вдруг она не заперта как раз для того, чтобы им удобнее было, восстав со своих базальтовых лож, выходить на поверхность?

В воспаленном мозгу Аниты мысли путались, перед глазами представали видения, одно жутче другого. Скорее отсюда… на свет, на воздух!

Она отлепила уже наполовину оплывшую свечку, развернулась на пятках и собиралась устремиться к выходу, но сполох пламени, раздувшегося от резкого движения, выхватил из тьмы саркофаг, который стоял чуть поодаль. Что-то заинтересовало в нем Аниту. Она подошла ближе. Медная крышка выглядела гораздо чище, чем у соседних гробов, – пыль и помет на ней были смазаны, словно ее не так давно снимали и, быть может, клали на пол.

Анита, поразмыслив, решила, что ее бедные нервы выдержат еще одно мрачное зрелище. Она знала, что крышка сделана из тонкой меди (в те времена цветные металлы стоили недешево, и их экономили), поэтому не стала выпускать свечку – просто взяла ее в левую руку, а правой приоткрыла саркофаг.

Она надеялась, что в худшем случае увидит еще одну древнюю мумию, а в лучшем – пустоту. Закроет крышку и потихоньку уйдет.

Но в саркофаге лежала не мумия, а вполне свежий труп, и, узрев его, Анита оцепенела. Перед ней был господин Халим-Искандер из Каира. Она впервые видела его так близко, но узнала сразу. Обратила внимание, что черты его лица чем-то напоминают ассирийских царей из учебников, которые она штудировала в университете.

В том, что он мертв, можно было не сомневаться. Хотя на совершенно нагом теле не имелось видимых ран, оно выглядело как выжатый лимон: дряблое, скукоженное, с выпирающими костями. Из него выдоили все жизненные соки, и полнокровный, атлетического сложения молодой человек, каким его запомнила Анита, превратился в сморщенный сухофрукт.

На трупе не было видно следов разложения, в ледяной атмосфере склепа он мог долго сохраняться нетленным. Анита разглядела на его руках поперечные надрезы, окаймленные кровавой коркой. Здесь нервы ее сдали, она не удосужилась даже задвинуть на место крышку и припустила к двери, однако остановилась, потому что до слуха долетели доносящиеся снаружи звуки, которые никак нельзя было истолковать двусмысленно. Кто-то спускался в подвал!

Рассчитывать на появление друзей не приходилось: Алекс уехал с Йонуцем, а Вероника ни за какие коврижки не полезла бы в подземную гробницу. Прочих обитателей замка Анита причисляла к врагам.

Выскочить отсюда незаметно она не могла – наружу вела только одна лестница, та, что была сейчас занята. Шаги неизвестного становились все громче, а через оставшуюся приоткрытой дверь в склеп проник пучок света. Шедший сюда человек нес шандал с четырьмя или пятью свечами, не меньше.

Обдумывая все это, Анита пятилась в глубь крипты. Отступление ее было настолько скорым, что уже через несколько секунд она уперлась спиной в торцевую стену. Дальше бежать некуда. Спрятаться за каким-нибудь саркофагом? Но они были невысоки, и при достаточном освещении заметить ее не составляло труда. Пронизанная отчаянием с головы до пят, она подскочила к саркофагу, стоявшему в самом дальнем и укромном углу. Сдвинула крышку, заглянула внутрь. Ей показалось, что там пусто – возможно, он стоял здесь в запас, был рассчитан на графа Ингераса или его потомков. Анита увидела, как дверь отворяется шире, в подземелье просовываются свечи с пляшущими на них огненными светлячками… В следующий миг должна была показаться рука, держащая шандал, но Анита не стала больше медлить – прыгнула в саркофаг и, бросив свечу, которая тотчас погасла, обеими руками надвинула медную крышку, отрезав себя от внешнего мира.

Лежа в каменной домовине, она чувствовала себя погребенной заживо.

– No tengo miedo, no tengo miedo[1], – одними губами повторяла как заклинание, но облегчения это не приносило.

Крышка мешала видеть и слышать, что происходит за пределами саркофага. В склепе ли еще тот человек или уже вышел? Зачем вообще приходил? Анита была почти уверена, что это граф Ингерас. Ну кому еще вздумалось бы наведываться в фамильный некрополь?

Анита лежала на спине, было так холодно, что лопатки примерзали ко дну саркофага. Она чуть приподнялась, опершись ладонью на что-то бугристое, валявшееся рядом. Господи, что это?.. В потемках пошарила вокруг себя и обнаружила, что саркофаг вовсе не пуст. Она лежала на россыпи человеческих костей! Это было, вероятно, одно из самых старых здешних погребений, и от покойника осталось не так много.

Ах, если б ее нервы были в порядке! Она бы сумела себя сдержать, она никогда не боялась мертвецов и привидений. Но теперь… Теперь она испустила животный вопль, который оглушил ее саму, замкнутую в тесном пространстве, и наверняка разнесся по всему склепу.

Да! Когда запредельный испуг обострил все органы чувств, она ясно услыхала, как кто-то подошел к ее саркофагу. Сейчас крышка сдвинется, и тогда… Анита во всех красках представила себе сцену: граф Ингерас, бледный как смерть, склоняется над ней и с диким хохотом вгрызается своими волчьими клыками в ее нежное горло…

Она не взяла с собой оружия – непростительная оплошность! Под рукой были только рассохшиеся кости, огарок свечи и… Ее пальцы нащупали что-то ребристое. Похоже на рукоять меча. Анита со всей силой сдавила ее, приготовилась защищаться. Вскинула руку с клинком кверху, острие ударилось о крышку и разломилось пополам. Само собой, за века меч пришел в негодность, ржавчина должна была источить даже самую крепкую сталь.

Крышка сдвинулась, в глаза хлынул яркий свет. Он заставил Аниту зажмуриться, она не сумела рассмотреть того, в чьей руке помещался шандал, но в любом случае у этого человека или нечеловека не могло быть добрых намерений. Анита с криком ткнула перед собой обломком меча. Попала во что-то, услышала полустон-полувскрик. Шандал упал в capкофаг, пламя обожгло Аните левое предплечье. Боль подстегнула ее, она, как чертик из табакерки, выскочила из каменного гроба. Свечи разом погасли, снова стало темно. Анита наугад ринулась в ту сторону, где, как она помнила, находилась дверь.

За ее спиной что-то грузно шлепнулось на пол – может быть, упал поверженный враг. Ее это уже не интересовало, она в два прыжка добралась до двери, взлетела вверх по лестнице, промчалась по запутанным коридорам и влетела в свою комнату. Только здесь, под охи-ахи переполошившейся Вероники, немного отдышалась, а вскоре явился Максимов.

– Значит, ты думаешь, что это был граф? – спросил он, взволнованный до крайности невероятным повествованием.

– На кого еще думать, Алекс? Мы с тобой видели, как этот человек пил кровь… Без сомнения, он убил египтянина, опорожнил его и засунул в саркофаг. Был убежден, что никто не станет шнырять по подвалу и поднимать крышки гробов.

– Что ж, – проговорил Максимов раздумчиво, – все сообразуется с рассказом трактирщика. Он болтал мне, что двое крестьян нашли обескровленный труп на болотах. Это злодеяние тоже приписывают графу Ингерасу.

– Упырь! Как есть упырь! – вскричала Вероника. – Жалость-то какая… нет чертополоха! Но говорят, можно над дверьми серебряный колоколец подвесить. И нательные крестики в ряд у порога выложить. Тогда уж никакой супостат не переступит…

– Помолчи! – рыкнул на нее Максимов и вновь обратился к жене: – А зачем графу понадобилось прятать тело в семейной усыпальнице? Не безопаснее ли было выбросить его в болото, как предыдущий?

– Как видишь, это тоже не гарантия, что на труп никто не наткнется. Но тут, я полагаю, объяснение простое: болото замерзло, труп невозможно утопить, вот он и оставил его до поры в замке.

Максимов сунул руку в карман, нащупал рукоятку «Патерсона».

– Я немедля иду к графу и потребую у него объяснений!

Но все получилось гораздо проще. Едва он произнес эти слова, как дверь комнаты открылась, и появился граф Ингерас. Он был в своем традиционном образе: в перчатках и с шарфом, прикрывающим нижнюю часть лица.

– А, граф! – через силу улыбнулась Анита, хотя у нее внутри все содрогнулось. – Чем обязаны?

Граф подошел к ней, он выглядел взволнованным. На Максимова, оставшегося у него за спиной, он даже не взглянул.

– С вами все хорошо, сударыня? Вы дрожите…

Анита не ответила. Она видела, как Максимов вынул из кармана револьвер и приставил его к затылку Ингераса. Граф моментально оценил обстановку, перестал двигаться, ждал, что будет.

Анита сдернула с него шарф. Обнажились красные десны и торчащие изо рта клыки.

– А теперь, ваше сиятельство, поговорим начистоту.

Глава четвертая. Звездный дождь

Что рассказал граф Ингерас. – Изгои. – Обитель несчастных. – Новая вылазка в подземную усыпальницу. – Пятна крови на каменном полу. – След ведет в башню. – Приют аскета. – Под вой метели. – На следующее утро. – Разговор на хинди. – Самый преданный слуга. – Веронике велено наблюдать. – Путь через сугробы. – Переполох в замке. – Облако порохового дыма. – Оплошность опытной служанки. – Спасение Вэнь Юна. – Сквозь разбитое окно. – Две линии на снегу.

Граф Ингерас обладал сильной волей. Он не стал дергаться, не предпринял попыток к сопротивлению и бегству. Его обезображенное вампирским оскалом лицо осталось недвижимым, если не считать легкого шевеления губ, когда он произнес:

– Итак, вам все известно… Стало быть, маскарад уже ни к чему.

И с чувством видимого облегчения он стянул с рук перчатки. Вероника забилась в угол, Анита и Максимов глядели на графа более с интересом, нежели с испугом.

– Знали бы вы, как это утомительно – все время ходить в перчатках и с тряпкой на лице! – выдохнул граф и без сожаления бросил вышеперечисленные предметы одежды в горящий камин.

– Для чего же вы это делали? – полюбопытствовала Анита.

– Только ради вас. Не хотел шокировать… Людей непосвященных мол внешность пугает.

– К вашей внешности мы еще вернемся, – пообещал Максимов, не отводя от головы графа револьверного дула. – Для начала объясните: зачем вы убили египтянина?

Дуло граф игнорировал, а вот на Максимова, обернувшись, посмотрел с недоумением:

– Какого египтянина?

– Того… из Каира. Который приезжал к вам якобы для покупки замка.

– Я уже говорил вам, что передумал продавать замок… вернее, мы с тем господином не сошлись в цене, и он уехал.

– Той же ночью?

– Совершенно верно. Йонуц отвез его в деревню.

– Неправда! – воскликнула Анита. – В то утро из замка никто не выезжал!

– Я не провожал его. Мы простились у меня в кабинете, и я велел Йонуцу препроводить нашего гостя туда, откуда тот мог бы добраться до Бухареста или Констанцы.

– А я думаю, все было не так, – сказал Максимов и качнул револьвером. – Вы убили этого несчастного и выкачали из него всю кровь. Он лежит в вашем фамильном склепе, в одном из саркофагов.

– Что?! – Лицо Ингераса исказилось, став еще более отталкивающим.

– Анна только что была там и видела его. А потом в склеп вошли вы…

– Я туда не входил! Я провел целый час на башне.

– На башне? Что вы там делали?

– Смотрел в небо. Сегодня можно наблюдать очень красивое астрономическое явление – звездный дождь, или, по-научному, метеорный поток. Я дождался, когда стемнеет, и поднялся на башню…

– Но сегодня метель!

– Могу только порадоваться, потому что это и есть доказательство того, что я не лгу. Взгляните!

Плащ графа был усеян снежинками. Недавно они были крупными, слипшимися в широкие хлопья, но за те несколько минут, что длился разговор, успели подтаять. На месте некоторых образовались капельки воды. Тем не менее доказательство было убедительным. Анита быстро прикинула: чтобы плащ запорошило так основательно, граф должен был провести под открытым небом не менее четверти часа.

– Он не лжет, Алекс, – проговорила она. – Убери револьвер.

– И не подумаю! Может, это и не он входил сейчас в склеп, но убийство египтянина – его рук дело!

– Почему вы так решили? – Граф прошел к горящему камину и протянул к огню свои обезображенные ладони.

Вероника теснее вжалась в угол. Она ожидала, бедняжка, что из ужасных пальцев графа вылетят искры и мирный огонь превратится в адское пламя, которое поглотит все живое в комнате. Но Ингерас всего лишь грел озябшие на морозе руки. Последние снежинки на его плечах растаяли под воздействием тепла. По плащу извилистыми ручейками струилась влага.

– Вы – вампир, – объявил Максимов. – Еще неделю назад я сам бы не поверил, что такое скажу, но… Факт есть факт. Вы боитесь солнца, у вас клыки, и, самое главное, мы видели, как вы пьете человеческую кровь!

– Понятно… – Граф вздохнул, снял плащ и повесил его на крючок у камина, а сам сел в кресло, закинув ногу на ногу. – Вижу, придется прочесть небольшую лекцию на медицинскую тему… Да уберите вы, в самом деле, эту погремушку! Вы же видите, я безоружен и не собираюсь ни на кого нападать.

Максимов помедлил, затем положил револьвер на столик, оставшись, однако, стоять так, чтобы оружие было в пределах досягаемости.

– Мы ждем ваших объяснений, граф, – сказала Анита.

– У меня редкая болезнь, – ответил Ингерас. – Она еще толком не описана ни в одном медицинском справочнике, но я сам вынужден был заняться ее изучением и установил, что причина – нехватка в организме некоторых важных элементов. В частности, железа. Мой специфический облик – как раз и есть проявление этой болезни. В народе ее называют вампирской. Думаю, всевозможные мифы о людях-кровососах были порождены фантазией тех, кто сталкивался с такими больными, как я.

– Но это не миф! Вы на самом деле пьете кровь!

– Совсем немного. Свежая кровь насыщает организм необходимыми веществами, и это облегчает мое состояние.

– То есть все те несчастные, которых вы держите в замке, играют для вас роль дойных коров? Только выдаиваете вы из них совсем не молоко…

– Они – несчастные, это вы верно заметили. Нас сплотила общая беда. Все эти люди тоже страдают редкими заболеваниями, уникальными в своем роде. У господина О’Рейли, который приехал ко мне из Дублина, кожа лилового оттенка.

– Синий старик!

– Его так и прозвали в родном городе. Нова-Лингу – уроженка Микронезии. Ее вывезли оттуда жестокие европейцы, чтобы показывать за деньги вместе с дикими животными в передвижном зверинце. Вы видели, сколько волос у нее на теле? Так называемая «болезнь оборотня». Для женщины, будь она даже дикаркой с далеких островов, это страшное неудобство. Нова-Лингу сбежала от своих хозяев, нашла меня, теперь служит в замке поварихой. Между прочим, потрясающе готовит… Да вы и сами могли в этом убедиться.

Тут и Вероника осмелилась вставить слово, вспомнив свое приключение у колодца в первый день пребывания в замке:

– А та… ну, которая от воды кричала? Она кто?

– Она из Калькутты, ее зовут Тришна. Ирония судьбы! «Тришна» в переводе с хинди означает «жажда». Кожа этой девушки сверхчувствительна к воде. Даже одна капля может вызвать покраснение, волдыри – все, как при ожоге. Этим недугом страдают всего человек пятьдесят в мире…

– А китаец? – спросил заинтересованный Максимов. – Он псих?

– Вэнь Юн? Он нормален… почти… Его заболевание я называю синдромом чужой руки. Это сложное неврологическое расстройство, механизм которого пока не изучен. Время от времени одна или обе руки такого больного выходят из-под контроля, начинают, так сказать, жить собственной жизнью. Но в остальном Вэнь Юн – обычный человек. Как мы с вами.

– Ну, вас-то обычным не назовешь.

– Да, пожалуй, – легко согласился граф. – Теперь вы понимаете, почему все эти люди живут у меня в замке?

– По правде говоря, не очень.

– Их заболевания не просто редкие, они превратили этих людей в изгоев. Представьте, каким насмешкам подвергнется человек с синей кожей, если рискнет выйти на улицу? А женщина, сплошь покрытая волосами? Их затравили, они вынуждены были искать убежище. А я… я понимаю и разделяю их страдания, поскольку на своем опыте знаю, что такое быть изгоем из-за болезни. Вот я и дал этим страдальцам крышу над головой. Здесь над ними никто не смеется, они чувствуют себя комфортно, живут в относительном спокойствии…

– И вы их лечите?

– Увы, их болезни вылечить невозможно. По крайней мере, на нынешнем уровне развития медицины. Но я провожу опыты, пытаюсь хоть как-то помочь им в меру моих скромных возможностей.

– Звучит превосходно, но вы не ответили на вопрос насчет крови, – напомнила Анита. – За ваше гостеприимство им, похоже, приходится платить дорогой ценой.

– Пустяки! – всплеснул граф сморщенными пальцами. – Я никого не принуждаю сдавать кровь, это их личная инициатива. Они знают о моей проблеме и тоже стараются мне помочь. Потеря одной пинты крови за раз безвредна для человека. Если хотите, им это только на пользу. Еще древние медики учили периодически избавляться от лишней крови, чтобы очищать организм.

– У вас на все готов ответ, – сказал Максимов с плохо скрытым сарказмом. – Но как быть с трупом египтянина, который лежит там, внизу, в саркофаге?

– Проклятье! – Граф вскочил с кресла как подброшенный. – Я хочу взглянуть на него!

– Идемте вместе! – Анита потянула Максимова к двери. – Может быть, и тот человек, который пришел туда после меня, все еще лежит там. Мне кажется, ему от меня хорошо досталось…

Теперь, когда Анита убедилась, что таинственный посетитель гробницы не мог быть графом Ингерасом, следовало как можно скорее вернуться туда. Только, разумеется, не в одиночку.

Максимов сграбастал со стола револьвер.

– У вас есть оружие, граф?

– Есть, – лаконично отозвался тот. – Скорее!

Они втроем устремились к двери.

– А я? – пискнула Вероника.

Не хотелось ей идти в мрачную усыпальницу, полную покойников, но еще менее хотелось оставаться одной в комнате. Страшно было – хоть под одеяло с головой залезай.

Никто не обратил на служанку внимания, господа стремительно покинули комнату. Вероника пустилась следом за ними. Когда выяснилось, что по замку разгуливает убийца, самое лучшее – держаться поближе к своим.

– Кто же тогда прикончил этого Халима… или как там его звали? – вопрошала Анита, едва поспевая за графом по крутым темным лестницам. – Кто выпустил из него всю кровь?

– Уж точно не я, – бросил граф через плечо. – Мне столько крови не надо. Я пью свежую, а хранить ее чрезвычайно затруднительно.

Максимов на бегу сорвал со стены подсвечник с толстой свечой. В склепе, не имевшем никаких окон и светильников, это было весьма кстати.

Вбежали в подземелье. Максимов поднял руку с подсвечником повыше. Мерцающий свет упал на стоявшие вдоль стен саркофаги. На одном из них не было крышки, она валялась на полу. Анита подошла к ней, осмотрела каменный пол возле саркофага. Промолвила, досадуя:

– Здесь никого нет! Он ушел…

– Давайте все же осмотримся, – предложил Максимов. – Он мог где-нибудь укрыться… как это сделала ты.

– Едва ли, – заметил граф. – У него было достаточно времени, чтобы выбраться отсюда. Ему никто не мешал.

Они обошли весь склеп. Возле саркофага, в котором лежало обескровленное тело египтянина, задержались.

Граф осмотрел покойного Халима-Искандера со всей тщательностью. Озадаченно выпятил вперед нижнюю челюсть, отчего клыкастый рот приобрел еще большее сходство с пастью хищного зверя.

– Вы правы. Выжали, как губку.

Максимов, заставив себя преодолеть омерзение, приблизился к графу вплотную и осветил его белое лицо.

– И вы станете утверждать, что не причастны к этому?

– Конечно не причастен.

– Кто же тогда это сотворил?

– Скоро узнаем! – гулко донесся голос Аниты, которая, стоя на коленях, все еще рассматривала пол возле саркофага, послужившего ей укрытием, пускай и ненадежным.

– Что ты там нашла? – Максимов подошел к ней.

– Посвети-ка… Вот! Я все-таки ранила его. Видишь эти пятнышки? Посмотрим, куда они нас приведут.

Пол был орошен бурыми крапинами, Максимов убедился в этом, приблизив подсвечник к плитам. Граф все еще стоял над останками незадачливого египетского гостя, а Анита уже ринулась к выходу. Следом рысью заспешила Вероника, решившая в данных обстоятельствах ни за что не отставать от госпожи. Максимов по-извозчичьи окликнул замешкавшегося хозяина замка:

– Эй, граф! Вы с нами?

– Да… разумеется, – пробормотал тот и задвинул крышку саркофага.

Идти по следу в потемках оказалось нелегко. Максимов, согнувшись в три погибели, водил свечою над полом. Путеводные пятнышки терялись на растрескавшихся от давности плитах и ступенях.

– Черт бы вас побрал, граф! – ворчал Алекс. – Отчего вы не устроите в вашей хибаре нормальное освещение? Есть же газовые лампы… Про друммондов свет слыхали? Или уж хотя бы окна прорубили пошире да ставни убрали…

– Я не переношу яркого света, – ответил Ингерас, не поддаваясь на раздраженный тон своего постояльца. – При моей болезни он так же противопоказан, как вода для бедной Тришны.

– И чесноку не ест! – шепнула Вероника, все еще объятая своими суеверными думами.

Понял ли граф по-русски, осталось неизвестным, но ответ у него нашелся:

– Я многим обделен, господа. Кожа моя весьма ранима, десны, как изволите видеть, истончены… Я не могу выходить на улицу, когда светит солнце, не могу есть острого и кислого, внешность моя отпугивает людей, и я не имею возможности показаться в обществе. Сами судите, можно ли назвать такое существование полноценной жизнью.

Сегодня граф против обыкновения был многословен и громок – как монах, только что избавившийся от обета молчания и спешивший выговориться. Максимов хотел сказать в ответ что-нибудь чесночно-едкое, но сдержался. С того момента, когда открылась правда и оказалось, что Ингерас – никакой не посланец ада, его демонический ореол стал понемногу развеиваться. Максимова обуревала досада: ведь чуть было не поверил в инфернальность этого убогого калеки! Вследствие досады и рвались сейчас с языка обидные для графа слова. Произносить их, однако, не следовало. Не по-джентльменски это – ерничать над болезным…

Максимов вырвался вперед и опередил всех шага на три. Анита с Вероникой и графом Ингерасом очутились позади него в темноте, казавшейся особенно густой из-за того, что перед ними маячил источник света. Второпях граф споткнулся о выбоину в полу, едва не упал и звучно выругался.

Кровавые крапины меж тем редели – то ли рана была не слишком глубокой, то ли человек пытался на ходу зажать ее. Анита уже начала тревожиться: не оборвется ли цепочка в самый неподходящий миг? Но вот перед Максимовым, который шел впереди с подсвечником, как Прометей с факелом, возникла дверь. Она вела в комнату, расположенную в башне замка, под кабинетом графа.

– Чьи это апартаменты? – спросил Максимов негромко.

– Йонуца, – отозвался граф еще тише. – Я поселил его так, чтобы он всегда был недалеко от меня.

– Не желал бы я такого соседства… Нелли, подержи! – Максимов передал супруге подсвечник и вооружился револьвером.

Не консультируясь более с графом, он с силой ударил в дверь плечом. Она была не заперта и распахнулась сразу, ударившись ручкой о стену. Максимов шагнул в комнату, Анита прошмыгнула за ним и подняла подсвечник на вытянутой руке. Отблески огня запрыгали в углах тесной, аскетически обставленной каморки. Из мебели здесь были только деревянная лежанка, застеленная суконным одеялом, стол на одной ножке и пара табуретов. Да еще шифоньер у окна, выходившего на северную сторону замка. Как видно, Йонуц не привык к роскоши, довольствовался малым.

– Никого!.. – выдохнула Анита разочарованно, а Вероника за ее спиной прошуршала:

– Глядите! Кровь…

Бурых крапин в комнате было куда больше, чем снаружи, а в одном месте, возле стола, образовалась целая лужица. Здесь же валялись перепачканные ржаво-красным льняные лоскуты. На столе стояла склянка с чем-то коричневым. Анита поставила подсвечник на столешницу, вынула из склянки пробку, осторожно понюхала содержимое.

– Пахнет йодом.

Граф взял у нее склянку, смочил жидкостью один из лоскутов.

– Это и есть йод. Вернее сказать, его раствор. Препарат, разработанный Люголем. Его используют для дезинфекции ран.

– Крепко же ты приложила этого горбуна! – восхитился Максимов, с любовью глядя на Аниту.

– Думаешь, это он был в склепе?

– А кто же? Я видел… то есть слышал… как он вернулся днем из поездки. И зачем-то сразу полез в склеп. У этого уродца не все дома… он в деревенской харчевне набросился на Веронику!

При упоминании об этом Вероника насупилась.

– А и правда, ваше сиятельство, – повернулась Анита к молчавшему Ингерасу, – вы рассказали нам обо всех, а о нем – ни слова. Кто такой этот Ионуц?

– Валашский крестьянин, – произнес граф медленно, словно вспоминал нечто далекое. – Поселился у меня из тех же соображений, что и остальные. Дефектов у него предостаточно: горб, врожденная немота, а еще… – заминка, быстрый взгляд на Веронику, – повышенное сексуальное влечение. У него – одна из редчайших разновидностей хореи. Все дело в наследственных изменениях головного мозга…

– Я же говорю: с головой у него не все в порядке! – Максимов подошел к окну, раскрыл его, выглянул наружу. – Нет, ушел он не этим путем…

– Ему не было необходимости прыгать в окно, – заметила Анита. – Он перевязал рану и вышел через дверь.

– Где же он теперь?

– Не знаю. Возможно, уже покинул замок.

– Тогда его надо догнать! – Максимов схватил со стола подсвечник, свеча в котором уже догорала. – Скорее на улицу!

– Вы правы, – согласился граф. – Я не верю, что Йонуц причастен к каким-то преступлениям, но найти его надо как можно быстрее. Он ранен, ему, вероятно, требуется помощь…

Гуськом направились к выходу. Покуда спускались с башни и шли через нижний зал, граф комментировал:

– Йонуц – мой самый преданный слуга, я не раз убеждался в его надежности. Однажды он спас мне жизнь. Мы ехали через лес к замку, и на упряжку напала стая волков. Их здесь много, я уже говорил. Они загрызли лошадей, но Йонуц… у него неимоверная силища… он выворотил с корнем небольшое дерево и разогнал всю стаю!

– Былинный богатырь! – усмехнулся Максимов. – Илья Муромец!

– Он служит у меня уже три года. Некоторые люди в замке в знак признательности берут на себя некоторые обязанности. Нова-Лингу стряпает, Вэнь Юн – отличный сторож… Но Йонуц – самый незаменимый. Он у меня и за кучера, и за телохранителя, и за лаборанта, когда нужно провести какой-нибудь эксперимент.

– Тогда неудивительно, почему вы с ним так носитесь. Прощаете ему все на свете… Может, и убийство простите?

– Он никого не убивал! – выкрикнул граф, все-таки выведенный из себя неверием Максимова. – Зачем ему понадобилось обескровливать труп? У него нет моей болезни.

– Да, это ставит в тупик, – призналась Анита. – В среднем в человеке чуть больше галлона крови. Это же сколько потребуется времени, чтобы всю ее слить через маленькие надрезы?

– Не менее часа, – ответил граф.

– У вашего Квазимодо была бездна времени! – упорствовал Максимов. – Целая ночь. Он будто бы увез египтянина в деревню, а на самом деле никуда не ездил. Тюкнул его чем-нибудь по голове, оглушил, а после перетащил к себе в каморку или в тот же подвал и там выцедил из него всю кровь. Раз он подрабатывал у вас ассистентом при медицинских опытах, стало быть, имел доступ к нужным инструментам.

– Но зачем ему это понадобилось? И что он сделал с галлоном крови?!

Максимов не мог ответить на эти вопросы. Язык чесался сказать графу об услышанном от трактирщика рассказе про мавра, найденного деревенскими мужиками в таком же обескровленном виде. Получалось, что египтянин стал не первой жертвой Йонуца. Но графу не следовало знать, что Максимов тайным способом выбирался за пределы замка.

Выбежали на улицу. Порыв ветра мигом задул свечу, и мрак, всесильный, всеобъемлющий, опрокинулся на людей, ослепил и как будто парализовал их. Они остановились. Сразу расхотелось куда-то бежать и кого-то искать. Да и как найдешь в такой темени? А тут еще и стужа заползла под легкие одежды, ледяным языком прошлась по коже.

– Горе тому, кто пустится в путь в такую пору, – глухо промолвил граф Ингерас. – В нынешнем году зима аномальная, я не слышал, чтобы в этих краях выпадало столько снега.

Помолчали. Выла метель, да стучали зубы Вероники – других звуков не было.

– Алекс, посмотри, на месте ли лошади! – сообразила Анита.

Максимов кинулся к конюшне. Снег залеплял глаза, у дверей уже намело приличные сугробы, но он сумел отворить скрипучие створки. Кое-как разглядел в потемках жующих сено меланхоличных животных.

– На месте!

– Неужели он ушел пешком? В такой круговерти да без света следов не разглядеть…

– Он, может быть, прячется в замке…

– Господа, – вмешался граф, – вернемся в тепло. Недоставало нам еще подхватить простуду. Особенно madame с ее неокрепшим здоровьем…

Максимов обнял Аниту и увел в замок. Промерзшая до костей Вероника, презрев все страхи, умчалась наверх, чтобы подбросить дров в камин и поскорее отогреться. Остальные задержались в нижнем зале.

– Сегодня мы уже ничего не в состоянии предпринять, – сказал граф, вновь становясь самим собой – властным и убедительным хозяином замка. – Дождемся утра. Станет светлее, метель прекратится, тогда и возобновим наши поиски.

Возразить ему было нечего. Анита сухо пожелала его сиятельству спокойной ночи, Максимов промолчал. Они разошлись по своим комнатам, и в замке наступило безмолвие, нарушаемое лишь завываниями вьюги, доносившимися снаружи.

Максимов не страдал излишней нервозностью и после насыщенного дня уснул моментально. Издерганную Веронику тоже сморило, Анита же проворочалась без сна до самого утра. Едва в окне забрезжила заря, она встала, никого не будя, тихонько оделась и вышла из комнаты. Ей не терпелось повидаться с графом, расспросить поподробнее о Йонуце и других обитателях замка. Теперь, когда главная его тайна была раскрыта, ему не имело резона запираться.

Хотя на улице рассвело, снаружи в коридоры и залы замка не проникал ни единый луч света, а светильники, выставленные с вечера, давно прогорели. Поэтому Анита запаслась свечой и, выйдя из комнаты, зажгла ее. Прислушиваясь к тишине, дошла до лестницы, ведущей в башню графа, стала подниматься по ней и вдруг остановилась.

Сверху звучали голоса. Анита затаилась и на всякий случай погасила свечу. Стало очень темно, но в сгустившейся мгле, как она замечала уже не раз, звуки стали еще отчетливее. Один из голосов принадлежал графу, а другой – какой-то женщине. Анита, как могла, напрягала слух, но это было бесполезно – доносившиеся до нее слова оказались совершенно неразборчивыми. Собеседники разговаривали на неизвестном ей языке. Было в нем что-то мяукающее. Женщина говорила с надрывом, взахлеб, о чем-то умоляла, и ее речь то и дело прерывалась короткими всхлипываниями. Граф отвечал строго, но, судя по тону, не ругал, а скорее увещевал.

Разговор затягивался, Анита, не рассчитывавшая долго стоять на стылой лестнице, почувствовала, что замерзает. Она уже собиралась вернуться к себе, чтобы подождать, пока граф останется один, но уж больно хотелось узнать, с кем это он там секретничает.

Ситуация разрешилась сама собой. От сквозняка, гулявшего в башне, Анита закашлялась, чем выдала свое присутствие. Наверху тотчас прервали многословный диалог, граф отрывисто произнес что-то, по интонации похожее на приказ, затем со стороны его собеседницы последовал еще один короткий всхлип, в котором угадывалась скорбь и вместе с тем покорность. По ступенькам застучали мелкие шажки. Анита метнулась было назад, чтобы укрыться под лестницей, но устыдилась своего порыва. С какой стати прятаться? Ее совесть чиста. Если и подслушала беседу, то вышло это случайно, к тому же все равно ничего не поняла из сказанного. Ну и самое главное – из-под лестницы сложно будет разглядеть, кто же это уходит от графа.

Анита осталась на месте, лишь отступила к стене, чтобы пропустить спускающуюся женщину. А та уже показалась на ступенях. Она шла быстро, в руке держала некое подобие светца со вставленной в него лучиной. Свет это приспособление давало ничтожный, но его хватило, чтобы разглядеть бледное лицо и голову, закутанную платком. Тришна! Индианка из Калькутты, для которой вода так же опасна, как царская водка. Среди всех обитателей замка она была самой нелюдимой. Анита видела ее мельком и ни разу, до сегодняшнего дня, не слышала ее голоса.

Она же из Индии, значит, говорила с графом на хинди или каком-то другом индостанском наречии. В восточных языках Анита была не сильна. А граф Ингерас, видать, тот еще полиглот.

Тришна не шла, а буквально сыпалась по ступенькам, дробно перебирая тонкими, как хворостинки, ножками. Она была совсем молоденькая, но в эту минуту на ее лбу и щеках лежали такие глубокие морщины, что можно было смело накинуть ей пару десятков лет. В свободной руке она держала батистовый платочек и тщательно вытирала им глаза, на которых выступала влага. Эмоции эмоциями, а быть обожженной собственными слезами – удовольствие невеликое.

– Доброе утро, – учтиво поздоровалась Анита.

Заметив ее, азиатка вся вскинулась, точно увидела привидение. Но почти сразу взяла себя в руки, придала лицу надменное выражение и гордо прошествовала мимо, не ответив на приветствие даже кивком. Анита проводила ее взглядом. Тоже мне индийская принцесса!

Сверху послышался хлопок – это граф Ингерас закрыл дверь кабинета. Анита позабыла про чванливую индианку и продолжила путь. Она боялась, что граф запрется у себя и откажется от разговора. Однако после вчерашних откровений его сиятельство словно подменили. Когда Анита постучалась и назвала свое имя, он без промедления отворил дверь и впустил посетительницу в кабинет. На нем не было ни перчаток, ни шарфа, всем своим видом и поведением он показывал, что таиться ему больше незачем.

У Аниты вертелся на языке вопрос: о чем это его заклинала водобоязненная дамочка? Но спрашивать напрямик было бы нарушением приличий. Поэтому она спросила о другом, не менее значительном:

– Йонуц не нашелся?

– Нет, – мотнул головой граф. – Я попросил Вэнь Юна осмотреть весь замок. От него бы ничто не укрылось. Ничто и никто.

– Получается, ваш самый преданный слуга все же сбежал? Если бы он ни в чем дурном не был замешан, стал бы, по-вашему, рисковать жизнью, покидая замок в такую непогоду?

Граф обнажил клыки. Анита машинально вздрогнула, но сообразила: гримаса выражает не угрозу, а страдание.

– Я не поверю в его виновность, пока у меня не будет достаточных доказательств! – отчеканил он с решимостью.

– Чтобы получить доказательства, надо сначала отыскать самого Йонуца, – сказала Анита.

С этим граф согласился. И выразил желание немедля отправиться на поиски. Анита прибавила, что, по ее скромному мнению, следовало бы также послать гонца в ближайший населенный пункт, чтобы оповестить власти об убийстве иностранца и исчезновении подозреваемого. На это граф ухмыльнулся, выпятив изъязвленные десны.

– Метель еще не улеглась, никто не сможет по таким заносам отъехать от замка дальше чем на четверть мили.

В экспедицию отправились втроем: Ингерас, Максимов и Анита. Вероника заперлась в комнате и вооружилась кочергой. Она бы пошла со всеми, но Анита отговорила ее – велела сидеть в замке, ко всему прислушиваться и по возможности присматриваться. Не было уверенности, что Йонуц не прячется где-нибудь в потайном закутке, готовый выйти, как только его преследователи покинут здание.

– А ежели он выйдет и меня… того? – Вероника с опаской прикрыла ладонями свои выдающиеся груди.

Максимов вручил ей пороховую гранату, которую возил в чемодане с прошлого года, когда ему довелось немного поучаствовать в столкновениях на землях Австро-Венгрии. Предварительно он вынул всю металлическую начинку из опасения, что Вероника с перепугу взорвет и себя, и замок. Таким образом, граната перестала быть оружием и превратилась в шумовое средство. Но служанке об этом он не сказал. Дал подробные инструкции, как воспламенять запал, как бросать. Предупредил:

– Это на крайний случай. Зато уж наверняка.

С тем и ушли. Аниту удивило, что граф не взял с собою никого из своих пациентов. Некоторые из них, например китаец Вэнь Юн, вполне могли бы укрепить отряд.

– Не хочу сеять панику, – пояснил граф. – У многих расшатана психика. Представьте себе их состояние, если они узнают про убийство. Постараемся разобраться самостоятельно.

Снег все еще кружил над лесом, перегруженные еловые лапы гнулись к земле. Дорога казалась непроходимой.

– Знать бы хоть приблизительно, куда он направился, – молвил Максимов, сразу почуяв всю безнадежность намеченного предприятия.

Но если и были возле замка следы, оставленные Йонуцем накануне, то их давно уже занесло. Анита предположила, что горбун при всей его опытности едва ли отважился идти напрямик через лес – с его небольшим росточком он бы просто-напросто утонул в глубоченных сугробах.

Пошли по дороге. Ходьбой это можно было назвать лишь с натяжкой. Еле-еле брели, увязая по пояс, а то и по грудь. Граф запасся слегами – длинными жердями, с помощью которых нащупывали место, куда удобнее поставить ногу. Но и слеги не спасали. Через час совсем выбились из сил, хотя отошли от замка совсем недалеко – величественная махина нависала за спинами и смеялась над жалкой попыткой хилых людишек пробиться через дьявольский лес.

Граф проявлял беспокойство, то и дело задирал голову вверх: не выглянет ли из-за облаков зловредное для него небесное светило.

– Нет! – проговорила Анита, ощущая во всем теле неимоверную усталость. – Так мы никого не найдем…

Слабость после болезни еще давала о себе знать. Граф, лично лечивший Аниту и знавший, каким чудом она выкарабкалась из смертельной пучины, понимал это как никто другой.

– Идемте назад, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Madame нуждается в отдыхе.

– Иди, Нелли, – сказал Максимов, который не любил, когда ему приказывали люди, не имевшие на это полномочий. – А мы, пожалуй, продвинемся еще немного вперед. Хотя бы до вон того бугорка…

Никуда они не продвинулись. Позади, в громаде замка, казавшейся черной, как смоль, на фоне белой пороши, что-то оглушительно грохнуло. В одном из окон вылетели стекла, и оттуда выплыло облачко дыма.

– Вероника! – вскричала Анита, и усталость сразу исчезла. – Бежим!

Возвращаться было проще – двигались по протоптанной колее. Максимов отшвырнул мешавшую слегу и выхватил из кармана «Патерсон». Когда достигли замковых ворот, услыхали рвавшийся изнутри визг, который мог принадлежать только одной женщине на всем свете.

– Вероника… – повторила Анита, задыхаясь.

Не помня себя, она взлетела по лестнице, опередив и Алекса, и графа. С ходу окунулась в клубы порохового дыма. В коридоре и так было темно, вдобавок этот сизый туман. По счастью, дверь в комнату была раскрыта настежь.

Вбежав, Анита увидела Веронику. Дура-девка высадила окно и стояла возле него, свесившись до половины наружу и вопя благим матом во все горло.

Анита подскочила к ней, ухватила за шиворот, дернула на себя. Вероника захлебнулась криком. Увидев перед собой госпожу, повисла у нее на шее.

– Анна Сергевна… матушка… выручайте!

– Да что стряслось?

– Он… горбатый этот… чтоб его черти взяли!

– Где? – выкрикнул появившийся в дверном проеме Максимов с револьвером в руке.

– Там… на верхнем этаже… Убила я его!

Анита и Максимов, толкаясь, кинулись назад в коридор, там, в потемках и в дыму, столкнулись с графом. Алекс, налетев переносицей на костлявый подбородок Ингераса, непечатно выбранился.

– Вероника, свечу! – приказала Анита.

– Счас… счас… – Вероника побежала к свечам, но их загасил врывающийся через разбитое окно ветер.

Тогда она выхватила из камина головню, высунулась с нею в коридор, продолжая тараторить:

– Сидела я, в окошко глядела… Вдруг слышу: крадется кто-то по лестнице. И боязно мне, и страсть как выглянуть охота! Вы ж наказали за всем смотреть… Дверь приоткрыла, а там – он! Горбатый… сверху по лестнице спускается… Увидал меня – и назад! А я ему вдогон бомбу – как Лексей Петрович учил…

На протяжении этого экспрессивного монолога граф Ингерас что-то шептал по-валашски. Анита отняла у Вероники головню, осветила лестницу.

– Там никого нет!

– Поднимемся выше!

Максимов первым взбежал на следующий этаж и споткнулся обо что-то извивающееся и ревущее. Подоспела Анита с головней, и во вспышках полощущегося пламени все увидели китайца Вэнь Юна. Он катался по полу между лестничных пролетов. Одна его рука стервятником вцепилась ему в горло, а вторая сжимала ее запястье. По-видимому, диковинная борьба человека с самим собой продолжалась уже несколько минут – китаец выглядел обессиленным, хрипел, а узенькие глазки его вылезли из орбит.

– Опять… – проронил граф сокрушенно.

– Помогите же ему! – взмолилась Анита. – Он себя задушит!

Максимов вернул ей головню и ухватился за взбунтовавшуюся конечность китайца. Потянул на себя, попробовал оторвать цепкие пальцы от горла. Не тут-то было! Рука обладала геркулесовой силой и словно бы приросла к желтой шее азиата.

– Не так… Возьмите его за плечи и поставьте на ноги, – распорядился Ингерас. – Давайте вместе.

Граф с Максимовым приподняли китайца, который оказался, несмотря на свою тщедушность, не таким уж легким, и привели его в вертикальное положение. Максимов влепил китайцу затрещину, надеясь привести его в чувство. Голова Вэнь Юна дернулась, но на поведение рук это никак не повлияло, они по-прежнему сражались между собой, не снижая накала борьбы.

– Не поможет, – сказал граф. – Есть только один способ.

Он извлек из кармана уже виденный Максимовым футляр, высыпал из него на ладонь несколько игл и стал втыкать их в буйную руку китайца с такой же сноровкой, с какой завзятая модница втыкает булавки в прическу. Вэнь Юн никак не отзывался на боль, но Анита заметила, что мышцы его начали расслабляться. После пятой или шестой иглы рука-мятежница обмякла, пальцы ее разжались, она упала и повисла плетью. Китаец пошатнулся в изнеможении, Максимов придержал его и протянул ему флягу с бурбоном, которую предусмотрительно взял с собой, отправляясь в лесную экспедицию. Думал, что она пригодится там, на морозе, но вышло по-другому.

Глаза китайца обрели свои нормальные размеры и осмысленное выражение. Он посмотрел на флягу, отрицательно качнул головой, полез в карман и вынул глиняную трубку. Пригнул к себе головню, которую держала Анита, раскурил трубку и принялся жадно всасывать сладковатый дым. Это его совсем успокоило. Он с благодарностью посмотрел на окружающих, протянул трубку Максимову.

– Спасибо, – ответил тот. – По мне, лучше вот это, – и отхлебнул из фляги.

Инцидент был исчерпан. Анита с осуждением взглянула на Веронику:

– Как же ты перепутала? Он совсем не похож на Йонуца…

– Ничего я не перепутала! – стала оправдываться служанка. – На лестнице горбатый был, а этого узкоглазого я и близко не видела!

– Темно же было. Могла и не рассмотреть как следует…

– Рассмотрела! Что хотите говорите, Анна Сергевна, а я глазами не хворая, и мозги у меня, слава богу, не набекрень!

Так она и упорствовала, презрев все контраргументы. Граф предположил, что Вэнь Юн случайно оказался на лестнице. Он не ожидал взрыва. Громкий звук обернулся потрясением нервной системы и спровоцировал приступ. Все выглядело логично. Анита спросила китайца, не видел ли тот Йонуца. Вэнь Юн непонимающе глянул на нее, затем на графа. Последний, с паузами подбирая слова, заговорил на чирикающем языке, но при всей своей образованности владел им плохо, поэтому призвал на помощь жесты, причем Вэнь Юн отвечал ему так же. Аните это напомнило общение мушкетера Атоса со слугой по имени Гримо – буквально в прошлом году, будучи в Париже, она прочла свежую книгу писателя Дюма. По окончании натужного диалога китаец был отправлен отдыхать.

– Он никого не видел, – перевел граф. – Говорит, что обходил замок… он делает так дважды в день… и вдруг рядом что-то взорвалось.

– Я так и думал, – сказал Максимов и отвесил Веронике подзатыльник. – Велел же: гранату – в самом крайнем случае.

– То и был крайний! – вскричала она со слезами. – Хоть на куски режьте, а я вам правду сказала!

Вернулись в комнату с разбитым окном. Анита подошла к раме, которая щерилась осколками стекла как драконья пасть. Выглянула наружу и вскрикнула:

– Вон там! На снегу!

Все устремили взоры в направлении, указанном ее рукой, и различили две параллельные линии, тянущиеся от ворот к лесу.

– Кто-то ушел отсюда… на лыжах! Пока мы возились с китайцем…

Глава пятая. Три слепые мышки

Мастер по изготовлению лыж. – Смена обстановки. – Романтически настроенный мистер О’Рейли. – Еще раз в комнате горбатого Йонуца. – Слуховые галлюцинации. – Прогулка на свежем воздухе. – Кто быстрее? – Страшная находка. – Деньги в полотняном мешочке. – Встреча с островитянкой. – Вид из окна в южном крыле. – Анита чудом избегает гибели. – Не жалея дров. – Огонь на крепостной стене. – Печальная участь антикварной мебели. – Квиты! – Головоломка для Максимова. – Камера пыток.

Оттиски полозьев на снегу были совсем свежими, пурга еще не успела замести их.

– Почему вы не сказали нам, что в замке есть лыжи? – проорал Максимов, перекрикивая шум ветра и едва удерживаясь, чтобы не схватить графа за грудки.

– Я и сам не знал. Всем имуществом ведает Йонуц, я не забиваю себе голову мелочами.

«Сноб… Сноб с завышенным самомнением. Даром что мог бы вместо пугала на огороде стоять, а туда же – выпячивает свой аристократизм на каждом шагу…»

– Значит, Йонуц ночь и все утро прятался в замке! Ждал удобного случая, чтобы выбраться.

– Где он мог прятаться? Вэнь Юн обшарил все до последней крысиной норы!

– Не все. – Анита припомнила обстановку комнаты горбуна. – Он мог спрятаться в шифоньере. Для карлика места там вполне достаточно. И он не обязан был сидеть там часами – залезал лишь тогда, когда слышал шаги за дверью. Он не стал покидать замок ночью, он не так глуп. Темнота, буран… Дождался, когда станет светло, воспользовался суматохой…

– Ему повезло, – сказал Максимов. – Но мы все равно его найдем!

– Без лыж нам его не догнать, – заметил граф. – Вспомните, как мы тонули в снегу…

– Если даже в замке нет других лыж, я их сделаю. Какие-нибудь доски и столярные инструменты наверняка найдутся.

– Пока ты будешь пилить и строгать, он успеет добраться до деревни, а там – поминай как звали, – употребила Анита одну из ее любимых русских присказок.

Упрямый Алекс отправился искать инструменты, а Анита с Вероникой принялись переносить вещи из своей комнаты, куда теперь задувал студеный ветер, в другую, любезно предоставленную графом Ингерасом, благо свободных помещений в замке хватало. Помогать им вызвался «синий старик» О’Рейли.

Анита уже пообвыклась среди здешнего паноптикума, и цвет кожи пожилого ирландца, равно как и особенности других постояльцев графа, не ввергал ее в оторопь, как в первые дни. Еще она заметила, что старик стал общительнее, охотно поддерживал беседу на любые темы, включая те, от которых прежде старательно уходил. Он поведал ей о насмешках и издевательствах, коим подвергался у себя на родине, произнес панегирик в адрес графа Ингераса, давшего ему приют и вселившего надежду на исцеление. Надежда была призрачной, но затурканному старику, не знавшему в жизни счастья, приятно было лелеять мечту о том, что когда-нибудь он избавится от своей позорной лиловости и станет таким, как все.

Анита приписала неожиданную словоохотливость О’Рейли тому, что по замку уже разнеслась весть: Ингерас снял перчатки и открыл лицо, стало быть, больше не скрытничает перед гостями из России. К чему тогда скрытничать остальным?

Но в этой древней обители валашских князьков простых объяснений происходящим событиям быть не могло.

– Анна Сергевна! – прошептала Вероника на ухо госпоже, когда они опередили запыхавшегося О’Рейли, который волок тюк с бельем. – Вы приметили, как он на вас зенки пялит?

– Что ты болтаешь, дурочка! – фыркнула Анита. – Какие зенки?

– Известно какие… Бесстыжие! Уперся в вас, а у самого аж слюни текут… Похабник старый! Триста лет в обед, а все ему неймется.

Анита обернулась. Ирландец, отсвечивая ультрамарином, пыхтел шагах в четырех позади. В отличие от графа Ингераса, он не казался зловещим в своем уродстве – скорее потешным. Нелепо было думать, что этот васильковый чудак, который вместе с туземкой Нова-Лингу мог бы с успехом показывать себя за деньги на ярмарках, взял да и по-человечески влюбился. Вероника, конечно же, брякнула, как всегда, не подумавши:

– Вы на рожу, на рожу его поглядите… Ишь, лыбится! А рожа-то масленая…

И впрямь, старик смотрел на Аниту так сладострастно и умильно, что ей стало не по себе. Влюбленный Мафусаил! Тьфу ты, ерунда какая… Может, это у него симптом болезни, о котором граф забыл упомянуть? Кидался же Йонуц на женщин… Или обострение в преддверии скорой весны?

Думала Анита, думала, но так и не пришла к определенному выводу. А пока решила держаться от ирландца подальше. Тут, к счастью, и переезд в новые апартаменты завершился. Вещей было немного, перетаскали за полчаса. О’Рейли покрутился на пороге, напрашиваясь на чай, но Анита под предлогом того, что вещи надо разобрать и разложить-расставить по местам, деликатно его выпроводила.

– Катись отседова, греховодник трухлявый! – напутствовала его Вероника так, чтоб не расслышал.

В то время как Анита размышляла о превратностях любви, Максимов искал инструменты и доски, чтобы изготовить пару-другую лыж. Как и предполагалось, он нашел все необходимое в сарайчике-шифрейке, пристроенном к конюшне и закрытом на хлипкую щеколду. Там же взялся обтесывать доски, чтобы придать им требуемую форму, но замерз, ибо сарайчик был щеляст и продувался всеми ветрами. Максимов отложил работу и вернулся в замок – отогреться, а заодно заглянуть еще раз в комнату Йонуца. Не давало ему покоя предположение Аниты о том, что горбун мог прятаться в шифоньере.

В комнате все было так же, как накануне вечером. Разбросанные тряпицы, пятна крови, склянка с йодом на столе… Так, да не так. Дверцы шифоньера оказались раскрытыми. Максимов подошел, заглянул внутрь. Шифоньер был не слишком просторный, зато пустой: ни полок, ни вешалок. Непонятно, зачем он тут стоял. Йонуц, похоже, соблюдал спартанские обычаи, не терпел ничего лишнего, поэтому присутствие здесь ненужной, никак не используемой мебели было необъяснимо. Не для игры же в прятки, в самом деле, ее поставили.

Максимов стоял перед распахнутыми дверцами, как фольклорный баран перед новыми воротами. Анита, кажется, права: Йонуц отсиживался тут вчера вечером. Поди, трясся от страха, когда услыхал, как они ватагой ввалились в комнату. Но все это сейчас не имеет значения. Йонуц удрал, поэтому глазей или не глазей на шифоньер, а делу уже не поможешь.

Максимов взялся за дверцы, чтобы закрыть их, как вдруг услышал смех. Оглянулся. Сзади никого. Смеялись не над ним и не рядом с ним. Смех доносился откуда-то из-за стен, был негромким, но таким озорным, таким милым…

А потом в эти тонкие и задорные, как звон бубенчика, переливы вплелась песенка. Чистый девичий голос, лишь слегка приглушенный, выводил старинную британскую припевку, которую Максимову в далеком детстве гундосила картавая старая гувернантка, выписанная родителями из Ливерпуля:

Three blind mice. Three blind mice.

See how they run. See how they run.

They all ran after the farmer’s wife,

Who cut off their tails with a carving knife[2].

С лыжами провозился до позднего вечера. Требовалось изготовить две пары: для себя и для графа. Анита настаивала и на своем участии в предстоящем походе, но граф, на правах ее лечащего врача, строго-настрого запретил даже думать об этом. Перемерзнув в склепе и во время предыдущей вылазки в лес, Анита начала кашлять, у нее появились хрипы в бронхах. Максимов всерьез опасался возвращения опасной болезни, от которой она едва-едва оправилась, поэтому горячо поддержал графа.

Вышли вдвоем на следующее утро. Метель в конце концов улеглась, снег высился вокруг замка, плотный, ноздреватый, как изобретенный чехами прессованный сахар. Он мог бы волшебно искриться на солнце, если бы оно было. Но, на счастье графа Ингераса, погода, как и в прежние дни, стояла пасмурная, небосвод заволакивали серые тучи без единого просвета.

Граф выглядел довольным, такие метеоусловия были ему в самый раз. Однако перед выходом он поинтересовался, не лишено ли их предприятие смысла. У Ионуца – почти сутки форы. Он, должно быть, уже не только прошел через лес, но и покинул деревню, где запасся вещами и продуктами. По словам графа, горбун за свою усердную службу получал от него жалованье, а так как тратить деньги ему было особо негде, он, конечно же, их копил. При обыске в комнате Йонуца не нашли ни гроша – значит, он все забрал с собой. С этим капиталом он легко мог затеряться в Валахии и даже выбраться за ее пределы.

Максимов настаивал на продолжении преследования. Он не столько желал изловить мерзавца, который жестоко и извращенно погубил ни в чем не повинного Халима-Искандера, сколько хотел убедиться в том, что тот убрался из окрестностей замка. Пусть уезжает, пусть скрывается – лишь бы подальше отсюда.

Йонуц был невелик, но тяжел, следы, оставленные его лыжами с вечера, читались отчетливо. Вьюга за ночь ослабла и не смогла замести их полностью, поэтому у Максимова и его спутника имелась путеводная нить, точнее – целых две. По ним и шли. Максимов прихватил с собой заряженный револьвер и острый клинок. В лесу, непролазном и колдовском, надо остерегаться всего, тем более если подле тебя такой ненадежный напарник, у которого невесть что на уме и который сам, того и гляди, учинит над тобою расправу.

Так думал Максимов, идя впереди, по колее, оставленной горбатым беглецом, и поминутно оглядываясь на Ингераса, который шел сзади, не отставая ни на шаг. Вместо палок использовали давешние слеги, которые слегка укоротили и, чтобы облегчить вес, сделали потоньше.

Максимов был человеком спортивным – помимо бокса и фехтования увлекался плаванием, реал-теннисом и новомодным rugby. Бег на лыжах тоже входил в число его пристрастий. В родной деревне под Торопцем он часто гонял взапуски с крестьянами, опережая самых прытких. Вот и здесь он решил подзадорить графа, показать ему свое мастерство. Сначала шел не торопясь, но затем припустил так, что в ушах зашумело. Думал, что оторвется от псевдоупыря сразу и прочно. Ан нет – оглянувшись через плечо, обнаружил, что граф и не думает отставать, идет себе размашистым ходом, только палки мелькают.

Максимова обуял азарт, как в юности. Он решил не миндальничать, соревноваться всерьез. Прибавил еще скорости, перестал озираться, сосредоточился на движениях рук и ног. Палки с хрустом втыкались в снег, смазанные соленым салом лыжи скрипели и ахали. Минут через десять, когда он отмахал уже не меньше полутора верст, решил-таки проверить, где там оппонент, на много ли отстал. Повернув голову, увидел графа совсем близко, на расстоянии вытянутой слеги. Тот бежал как заправский гонщик, не сбиваясь с ритма и не выказывал усталости.

– Ну, кровосос!.. – бормотнул Максимов. – Двужильный, что ли?

На самую малость и отвлекся-то, а в результате не уследил за дорогой (хотя какая там дорога – заваленные снегом лесные буераки!), налетел на твердое, торчавшее прямо на пути. Это твердое, оказавшееся еще и острым, пропороло штанину, больно царапнуло по ноге. Максимов притормозил, граф тоже воткнул палки в снег, разом прекратив стремительное движение.

– Что это?

Максимов по инерции прокатился еще немного, остановился, увидел, оборотясь, как Ингерас выдернул из сугроба обломок лыжи.

– Смотрите, на что вы наскочили! Интересный экспонат…

Максимов подъехал к нему, осмотрел находку. Вместе обнаружили рядом и вторую половину деревянного полоза, подбитого, по северному обычаю, звериным мехом.

– Йонуц потерял?..

Догадка подтвердилась. Лыжня, по которой шли сыщики-любители, прервалась. Вместо двух ровных параллельных линий тянулась теперь одна, а возле нее появились глубокие вмятины – следы обуви.

– Нам везет! – воскликнул Максимов с торжеством. – Теперь мы его настигнем!

Забыв про шальные гонки с графом, он пошел дальше, всматриваясь в следы и поводя носом, как ищейка. Спортивный азарт сменился другим, куда более колким и щекочущим нервы.

Миновали опушку и за ней наткнулись на вторую лыжу. Она была цела, но оборвался ремешок, крепивший к ней ногу лыжника. Веревки, чтобы прихватить ступню к полозу, у Йонуца, видимо, не оказалось. Дальше он пошел пешком, пропахав по снегу широкую борозду, точно гигантский плуг.

– Далеко ли до деревни? – спросил Максимов у графа.

– Не представляю, – отозвался тот. – Я никогда не ходил напрямую через лес и не знаю, где мы находимся.

Максимов желал, чтобы они находились как можно дальше от ближайшего жилья. Тогда у Йонуца, лишившегося средства передвижения, нет никаких шансов выбраться отсюда.

– Он в наших руках!

Сказал так, чтобы подбодрить себя и графа, а получилось – напророчил то, что произошло через считаные минуты. Пропаханная Йонуцем борозда становилась все шире, потом стало заметно, что человек уже не шел, а полз, разрыхляя снег руками и ногами. Но сил у него хватило ненадолго.

– А вот и он…

Бесформенный ком под старой сосной Максимов приметил первым. Покатился к нему под горку, зажав палки под мышками, но граф проявил поразительную резвость – обогнал, да еще и оттолкнул совсем не аристократическим манером. Крикнул в сильной ажитации:

– Я сам! Если он еще жив, я смогу ему помочь…

Граф подкатил к неподвижному телу, соскочил с лыж, перевернул человека лицом кверху. Да, это был Йонуц, Максимов узнал его еще издали – по горбу, – а теперь удостоверился, что ошибки нет. Урод был одет чрезвычайно легко для этого времени года: овчинная безрукавка поверх похожей на тунику домотканой рубахи, перетянутой по-карпатски длинным, в несколько витков, кушаком, шаровары со сборками и остроносые башмаки из свиной кожи. В аршине от тела валялась барашковая шапка, какую обыкновенно носили валашские пастухи. Снег вокруг был изрыт – Йонуц, похоже, пытался еще продвинуться вперед, но только зря колотил руками, пока совсем не обессилел.

– Он мертв, – констатировал граф, пощупав пульс и заглянув в зрачки своему верному слуге. – Умер от переохлаждения.

– Да, мороз ночью был знатный… Что же он не оделся получше?

– Не успел. Возможности покинуть замок могло больше и не представиться. Пошел наудачу, надеялся выбраться…

– И выбрался бы, если б лыжи не подвели… Воистину сама судьба его наказала!

Ингерас встряхнул своего погибшего вассала и услышал глухое звяканье. Распахнул на нем безрукавку и нащупал пришитый изнутри потайной карман. Максимов подошел ближе и увидел, как граф, надорвав материю, вытащил полотняный мешочек.

– Деньги?

Граф молча кивнул, развязал мешочек и со скорбным лицом высыпал прямо на труп австрийские гульдены, имевшие тогда широкое хождение в Центральной Европе. Монет было немного – всего пяток.

– И это все, что он накопил?

Больше при Йонуце ничего не нашлось.

Максимов обошел место, где лежал труп, внимательно ко всему присмотрелся – так непременно сделала бы Анита, окажись она здесь. Никаких других следов не было. Йонуца покарало провидение, а не человеческая рука.

– Что будем делать, ваше сиятельство? Перенесем его в замок?

– Это невозможно. День короток, мы потратили слишком много времени. Скоро начнет смеркаться, и мы можем не найти дорогу домой в темноте. А с таким грузом будем двигаться гораздо дольше.

– Что вы предлагаете? Оставить его тут?

– Этому бедняге уже все равно… Пусть лежит, где лежит.

Максимов задумался. Оставлять тело на съедение волкам было не очень по-христиански, но кто сказал, что этот тип был добрым христианином? То, что он сделал с гостем из Каира, противоречило всем религиозным нормам. Поэтому его безобразные мощи, уже лишенные души, заслуживали той участи, о которой высказался граф.

– Идем назад! – решил Максимов, и они повернули домой.

Но замка над верхушками деревьев не было видно – они отошли чересчур далеко. Единственным ориентиром служила их собственная лыжня, по ней и двинулись.

Шли под впечатлением от увиденного, молчали, состязаний на скорость не устраивали. Смерть человека есть смерть человека, каким бы негодяем он ни был… Но Максимов все же ощущал некое облегчение. Он знал теперь, что Йонуц умер и опасность, связанная с ним, миновала. Анита, наверное, тоже обрадуется, когда узнает.

Темнело. Небо гасло, как догорающий светильник, тучи становились все чернее. Максимов прибавил ходу – слова графа о том, что они могут сбиться с направления и заблудиться в лесу, беспокоили его. Ночевка в сугробе в их планы не входила. Да и как ночевать? Ни крыши над головой, ни огня. Максимов и флягу свою с согревающим напитком оставил дома, забыл впопыхах. А ну как разыграется новая вьюга и к утру занесет лыжню?

По коже пробежал озноб. Замерзнуть в трансильванских дебрях… Не мстит ли им Йонуц за свою погибель? Не зовет ли за собой в ад?

Аните на месте не сиделось. После того как Алекс с графом отправились в лес, она оставила Веронику в новой комнате протирать пыль, а сама отправилась осматривать южное крыло замка, в которое переселил их Ингерас. Переселил, как ей подумалось, с умыслом. Прежде они жили в западном, откуда хорошо просматривались подъезды к замку. Из окон же южного крыла видна была лишь угрюмая чаща. Ни дорог, ни тропинок, сплошные выбеленные снегом деревья до самого горизонта.

Анита переезжать не хотела, попросила заделать разбитое окно, но граф сослался на отсутствие в замке запасных стекол, а также на то, что ветер в конце января в этой местности дует преимущественно с запада, то есть в южном крыле Аните и ее близким будет теплее. Последнее звучало откровенно лукаво – ветры дули каждый день по-разному, а камин в новой комнате был покрыт трещинами и нещадно чадил. Но с хозяином не спорят, пришлось подчиниться.

В этом крыле Анита еще не бывала. В нем на первый взгляд не жил больше никто – прочие комнаты были тихи и закрыты на заржавленные запоры. Она подергала засовы, они как будто вросли в пробои – их не отпирали уже много лет. Там и сям виднелась паутина, стены покрывала склизкая плесень, а кое-где и мох. У графа Ингераса не было возможности, а скорее всего, и желания поддерживать в порядке все свое внушительное жилище.

Анита спустилась вниз и натолкнулась там на лохматую островитянку Нова-Лингу. Та несла из погреба, где хранились припасы, лукошко с вилком капусты и еще какими-то овощами. На ее голове, покрытой всклокоченной шерстью, красовался кружевной чепец, чего раньше никогда не бывало. Этот предмет одежды не только не добавлял дикарке привлекательности, но придавал ее внешности еще более несуразный и отталкивающий вид. Увидев Аниту, Нова-Лингу улыбнулась. В ее мине не угадывалось ни грана приветливости, и Анита поторопилась вернуться на верхние этажи.

В замке, как обычно, было темно, а она не догадалась захватить с собой свечу. Вспомнила, что графа нет, и открыла, хоть не без труда, одно из стрельчатых окон в коридоре. Внутрь старинной крепости проник дневной свет. Анита открыла еще одно окно и стала от нечего делать бродить по коридору, разглядывая поблекшие, покрытые ржавчиной доспехи рыцарей, стоявшие в углах, и развешанное на стенах оружие: копья, щиты, мечи… Все эти пережитки прошлого были хорошо знакомы ей еще по Испании, поэтому интереса не представляли. Скоро утомившись смотреть на железный хлам, она подошла к окну и стала глядеть на лес.

Было около четырех часов, а световой день во второй половине января на этой широте заканчивался около пяти. Алекс с графом ушли задолго до полудня и отсутствовали уже без малого шесть часов. В сердце Аниты нарастала тревога. Затея с преследованием Йонуца перестала казаться ей здравой. Горбун опасен и умен, ему ничего не стоило устроить в лесу, где он прекрасно ориентируется, засаду и расправиться с теми, кто собирался расправиться с ним. Аниту ужаснула такая мысль, сразу стало зябко, и она потянулась к створке, чтобы закрыть окно.

Что-то взъерошило волосы на затылке, и в следующий миг в уши ударил резкий стук, а за ним – гулкий грохот. Анита не сразу поняла, что произошло. Бросила взгляд на стену и в двух-трех вершках от своей головы заметила свежее углубление в камне. В коридоре все еще гудело. Анита посмотрела вниз. Под ее ногами лежало копье. Она подняла его. Пяти– или шестифунтовое, кавалерийское, с противовесом и четырехгранным наконечником. Где-то она его видела… Ах да! Оно висело на стене вместе с другим оружием – как раз рядом с углом, где коридор тянулся вправо.

Анита повернулась в ту сторону и убедилась, что копье было кем-то сорвано со стены. Не просто сорвано, но и брошено! Если б не движение к оконной створке, она могла бы уже лежать с раздробленной головой. Такой наконечник запросто пробил бы череп насквозь.

Вот теперь ей стало по-настоящему холодно. С копьем наперевес Анита дошла до угла. Заглянуть за него не хватало духу, но она справилась. Храбро прыгнула вперед, выставив перед собой стальное острие. За углом, разумеется, никого уже не было. Не слышала она и удаляющихся шагов – громыхание упавшего копья, долго метавшееся под высокими сводами коридора гулким эхом, поглотило все остальные звуки.

Чутко прислушиваясь ко всему вокруг, Анита дошла до своей комнаты. Копье так и держала на изготовку, как древнегреческий гоплит, идущий в атаку.

Вероника, деловито протиравшая каминную полку, обернулась, да так и застыла, словно увидела не госпожу, а горгону Медузу.

– Анна Сергевна… что это у вас?

– Так… боевой трофей. – Анита прислонила копье к дверному косяку. – Взяла на всякий случай.

Вероника не сводила с нее расширенных глаз. Она уже стала привыкать, что хозяйка после перенесенной холеры немного не в себе, но сейчас чувствовала, что дело не только в душевном и физическом расстройстве.

Анита, ничего не объясняя, вынула из дорожного чемодана бутылку первосортного андалусийского амонтильядо и сделала три крупных глотка прямо из горлышка. Ей нравилось это янтарное вино с ореховым ароматом, привет от далекой родины, но сейчас куда важнее были не его гастрономические качества, а то, что оно обладало достаточной крепостью, чтобы помочь расслабиться. Такое поведение госпожи укрепило Веронику в уверенности, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

– Анна Сергевна, вы здоровы? Может, капелек накапать?

– Vete al infierno![3] – огрызнулась Анита и сделала еще глоток из зеленой бутыли.

Дивное амонтильядо оказало на застопорившийся рассудок исцеляющее действие. Анита решила временно выбросить из головы историю с копьем. В данный момент были дела поважнее. Она брякнула бутылку донышком об стол с такой силой, что та чудом не раскололась.

– Вероника, бросай свои тряпки… Бери дрова!

– Дрова?

– Да… И побольше. Бери все, какие найдешь!

– Зачем?

– Не спрашивай. Тащи наверх… на крепостную стену.

Вероника вытаращилась на хозяйку своими коровьими глазищами. Теперь уж она не сомневалась, что у барыни ум зашел за разум. Но Анита не дала ей опомниться:

– Западная стена. Запомнила? Жду тебя там.

И вышла из комнаты, прихватив копье. Вероника, уставясь на закрывшуюся за ней дверь, покрутила пальцем у виска.

На Трансильванию надвигались сумерки, они густели, как студень, и плотно схватывали замок и окружавшую его чащобу. В этой вязкой жиже болталась невесть откуда выплывшая луна.

К вечеру опять раздулся ветер. Верхняя грань замковой стены была широка, но Анита едва удерживалась на ней, скользя по обледенелому камню. Земля отсюда сверху казалась с овчинку. Сорвешься – костей не соберешь.

Наконец появилась пыхтевшая как паровоз Вероника. Она тащила охапку поленьев.

– Где ты так долго? – напустилась на нее Анита. – Складывай сюда… И неси еще. Этого мало!

– Да зачем же столько дров, Анна Сергевна? Вы б лучше в постельку легли, отдохнули… А то тут просквозит ненароком, Лексей Петрович ругаться будут…

– Идиотка! Алексей Петрович в лесу… Через полчаса совсем стемнеет. Что, если они с графом заблудились? Мы должны подать им знак! Понимаешь теперь?

Вероника часто-часто закивала:

– Понимаю… Теперь понимаю… Бегу!

Болтал длинными рукавами заячьей душегрейки, накинутой для тепла, Вероника ускакала за новой порцией дров. Анита, оставшись на стене одна, быстро сложила поленья криничкой и с помощью фосфорных спичек развела костер. Получилось не с первого раза, спички на ветру гасли одна за другой, но терпение и труд, в полном соответствии с русской пословицей, все перетерли, и на стене запылал яркий огонь.

После этого создалось ощущение, что наступила глубокая ночь – тьма сделалась чернильной и поглотила покрытые белыми саванами скелеты деревьев. Анита напрасно вглядывалась туда, где еще минуту назад виднелся лес. Никакого проблеска, никакого ответного сигнала. Да и как Алекс мог подать его? Оставалось полагаться на слух, но мешал ожесточенный треск поленьев, пожираемых жадным пламенем. Анита подбрасывала их не жалея, лишь бы огонь разгорелся как следует.

Прибежала Вероника. Свалила дрова на стену, схватилась рукой за грудь.

– Еще! Еще! – требовала Анита.

– Счас… Дайте отдышаться!

– Некогда! Беги!

Вероника проглотила комок терпкой слюны и помчалась вниз. Анита продолжала колдовать у костра. Волосы ее разметались по плечам, слиплись змейками. Теперь уж она точно походила на ведьму, совершающую средневековый ритуал.

Стало жарко. Анита скинула с плеч соболью шубку, да неудачно – та упала прямо в огонь, вспыхнула, рассыпая искры. Плевать… Анита даже обрадовалась дополнительному топливу. Только б Алекс отозвался!

Дрова таяли катастрофически быстро. Вероника задерживалась. Анита, забыв про опасность свалиться с многофутовой высоты, бегала взад-вперед по стене, с отчаянием наблюдая, как огонь вянет и теряет яркость. Когда служанка, стеная и обливаясь потом, появилась из лаза, Анита вырвала у нее поленья, швырнула их одной охапкой в костер и погнала Веронику обратно.

– Еще! Еще! Мало!

– Не могу больше, Анна Сергевна!.. – Вероника кулем свалилась к ногам госпожи. – Что хотите делайте… не могу!

Анита оставила ее в покое, нырнула в лаз сама. Она не знала, где в замке хранятся дрова (об этом всегда заботилась Вероника), не стала гадать, побежала к своей бывшей комнате, до которой было недалеко. Там оставалась мебель, ее не стали переносить, поскольку новое помещение оказалось обставлено не хуже.

Анита поискала глазами топор или что-нибудь похожее, не нашла. Взялась за стул и со всего маху хватила им об пол. С третьего удара стул развалился на части. Анита проделала ту же операцию со вторым и третьим. Взялась было за стол, но внезапный приступ слабости заставил прислониться к стене. Перед глазами поплыло, комната закачалась. Проклиная болезнь, которая так долго давала о себе знать, Анита постояла с полминуты. Она считала каждый миг, секундомером ей служил собственный пульс. Кровь с шумом билась в виски, секундомер спешил, и Аните казалось, что прошла уже целая вечность. Костер, наверное, угас, остолопка Вероника и пальцем не шевельнет, чтобы поддержать его…

Анита заставила себя отойти от стены. Предметы вокруг колыхались, но уже потише – если представить, что это каюта корабля, то шторм сменился умеренным волнением с высотою волн не более двух-трех ярдов. Анита не стала дожидаться штиля, прижала к себе обломки стульев и на неверных ногах вышла из комнаты. Торопилась, как могла, несколько раз ее сильно шатнуло, она ударилась о бронзовый рожок для свечи, торчавший сбоку, уронила пару обломков. Нагнулась, чтобы поднять, и в глазах вновь помутнело.

– Что вы делаете, сударыня?! – раздался знакомый голос.

О’Рейли! Синим привидением отделился от каменной толщи и подплыл к Аните.

– Извините, сударь, я спешу, – процедила она, поднимая выроненные обломки.

– Не нужна ли вам помощь? – Он протянул руку, но тут же отдернул. – Постойте… Это вы развели огонь на стене?

– Точно так.

– Этого нельзя делать! Ни в коем случае! Вы разве не знаете о предсказании?..

Он понес, захлебываясь, какую-то белиберду, которую Анита слушать не стала – оттерла его в сторону и выбралась наверх.

Костер, к ее великому облегчению, не угас. Вероника тоже не сидела сложа руки, подгребала выпавшие из огня полусгоревшие поленья так, чтобы ни единой унции дерева не пропало даром. Анита вывалила в пламя принесенные обломки, колени ее подогнулись, и она чуть не упала туда же, в сплетение желто-алых, пышущих жаром змей. Спасибо Веронике – поддержала, отвела в сторонку, сунула в руку копье (то самое!) вместо трости. Анита оперлась на него, как старуха на клюку, отдышалась.

Из невидимого во мраке леса раздался выстрел, а за ним еще один. Выстрелы были далекими, но они вернули Аните утраченную энергию.

– Алекс! – завопила она, срывая голос. – Алекс, сюда!

Подбежала к костру, воткнула копье в спинку стула, охваченную огнем, и подняла ее над головой. Стала размахивать, как сигнальщик флажком. На голову сыпались искры, волосы обугливались, но Анита об этом не думала. Алекс… где-то там блуждал в потемках Алекс! Она обязана была указать ему дорогу!

Маневр с костром-маяком, предпринятый Анитой, в самом деле выручил и Максимова, и графа Ингераса. Когда сумрак лег на густолесье, они потеряли лыжню и сбились с пути. Граф хоть и любил темноту, но не обладал способностью видеть в ней. Максимов стал стрелять из револьвера в воздух, понимая, однако, что никто не сумеет прийти к ним на подмогу. Тут-то и различил меж зарослей звезду, оказавшуюся огнем, разведенным на стене замка.

– Вы спасли мне жизнь, – с достоинством сказал граф Аните, едва ступив на порог своих владений, до коих уже не чаял добраться.

Анита, оставив Веронику тушить костер, который, впрочем, к тому времени и так прогорел, спустилась вниз и ждала в зале-прихожей. Максимов крепко обнял и поцеловал ее, она ответила ему тем же. А на реплику графа ответила:

– Вы спасли мою, я – вашу. Квиты.

Граф степенно кивнул, соглашаясь с таким балансом, и удалился к себе в башню.

В комнате, накинув на плечи мужа суконную шинель и сунув ему в руку бокал бурбона, Анита принялась расспрашивать его относительно похода, который мог завершиться трагически. Максимов рассказал обо всех обстоятельствах обнаружения замерзшего Йонуца.

– Как видишь, – прибавил он в конце, – бояться больше нечего. Этот психопат умер. Когда немного сойдет снег и можно будет выехать отсюда, мы возьмем у его сиятельства карету и переберемся в более цивилизованное место, безо всякой чертовщины.

Максимов не рассказал жене о слышанной им намедни песенке про трех слепых мышат, а жена, в свою очередь, не рассказала о покушении на нее, совершенном в его отсутствие. Каждый решил, что волновать дражайшую половину по пустякам не стоит. Недосказанность чувствовали оба, но никто не решился на откровенный разговор, который обещал быть долгим и утомительным, что было бы очень некстати после тяжелого, насыщенного треволнениями дня.

Максимов не успел лечь в постель, как его сморил богатырский сон. Марафонский забег на лыжах вымотал даже такого тренированного человека, и тело потребовало полноценного отдыха.

Анита по обыкновению встала первой, если не считать Вероники, которая еще с рассвета шаркала ветошками, заканчивая прерванную вечером уборку. Анита велела ей не будить барина, сама наскоро умылась, оделась и вышла. Вероника пробовала допытаться, куда это госпожа направляется ни свет ни заря, но ответа не получила. Бормоча что-то сердитое, служанка закончила драить комнату и спохватилась: запас дров иссяк, они все ушли на поддержание сигнального огня. Пришлось сменить засаленный халат, который она использовала в качестве рабочей одежды, на приличный сарафанчик (оно и перед тутошними уродами грех чернавкой показываться!) и спуститься в дровяник, что располагался в хозяйственной пристройке.

Максимов проснулся минут через пять после ее ухода, обнаружил, что рядом никого нет, был немного удивлен, но не более. Сон еще не совсем отпустил его, медовая истома сладко разливалась по мышцам, хотелось лениво перекатываться с боку на бок и потягиваться до хруста в суставах. Но это приятное занятие было прервано… стуком не стуком, а аккуратным поскребыванием в дверь. Максимов привстал, насторожился.

Поскреблись еще раз. Он встал, накинул шлафрок, подошел к двери.

– Кто?

Ответа не последовало.

Максимов приоткрыл дверь на длину мизинца. За ней не было никого.

– Эй! Кто тут дурака валяет?

Взгляд скользнул вниз. Снаружи у порога лежал листок бумаги. Максимов поднял его. Думал, записка, но на листке не значилось ни единого слова, зато была начерчена углем схема: узкая полоска, загибающаяся крючком, а вдоль полоски стрелочка, указывающая направление. Можно обойтись и без проницательности Аниты, чтобы понять: это план коридора, в который выходила дверь комнаты, где находился сейчас Максимов. А по стрелочке предлагалось идти. Но куда?

Максимов шагнул через порог, посмотрел в один конец коридора, потом в другой. Темно, черт побери, как в кротовой норе…

Внезапно из-за угла показалась фигура в черном балахоне, скрывающем и голову, и лицо. Максимов не разглядел бы ее – темную на темном фоне, – но фигура шевельнулась, издала шипение, похожее на гадючье, и поманила к себе рукой. После чего скрылась за углом.

– Погоди! – рванулся за ней Максимов. – Ты кто?

Безрассудно поступил – не запер за собою дверь, не захватил оружие, – но слишком неожиданно все случилось, и очень хотелось догнать невесть откуда взявшегося беса… или кто он там такой.

А тот как будто испарился. Максимов мчался быстро, но, завернув за угол, обнаружил, что коридор пуст. Либо бес обладал сверхъестественным проворством, что неудивительно для его нечеловеческой природы, либо скрылся в какой-то потайной лазейке.

Максимов остановился, раздумывая, вернуться или двинуться дальше, и тут заметил под ногами еще одну бумажку, такую же, как первая. На ней был изображен следующий фрагмент коридора, и опять стрелочка указывала направление. Человек в балахоне не показывался, но Максимов был уже достаточно раззадорен и продолжил путь без понуканий. Только шлафрок запахнул.

Стало холоднее и светлее. Он мысленно поблагодарил того, кто додумался открыть в коридоре два окна (не знал, что это накануне сделала Анита). Под одним из окон обнаружился третий листок с новыми указаниями, а шагов через тридцать – четвертый. Так Максимов и шел по подсказкам, захваченный этой дивовидной игрой и словно бы очутившийся в детстве, когда вот так же играл с дворовыми детьми в поиски сокровищ.

Лабиринт как бы засасывал его, уводил все дальше и дальше. Уже и не найти было дорогу назад, но сейчас она интересовала Максимова меньше всего. Важно было узнать, что же там впереди и какой приз ждет в финале.

Шел, шел и уперся в дверь. Низенькую, обитую железом. Листка перед ней не было, зато возле фигурной ручки в виде львиной головы был нарисован крест. Максимов без раздумий отворил дверь и очутился в крохотной конурке без окон и с низким потолком, который почти касался темени. Подумал сперва, что это чуланчик для какой-нибудь рухляди, но, приглядевшись, увидел такое, от чего стало нехорошо.

В конурке была печурка с открытой топкой. В ней полыхал огонь, он и давал свет, позволявший рассмотреть интерьер. А интерьер был чудной. По стенкам висели отрезанные бычьи хвосты, с ними плети, сделанные из воловьих жил, и прочие орудия для избиения. Тут же красовались железные когти для сдирания кожи, воронки, через которые мастера инквизиции заливали в глотки жертвам расплавленный свинец. Клещи, колодки, «груши страданий»… О, это был не просто чуланчик, а всамделишная камера пыток, использовавшаяся по назначению, наверное, в эпоху Влада Цепеша!

В углу камеры стоял стул с ремнями на ножках и подлокотниках – для фиксации рук и ног, а возле него на металлической подставке курились желтоватым дымом мелко нарубленные листья неведомого растения. Они распространяли удушливый запах, от которого сразу закружилась голова.

Максимов хотел выйти, повернулся к двери, но она захлопнулась, и в замочной скважине со скрежетом повернулся ключ. Западня!

Максимов забарабанил в дверь кулаками, выдав попутно целый каскад самых заковыристых проклятий, какие только знал. Эффекта это не принесло. А скоро и тело его стало обмякать под действием дурмана. Максимов сделал шаг к дымящимся листьям, хотел разметать и затоптать их, но вместо этого рухнул на пол. Его сковал столбняк, руки-ноги не повиновались, да и голова вот-вот должна была отказать. Ее заполнил едкий туман.

Снова повернулся ключ, в камеру вошел человек в черном балахоне. Он приподнял лежавшего на полу, без усилий пересадил его на стул. Руки у человека были небольшие, но очень сильные. Максимов видел все это сквозь пелену, сопротивляться не мог. Не мог даже возразить, язык отнялся вместе с прочими органами. Ведьмак в черном примотал лодыжки пленника к ножкам стула, а предплечья привязал ремнями к подлокотникам. Максимов был уверен, что засим последует какая-нибудь изощренная пытка в духе иезуитских палачей. Порадовался еще, что сознание практически покинуло его – легче будет перенести муку.

Последнее, что он почувствовал, – острую боль в локтевом сгибе. Ему закатали рукав шлафрока, резанули чем-то холодным по коже, полилась кровь.

Больше он не чувствовал ничего.

Глава шестая. Запах серы

Визит к «синему старику». – Библиотека графа Ингераса. – Пророчество об огненной геенне. – Алекс исчез! – Связанный по рукам и ногам. – Попытка договориться, заранее обреченная на неудачу. – Мимолетное виденье. – Схватка. – Бокал французского бордо. – Анита поощряет вредные привычки. – Трубка с опиумом. – За решеткой. – Еще одна попытка договориться, такая же безуспешная, как и в первый раз. – Честное слово дворянина. – В темном коридоре. – Живой факел. – Черт с рогами. – Механизм самосохранения.

Анита в то утро отправилась в гости к «синему старику». Не сказать, чтобы предстоящее свидание доставляло ей удовольствие, но не шли из головы вчерашние слова О’Рейли о предсказании относительно дальнейшей судьбы замка. Пожилой ирландец, несмотря на свой нестандартный вид, не походил на помешанного. Анита была убеждена, что он знает больше, чем говорит. Подмеченная Вероникой симпатия, которую он начал с недавних пор испытывать к смуглой испанке, должна была сыграть на руку. Возможно, удастся разговорить его и выведать кое-какие тайны графа Ингераса, которые тот еще не раскрыл своим постояльцам из великой соседней державы. А в том, что такие нераскрытые тайны есть, Анита не сомневалась.

Нежданный визит взбудоражил О’Рейли. Анита еще ни разу не приходила к нему, и, судя по выражению его лица, он напряженно гадал, чем же вызвана такал честь. Она не стала долго томить, сразу перешла к делу.

– Предсказание? – переспросил он. – Да, конечно… Я расскажу.

С месяц назад он попросил у графа позволения покопаться в его библиотеке. Граф указал на одну из полок своего книжного шкапа, сказал, что здесь имеются любопытные фолианты, способные развеять любой сплин. Предупредил лишь, что к ним не следует относиться с излишней серьезностью.

В руки ирландца попали ветхие, написанные века тому назад книги, повествующие об истории Валахии. Большинство было написано на латыни, которой О’Рейли владел, так как у себя в Ирландии всерьез занимался филологией и лингвистикой. Книги, писанные в основном суеверными монахами, содержали в себе гремучую смесь исторических фактов и несуразных выдумок, основанных на народных преданиях. Мифы о «черном воеводе» Раду Негру и о мастере Маноле, замуровавшем в стену свою жену, чтобы построить лучший в мире собор, соседствовали со скрупулезными описаниями битвы при Посаде и восстания молдавского господаря Богдана. О’Рейли читал все подряд, безошибочно, как и подобает человеку образованному, отделяя правду от вымысла, однако самая старая книга, датированная четырнадцатым веком, и самая, казалось бы, фантастичная привела его в смятение.

– Что же это за книга? – поинтересовалась Анита.

– О, это книга необыкновенная! – С тарик бережно выложил перед гостьей разбухший от сырости том, перелистнул несколько страниц, исписанных витиеватыми литерами со множеством закорючек и виньеток. – Вы знаете латынь?

– К сожалению, нет.

– Жаль… Я мог бы предложить вам увлекательнейшее чтение. Если говорить в общих чертах, то это книга пророчеств. Она составлена одним бенедиктинцем, имя которого нигде не значится. Думаю, он боялся попасть в немилость за свое провидчество, поэтому предпочитал сохранять инкогнито.

– Что же такого опасного он напророчил?

– Он предвидел убийства Влада Цепеша и Михая Храброго, крестьянский бунт в Трансильвании в тысяча четыреста тридцать седьмом году, присоединение здешних земель к империи Габсбургов, засилье турок…

– Ну а замок?

– Насчет этого замка прогнозы самые мрачные. Сначала процветание, затем запустение на много столетий, затем он ненадолго попадет в руки безумца и, наконец, будет поглощен геенной.

– Геенну вы понимаете буквально?

– Нет… Но полагаю, автор имел в виду пожар… во всяком случае, что-то связанное с огнем. Потому я и предупредил вас вчера.

– Да уж, – промолвила Анита, – такие пророчества на кого угодно страх наведут.

– Вы напрасно иронизируете, – вздохнул старик и убрал книгу. – Я неплохо знаю историю и могу сказать, что две трети предсказаний этого бенедиктинца сбылись. Вот и за судьбу замка я опасаюсь… А мы как-никак здесь живем!

– Хорошо… Период запустения вроде бы закончился. Стало быть, сейчас замок должен находиться в руках безумца. Кто же он? Граф Ингерас?

– Нет, – О’Рейли покачал головой, – граф не безумец. Я постоянно общаюсь с ним и нахожу, что это один из умнейших представителей своего века. Он эрудирован, как Дидро, и талантлив, как Леонардо. Да вы и сами имели возможность в этом убедиться, не так ли?

Анита подумала, что, если бы не медицинские познания графа, ее бренную плоть уже месяца три глодали бы черви. Но разве редки случаи, когда безумие уживается в человеке с гениальностью?

– Если граф не сумасшедший, то, значит, ваш монах ошибся.

– Возможно, у замка сменится хозяин, или…

– Или?

– Или сейчас здесь распоряжается вовсе не граф Ингерас.

Последнее предположение заинтриговало Аниту, но вытянуть из О’Рейли еще что-то у нее не получилось. Старик сообразил, что и так сказал слишком много, и сделался малоречивым. Твердил, что все это лишь догадки, смутные подозрения, на которые Анита вольна не обращать внимания.

С тем она и ушла. Визит к «синему старику» ничего не прояснил – напротив, нагнал еще больше морока.

В своей комнате она застала Веронику, которая растапливала камин, угасший на рассвете.

– А где Алексей Петрович?

– Откуда ж мне знать? Я думала, он с вами…

Анита нахмурилась. Бегло просмотрела вещи супруга и обнаружила, что все на месте, за исключением шлафрока и мягких домашних туфель. Покоился на месте и «Патерсон». Вероника сообщила, что, когда она пришла с дровами, барина в комнате не оказалось, но дверь была не заперта. Это говорило о том, что Максимов отлучился ненадолго, скоро вернется.

Минул, однако, час, а он не возвращался. Анита, испытывая сильную тревогу, прошлась по замку, но быстро поняла, что это ничего не даст. Пустые коридоры и мириады помещений. Не аукать же, в самом деле, как в лесу…

Она вышла на улицу. Этой ночью обошлось без снегопада, во дворе четко отпечатались следы еще со вчерашнего дня. Анита внимательно изучила их и сделала вывод, что сегодня из замка выходила только Вероника. Алекс должен был находиться внутри, если, конечно, не улетел на внезапно отросших крыльях или на спустившемся с неба аэростате.

Тревога переросла в уверенность: случилось что-то ужасное.

Анита пулей взлетела по лестнице на башню и стала неистово колотить в дверь кабинета графа Ингераса.

Верхние веки словно приклеились к нижним, и Максимову стоило огромного труда открыть глаза. Он чувствовал, что его тело онемело, а еще – что из него вытекают жизненные силы. Понемногу, по шкалику, но – неостановимо.

Он сделал попытку подняться, но руки и ноги оказались прикрепленными к стулу. Скосил глаза вбок и увидел сидящего на полу со скрещенными по-турецки ногами китайца Вэнь Юна. Тот курил свою смердячую трубку и был облачен в черный балахон, только капюшон с головы скинул. Может, не ждал, что пленник очнется, а может, имел другие причины не скрывать более своего лица.

Максимов вспомнил все. Заметил, что дурманные листья на подставке больше не курятся, воздух в камере более или менее очистился. Оно и понятно: китаец хоть и привычен к зелью, но и для него доза сонного дыма, свалившая Максимова с ног, была бы великовата.

Что-то часто капало с негромкими всплесками. Максимов ощутил боль в левой руке, а по коже ползла горячая змейка. «Кровь! – дошло до затканного маревом сознания. – Эта макака вскрыла мне вену, и из меня в какую-то посудину вытекает кровь».

Вспомнился египтянин в подземном склепе, и все звенья логической цепочки заняли надлежащие места.

– Так это не Йонуц? Это ты убивал и выкачивал кровь?.. Сначала мавр, потом Халим… Сколько их было всего?

Максимов говорил по-французски, но Вэнь Юн сидел безмолвно и безмятежно, попыхивал своей отравой. Знает ли он какие-нибудь языки, кроме своего варварского?

– Живо меня выпусти! – Максимов перешел на русский, посчитав его наиболее экспрессивным и доходчивым. – Я с тебя шкуру сдеру, на куски порежу!..

По правде-то, ситуация была обратная – это Вэнь Юн мог сделать с привязанным к стулу узником все что угодно. Он и бровью не повел в ответ на пустопорожние угрозы – сидел себе, сосал дым, только взял тоненькую палочку и повертел ею в трубке, чтобы та исправнее коптила.

Максимов повторил свой спич на испанском, потом, в более общих выражениях, на немецком. Исчерпав свои лингвистические запасы, принялся свирепо рычать и ерзать на стуле. Последний был привинчен к полу и сделан из крепкого дуба, так что даже самые интенсивные телодвижения ни к чему не привели. Через минуту узник угомонился и затих, решил поберечь силы, которых и так оставалось немного.

Наскоро обдумав свое положение, он сделал вывод, что оно скверное. Пыточная камера расположена в самом укромном закоулке замка и, наверное, снабжена отличной, по средневековым меркам, звукоизоляцией. Граф Ингерас не зря говорил, что Вэнь Юн знает здесь каждую щелку. Место выбрано с умом. Максимов вспомнил, сколько петлял, пока дошел сюда. Едва ли поблизости есть обитаемые помещения. А это значит, что кричи не кричи – никто не услышит. Анита, разумеется, хватится его, но скоро ли найдет? Чтобы прочесать весь замок, нужен не один день, а уже через полчаса крови вытечет столько, что останется только лечь в свободный саркофаг в фамильной усыпальнице Дракулешти. Вернее, лечь он уже сам не сможет – китаец отнесет туда бездыханный труп.

Максимов снова попытался завязать разговор:

– Ты тоже пьешь кровь? Это что – нормальное явление для Трансильвании?

Вэнь Юн степенно выколотил трубку о подставку с обугленными листьями, посмотрел на руку жертвы, истекавшую багряными каплями, и облизнулся. Вурдалак… как есть вурдалак! И коли решил подкрепиться, то ничем его не отговоришь.

Максимов закрыл глаза и приготовился умереть. Вспомнил Сенеку, который вроде бы вот так же сидел со вскрытой жилой и медленно, спокойно угасал, надиктовывая столпившимся вокруг ученикам свои последние впечатления. Смерть, достойная философа.

От сравнений с великими Максимова отвлекло постукивание в дверь камеры. Оно было осторожным, негромким, но настойчивым. Мысли расплывались, тонули в чем-то липком и паточном, поэтому он не мог с точностью сказать, давно ли слышит это постукивание. Просто оно вдруг проникло в мозг, и пленник осознал, что за дверью кто-то есть.

Китаец уже был на ногах и выглядел обеспокоенным. Ступая как пантера, он подошел к двери, прислушался. Постукивание не прекращалось. Китаец застыл в нерешительности.

– Ага! – ожил Максимов. – Меня нашли! Отпирай, мартышка!

Вэнь Юн медлил.

– Отпирай, скотина! – Максимов повысил голос, чтобы было слышно тому, кто стучался. – Бесполезно прятаться!

Китаец решился и отпер дверь. Максимов ожидал увидеть на пороге Аниту, графа Ингераса, да хоть «синего старика», но увидел незнакомую белокурую девушку ослепительной красоты. Она была одета по трансильванской моде тех лет – в доходящую до пояса кофту, из-под которой виднелась длинная рубашка с квадратным воротом и широкими манжетами, шерстяную юбку, обернутую вокруг аппетитно-выпуклых бедер, и кожаные туфельки. Однако лицо ее – белое, с нордическими чертами, обрамленное волнистыми локонами пшеничного цвета, – выдавало в ней иностранку. Поэтому Максимов не удивился, когда она заговорила по-английски:

– What’s going? Let him go immediately![4]

Этот голос невозможно было не узнать. Сердце Максимова застучало сильно-сильно, перегоняя остатки крови, еще не вытекшие из тела. Песенка про трех слепых мышат, слышанная в комнате Йонуца, сама собой зазвучала в ушах.

Язык Байрона Вэнь Юн понимал. Он залопотал в ответ, сбиваясь и коверкая слова на свой басурманский лад.

Эх, как жалел сейчас Максимов, что изводил ливерпульскую гувернантку и отказывался учить английский язык! Все, что отложилось в памяти, – несколько строчек из ее дурацких песенок и хрестоматийная фраза: «Ландан из зэ кэпитал оф Грэйт Британ». Но какой от этого прок? Сиди вот теперь как болван и слушай перепалку, в которой ни черта не понимаешь. И ладно бы перепалка была зряшная, так нет же – от нее целиком и полностью зависит твоя жизнь…

Ясно, что очаровательная блондиночка явилась сюда не просто так, она требует от китайца отпустить пленника. Как она узнала, что тут, в этой каменной конуре, творится беззаконие, – это сейчас не важно. Куда важнее, чтобы китаец ее послушался. Похоже, они знакомы, и, более того, Вэнь Юн слегка робеет перед ней. Странно, но Максимов ни разу не видел ее в замке. Откуда она взялась? Кто такая?

Вопросы путались в голове, делались все более бессвязными. А в камере меж тем назревала серьезная стычка. Китаец шваркнул об пол свою трубку, она разлетелась вдребезги. Сорвался на визг, попробовал выпихнуть незваную гостью за порог. Она вспылила, юркой рыбешкой проскользнула у него под локтем и подбежала к размякшему на стуле Максимову.

– Мисс… – прохрипел он. – Мэйк, плиз… Тьфу ты… Сделайте что-нибудь!

Она для того и пришла. Щелчок, и из ее широкого рукава выскочил узкий клинок, не менее десяти дюймов в длину. Блондинка взмахнула ладонью и перерезала ремень, крепивший к подлокотнику правую руку Максимова.

– Вот спасибо! Сэнкс, мисс… – Он поднял освобожденную конечность, стал сгибать и разгибать в локте. – Теперь другую!

Другую она не успела. Вэнь Юн бешено заклохтал и оттолкнул ее от стула. Вне всякого сомнения, он мог прикончить Златовласку одним пальцем, но что-то мешало ему, какое-то табу, наложенное графом или кем-то еще. Поэтому все, что он позволил себе, – подойти к Максимову вплотную и загородить его собой от настырной спасительницы.

А она разразилась потоком английской брани, которая в ее прелестных устах звучала так же дивно, как песня. Максимов протянул руку, чтобы ухватить китайца сзади за полу, но не дотянулся. Стал лихорадочно распутывать ремень на левой руке. Но силы, силы… их уже почти не оставалось! Извернувшись, глянул под стул. Ого! Там стояла керамическая плошка, и крови в нее натекло не меньше двух с половиной пинт. Как еще до сих пор не окочурился?

Восхитительная даже в своей ярости англичанка смело двинулась на китайца, норовя проткнуть его своим клинком, но Вэнь Юн не сплоховал, молниеносным движением перехватил ее хрупкое запястье, остановив отточенное острие в четверти фута от своей груди. Англичанка завизжала, да так пронзительно, что у Максимова заложило уши. Уже наполовину потерявший сознание от кровопотери, он изогнулся невообразимой закорюкой и схватил с пола плошку, в которой колыхалась темно-красная жижа.

– Эй, образина! А ну повернись!

Вэнь Юн обернулся, и Максимов слабеющей рукой выплеснул в него из плошки собственную кровь.

Желтое лицо превратилось в багровое, по нему полились тягучие струи. Потеряв способность видеть, Вэнь Юн взревел раненым тигром, отпустил англичанку и стал протирать пальцами глаза. Белокурая бестия воинственно замахнулась, чтобы пырнуть его клинком, но Максимов, уже проваливаясь в бездну бессознательного, выкрикнул:

– Нет! Ноу килл! Не надо!

Она и сама передумала, в последний момент остановила руку. Снова щелчок, и клинок нырнул обратно в рукав. Англичанка сдернула со стены ужасающего вида щипцы – из тех, что в стародавние времена использовались для терзания несчастных еретиков, – и от души огрела ими китайца по маковке. Вэнь Юн, так и не успевший прозреть, грянулся наземь.

– Молодец, мисс… – выдохнул Максимов, зажал порез на левой руке, чтобы остановить кровь, но пальцы не повиновались, соскальзывали, хлюпая в горячей влаге, а через миг сознание наконец оставило его.

Очнулся он у себя в комнате, в постели, накрытый тонкой простыней. Испугался: не в гроб ли уложили? Но нет – под спиной мягкий матрас, голова покоится на перьевой подушке, а вокруг не дощатые бортики и поминальные свечи, а уютная домашняя обстановка. Собственно, обстановку он и не стал разглядывать – довольно было, что подле кровати сидит Анита, олицетворяющая собою и дом, и уют. Максимов протянул к ней обе руки, заметив при этом, что левая перевязана в локте и сгибается плохо.

– Нелли! Я живой или мы уже на том свете?

– Я туда пока не собираюсь, – ответила она без тени улыбки.

– Как ты меня нашла?

Анита без обиняков рассказала, какой переполох учинила в замке, когда обнаружила пропажу супруга. Граф Ингерас успокаивал ее, обещал сделать все возможное. И точно: подключил к поискам и О’Рейли, и водоненавистницу Тришну, и даже косматую Нова-Лингу, не говоря уже о Веронике. Только китайца не могли сыскать, он пропал вместе с русским.

Бродили по замку долго и безрезультатно, как вдруг до обострившегося слуха Аниты донеслись крики и шум потасовки. Все побежали туда, но бежать было далеко, прошло не меньше трех минут, прежде чем они увидели открытую дверь, а за ней – тесную клетушку, чьи стены были увешаны устрашающими предметами безжалостной старины. На полу валялся без движения Вэнь Юн, а над ним нависал, уронив голову на грудь, привязанный к стулу Максимов. Все кругом было перепачкано кровью, словно дело происходило на бойне. После детального осмотра граф с удивлением констатировал отсутствие смертельных ран: у китайца он нашел всего лишь контузию вследствие ушиба головы, а у Максимова – разрез на руке. Обоих пострадавших разнесли по их комнатам, граф остался с китайцем и велел позвать себя, как только к Максимову вернется сознание.

Дойдя до этого места, Анита спохватилась и отправила торчавшую здесь же Веронику за графом. Максимов выпил стакан теплого травяного чаю и почувствовал себя немного лучше, хотя тело было налито тяжестью.

– А еще? – спросил он после небольшой паузы. – Кого вы еще видели с нами?

– Никого. А кто еще должен был там быть?

Немного подташнивало, болела голова. Максимов не в состоянии был вспомнить все подробности того, что случилось с ним за последние часы. Листки с каракулями, вонючий дым, китаец с трубкой, блондинистая красотка с клинком, торчащим из рукава… Перед глазами мелькали картины одна фантасмагоричнее другой. И самым фантасмагоричным было как раз явление красотки. Да являлась ли она на самом деле? Возможно, все это – не более чем галлюцинации, возникшие в одурманенном мозгу.

Нарисовался граф. Он сообщил, что Вэнь Юн еще не пришел в себя. Максимов медленно, взвешивая каждое слово, рассказал о случившемся. Изложил все начистоту, начиная с момента, когда Вэнь Юн заманил его в камеру пыток. Слукавил только в самом конце – не упомянул о белокурой англичанке, а на вопрос, как же ему удалось вывести из строя хитроумного китайца, ответил, что чудом развязал один из ремней, а уж потом ударом правой одолел супостата.

Рассказывая все это, Максимов и сам не знал, лжет или нет. А если все так и было, а остальное – причудливые видения? Но граф, дослушав, изобразил на своей клыкастой физиономии скепсис, да и Анита, кажется, не очень поверила в чудо-богатырский подвиг. Максимов утомленно упал на подушку, с трепетом ожидая, что они сейчас скажут.

В это мгновение в комнату ворвалась Тришна. Лизнула взглядом графа, сидевшего у постели плечом к плечу с Анитой, и замяукала на хинди. Граф встрепенулся:

– Вэнь Юн в сознании! Я выслушал вас, господа, теперь смогу допросить и его.

Он встал и направился к выходу.

– Я с вами! – подскочила Анита.

Сказано было с такой эмоциональностью, что Ингерас не стал возражать:

– Извольте…

– Я тоже! – приподнялся на кровати Максимов, но Анита осадила его:

– Лежи! Вероника, дай ему красного вина, пусть восстанавливается.

Очухавшийся китаец сидел на циновке, тер ладонями виски и мутным взором искал что-то вокруг себя. Граф приблизился к нему, заговорил властно и грозно. Анита стояла чуть поодаль, прислушивалась к словам, но, к сожалению, ничего не понимала – разговор шел на китайском. И хотя граф щедро жестикулировал, когда не находил слов, чтобы выразить нужную мысль, общий смысл все равно оставался для Аниты непостижимым.

Вэнь Юн, этот флегматик, которому, казалось, чужды были любые душевные проявления, включая робость, весь как-то сдулся, отвечал с запинками и смотрел в пол, как нашкодивший ребенок. Очевидно, власть графа над ним была безмерной. Анита нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда Ингерас соблаговолит перевести ей, о чем идет речь.

– Ну? – не выдержала она, когда посчитала, что беседа слишком уж затянулась. – Что он говорит?

– Сейчас… – бросил граф через плечо, задал китайцу еще несколько вопросов, подкрепив их выразительными жестами, после чего повернулся к своей спутнице: – Он признался в убийстве.

– Кого? Египтянина?

– Да. Он убил его ночью… незадолго до того, как Халим-Искандер должен был покинуть замок.

– Йонуц знал об этом? Ведь он получил приказ отвезти Халима в деревню…

– Похоже, Йонуц и Вэнь Юн были в сговоре. Вэнь Юн что-то посулил ему за молчание… или пригрозил, он толком не говорит. Когда Йонуц узнал, что мы подозреваем его, он решил покинуть замок, но по дороге погиб. Это нам известно… А перед нами – убийца.

– Зачем он убил египтянина? Зачем хотел убить Алекса?

Во время этого диалога китаец стоял на коленях с покаянным видом, низко пригнув голову. На макушке, из-под туго стянутых в косу волос, виднелась внушительных размеров шишка.

– Все дело в крови, – объяснил граф.

– Опять кровь!.. У меня ощущение, что у вас в замке все на ней помешаны.

– Не только у меня в замке, но и во всем мире, сударыня. – Граф невольно сглотнул слюну, как будто заговорил об аппетитном блюде. – Кровь наполняет организм жизнью, и кровь же определяет судьбы монархий… и цивилизаций. Но у Вэнь Юна к ней – интерес практический.

– Какой же?

– Если вы заметили, он не может обходиться без дурманящих средств. К опию он пристрастился еще у себя в Китае, лет двадцать тому назад.

– Двадцать? Сколько же ему сейчас?

– Около тридцати пяти, но выглядит он лет на десять старше. Это последствия опиомании… Он потому и бежал, что китайский император объявил опию войну – приказал конфисковать и уничтожить все запасы.

– А вы? Вы не пробовали отучить его от пагубной привычки?

– Это больше, чем привычка, сударыня. Это болезнь… До поры я закрывал глаза, поскольку опий действует на Вэнь Юна успокаивающе и помогает бороться с его основным недугом – синдромом чужой руки. Но теперь я вижу, что дело зашло слишком далеко… Вот, поглядите! Он ищет трубку!

Вэнь Юн вышел из образа раскаивающегося китайского болванчика. Он шарил ладонями по своей одежде, но не находил искомого. Граф произнес два-три отрывистых слова, и Вэнь Юн погрустнел.

– Я сказал ему, что его трубка разбилась, ее осколки мы нашли в той камере… Но я уверен, что у него есть запасная. А вон тот мешочек в углу – видите? Там он хранит свое зелье.

– Я все-таки не понимаю, как его пристрастие связано с кровью и убийствами.

– Логика прямая. Опий ослабляет организм, а Вэнь Юну хочется держать себя в тонусе. Он не может позволить себе к середине жизни превратиться в развалину. Надо чем-то себя поддерживать… И вот недавно он узнал об одном эффекте… Если честно, этот эффект открыл я.

– И в чем он заключается?

– Если сцедить немного собственной крови, а через некоторое время влить ее обратно, то это придает телу дополнительную энергию. Но кровь Вэнь Юна перенасыщена дурманом. Тогда он решил влить себе чужую – кровь здорового человека.

– Вы об этом знали?

– Нет, конечно! Он полагал, что я не одобрю его опытов, и проделывал все тайком… Кто-то из других пациентов… вероятно, Йонуц… дал ему одну-две унции. Йонуц был посвящен в тонкости моих опытов, поэтому снабдил его еще и препаратом, нейтрализующим действие чужеродных белков и исключающим реакцию отторжения. Я обнаружил недостачу, но не сообразил, кто и что за этим стоит… Вэнь Юн почувствовал, как возвращаются силы, и захотел увеличить дозу. Все то же самое, что и с опием. Он обращался к своим соседям по замку, но они и так отдавали свою кровь мне, поэтому не могли ему помочь.

– Тогда он начал убивать…

– Да, он так утверждает. Он не посмел бы мне солгать, да и какой резон? Мы поймали его с поличным… Он убивал лишь чужих… не тех, кто живет с ним бок о бок в замке. Но это, понятно, его не извиняет. Между прочим, – граф задумался, – как это ни чудовищно, но в его методике что-то есть. Не исключаю, что в будущем ее начнут применять для оздоровления больных… и, может быть, даже для омоложения.

– Как вы собираетесь с ним поступить?

– Того, кто отнял жизнь своего ближнего, справедливо будет наказать соответствующим образом. – Граф вынул из кармана английский пистолет «Тауэр», очень прочное и надежное оружие, состоявшее тогда на вооружении британских улан, и приставил дуло ко лбу китайца.

Тот покорно замер, глядя на своего повелителя глазами побитой собаки.

Анита не ожидала такого поворота, но быстро сориентировалась:

– Стойте! Не делайте этого!

– Почему?

– А как же суд? Должно состояться следствие, обвиняемому вынесут приговор…

– Где? Вы предлагаете везти его в Бухарест? У меня теперь даже нет кучера… и дороги по-прежнему завалены снегом. Я не представляю, когда и как мы сможем выбраться отсюда.

– Все равно вы не вольны чинить расправу. Иначе сами сделаетесь убийцей.

Граф отвел руку с пистолетом в сторону, а потом спрятал оружие в карман. Вэнь Юн глядел на него остекленело и неподвижно, ждал окончательного решения.

– Вы меня убедили. – Ингерас слегка склонил голову перед Анитой не то с иронией, не то на полном серьезе. – В моем замке в последнее время и так слишком много трагедий… Не хочу стать виновником еще одной. Вэнь Юн будет заперт в подвале… там есть специальные отделения для арестантов. Решетки крепкие, пищу ему будут приносить. А там посмотрим.

Заключительная фраза прозвучала туманно и не очень оптимистично для китайца, но Анита не стала допытываться, что имел в виду граф под словом «посмотрим».

– Кто его отведет туда?

– Он сам пойдет.

Ингерас отдал команду, и китаец подскочил, как каучуковый мячик. Осознав, что ему даровали жизнь, он стал истово целовать руки графа. Тот брезгливо отдернул их и кивком указал Вэнь Юну на дверь. Китаец без лишних пререканий пошлепал на выход. У порога задержался, тоскливо глянул на мешочек со своим зельем. Что-то вопросительно промычал. Граф в ответ издал сердитый рык, и Вэнь Юн вжал голову в плечи.

В подземном этаже замка располагалась галерея с рядами узких отсеков, забранных спереди толстыми железными прутьями. Ингерас велел Вэнь Юну занять место в одном из отсеков, запер за ним решетчатую дверь, ключ забрал себе.

– Вы довольны? – спросил он Аниту.

– Да… Пожалуй.

Вернувшись к Максимову, она поделилась не только тем, что увидела и услышала, но и тем, что успела надумать.

– Граф был грозен… Мне показалось, он на самом деле хотел выстрелить.

– Напрасно ты помешала. Одним злодеем на свете было бы меньше.

– Не то чтобы я пожалела Вэнь Юна… Но в его рассказе много нестыковок. С какой стати, например, Йонуцу быть с ним в сговоре… участвовать в убийствах? Йонуц не был похож на опиомана, а сил у него было предостаточно, так что Вэнь Юн вряд ли мог его запугать.

– Подкуп?

– Йонуц получал от графа неплохое жалованье. Чем же подкупил его этот желтолицый голодранец?

Максимов сидел в постели и потягивал из бокала рубиновое бордо.

– Да… мне тоже непонятно. И еще я не понимаю, зачем Йонуц бежал из замка. Он пользовался у графа достаточным доверием, чтобы объяснить, кто на самом деле убивал…

– Вот-вот! – подхватила Анита. – Но и это не все. Вэнь Юн не входил в склеп, когда я там пряталась.

– Почему ты так думаешь?

– Я ранила того человека… мы все видели его кровь на полу. А у Вэнь Юна – только шишка, которую он заработал сегодня. Где же рана?

– Она может быть под одеждой…

– Нет, того человека я ударила по голове!

– Но мы и так знаем, что это не Вэнь Юн. Это был Йонуц. Следы вели к его комнате… – Максимов запнулся. – Стой! Тогда, в лесу, я не видел у Йонуца на голове никаких шрамов… и никаких повязок. Он лежал без шапки, я рассмотрел его внимательно.

– Вот как? – Анита заволновалась. – Но если в склеп входил не Вэнь Юн и не Йонуц, то кто?

– А какая разница? Почему ты считаешь, что это непременно был убийца?

– Я слышала, как он подходил к саркофагу, где лежал мертвый египтянин. То есть он знал про убийство! Значит, это либо убийца, либо сообщник…

– Боюсь, Нелли, нам придется гадать на кофейной гуще. Правду узнать не от кого. Йонуц погиб, а китаец нам ничего не скажет.

Анита выхватила у Максимова бокал, щедро отхлебнула вина.

– Я бы узнала… Ах, если б он говорил на языке, который мне знаком!

Максимов сконфуженно покашлял.

– По-моему, он понимает по-английски.

– Серьезно?

– Когда я сидел в камере, мне почудилось, что он произнес два-три слова на ломаном английском.

Анита просияла, допила бордо и, не глядя, подала Веронике через плечо пустой бокал.

– Чего же ты молчал! Теперь я могу сама с ним поговорить!

– Он будет нем, как дунайский карась.

– Не будет. Пари?

– Нет уж… С тобой спорить – себе дороже.

– Тогда жди меня, я скоро.

И прежде чем он успел спросить, что она задумала, Анита выпорхнула из комнаты.

В тюремной галерее не видно было ничего. Вэнь Юн, словно дикое животное, запертое в зверинце, шагал из угла в угол своей тесной, пропахшей крысами клетки. Он не знал, день сейчас или ночь, его темница находилась ниже уровня земли, и в ней не было ни окошек, ни даже крохотных щелок, сквозь которые можно было бы увидеть уличный свет.

Но ему и не нужен был свет, без него он мог прожить легко. В воображении рисовался грязно-серый мешочек, набитый высушенными корешками одной сладкой китайской травки. Вот без чего он не в состоянии был обойтись ни дня! Мешочек остался в комнате, арестанту не позволили взять его с собой.

Вэнь Юн остановился и застонал. В теле поселилась ломота, все болело и зудело – верный признак того, что надо выкурить трубочку. Он закрыл глаза и стал глубоко вбирать носом закисший воздух подземелья, а в рот сунул большой палец и принялся его сосать. Вообразил, что меж губ зажата трубка и, значит, скоро наступит облегчение.

Он знал, что самообман не удастся. Провести организм, все фибры которого были настроены на «траву радости», как струны музыкального инструмента на определенный лад, – пустая надежда. Вэнь Юн пыхтел, как насос, и уже не сосал, а грыз свой палец, не ощущая боли, но облегчения не наступало.

И вдруг – о, великий Лао-Цзы! – обонятельных рецепторов коснулся знакомый запах. Китаец задышал еще интенсивнее, его ноздри расширились, затрепетали… Не может быть! «Трава радости» была где-то рядом, совсем близко. Здесь, в тюрьме! И это не обман!

Вэнь Юн уверенно, как натасканная борзая, пошел на этот запах, ткнулся лбом в решетку. Открыл глаза и разглядел перед собой иноземку, что едва не умерла от холеры, а теперь разгуливала по всему замку, что-то высматривала и выведывала. И еще Вэнь Юн помнил, что именно ее мужа он собирался сегодня утром выжать, как сочный плод, чтобы подпитать его кровью свою начавшую сдавать телесную скорлупу.

Зачем она пришла сюда? Собирается отомстить? Но почему тогда не позволила графу сделать выстрел, который разом бы прервал все мучения сына Поднебесной империи?

– Хочешь? – спросила она на английском языке полушепотом и протянула ему… боги и драконы!.. трубку, в жерле которой мерцали искорки. И как же умопомрачительно пахло!

Вэнь Юн сделал непроизвольное движение – протянул руку сквозь прутья. Но Анита шагнула назад.

– Э, нет! – сказала она все так же тихо. – Как говорят русские: darom za ambarom. Мне нужна от тебя небольшая услуга… Понимаешь меня? Вижу, что понимаешь.

Не для того Анита крученой загогулиной, изготовленной Алексом, отпирала дверь чужой комнаты, не для того рылась в кишащем букашками противном мешке, доставая из него сушеные листья, не для того искала запасную трубку и шла потом в полной тьме, опасаясь привлечь чье-либо внимание, по арестантской галерее, чтобы облегчить страдания заключенного. Да и хорошо милосердие – поддерживать порок!

Нет, Анита пошла на это только ради того, чтобы узнать истину. Она держала в ладони горячую трубку, искры в которой слабо освещали вжавшееся в решетку лицо китайца, и медленно, внятно произносила:

– Слушай меня… Я знаю: ты рассказал графу не все. И не ты убил египтянина, верно?

При этих словах Вэнь Юна охватила крупная дрожь, с которой он не сразу справился.

– Да-да! Я еще заходила в усыпальницу… Вены у него не взрезаны, а проколоты, причем в нескольких местах. Очень профессионально. А Алекса ты просто полоснул ножом по руке – как дилетант. Нет, смерть того человека – на совести кого-то другого… Но, возможно, ты в этом участвовал.

Вэнь Юн молчал, напрягшись так, что на его челе вздулись синие полоски.

– Ты дал Йонуцу возможность убежать из замка. Изобразил припадок на лестнице, отвлек наше внимание… Я сразу поняла. Но все еще не знаю, зачем ты это сделал. И кто входил в склеп? Если не ты и не Йонуц, то кто?

Вэнь Юн вперился в трубку, глядел на нее с вожделением, гипнотизировал. Но продолжал безмолвствовать.

– Подумай… – умасливала его Анита. – Если ответишь честно, то получишь это… и потом я принесу тебе еще. Скажи правду: почему вы с Йонуцем так странно себя вели? Может быть, за вами стоит кто-то третий и вы его прикрываете? Побег Йонуца тоже мог быть отвлекающим маневром. Мы столько времени и сил потратили, чтобы найти его в лесу…

Китаец, стиснув зубы, издавал носом скулящие звуки. Ему было тяжело.

– Не прикидывайся дурачком! Его сиятельство худо знает китайский, но при мне всегда говорит с тобой на нем, чтобы я оставалась в неведении. Почему? Допускаю, что сегодня он заставил тебя сделать ложное признание, а ты, как верный холоп, не сумел ему отказать…

Анита настолько увлеклась своими умозаключениями, что позабыла об осторожности и подошла к решетке, чтобы получше рассмотреть выражение лица арестанта. А тот выбросил вперед руку, которая растянулась, точно была сделана из резины, и выхватил трубку.

– Отдай! – закричала Анита, и эхо ее голоса заскакало под сводами подземелья. – Так нечестно!

Вэнь Юн отпрыгнул назад, сунул трубку в рот и заурчал, как довольный котяра. На его желтой физиономии расплылась блаженная улыбка.

Анита чуть не плакала от досады. Теперь он ничего не скажет! Надо же было так опростоволоситься…

Звонкий возглас, раздавшийся из глубины галереи, заставил китайца закаменеть. Улыбка мигом слетела с его рожи, а трубка мелко завибрировала в руке.

К решетке подошел граф Ингерас, он выглядел разъяренным, голос его звучал как карканье злобного ворона. Анита сейчас отдала бы все на свете за то, чтобы сделаться микроскопической и затеряться где-нибудь среди покрывавшей пол пыли.

Граф отдал краткий приказ, и Вэнь Юн, подбежав на полусогнутых к решетке, протянул между прутьев едва надкуренную трубку. Граф забрал ее, швырнул под ноги, наступил подошвой и яростно растер в труху. Китаец даже не пикнул. Ингерас адресовал ему еще с десяток реплик, каждая из которых производила действие, подобное удару хлыста, – Вэнь Юн дергался и повизгивал.

Решив, что с китайца довольно, граф повернулся к Аните. За полминуты она успела подготовиться к тому, что на нее обрушатся упреки, а то и ругательства, но не знала, какую тактику выбрать: покаянно выслушать нотацию и пообещать больше никогда так не делать или самой пойти в атаку, заявить графу, что он узурпатор, а с узурпаторами она дискутировать не желает. Сбить с него деспотический пыл, ошеломить ответным натиском, засим гордо развернуться и уйти, покачивая чреслами.

Граф смотрел на нее без гнева, всего лишь с мягким укором. И заговорил в спокойной манере, с легким оттенком неодобрения:

– Вы поступили опрометчиво, сударыня. Я хочу излечить этого беднягу от дурного пристрастия, а вы его поощряете.

К такому Анита вовсе не была готова. Смутилась.

– Я увидела, как он мучается. Мне стало его жалко.

Бесцветные губы графа искривились. Естественно, он ей не поверил.

– Идемте отсюда. Вам нельзя здесь долго находиться, сырой воздух вреден для вас.

Граф взял Аниту под руку, она не сопротивлялась – настолько необычной показалась ей его реакция. Неужто он не слышал, о чем она просила китайца?

Граф в который раз выказал умение читать чужие мысли:

– Вы не поверили, что Вэнь Юн рассказал мне всю правду? Или не поверили, что я вам все правильно перевел?

– Я только хотела разобраться… – забормотала Анита, сбиваясь на недостойный лепет. – Понимаете… пострадал Алекс. Я очень волнуюсь…

Граф ласково сжал ее локоть. Они вышли из галереи и стали подниматься на башню. Со стороны посмотреть – парочка влюбленных романтиков.

«Он ведет меня к себе, – подумала Анита встревоженно. – Для чего? В кабинете звуконепроницаемые стены. Если и закричу, никто не услышит…»

А граф все увещевал, не повышая тона:

– Я прошу вас довериться мне и не заниматься самодеятельностью, это может быть опасно.

Вы что-то знаете? – спросила Анита без экивоков.

– Я? – Граф остановился. – Мне кажется, вы меня все еще в чем-то подозреваете… Клянусь вам, я в жизни своей не убил ни одного человека, зато вылечил многих. Слово чести! – Он приложил свободную руку к сердцу.

«Он не врет. Он плут и хитрец, но сейчас он не врет. Такие потомственные аристократы, как он, всегда очень щепетильны в вопросах чести. Они не опустятся до ложных клятв».

– Нельзя сказать, что мои руки не запятнаны кровью, – вел далее граф свою спутницу. – Но это кровь больных… и еще то немногое, что мне приходится употреблять и что мне отдают по доброй воле. Я не преступник.

– Но как быть с египтянином?..

Вблизи от них что-то зашуршало, и граф, прежде чем ответить, прислушался. Шорох больше не повторился.

– В его смерти я не повинен. И мне тоже, как и вам, очень хочется разобраться, что же происходит в моем замке.

Так они дошли до кабинета. Анита прикидывала, как поведет себя ее попутчик. Ожидать можно было любого поворота.

– До свидания, – молвил Ингерас и отпустил ее руку. – Надеюсь, вы прислушаетесь к моим рекомендациям.

И скрылся за дверью. Анита осталась на лестнице.

Вот те на! Прочел лекцию и удалился. Она силилась размотать клубок мыслей, который катался в ее черепной коробке, как игральная кость в стаканчике.

К предыдущим загадкам добавилась еще одна. Почему граф Ингерас, перед которым цепенеют все, кто живет в замке, так лояльно относится к своим российским гостям? Что ему стоило нынче накричать на нее, назвать шпионкой… в крайнем случае пристыдить за излишнее любопытство. Так нет же, он был учтив, отечески пожурил – и все. А как он бился за ее жизнь, когда она болела! И дело тут не в личной симпатии. К Алексу он тоже относится с пиететом, вот и сегодня, после случая с Вэнь Юном, прислал целую батарею пузырьков с микстурами, дал советы, как поскорее восстановить потерянную кровь и укрепить силы. Ни с одним своим пациентом он не возится так, как с ними… Какую ценность они для него представляют?

Размышляя на ходу, она покинула башню и двигалась одним из коридоров. Коридор был тот самый, где она недавно подверглась нападению, и Анита невольно ускорила шаг. Окна, которые она открыла, кто-то уже снова закупорил ставнями, и свет в коридор совершенно не просачивался. Хорошо еще, что Анита успела изучить некоторые переходы, поэтому могла ориентироваться даже во мраке. Но все равно было неуютно.

Сегодня на ней была долгорукавная рубаха из яркой шелковой ткани, стянутая поясом на талии, – дань русской традиции, за которую так ратовал Максимов. Поскольку в замке было холодно, на плечи Анита накинула отделанный мехом палантин.

Коридор, с коим связаны были неприятные воспоминания, остался позади, и Анита вновь погрузилась в раздумья о графе Ингерасе, как вдруг поблизости от нее, в кромешных потемках, послышался шелест, и в нос ударила резкая серная вонь. В ту же секунду на Аниту просыпалось что-то мелкое, похожее на муку грубого помола. Броситься бы сейчас наутек, не жалея ног, но она, напротив, застыла от неожиданности. И тотчас во мраке вспыхнул белый огонек. Он метнулся к ней – горящий комок пакли или чего-то подобного, – и порошок, которым была усеяна одежда Аниты, моментально вспыхнул.

Стало нестерпимо горячо. Анита живым факелом бросилась наугад и ударилась о стену. В поле ее зрения, в брызгах полыхавшего пламени, метнулась в сторону бесформенная фигура, напомнившая образ лукавого, каким его изображают в душеспасительных книжках: черный силуэт с рожками на голове. Видение сразу исчезло, да и не было времени концентрироваться на нем. Палантин уже пылал вовсю, от него занялись волосы, рубаха тоже тлела. И все так же удушливо воняло серой.

«Вот он, ад! – промелькнуло в мозгу. – Черти завлекли меня в свою печь и сейчас зажарят живьем!»

Если бы она потеряла присутствие духа, то через минуту превратилась бы в ростбиф. Но в критические моменты включался какой-то внутренний механизм спасения – он и работал за нее. Руки сорвали с плеч полыхавший палантин, бросили на пол. Ладони сжали сзади волосы в пучок. Кожу закололо, но уже в следующий миг надо было затушить горевший рукав и кружевную оторочку по краю ворота. Все это время она принуждала себя стоять на месте. Очень хотелось кинуться прочь, но все тот же спасительный механизм подавал тревожный сигнал: бежать – значит, раздуть пламя еще сильнее.

Но вот оно сбито с одежды, угроза миновала. У ног догорал, потрескивая, палантин. Анита подхватила его, подняла повыше и осмотрела коридор. Того, кто напал на нее, уже и след простыл, лишь в отдалении слышались торопливые шаги. Черти убирались в свое логово. Анита бросила палантин и что было духу (теперь уже можно) помчалась в противоположную сторону.

Глава седьмая. За дверцами шифоньера

Анита, какой ее никогда не видели. – Алекс настроен решительно. – Бам! бам! бам! – Гость из внешнего мира. – Официальный представитель его превосходительства. – Старый охотник. – Прилив энергии. – Что случилось ночью. – Смерть от естественных причин. – Шифоньер раскрывает свою тайну. – Будуар царицы Лилит. – Влюбленный баклажан. – Отрезанная нога. – Максимов чувствует себя как в сказке. – Штрихи к портрету покойного Йонуца. – Ответ настоящего мужчины.

Максимов сидел в кресле, вытянув ноги в вязаных носках к натопленному камину, и как раз принимал из рук заботливой Вероники четвертый бокал подогретого вина, когда в комнату вихрем влетела Анита. Вид ее был кошмарен: растрепанные, обуглившиеся на концах волосы, прогоревшая в четырех-пяти местах рубаха, на одной ноге недостает сафьянового башмачка, слетевшего при бегстве. А еще – ошалелый взгляд, слезящиеся глаза, красные пятна от ожогов на кистях рук…

Максимов выпустил бокал, тот дзенькнул об пол и раскололся на несколько частей. Вино алым пятном, очень уж смахивавшим на ту субстанцию, вокруг которой крутились в замке все события последних дней, растеклось по полу. Вероника ойкнула, но устремилась не к пятну, а к хозяйке, которую никогда не видела в таком состоянии.

– Анна Сергевна… да что же это?

Максимов вскочил, его повело вбок, и он вынужден был опереться рукой о спинку кресла. Анита постаралась придать своему голосу спокойные интонации.

– Алекс, не переживай. Меня хотели сжечь… но не сумели.

– Сжечь?!

– Да… А перед этим чуть не проткнули копьем.

И она рассказала все, как было. Вероника хваталась за свой бюст, Максимов супился и выбивал кончиками пальцем барабанную дробь на каминной полке.

– Вот что. Нам здесь больше оставаться нельзя, – подытожил он, когда Анита закруглилась. – Иначе можем и до завтра не дожить.

– Ваша правда, Лексей Петрович, – поддакнула Вероника. – Нечистая сила в этом замке обитает. Того и гляди со свету сживет.

Анита в нечистую силу не верила.

– Граф с нами очень любезен…

Максимов нахмурился так, что брови двумя козырьками нависли над глубокими глазницами.

– Любезен? Как же! Одной рукой гладит, а другой…

– В нападениях на меня он не участвовал, в этом я ручаюсь. В первом случае он бегал с тобой наперегонки на лыжах, когда вы искали в лесу Йонуца, а во втором… то есть сейчас… он был у себя в кабинете.

– А если вышел и тихонько прокрался за тобой?

– Я бы услышала. Тот, кто на меня напал, караулил в коридоре. Знал, каким маршрутом я пойду.

– Чем это тебя? – Максимов показал на коричневые крупицы, въевшиеся в розовый шелк ее рубашки.

– Какой-то горючий порошок на основе серы. Я чувствовала запах…

Со времен учебы в Саламанке Анита хорошо разбиралась в химии.

– Что за дикарский способ убить человека! – возмутился Максимов. – Обсыпать серой и поджечь… Чистой воды сатанизм!

– Я тоже об этом думаю… Вероника, прибери с пола осколки и подотри лужу, пока никто не испачкался… – Анита осторожно обошла место, где разбился бокал, и села в другое кресло сбоку от камина. – В замке хранится запас керосина, граф Ингерас использует его в медицинских целях. Если уж меня непременно хотели испепелить, то не проще ли было облить керосином? Так надежнее, и мне гораздо труднее было бы сбить пламя.

Максимов с опаской глянул на дверь.

– Нас никто не подслушивает? Ты даешь убийцам слишком ценные советы. Но вопрос резонный. Я полагаю, что все это на самом деле некий оккультный обряд. Сера, огонь… Что, если в замке орудует черная секта?

– Алекс, твое воображение заведет тебя в дебри. Хотя… – тут Анита вспомнила мелькнувшую в отблесках огня рогатую фигуру, – я пока не готова тебе ответить. Сама мало что понимаю.

– У тебя нет никаких предположений?

– Думаю, меня хотели убить, поскольку посчитали, что я сую нос не в свои дела. Таких недолюбливают.

Максимов, пошатываясь, прошелся по комнате, взял пустой бокал, налил в него бордо из наполовину опустошенной бутылки. Вероника ползала на карачках, сгребала в совок осколки.

– Когда закончишь, помоги мне переодеться, – велела ей Анита. – Я вся пропиталась гарью, от меня несет, как от коптильного завода.

– Не о том беспокоишься, – сказал Максимов и взболтнул вино в бокале. – Как теперь ходить по замку, когда не знаешь, с какой стороны нападут в следующий раз? Если бы у нас хоть кто-то был на примете…

Он отчего-то вспомнил белокурую отчаянную англичанку, которая так смело вступила в поединок с Вэнь Юном. Зачем она это сделала? Максимов опустил веки и увидел перед собой ее лицо, на котором ясно читалась отвага… и еще что-то. Он поймал себя на мысли, что чересчур часто думает об этой особе. А между тем не уверен даже, что она существует на самом деле, что она не мираж, не фантом. Но если она – создание из плоти и, черт подери, крови, то отчего прячется? Отчего граф ни разу не упоминал о ней? И не только граф, но и все остальные жильцы замка…

– О чем ты задумался? – спросила Анита, наблюдая за ним.

– А? Так… – Максимов спохватился, отпил разом полбокала великолепного бордо, произведенного, несомненно, из лучших сортов лангедокского винограда. – Йонуц мертв, Вэнь Юн под замком, графа ты исключаешь… Кто же тогда? У меня есть чувство, что где-то за кулисами стоит кукловод, дергает за ниточки, и мы видим на сцене представление. Мало того, мы сами в нем заняты, хотя это может обернуться для нас весьма печально.

– Кукловод? Да, это точное сравнение. Познакомиться бы с ним поближе!

– А если мы уже знакомы?

– Ты имеешь в виду кого-то из пациентов графа? Их немного, я всех перебрала в уме. Признаться, в моем понимании ни один из них на эту роль не подходит.

Максимов допил вино и отогнал от себя навязчивые думы о бесстрашной блондинке. Как ни хотелось разгадать ее тайну, но надо было действовать в целях безопасности своей семьи.

– Мы завтра же уезжаем! – провозгласил он твердо. – Метели нет, мороза тоже, сегодня с утра оттепель… Как-нибудь выберемся. Ты в состоянии перенести дорогу до деревни?

– Я-то в состоянии, – ответила Анита. – Но ты? Тебе надо набраться… нет, не вина, а сил.

Максимов сердито оттолкнул от себя бокал.

– К завтрашнему дню я буду в порядке. Мы возьмем карету графа и уедем. Никто нас не остановит.

– Как это «возьмем»? Украдем?

– Если понадобится, я ее куплю. Денег у нас хватит.

– Это правильно… как есть правильно! – бубнила Вероника, выжимая в ведро мокрую тряпку. – Давно пора из этих антихристовых мест деру давать!

Бам! бам! бам! – донеслось из-за пределов комнаты, снизу. Все насторожились, Вероника плюхнула тряпку в ведро.

– Стучат в ворота! – одними губами произнесла Анита. – Кто-то приехал!

За три месяца их пребывания в замке графа Ингераса сюда заезжал один-единственный чужак – Халим-Искандер. И того привез Йонуц. С осени других посторонних не было.

Бам! бам! бам!

Максимов доковылял до окна, но с этой стороны ничего не увидел.

– Почему не открывают?

– А кому открывать? У графа на побегушках были Йонуц и Вэнь Юн… Разве что кухарка сподобится. Но она, пожалуй, всех гостей распугает… Пойду сама открою! – Анита двинулась к выходу.

– Куда вы, Анна Сергевна! – остановила ее Вероника. – В таком виде…

– Maldito sea![5] Ты так и не нашла мне чистую одежду?

– Давай я. – Максимов отошел от окна, но тут же опустился в кресло, на его лбу выступил пот. – Нет… не могу пока.

Бам! бам! бам!

– Вероника, открой ты!

– Я? – Служанка растерялась. – А ежели там еще каких-нибудь нелюдей принесло?

– Перекрестись, и они исчезнут.

Привыкшая повиноваться, Вероника прихватила со стола свечку (в отличие от хозяев, она никогда не ходила по замку впотьмах) и вышла. Спустилась на подрагивавших ногах вниз, подошла к наружным дверям. На них обрушивались богатырские удары, к которым прибавились еще и крики, издаваемые густым басом:

– Отворяйте! Есть кто живой? Именем комиссара!

Крики были на русском, сердце Вероники радостно екнуло, и она поспешила откинуть крюк, на который запирались двери. Створки распахнулись, и на пороге предстал добрый молодец гренадерского роста, косая сажень в плечах. Он был обряжен в теплые штаны военного покроя, сапоги с высокими голенищами и шинель с притороченным к ней бобровым воротником. Черные усы залихватски закручивались кверху. Позади него, во дворе, стояли обшитые лубом сани с навесом из рогожи. В сани были запряжены две чубарые лошадки, которые с храпом и фырканьем отдувались после тяжелого перегона.

Увидев Веронику, молодец что-то сказал по-валашски. Вероника развела руками:

– Извиняйте, барин, я по-ихнему ни уха ни рыла…

– А, так ты русская! – обрадовался гость. – Тем лучше. Где хозяин замка? Мне надо его видеть.

– Да кто ж его знает, где он? Небось в башне у себя сидит. Заперся в темноте как сыч…

– Ты его прислуга?

– Вот еще! У меня свои господа имеются. Максимовы… Лексей Петрович и Анна Сергевна. Из Петербурга.

Вероника нутром почуяла в приезжем человека незнатного, потому и говорила с ним вольно, без подобострастия.

– Ну, так их-то мне и надо! – прогудел с еще пущей радостью великан и шагнул через порог. – Где они? Веди!

Когда он появился в комнате Максимовых, Анита уже успела переодеться в скромное, но изящное платье, а Максимов облачился в привычный шлафрок, отстиранный Вероникой от пятен крови.

– Здрастье, господа хорошие! Имею честь: гвардии поручик Андрей Вадимович Баклан… к вашим услугам, – отрекомендовался нежданный посетитель.

Вероника позади него прыснула в кулак. Он обернулся, но без зла. Уточнил добродушно:

– Это насчет моей фамилии? Согласен, смешная… Я из простого сословия. Папаша мой – мещанин челябинский.

Максимов подошел к нему, стараясь скрыть свою слабость и держаться прямо. Пожал огромную руку, в которой его собственная совсем утонула.

– Очень приятно. Максимов Алексей Петрович, майор в отставке. А это моя супруга, Анна… Какими судьбами к нам, Андрей Вадимович?

Баклан расстегнул шинель, выудил из-за пазухи лист бумаги, развернул.

– Это вы писали?

Максимов взял бумагу. То было его послание к российскому комиссару, переданное через деревенского трактирщика.

– Да…

– Я – помощник генерал-лейтенанта Дюгамеля. Прибыл сюда по приказу его превосходительства для того, чтобы учинить разбор вашего дела.

– Как же вы так быстро получили письмо? – подивилась Анита.

– Вам повезло. Мы с комиссаром как раз объезжали Трансильванию, и ваш посланец нагнал нас совсем близко отсюда, в Бараолте. Александр Осипович ознакомился с вашим прошением и немедля поручил мне ехать к вам.

У Максимова отлегло от сердца.

– Вы очень кстати прибыли, поручик! Я вам сейчас такое расскажу… Но как вам удалось проехать через лес?

– Не спрашивайте! Дороги развезло, снег раскис… Я нарочно взял сани, потому как повозка бы сразу ухнула по самое… ну, в общем, я бы дальше деревенской околицы не уехал. Да и сани еле ползли. Лошади на что хороши, а едва тянули.

– Я не о том. Кто вам дорогу показал? Или вы знали?

Голиаф шлепнул себя ручищей по лбу, сбив на затылок шапку-кубанку:

– Вот я пельмень уральский! Совсем забыл… Он же у меня в санях!

И выскочил из комнаты.

Максимов и Анита посмотрели друг на друга с веселым недоумением.

– Занятный малый, – сказал Максимов. – Куда это он умчался?

Поручик Баклан не заставил себя долго ждать, возвратился через три минуты, неся на руках, как младенца, завернутого в накидку из овечьей шерсти старика, который уютно дремал, причмокивая сухими губами.

– Кто это?

– Охотник бывший. Я его в деревне нашел. Говорят, последний, кто знает дорогу к замку Кровавого Влада.

– Да, мне тоже так говорили, – вспомнил Максимов рассказ трактирщика и пригляделся к спящему. – Но он же больной! Мне сказали, при смерти лежит. И дал зарок никогда больше к замку не соваться.

– А я его и не спрашивал. Взял в охапку – и в сани. Он поначалу ныл, но я ему денег посулил, он и затих. Дорогу исправно показывал. Уже возле замка притомился, сморило… Пусть отдохнет. Нет ли здесь свободной комнатенки?

Максимов погрузился в раздумья.

– Комнат пруд пруди, но они все необжитые…

Тут Анита впервые в присутствии господина Баклана подала голос:

– А комната Йонуца? Там есть все.

– Точно! Идемте!

После приезда соотечественника Максимов ощутил прилив сил, колени перестали подгибаться, и он сам сопроводил поручика со стариком на руках в комнату покойного горбуна. В ней все оставалось так, как было, когда Максимов заходил сюда в последний раз. Поручик сгрузил посапывавшего охотника на койку и набросил на него покрывало. Старик заворочался беспокойно, приоткрыл один глаз, затуманенный и сонный, забормотал. Максимов наклонился к нему, но произносимые бывшим браконьером слова были так невнятны, что ничего нельзя было разобрать.

– Блинд… три… Х-ха! – и старик разразился лающим кашлем, от которого его немощная плоть заходила ходуном.

Максимов выпрямился, и ему померещилось, что за стеной хорошо знакомый голосок тонко пропел: Three blind mice. Three blind mice…

– Вы слышите, поручик?

Баклан насторожился:

– Что?

– Голос… женский. Кто-то поет…

– Не-а. Я, если честно, на ухо малость туговат. Когда отроком был, в кузне работал. Там молотами по железу глушили так, что перепонки лопались… – Поручик взял старика за плечо – Спи, друг, не тревожься.

Необычным было это сочетание – сердечности и заботы с гигантским ростом и мужланскими манерами прожженного вояки.

– Идемте, – негромко промолвил Андрей Вадимович, – расскажите мне, что у вас творится.

Максимов все еще стоял, вслушиваясь, но голос белокурой чародейки больше не звучал. Опять пригрезилось?

Вернулись в комнату. Вероника уже успела сбегать на кухню и принести ломоть холодного мяса, приправленного пряными травами по экзотическому тихоокеанскому рецепту. При всей лохматости Нова-Лингу у Вероники с ней установился почти дружеский контакт. Переговаривались, правда, только жестами, но это не мешало.

Поручик Баклан признался, что голоден как барбос, и с аппетитом набросился на еду, запивая ее красным вином из максимовской бутылки. Анита тем временем пересказала ему историю их появления в замке и все последовавшие за этим события. Максимов дополнял ее, а вернее, встревал каждую секунду, перебивал и поправлял, так что рассказ вышел рваным. Тем не менее Андрей Вадимович, не переставая двигать челюстями, одобрительно кивал, давая понять, что он все уяснил и повторять не нужно.

Завершив ужин и по-простецки стряхнув с рук крошки, господин Баклан поднялся, подтянул пояс и распорядился:

– А теперь ведите меня к этому вашему графу. Надобно с ним потолковать.

Анита проводила его до дверей графского кабинета. Ее занимал вопрос, как поведет себя поручик при виде эдакого страшилища. Но поручик и глазом не моргнул, точно вид бледного как смерть клыкастого монстра был для него чем-то обыденным. Зато граф, узрев перед собой чужого человека, помрачнел и потребовал объяснений.

Андрей Вадимович сразу взял быка за рога:

– Я – официальный представитель российской власти. – Он сунул графу под нос бумажку с гербовой печатью. – Имею полномочил от комиссара допрашивать всех в этом доме и производить обыски. Будьте любезны уделить мне немного вашего драгоценного времени.

Неизвестно, что больше убедило графа – бумажка или уверенный тон гвардии поручика. Ингерас переборол вскипевший было гнев и жестом пригласил приезжего пройти в кабинет.

– Будь по-вашему. Поговорим. Законов я не нарушаю, и скрывать мне нечего.

Баклан, пригнув голову, вошел в кабинет. Анита нацелилась шмыгнуть следом, но граф закрыл дверь, недвусмысленно показав, что говорить с официальным представителем будет один на один. Анита еще потопталась, прикладывал ухо к дверной обивке и так и эдак, но обивка оказалась из плотного материала, ничего не удалось расслышать.

Чуть погодя обсудили с Алексом явление поручика.

– Не семи пядей, но дело свое знает, – высказался Максимов. – По всему видно, честный служака. С ним мы не пропадем.

Аните же казалось куда более важным то обстоятельство, что у них теперь есть сани, которые по зимней поре куда практичнее колесного экипажа, и проводник, способный вывести их из леса. Жизнь определенно налаживалась, и будущее виделось уже не таким беспросветным.

Гвардии поручик вернулся спустя часа полтора. Был он раздражен и недоволен. Пожаловался:

– Склизкий он! Юлит вокруг да около… Но не на того напал! Завтра я здесь все вверх дном переверну. Если будет кого прищучить – прищучу.

Выдав эту тираду, он объявил, что намерен отойти ко сну, чтобы утром встать свежим и бодрым. Анита заметила, что в комнате Йонуца нет второй кровати, на что Андрей Вадимович ответствовал, что у него в санях припасен походный тюфячок, он постелит его прямо на полу и превосходно уляжется. На все протесты только рукой махнул – дескать, и не в таких условиях ночевать доводилось. Пустяки, всё пустяки…

Удалился, оставив после себя запах терпкого табака и надежду на то, что завтрашний день даст ответы на наболевшие вопросы.

Ночь прошла спокойно, а вот утро началось с нового происшествия. Часов около восьми, когда Анита и Максимов еще доканчивали свой туалет, а Вероника раскочегаривала камин, прибежал взволнованный Баклан.

– Господа, из вас кто-нибудь знает врачебное дело? Мой вчерашний проводник… с ним что-то не то. По-моему, он не дышит.

Нужно ли говорить, что все без исключения направились бегом вслед за поручиком в его комнату? Максимов за ночь немного восстановился после приключения в камере пыток и чувствовал себя гораздо лучше, поэтому не отставал от остальных. По пути Анита приказала Веронике позвать графа. Во всем замке только он один претендовал на звание врача.

Старик лежал на кровати с закрытыми глазами и казался мирно спящим. На полу валялся смятый соломенный тюфяк – свидетельство ночевки господина Баклана. Максимов шагнул к лежавшему, потрогал его руку, свесившуюся вниз. Она была холодной как лед.

– Он умер. Тут и медика не надо…

Граф явился вскоре вслед за ними. Скинул со старика покрывало и, не обращая внимания на присутствие Аниты, принялся раздевать покойника.

– Зачем вы это делаете? – спросила Анита и, не выдержав, отвернулась.

– Вам не хочется узнать, отчего он скончался? – сухо проскрипел граф. – В замке происходит слишком много несчастий. Вы сами утверждали, что за этим стоит злая сила… Возможно, этот труп – еще одно ее проявление.

Все сгрудились возле стены и ждали результатов осмотра. Стянув со старика лохмотья, граф окинул его тощее мосластое тело цепким взглядом, занес над ним руки с растопыренными пальцами, похожими на щупальца осьминога. И тут же эти пальцы забегали по пергаментной коже почившего. Граф выполнял свою работу со всею дотошностью, не забыл приподнять веки трупа, заглянуть ему в рот, осмотреть язык. При этом он был сугубо деловит, на его обезображенном лице не выражалось никаких эмоций.

– Что скажете, ваше сиятельство? – спросил гвардии поручик, когда Ингерас, закончив дело, прикрыл умершего покрывалом.

– Точный ответ даст вскрытие, но пока не вижу ничего криминального. Видите эти отеки на руках и ногах? Он, очевидно, страдал сердечной болезнью, она прогрессировала… Оттого он и не мог уже передвигаться самостоятельно.

– То есть вы считаете, что смерть наступила от естественных причин?

– Все указывает на то. На поверхности тела нет повреждений, нет и признаков внутреннего кровотечения. Вчерашний переезд стал для него чрезвычайно утомительным, сердце могло не выдержать. Такое случается.

Анита позволила себе выразить сомнение:

– А если кто-то ночью пробрался в комнату…

– Исключено, – отрезал Андрей Вадимович. – Сон у меня чуткий, а дверь здесь хлябает так, что и глухой услышит. К тому же я ее запер на ночь изнутри на задвижку.

– А если старика убили вечером, пока вы сидели у нас с Алексом?

– Нет. Когда я пришел от вас, он храпел во все завертки. Затих уже где-то под утро.

Труп по велению графа унесли в специально оборудованный чулан с прозекторским столом, рукомойником и пятью стеклянными шкафчиками, в которых стояли колбы, реторты и лежали всевозможные лекарские инструменты. Граф заперся там наедине с мертвецом, вышел примерно через час и подтвердил, что смерть наступила от остановки сердца вследствие застарелой болезни. Вопрос был закрыт.

И куда его теперь? – почесал затылок Андрей Вадимович, глядя на распоротый и наскоро зашитый суровой ниткой голый труп.

– Можно на время положить в усыпальницу, – предложила Анита. – Там холодно.

– В мой фамильный склеп? – вскинул голову граф. – Этого крестьянина?

Аниту возмутило его жлобство:

– Вы предлагаете бросить его в сугроб, как Йонуца? Учтите: этот человек не преступник и заслуживает того, чтобы его похоронили как следует. У вас в гробнице и так уже лежит один посторонний, причем иноверец. Одним больше, одним меньше – какая вам разница?

Граф еще немного поупирался, но дал себя уговорить. Труп старика перенесли в крипту и уложили в свободный саркофаг.

– Ничего, ваше сиятельство! – бодро сказал гвардии поручик. – Полежит тут денек-другой, а там переправим его в деревню.

– Если переправим, – вполголоса произнесла Анита. – Вы запомнили дорогу, когда ехали сюда?

– Нет. Я на облучке сидел, следил, чтобы лошади в снегу не утонули.

– И кто же нас в таком случае выведет отсюда?

– Уж как-нибудь выкарабкаемся, – отозвался Андрей Вадимович с поистине отроческой безмятежностью. – Дайте только поручение его превосходительства выполнить. Вы, чай, тоже в этом заинтересованы, правда?

Анита не стала возражать. Еще вчера она бы бежала куда глаза глядят, но прибытие помощника российского комиссара вселило в нее спокойствие. Господин Баклан излучал такую уверенность, что стыдно было при нем паниковать. Вот и Алекс взбодрился, готов к новым подвигам.

– С чего начнем, поручик?

– Прочешем замок сверху донизу. Вы мне поможете? Домина громадный, один я неделю провожусь, а вдвоем скорее управимся. У вас есть оружие?

– Есть, – Максимов показал «Патерсон».

– Отлично! Тогда сегодня же и начнем. Вы в южном крыле, я в северном.

– Согласен. Но что искать?

– Ищите тайные убежища. В этих допотопных замках полно всяких секретных комнатушек. Если вы правы и за убийством египтянина стоит кто-то нам неведомый, он должен где-то прятаться. Только соблюдайте осторожность.

– Будьте покойный, не впервой! – Максимов воинственно взмахнул револьвером.

Он уже заразился азартом своего нового знакомого и готов был ввязаться в предложенную им игру, обещавшую стать увлекательной.

Анита не разделяла их мальчишеского задора:

– Вы все упрощаете, поручик. Между прочим, в замке есть люди, которые ни от кого не прячутся. Вы с ними разговаривали?

– Обижаете, Анна Сергеевна. Пока наш страхолюдный граф препарировал бедного старика, я заглянул кое к кому… Пустое! Лохматая баба – тупая как пробка. Баклажан ирландский разве что кряхтеть горазд. Такого ткни, и развалится. Про индуску малахольную и вовсе промолчу… Никто из них на злодея не тянет. В замке есть кто-то еще! У меня нюх, господа…

Максимов, как никто другой, знал, что нюх Андрея Вадимовича не подводит. Поэтому не стал шататься по всем подряд комнатам, а сразу пошел туда, где провели эту ночь гвардии поручик и ныне почивший старый охотник. Комната была непростая, в ней обитали призраки, и с ними следовало свести знакомство в первую очередь.

Максимов, держа револьвер наготове, направился к пустому шифоньеру, раскрыл дверцы и взялся простукивать заднюю стенку. Искал хитрый замочек, кнопку или рычажок. Ничего не нашел, зато стенка вдруг сама отодвинулась в сторону, освободив проход. Максимов не стал мешкать и шагнул внутрь.

Стенка за ним задвинулась, и он очутился запертым в богато обставленном и хорошо освещенном будуаре. Кровать с балдахином, на ней взбитые подушки. Софа на гнутых ножках, два изящных стула из красного дерева, похоже подлинной работы Томаса Чиппендейла с прихотливым готическим орнаментом. Такой же вычурный столик в стиле рококо со стоящей на нем вазой из муранского стекла. На стенах – картины в духе средневековых мастеров и причудливые драпировки.

Вся эта богемная нарядность никак не влзалась с тем, что находилось снаружи. Будуар походил на живой оазис в мрачной пустыне. Под потолком висела тридцатисвечовая люстра, сделанная из минерала, который в Карпатах именовался драгомитом. Свечи сейчас не горели, и окон в будуаре не было, но свет лился отовсюду благодаря сложной системе зеркал, установленной в нескольких выходящих на поверхность трубах, которые с улицы легко было, наверное, спутать с дымовыми. Кое-где за драпировками угадывались вентиляционные отдушины, поэтому воздух был свеж, не ощущалось ни затхлости, ни запаха плесени, как в других отсеках замка. Словом, с инженерной позиции все было продумано и реализовано на высочайшем уровне.

Максимов вертел головой из стороны в сторону, покуда не остановил взгляд на главном объекте интерьера. Ах нет! Разве позволительно было употребить слово «объект» по отношению к прекрасной девушке с безупречной фигурой, одухотворенным лицом и распущенными, лежащими на плечах светлыми волосами. Ни дать ни взять Лорелея из баллады Клеменса Брентано!

Максимов провел рукой по глазам. Девушка не исчезла.

– Слава святым! – вымолвил он. – Не привиделась…

Девушка указала ему на чиппендейловский стул, и Максимов безропотно сел. Она села напротив. Каждое ее движение было исполнено такой грациозности, будто она танцевала балетную партию.

Возникла театральная пауза, оба с интересом разглядывали друг друга. На незнакомке было то же одеяние, какое Максимов видел, когда она пришла спасать его от кровожадного Вэнь Юна.

Девушка заметила, с каким вниманием гость рассматривает ее, и улыбнулась чарующей улыбкой, которая сразила бы любого, будь он хоть примерным семьянином, хоть евнухом.

Максимов решил, что пора начинать беседу. Однако как ее начинать, если не владеешь языком, на котором говорит твоя собеседница?

– Мисс… Сорри… Ай вонт сэй… – вот и все, что сумел выдавить из себя, после чего постыдно умолк, не зная, что и как говорить дальше.

Хозяйка будуара пришла ему на выручку и заговорила по-французски с легким и таким прелестным акцентом:

– Вам тяжело по-английски. Не утруждайтесь, я знаю и другие языки…

Уф-ф! Гора с плеч! Максимов расслабился и откинулся на спинку стула, который ответил ему благородным поскрипыванием. Беседа обещала быть содержательной, что немаловажно, если учесть накопившиеся вопросы.

Первый из них не заставил себя ждать:

– Почему вы мне открыли? Я мог бы и не найти вход в ваше… в вашу…

Дьявол, как же выразиться поточнее и поделикатнее?..

– В мою берлогу? – засмеялась она, и при звуках этого смеха исчезло всякое напряжение. Лорелея была человеком легким в общении и, при всей своей божественной внешности, абсолютно незаносчивым.

– Вы имели право не впускать меня, но все же впустили…

– Я не видела смысла прятаться. Все равно я уже однажды показалась вам на глаза, да и голос мой вы слышали… – И она напела несколько нот из песенки про трех слепых мышек.

– Как вас зовут? – спросил Максимов запоздало.

– Зовите меня Лилит.

– Лилит? Хорошо. А я…

– Алексей Петрович Максимов, инженер из России. Вашу супругу зовут Анита. Не удивляйтесь, я многое про вас знаю.

– Откуда?

– У этого замка немало ушей, – снова улыбнулась колдунья с библейским именем. – Здесь можно оставаться невидимой, но при этом видеть и слышать других.

Следующий вопрос назрел уже давно:

– Вы прячетесь? От кого?

– От графа Ингераса.

– Хм… Но почему для этого надо было селиться в его родовом замке?

– Потому что здесь живет мой отец. – Тут по ее личику пробежала тень, и оно опечалилось. – Нет, не живет. Жил… Сейчас он в отъезде.

– Кто же ваш отец?

– Его зовут Йонуц. Йонуц Йонга.

После того как гвардии поручик и отставной майор, вооруженные и охваченные стремлением найти и покарать затаившиеся в замке силы зла, удалились, чтобы начать свои розыски, Анита выпила чашку крепко заваренного кофе для повышения тонуса и тоже засобиралась. Сменила платье на облегающую амазонку, натянула на руки тонкие перчатки, взяла чехол с ножом.

Вероника встревожилась:

– Куда это вы, Анна Сергевна?

– Пойду разомнусь. Не сидеть же без дела, пока мужчины героизм проявляют.

Встряхнул, встряхнул-таки приезд господина Баклана все население замка! Анита пружинистой походкой прошествовала в нижний зал, переполняемая энергией и желанием что-то немедленно предпринять. И там, в нижнем зале, встретилась лицом к лицу с мистером О’Рейли. А ему-то что на месте не сидится?

– Гуляете? – вопросил он, млея от одного ее вида.

Гуляю, а как же, хотела ответить Анита. Огонь в глазах, нож на поясе – разве не заметно? Беззаботный такой моцион после завтрака.

Но дерзить не стала.

– А вы? Я думала, вы сейчас над книгами корпите.

– Какое там! В замке топот, гвалт, носится какой-то усатый человек с пистолетом, что-то выискивает… В такой обстановке невозможно сосредоточиться. Можно я погуляю с вами?

Как бы от него отвязаться? Этот масленый взгляд из-под седых совиных бровей уже порядком надоел за предыдущие дни. Как там обозвал гвардии поручик пожилого ирландца? Баклажан? Остроумно. Влюбленный баклажан – это уже перебор.

Пока стояла и раздумывала, услыхала сбоку чьи-то крадущиеся шаги. Сразу всплыли в памяти и брошенное копье, и горящая сера на палантине. Снова стало нервно.

– Слышите? Где это?

– По-моему, на лестнице.

– Нет, это в склепе! Вон там… Смотрите, оттуда кто-то вышел!

Глаза не обманывали Аниту – от ступенек, ведших в фамильную усыпальницу, шарахнулась тень. К сожалению, царивший вокруг сумрак не позволил определить, кто это был. Анита сделала шага три в том направлении, но тень растаяла, слившись с общим темным фоном.

– Вы видели? Там кто-то был!

– Да, – признал О’Рейли. – Может быть, его сиятельство?

– Он гораздо выше, а этот человек небольшого роста… Знаете что, пойдемте туда!

– В склеп?

– Возможно, нам удастся понять, что он там делал… Или вы боитесь?

Пожилой ирландец гордо приосанился.

– С вами, сударыня, я ничего не боюсь.

Спустились в крипту. У О’Рейли оказалась с собой восковая свеча, которую он зажег с помощью прадедовского огнива. На фитиле заплясал огонек, позволивший осмотреть ряды монолитных гробов.

Сперва Аните показалось, что в склепе порядок, но затем она углядела, что на саркофаге, в который сегодня положили тело умершего деревенского охотника, крышка чуть сдвинута в сторону.

– Помогите мне, – попросила ирландца.

Могла бы справиться и сама, но зачем напрягаться, если рядом тот, кто метит в кавалеры?

Силенки у мистера О’Рейли еще оставались, он снял с саркофага крышку, без стука положил ее на пол. Анита, держа свечу, которую он передал ей, наклонилась над трупом охотника и вскрикнула от ужаса.

– Что? – дернулся О’Рейли. – Его тоже обескровили?

– Хуже! Смотрите…

Обнаженное тело было завернуто в простыню. Нижний ее край загнулся, и из-под него торчал обрубок ноги. Голень и стопа, отсеченные чем-то острым, исчезли.

– Йонуц? – смешался Максимов. – Тот самый, что служил у графа Ингераса?

Поверить было трудно. Неземной красы принцесса – дочь горбатого карлика?

– Мол мама родом из Ньюкасла, – продолжала Лилит свое повествование. – Отец познакомился с ней, когда приехал туда на гастроли с молдавским цирком, где тогда работал.

– И она была такой же… такой же, как он?

Спросил и прикусил язык. Но Лилит не обиделась.

– Понимаю… Нет, она была очень красивая… – Чаровница повернулась к Максимову своим точеным профилем: мол, полюбуйся, я вся в маму, такая же неотразимая. – Вам кажется странным, что она полюбила отца? Да, он некрасив, но зато отважен, бескорыстен… Он спас ее однажды от уличных бродяг, которые напали на нее в подворотне. Для нее внешность мужчины не имела особого значения. Главное – душа, сердце… А сердце у отца может вместить в себя бездну самых нежных чувств! – Эти слова Лилит произнесла с придыханием.

В памяти Максимова соткался образ похотливого злыдня, который набросился в деревенском трактире на Веронику. Нет, лучше промолчать.

– Роман между ними длился недолго, отец уехал с цирком на континент, а потом родилась я… Росла в Англии до совершеннолетия. Мама умерла от чахотки, мне пришлось жить в нищете, скитаться. Но провидению было угодно, чтобы мы встретились с отцом. Вы верите, что в мире не бывает случайностей?

– Верю, – коротко проронил Максимов.

– Я тоже… Отец уже служил у графа, сопровождал его в путешествиях, потом они поселились в этом замке. Но граф и слышать не желал о том, чтобы я жила с отцом.

– Почему?

– Он говорил, что его замок – это дом для страждущих, а я полна сил, здоровья, красоты… Я буду вносить дисгармонию, смущать их своим присутствием. У него собственная система психологической помощи таким людям, я в нее не вписываюсь.

Как это похоже на графа с его извращенным эстетизмом и вывернутым наизнанку представлением о человечестве, подумал Максимов. Но выставить за порог такую царевну!

– Тогда отец скрытно привез меня сюда и поселил в этой комнате. Он знает замок досконально, лучше, чем сам граф Ингерас. Он нашел этот потайной угол, обставил его мебелью…

– Хорошая мебель! Дорогая…

– Да, он не жалел на меня денег. Граф платит ему не скупясь и доверяет во всем. Отец заведует всем хозяйством замка, поэтому смог беспрепятственно привезти и мебель, и прочие нужные мне вещи. Никто ни о чем не догадался.

– Почему же вы ведете себя так неосмотрительно? Песенки поете…

– Не могу удержаться, – покраснела пленительная Армида и потупила взор. – Эту песню мне пела мама вместо колыбельной, я ее очень люблю. И потом, услышать ее можно только в комнате отца, а туда до недавних пор никто не заходил.

– Можно еще спросить? Почему вы бросились спасать меня от китайца? Отец, наверное, наказывал вам не покидать прибежища.

– Как я могла не вмешаться, когда он собирался вас убить?

– Но как вы узнали?.. Я думал, из камеры пыток наружу не проникает ни единый звук…

– О, мол комната устроена хитро! Здесь есть специальные слуховые трубки, пропущенные сквозь стены. Они ведут в разные помещения, в том числе в камеру, где вас заперли. Я все услышала… Это было выше моих сил!

– Я должен поблагодарить вас, мисс. – Максимов склонил голову.

– Не за что. Надеюсь, папа не станет ругать меня слишком сильно, когда вернется.

Максимов уже успел обратить внимание на то, что она говорит об отце в настоящем времени. Может быть, этот взрослый ребенок не желает смириться с неизбежным? Или находится в неведении?

– Вернется… Вы разве ничего не знаете?

– Нет… А что я должна знать?

Максимов замялся. Сейчас он должен будет обрушить на кукольную головку невинного создания чудовищный удар.

– Вы утверждаете, что знаете обо всем, что делается в замке…

– Я так не говорила. Вы не думайте, я не всегда подслушиваю. Только когда мне становится совсем скучно… Так что вы хотели мне сообщить?

Отступать было некуда, и Максимов поведал ей о гибели Йонуца в морозном лесу. Многое из того, что этому предшествовало, он намеренно опустил, чтобы не выдавать причастность Аниты к тем трагическим событиям. Сказал лишь, что Йонуца заподозрили в убийстве иностранца и он бежал, но не сумел добраться до деревни.

Известие сразило красавицу. Она долго не могла поверить в смерть отца, а когда поверила, разразилась слезами.

– Нет! Нет! Он поклялся, что вернется!

– Что он вам сказал, когда уходил?

– Он просидел у меня целую ночь, ушел наутро. Сказал, что в замке случилась беда и ему надо в деревню… возможно, на неделю или две… или три… Все было очень неопределенно, но он не стал уточнять. Он велел мне сидеть здесь, ждать его возвращения, дал денег… Вот они! – И, словно Максимов был следователем, требующим доказательств, она протянула ему раскрытый кошелек, в котором посверкивали гульдены. – Но зачем мне деньги? Что и где я на них куплю?..

Ремарка была правильной, но Максимов все-таки отметил про себя заботливость Йонуца: карлик оставил дочке почти всю свою мошну, взяв с собою жалкие гроши, хотя ему, беглецу, подозреваемому в преступлении, лишние средства в дороге не помешали бы.

– Говорите, он остался лежать в лесу? О боже! Ингерас… он настоящее чудовище! Будь он проклят! Отец служил ему верой и правдой, но у графа вместо сердца камень. Как он посмел заподозрить папу в преступлении? Загнать его в лес как дичь…

– Я вам соболезную, мисс.

– Не называйте меня мисс. – Красавица промокнула глаза расшитым носовым платочком. – Называйте по имени, я так привыкла. А я буду называть вас Элджи. Договорились?

– Как вам будет угодно, ми… то есть Лилит.

Максимова все больше очаровывала ее непосредственность. Как можно отказать в чем-то такой славной девочке, попавшей в трудное положение?

А девочка – заплаканная, дрожащая – подалась к нему, схватила жаркой рукой, приблизила к его лицу свои полные, раздвинутые горячечным дыханием губы и проговорила с мольбой:

– Элджи… я теперь совсем одна… И мне не к кому обратиться за поддержкой, кроме вас!

– А ваши родные? Знакомые?

– Из родни были только отец с мамой, их больше нет. А знакомые… все они остались в Англии, до них далеко. Я в этом краю – чужая, вы понимаете?

Максимов утвердительно кивнул. Он уже плохо владел собой, погружаясь все глубже в ее бездонные очи. Сглотнул колючий ком, провел шершавым языком по пересохшим губам. А сам не отводил глаз от ее личика, дышащего свежестью. Не мог отвести, не получалось.

– Кто меня защитит, Элджи, кто? – продолжала она, приблизив к нему уже не только лицо, но и колышущиеся выпуклости, что располагались чуть ниже.

– Вы хотите, чтобы я?.. – через силу выдавил он. – Но как? Вы здесь, а я там… И вы не хотите выходить… Я правильно понял?

– Правильно. – Тут она как будто опомнилась, отодвинулась назад, легкая краска тронула ее щеки. – Простите… Я думала, вы найдете выход. Вы же мужчина.

Сладкий плен постепенно отпускал Максимова, но мозг все еще был затоплен чем-то горячим. Сложно в таком состоянии собраться с мыслями.

Она ждала. Ждала ответа, ждала помощи. Он не имел права выказать слабость и ответил, как подобает представителю сильного пола:

– Я помогу вам, Лилит. Не знаю как, но помогу. Верьте мне.

Глава восьмая. Петля на шее

Истинное изуверство. – Нечто на кромке саркофага. – Пир в стиле дикарей. – Мистер О’Рейли проявляет мужество. – Рассуждения о цивилизации и тонкостях воспитания. – Трудноразрешимая дилемма. – Роковая ошибка поручика Баклана. – Покаяние. – Анита размышляет. – Призрак голода. – Противник наносит еще один удар. – Три дня спустя. – Терзания Максимова. – Вэнь Юн становится разговорчивее. – Кружка с чудодейственным содержимым. – Снова ничего определенного. – Одна и в темноте.

Потрясение владело Анитой не долее минуты. В этом замке она видела уже достаточно необычного и ужасающего, поэтому новый кровавый сюрприз не заставил ее грохнуться в обморок. А вот мистер О’Рейли, тот да – был изрядно ошарашен. Даже синяя кожа заметно посветлела – так он побледнел.

– Это же истинное изуверство! На такое способен только психически больной!

– Необязательно… Подержите свечу.

Анита передала ирландцу покрытый бугорками оплывшего свечного сала огарок и принялась изучать края саркофага.

– Чем вы занимаетесь? – нервничал О’Рейли, чувствуя себя крайне неуютно. – Мы должны немедленно покинуть это место… известить графа…

– Помолчите! – неделикатно огрызнулась Анита. – Вот здесь ясный отпечаток. Тот, кто лишил бедного старика ноги, был не слишком аккуратен. Случайно выпачкал руку в крови, а потом схватился за край гроба.

– Вы способны идентифицировать человека по отпечатку руки? Насколько мне известно, наука пока еще до этого не дошла.

– Отпечаток – чепуха. Тут кое-что поинтереснее…

Анита пальцами в белой нитяной перчатке подцепила нечто, прилипшее к камню, приблизила к свечному пламени.

– Видите?

– Ничего не вижу, – признался ирландец. – У меня неважное зрение… да и свеча гаснет. Идемте отсюда, умоляю вас!

– Идемте! – Анита стянула с рук замаранные перчатки, небрежно бросила их в угол усыпальницы. – Больше нам здесь делать нечего.

Они вышли из склепа. Анита, не сбавляя шага, направилась к общей лестнице. О’Рейли еле поспевал за ней.

– Мы разве не к его сиятельству? – просопел он, тяжело дыша.

– Я должна проверить свою теорию. Если повезет, я лично представлю графу святотатца, который осквернил его семейную гробницу.

– Неужели вы догадались, кто это сделал?

– Сейчас увидим…

Поднявшись по лестнице, Анита задержалась возле двери одной из жилых комнат, но затем, пробормотав что-то вроде: «Нет… она, конечно же, там…» – устремилась в сторону кухонного помещения. Свеча в руке запыхавшегося ирландца погасла, однако в ней уже не было надобности. Войдя в кухню, Анита сощурилась от яркого огня, полыхавшего в плите. За столом стояла, пригнувшись, Нова-Лингу, что-то кромсала, яростно стуча ножом по разделочной доске.

Услышав за спиной шаги и скрип отворяемой двери, она разом повернулась. Нелепый кружевной чепец на ее мохнатой голове съехал набок, она машинально поправила его левой рукой. Нож, зажатый в правой, хищно качнулся в сторону вошедших. Туземная повариха была явно не рада вторжению. Вот и рот, которому больше подходило название «пасть», ощерила – гримаса не то гнева, не то испуга. И встала так, чтобы заслонить собою стол с лежащей на нем доской.

– Не пугайся, – произнесла Анита мягко. – Мы не причиним тебе вреда.

– Она не понимает, – прошуршал над ухом О’Рейли. – Она знает только язык своего племени.

– Вы можете ей перевести? Вы же специалист по языкам… А впрочем, не надо, я и так уже вижу…

Анита сделала быстрое движение, и стол, который пыталась закрыть своей широкой спиной Нова-Лингу, предстал ее взору. На доске высилась гора крупно нарубленных кровавых ошметков: осколки костей вперемешку с сизой кожей, плотью и криво обломанными ногтями.

– Полюбуйтесь, мистер О’Рейли… если у вас крепкие нервы.

Дикарка с животным криком и ножом в руке бросилась на Аниту, но пожилой ирландец проявил чудеса прыткости. Толчок – и Нова-Лингу отлетела к стене, ударилась об нее затылком. Грузно села на пол. Удар не лишил ее сознания, но слегка оглушил – она выронила нож, тупо ворочала косматой башкой, похожая сейчас на боксмейстера, пребывающего в… как это говорил Алекс?.. Ах да, в нокдауне.

Анита смело подошла к ней, сняла с ее головы чепец.

– Осторожно! – предупредил сзади О’Рейли. – Она сейчас поднимется…

– Вот! – воскликнула Анита, не слушая его. – О чем я только думала? Надо было сообразить сразу. Вот шрам на лбу, он глубокий, его видно и под шерстью. Поэтому она и стала носить чепец.

– Шрам… чепец… – Ирландец стоял столбом, ничего не понимая.

– Это я ранила ее… ненароком… когда пряталась в склепе, а она вошла туда. Вы не слышали эту историю? Тогда не важно…

В этот момент, озаренное багровым пламенем плиты, в кухню шагнуло новое действующее лицо – гвардии поручик Баклан.

– Андрей Вадимович? – обернулась к нему Анита. – Вы очень вовремя.

– Я всегда вовремя, – отрапортовал он горделиво. – Что это там, на столе? Мясцо?

– Ага. Человечье. Эта уважаемая дама, – Анита указала на сидевшую у стены туземку, – отпилила ногу у вашего спутника. Того самого, которого граф Ингерас милостиво разрешил поместить в своем склепе. К краям саркофага пристали волоски с ее ладоней, я их обнаружила.

Гвардии поручик присвистнул:

– Лихо! Хотя чего удивляться? Кто на волка смахивает, у того и повадки волчьи…

Нова-Лингу, не понимавшая ни слова из того, что говорилось вокруг, схватила с пола нож, с силой вскочила на ноги и вновь ринулась на Аниту. В пятерне Андрея Вадимовича блеснул пистолет.

– Не стреляйте!

Анита повисла на локте у поручика, и пуля клацнула о стену, срикошетив в стоявшую на плите кастрюлю с водой. Зашипело, из пробитой посудины в огонь потекла струйка воды, смешанной с пахучими приправами. О’Рейли схватил дикарку поперек туловища, стал что-то с жаром нашептывать ей в заросшую ушную раковину.

– Дайте мне ее пристрелить! – рассердился поручик Баклан. – Или она нас всех того… перережет – и в суп!

– Не перережет. Смотрите: она уже успокоилась.

И верно: увещеваемая ирландцем Нова-Лингу ослабела, бросила нож на стол. Из ее глаз выкатились две большие слезинки и утонули в густой шерсти.

Все было как в театре: по ходу пьесы на подмостках появлялись новые персонажи. Следующим стал граф Ингерас. Он перешагнул порог кухни, кинул быстрый взгляд на Нова-Лингу, на стол, совсем коротко – на Аниту и Андрея Вадимовича. На О’Рейли смотреть не стал – понял все и так.

– Кто стрелял? – спросил отрывисто. – Вы, поручик?

– Я, – ответил Баклан. – Кого вы поселили у себя, ваше сиятельство? Убийцу… да еще и людоедку! В ней человеческого – ни на грамм, она – зверь! А со зверями у меня разговор простой…

И Андрей Вадимович поднял руку с пистолетом.

– Да погодите вы! – Граф распрямил белую ладонь. – Нова-Лингу – человек. Просто ее личность формировалась не в том обществе, которое у нас принято именовать цивилизованным. На тихоокеанских островах, откуда она родом, каннибализм практикуется с незапамятных времен и не считается чем-то противоестественным.

– То есть вы знали, что она… ну, в общем… – Анита не закончила фразу, уж очень дико было обсуждать такой предмет.

– Я знал, что за ней это водилось в прошлом, но был уверен, что годы жизни в Европе исцелили ее от пристрастия к человеческому мясу. Оказалось, ошибся.

– И вы ее оправдываете? – кипятился гвардии поручик. – Эту гориллу? Ей же человека прикончить что глазом моргнуть!

Нова-Лингу, забившись в угол, сторожко прислушивалась к разговору, вопросительно взглядывала на ирландца, но тот ничего ей не переводил, помалкивал.

– И кого, по-вашему, она убила? – поинтересовалась Анита у Андрея Вадимовича. – Уж никак не вашего проводника. У нее и возможности такой не было.

– Его – нет. Но этого… как бишь… который из Египта…

– Вы ошибаетесь, – возразил граф. – У Нова-Лингу не хватило бы навыков, чтобы так искусно обескровить человека. И потом… вы же видите: ее интересует не столько кровь, сколько плоть.

– Согласна, – подхватила Анита. – Она каким-то образом узнала, что труп египтянина спрятан в склепе, и решила этим воспользоваться – отхватить, извините за выражение, лакомый кусок. Но я невольно помешала ей… То же самое – с этим бедным крестьянином. Нова-Лингу никого не убивала, я в этом убеждена.

– Я тоже, – промолвил граф.

Тут подал голос мистер О’Рейли:

– Как вы собираетесь поступить с этой несчастной, ваше сиятельство?

– Признаться, я в затруднении. – Граф обратился к Аните: – А вы бы, сударыня, что посоветовали?

Вопрос застал ее врасплох. А дикарка, почуявшая, что решается ее судьба, выпрыгнула вдруг из своего угла и распростерлась на полу перед графом. Действие, исполненное раскаяния и покорности, да вот беда – вышло оно стремительным, и никто его не ожидал. Пистолет гвардии поручика дернулся, выплеснул яркую вспышку, а вместе с нею смертоносный свинец, который, преодолев расстояние в полторы сажени, впился точно в левое ухо злосчастной туземки.

– Да не хотел я! Вот как на духу… – Андрей Вадимович истово крестился и сыпал оправданиями, словно его уже приговорили к смерти и вот-вот возведут на эшафот. – Она как кинется… палец дрогнул, ну и…

Никакого судилища над ним не было. Да и кто бы из присутствовавших в замке осмелился судить представителя верховной власти? Анита глядела на него с немым укором, Максимов, пропустивший трагедию, которая разыгралась в кухне, отчужденно сидел у камина, Вероника шаркала шваброй, потом принялась за посуду. Больше никого в комнате не было.

Мертвую островитянку перенесли в склеп, который с пугающей быстротой пополнялся новыми жертвами. Граф после этого, не говоря ни слова, поднялся к себе в башню, ирландец исчез еще быстрее и еще бесшумнее. А Андрей Вадимович сидел теперь у Максимовых и проклинал собственную неловкость. Искренно проклинал или притворялся – бог весть. Анита ведь знала, слышала, как он отзывался о Нова-Лингу после того, как увидел на кухонном столе груду рубленой человечины. В его представлении бедняжка так и осталась зверем, что бы там ни говорил граф Ингерас.

И какие аргументы привести в противовес? Даже Вероника, позабыв про намечавшуюся дружбу, не выказывает жалости по поводу гибели косматой кухарки. Драит неистово походные столовые приборы, точно от скверны их отчистить хочет, а сама знай причитает писклявым голоском да с подвыванием:

– А мы-то, мы-то… стряпню ейную кушали! Креста на ней не было, на душегубке! Это ж надо додуматься: тело людское на пропитание пустить! Ой, вырвет меня щас!

Вероника перегнулась в сторону, нависла над ведром с помоями, схватившись рукой за горло. Но сдержала спазм, вернулась к работе. Гвардии поручик, завершив свое покаяние, выкатился вон. С ним не попрощались.

– Нова-Лингу кормила нас обычными продуктами, – сказала Анита меланхолично. – Ногу у старика она отрезала для себя, и то – не успела воспользоваться.

– И поделом ей! Не место таким среди православных…

Анита перестала слушать брюзжание служанки, переключила внимание на Алекса. Сидел он смурной, задумчивый, все время молчал. Сам на себя не похож. Попробовала расспросить – ответил, что все путем. Да только ответ был не от души, с лукавинкой. Что-то с Алексом не то. Не гибель же кудлатой островитянки на него так подействовала…

А Вероника продолжала как заведенная:

– Вы как хотите, Анна Сергевна, а я боле ни из чьих рук в этом доме есть не стану! Сама буду готовить.

– Видимо, тебе и придется.

Ободренная поддержкой, Вероника бросила тряпку и затрещала пуще прежнего:

– А раз так, то надобно глянуть, что тут у них в закромах имеется. Где погреб с припасами, я знаю. Сходить бы, ревизию учинить… Да я одна боюсь теперь. Темень, как в преисподней, и нехристи людоедские шастают.

Максимов поднялся, хлопнул себя по карману, оттянутому тяжелым револьвером:

– Идем, я провожу.

Не понравились ему мои расспросы, догадалась Анита. Хочет поскорее уйти, свернуть разговор. Ладно, пусть идет. Все равно потом расскажет. Не таков Алекс, чтобы долго скрывать что-то от любимой жены. Анита знала это по опыту.

Когда Максимов и Вероника ушли, она подбросила в камин дров и принялась ходить по комнате, усиленно размышляя.

Что же все-таки происходит в замке Цепеша-Дракулы и кто за этим стоит? В случайную смерть деревенского охотника она не верила – стало быть, еще одно звено в цепи трагических событий, начавшихся с гибели Халима-Искандера, а то и еще раньше.

Понятно, что мохнатка из Микронезии к этому непричастна. Йонуц мертв, китайский опиоман под замком, граф со счета списан. Тришна на роль злодейки-убийцы никак не годится – больно хрупка и инфантильна. О’Рейли? Сила у него еще есть, ума тоже в достатке, но не получалось у Аниты представить его в образе маньяка, хладнокровно лишающего жизни ближних своих. И главное, по какой причине ему бы вздумалось это делать? Интеллигент, книжный червь, нашедший покой и отраду за неприступными стенами родового гнезда валашских господарей. Для изгоя, каковым он стал из-за своего уродства, здесь все идеально, о лучшем и мечтать нельзя. Сиди, читай книжки из графской библиотеки, мудрствуй… убивать-то к чему?

Но если никто из видимых обитателей замка злодеем не является, значит, есть некто невидимый. Вернее, прячущийся. Вот только поди отыщи его…

Так, за размышлениями, пролетело полчаса. Вернулась Вероника, принесла немного муки, бутыль с постным маслом, ломоть копченого окорока и сообщила, что припасов в замке – кот наплакал. Оно и понятно: Йонуца нет, а кроме него в деревню за провизией никто не ездил.

– Ежели строгую экономию завести, то, глядишь, с неделю еще протянем. Дольше – ни-ни, – подвела итог служанка, и мысли Аниты приняли иное направление.

– А где Алексей Петрович?

– К Зяблику пошли.

– К кому?!

– Ну, к этому… как его там? К Чибису, что ли? Все ихнюю фамилию забываю…

– К Баклану?

– К нему самому. А уж зачем – это мне неведомо.

Что ж, пока Алекс секретничал с гвардии поручиком, Анита могла позволить себе заглянуть к хозяину замка. Вопрос как-никак назрел.

Граф оказался у себя в кабинете, однако настроен был негостеприимно. На письменном столе были разложены листы бумаги, испещренные формулами. Его сиятельство, едва Анита вошла, в спешном порядке прикрыл их газетой и дал понять, что в настоящий момент невероятно занят, а потому не расположен болтать о пустяках.

Анита со слов Вероники кратко обрисовала ему ситуацию с продовольствием. Граф Ингерас отнесся к ее сообщению с полным равнодушием.

– И что прикажете делать?

– Надо как можно скорее сделать вылазку в ближайший населенный пункт, – предложила Анита. – Запастись всем необходимым… заодно проинформировать власти о происшествиях в замке.

На отталкивающем обличье графа не дрогнул ни один мускул.

– Вылазку? Через лес? По таким дорогам?

– У вас есть другие предложения? Не можем же мы сидеть тут впроголодь и ждать, пока растает снег.

Граф слегка запсиховал и от дальнейшей дискуссии уклонился.

– Давайте поговорим об этом завтра. Сегодня у меня совершенно нет времени.

По винтовой лестнице с башенной верхотуры Анита спускалась, испытывая одновременно и обиду, и злорадство. Хорошо же, господин граф, наследник Дракулешти, если вы предпочитаете умереть с голоду, лишь бы не вступать в контакт с обществом, найдутся люди поблагоразумнее и поэнергичнее вас. Один такой человек прямо здесь, под боком. С Нова-Лингу он напортачил, но не дуться же на него вечно. Сейчас такой союзник неоценим.

Андрея Вадимовича Анита застала за сборами: он увязывал свою верхнюю одежду.

– Куда это вы, поручик?

– Перебираюсь поближе к вам. Алексей Петрович заходил, сказал, что по соседству с вашей комнатой есть еще одна. Там, правда, пусто, пыльно… но можно все обустроить. Он сказал, что при нынешних обстоятельствах нам полезно будет держаться рядом. Считаю, правильно.

– А вы не думали о том, чтобы уехать? По-моему, вам есть о чем доложить полномочному комиссару.

– Думал ли я? Да я уже битых три часа голову ломаю…

– Вы же утверждали, что это просто.

– Утверждал. Но вот закавыка: проводник мой в ящик сыграл, а без него, как ни крути, не выбраться… Или вы знаете дорогу?

– Не знаю. Зато у нас теперь есть сани, мы могли бы попробовать. Я и Алекс составим вам компанию.

– Смело! – Гвардии поручик поразмыслил, затем тряхнул чубатой головой: – Это мне нравится! Пойду для начала осмотрю санки. А завтра с утра и двинем.

Он кинул узел с одеждой на кровать и вышел. Анита напросилась ему в попутчицы, и они вдвоем отправились в сарай, где стояло транспортное средство, на котором Андрей Вадимович накануне прибыл в замок.

– Ах ты ж, ежка-матрешка! – озадаченно ругнулся поручик Баклан, отперев ворота.

Анита добавила примерно то же самое, только с испанским колоритом и на языке Сервантеса.

Полозья саней были не просто иссечены, а буквально раскрошены так, что не приходилось и думать о возможности восстановления. Тому же разрушительному воздействию подверглись и оглобли.

– Не бывать нашей поездке, Анна Сергеевна, – заключил Андрей Вадимович. – Теперь эти деревяшки только на дрова, в печку…

С ним нельзя было не согласиться.

Миновало три дня. Замок затих, как будто затаился в преддверии новых потрясений. За это время, хвала небесам, никого не убили, однако атмосфера под вековыми сводами сделалась чрезвычайно напряженной. Граф Ингерас почти не выходил из своего кабинета, исключение составляли лишь врачебные осмотры – раз в день он исправно измерял Аните температуру новейшим ртутным термометром со шкалой Фаренгейта и сосредоточенно приникал к трубке стетоскопа, чтобы убедиться, что дыхание и сердцебиение у пациентки в норме.

Анита чувствовала себя здоровой, но граф всякий раз хмурился, находя лишь одному ему ведомые отклонения. Забота, какую редко встретишь даже у платных медиков, смущала Аниту. Наговорить бы графу резкостей, потребовать, чтобы он перестал valyat vanku и объяснил то, что было ведомо ему одному… Но как будешь суровой, когда к тебе со всей душой?

Остальное время потомок Цепешей просиживал взаперти. Вероника, которая при всей своей невоспитанности не была черства сердцем, исправно, трижды в сутки, носила ему еду, но в кабинет он ее не пускал, приказывал оставлять тарелки под дверью. Чем занимался граф у себя, оставалось загадкой, но было очевидно, что эта работа принимала день ото дня все более интенсивный характер. И это тоже настораживало.

Гвардии поручик Баклан несколько раз выбирался из замка, чтобы изучить окрестности и выяснить состояние подъездных путей. Результаты не обрадовали: все вокруг было завалено снегом, влажным и топким, как болотная зыбь. Уехать отсюда на карете графа или тем паче уйти пешком, пусть и на лыжах, не представлялось возможным.

Индианка Тришна, и прежде избегавшая общения, вовсе растворилась, ее никто не видел, а ее комната, куда Вероника доставляла скудные ввиду строжайшей экономии блюда, всегда оказывалась пустой. Китаец Вэнь сидел за решеткой в подвале, пребывал в прострации и, казалось, совсем утратил интерес к жизни. Мистер О’Рейли неуклюже и стыдливо, как подросток, ухаживал за Анитой, это и смешило, и мучило ее. Нелепый флирт мог быть замечен Алексом. Да и что за докука – выслушивать любовное бормотанье престарелого ловеласа?

Но сильнее всех мучился Максимов. У него была своя тайна, которой он не мог поделиться даже с Анитой. Лилит взяла с него слово, что он никому не расскажет о ее потайном салоне и о самом ее существовании. Она и про трех слепых мышат петь перестала, сама сидела тихой мышкой в фешенебельной норке. Максимов и гвардии поручика Баклана из бывшей комнаты Йонуца выселил специально для того, чтобы снизить для Лилит риск быть обнаруженной.

Он приходил к ней каждый день. Приносил пищу, взятую тайком из продовольственного погреба (Вероника недоумевала, недосчитываясь всякий раз то головки сыра, то куска ветчины: крысы, что ли, таскают?), спрашивал, не желает ли красавица еще чего-нибудь. Красавица не привередничала, отличалась умеренностью и скромностью. Она всякий раз выражала новому покровителю горячую благодарность и прибавляла, что ей совестно обременять его, но он единственный, на кого она может положиться.

Максимов, в свою очередь, испытывал стыд перед Анитой. Получалось, что он ее обманывает, встречается за ее спиной с посторонней женщиной. И пускай между ним и очаровательной затворницей ничего такого не было, они всего лишь обменивались безобидными репликами, после чего он уходил. Все равно – сам факт тайных свиданий ставил под сомнение репутацию честного мужа и добропорядочного семьянина. Ничего подобного с Алексом раньше не случалось, и нынешнее двусмысленное положение тяготило его. Он говорил себе: я помогаю бедной девушке исключительно из сострадания – что же в этом дурного? Но то был самообман. Максимов чувствовал, как горячие волны захлестывают сердце и растапливают мозг при одном только взгляде на чудесную англичанку, а малейшее ее прикосновение вызывало лихорадочный трепет во всем теле… Так состраданием ли объяснялось его стремление как можно чаще быть с нею наедине, упиваться ее чарующим обликом, запахом, звуками ангельского голоса?

Опасаясь, что Анита с ее проницательностью в два счета его раскусит, Максимов придумывал всяческие причины, позволявшие ему в одиночку покидать комнату и отправляться на прогулку по замку. Это было нелегко, но помог случай, а точнее, сложившиеся обстоятельства. Как-то Вероника объявила, что продуктов осталось самое большее на два дня, а дальше придется либо голодать, либо последовать примеру Нова-Лингу и заняться поеданием себе подобных. Сказано было не в шутку, и Анита указала мужчинам на необходимость обратиться к их исконному занятию – добыче пропитания.

В арсенале графа Ингераса обнаружилась парочка шестифунтовых охотничьих ружей системы Джона Андерсона, еще и с пневматическим поглотителем отдачи. Вооружившись ими, Максимов и Баклан отправились в лес. Алекс сказал своему спутнику, что ходить друг за другом глупо, и они разбрелись в разные стороны. Довольно быстро подстрелив двух упитанных зайцев, Максимов вернулся в замок, прокрался незаметно в комнату Лилит и провел с нею не менее часа, после чего явился к себе как будто только что с охоты, выложил трофеи и получил порцию признательных слов как от Аниты, так и от Вероники. В тот день он убил двух зайцев во всех смыслах: отпугнул призрак голода, нависший было над замком, и получил возможность отлучаться, не вызывая ничьих подозрений.

Разумеется, вечно так продолжаться не могло. Максимов надеялся, что, когда сойдет снег и почва подсохнет, можно будет выбраться из проклятого замка, вывезти отсюда и Аниту с Вероникой, и Лилит. Над тем, как сделать это, не раскрывая ее присутствия, он пока не задумывался, хотя задачка напоминала известный детский ребус про волка, козу и капусту. Ничего, придет время, найдется и решение.

Вообще его удивляло упорство, с каким Лилит не соглашалась выходить из своего затвора. Он говорил, что не даст ее в обиду никому, у него есть возможность защитить ее от любого посягательства. В конце концов, в замке сейчас проживает еще один русский офицер, а уж вдвоем-то они – мощь! Лилит слушала, с доводами соглашалась, но покидать пределы будуара отказывалась. Признаться, Максимов особо и не настаивал – в голове крутилась мысль: что скажет Анита, узнав, что он так долго скрывал от нее знакомство с интересной блондинкой? А еще он не ручался за себя. Изображать безразличие, общаясь с Лилит на глазах у жены… хватит ли самообладания?

Так он терзался день за днем, мысленно то оправдывая себя, то называя подлецом. Поскольку эмоции он умел скрывать недостаточно хорошо, Анита, скорее всего, разоблачила бы супруга, несмотря на принимаемые им меры предосторожности, если б не была занята совсем иными заботами. Она остро ощущала, что тучи над обитателями замка становятся все гуще и близится развязка, в сравнении с которой все предыдущие события покажутся детскими играми. Наиболее осведомленными в этом отношении являлись, по ее мнению, граф Ингерас и китаец Вэнь Юн. Они могли многое прояснить, но как добиться от них откровенности? Разговаривать на означенную тему с графом – все равно что с гранитной скалой. А вот китаец… Подход к нему Анита уже знала, даже испробовала и была близка к достижению цели, но тогда возникла непредвиденная помеха в лице все того же Ингераса. Прошло немного времени, и Анита решилась повторить попытку.

Запасшись, как и в прошлый раз, курительной трубкой, она, никем не замеченная, прошмыгнула в подземелье, где, согласно распоряжению хозяина замка, содержался арестант. Шла ощупью, благо уже более или менее изучила систему проходов и лестниц. Припасенную свечу зажгла в непосредственной близости от зарешеченной камеры. Рассчитывала на эффект внезапности: вспыхнет огонь, китаец, привыкший к темноте, испытает, вероятно, что-то наподобие страха, и тогда его легче будет расколоть.

Но заготовка не сработала. Когда пламя плотно обхватило фитиль и вытянулось кверху, озарив мрачное подземелье, Анита увидела, что Вэнь Юн сидит в углу своей темницы в расслабленной позе. Он не вздрогнул, не шарахнулся в сторону, лишь повернул голову и окинул посетительницу замученным отупелым взглядом. Ее появление никак его не всколыхнуло.

Тогда Анита пустила в ход свое главное средство – показала набитую зельем трубку, поднесла к ней огонь, готовясь зажечь. Спросила по-английски:

– Хочешь?

Рассчитывала, что Вэнь Юн тут же утратит свою флегматичность, сорвется с места, подбежит к решетке. Но вместо этого он вяло пожал худыми плечами.

– Не хочешь?

Китаец запустил руку в карман засаленного халата и вынул оттуда горсть порошка, от которого тотчас распространился специфический сладковатый запах.

– У тебя уже есть? Откуда?

Вэнь Юн потыкал пальцем в порошок на ладони, а затем сунул перепачканный ноготь сначала в левую ноздрю, после в правую. Глубоко вдохнул, прикрыл глаза.

Все ясно. Перестал курить, начал нюхать. Если эта процедура, как и прежняя, переносит его в мир грез, то ему должно быть все равно.

Анита просунула трубку сквозь прутья решетки, уронила ее в камеру. Вэнь Юн к ней не потянулся, остался сидеть неподвижно, как медитирующий йог.

– Тебя снабжала Нова-Лингу? Приносила еду, а заодно и отраву? Между прочим, ее больше нет, она умерла.

Хоть бы ресницы затрепетали! Так нет же – истуканствует, и все ему нипочем. Знать, островитянка, добрая душа, обеспечила изрядный запас, раз он так спокоен. А на чужие жизни ему, похоже, всегда было наплевать…

– Значит, ты всем доволен, и тебе ничего не нужно? Ладно… я пошла.

А и то сказать – зачем задерживаться? Вытягивать сведения у безмолвного идола – только подвальных пауков смешить.

Анита собиралась оставить китайца наедине с его опиумными фантазиями, но он вдруг шевельнулся. Приподнял веки. Больше того – встал и подковылял к решетке. Анита подивилась тому, каким он сделался худым и изможденным: халат на нем болтался, как на огородном чучеле, щеки впали, глаза налились болезненной желтизной.

– Тебя что, совсем не кормят? Я же просила Веронику…

– Кровь… – прохрипел он. – Крови надо. Слабый стал совсем…

На английском он говорил коряво, путался в склонениях и спряжениях, но понять его было можно.

– Отлично, язык ты знаешь.

– Крови! – Он протянул обтянутые кожей костлявые руки, словно нищий, просящий хлеба. – Каплю… Умру…

Столько было мольбы в его голосе и в этом отчаянном жесте, что Анита решилась на безумство. Прилепила мягкую от жара свечу к решетке, вынула из чехла нож.

– Будет тебе кровь. Дай сюда кружку.

Вэнь Юн подобрал с пола оловянную посудину с налитой в нее водой для питья, просунул меж прутьев решетки. Анита выплеснула содержимое на каменные плиты.

– Без воды как-нибудь перебьешься. Взамен получишь кое-что получше… если, конечно, захочешь.

Она подтянула рукав амазонки и, зажмурившись на мгновение, полоснула себя по запястью. Быстро отбросила нож и подставила под порез пустую кружку. Кровь запузырилась на смуглой коже, вздулась темно-алым бугорком, который пополз по предплечью и скатился в кружку тяжелой трепещущей каплей. За первой последовала вторая, третья, четвертая…

Китаец приник к обратной стороне решетки, смотрел во все глаза, не отрываясь.

– Все это будет твоим, – сказала Анита, сдерживая тошноту и стараясь не смотреть на окровавленную руку. – Но не даром. Мне нужно, чтобы ты рассказал кое-что…

На губе Вэнь Юна повисла ниточка слюны. Анита сочла это положительным симптомом.

– Я хочу знать, кто снабжал тебя кровью и наркотиками все время, пока ты жил в замке.

Китаец застонал, выбросил вперед руку с намерением схватить кружку, на дне которой уже образовалась густая лужица. Но Анита предугадала этот маневр, отошла подальше.

– Я же сказала: даром ничего не получишь. Соображай скорее, или я уйду.

Вэнь Юн вдавил желтый лоб в металлический прут, покачался немного. Разлепил спекшиеся губы:

– Граф… Он все давать: и кровь, и опий… Сперва давать много, потом мало.

– Мало крови или мало опия?

– Мало крови. Говорить: теперь только то, что забирал у остальных. У ирландец, у девка из Индии… Но ему тоже надо, он ее пить… а мне – совсем чуть-чуть…

– С каких пор он урезал тебе рацион?

– Начало года. Где-то так… Не помнил точно.

– Потому ты и напал на Алекса? Решил не ждать милости от его сиятельства, проявить самостоятельность.

Он кивнул. А сам все не отлипал глазами от вожделенной кружки, в которую медленно, с противным плюханьем, капала кровь.

– Следующий вопрос. Кто убил египтянина?

– Не знать! – Китаец замотал головой, заелозил лбом по решетке. – Честно-честно не знать!

– Врешь!

– Вэнь Юн не ври. Вэнь Юн в ту ночь спать…

– Кто прячется в замке? И где именно? Говори!

– Вэнь Юн не знать… Никогда об этом не слышать.

Анита поболтала кружку, будто раздумывая, не вылить ли собранную кровь, как перед тем вылила воду.

– Смотрю, не получается у нас с тобой откровенной беседы. Раз так, останешься без награды.

– Нет! – вскричал Вэнь Юн и такую рожу скорчил – без слез не взглянешь. – Я правду сказать! Спрашивай другое… а чего не знать, того не знать.

Анита почувствовала легкое головокружение. Кровь из вены шла уж очень шибко, капли почти сливались в бойкую струйку. С допросом следовало поспешить.

– Допустим, я тебе поверила. Тогда вот что… Почему ты помог бежать Йонуцу? Разыграл приступ, а он в это время покинул замок на лыжах… Ты ему чем-то обязан?

– Йонуц – друг, – зачастил китаец, демонстрируя готовность поделиться всей доступной ему информацией. – Вэнь Юн жить в Шанхай, работать на банда… они торговала опий, а Вэнь Юн выбивать деньги у должник. Однажды на Вэнь Юн нападай…

– Кто?

– Не знаю, как по-английски… Те, которые делать то же самое, только для другой людей.

– Конкуренты?

– Да… Их шесть, Вэнь Юн один. Вэнь Юн знать кун-фу, трое убивать. Но тут подвести рука. – Он с досадой посмотрел на свою непослушную левую. – Вэнь Юн думала: конец! Но появиться Йонуц, помогать…

– Откуда Йонуц взялся в Шанхае? Они с графом путешествовали?

– Да… Он сказать графу, и тот взять Вэнь Юн. С тех пор Вэнь Юн с графом.

Сильнее боли во взрезанной руке кольнуло разочарование. Ничего сверхважного китаец не сообщил. Похоже, что он не обманывает, но стоило ли ради таких пустяшных воспоминаний о прошлом тянуть его за язык, устраивать кровопролитие?..

Анита надеялась на то, что уже сегодня, сейчас, вырвет у замка Кровавого Влада все его тайны. А оказалось, что Вэнь Юн ей в этом деле не помощник. Держали его здесь в качестве вышибалы, ничего сокровенного не доверяли. О чем его спрашивать?

Но, может быть, он все же не до конца с нею откровенен. Повязан такой страшной клятвой, нарушить которую – смерть.

– Я смотрю, у вас настоящее братство. Каждый за каждого… После того как я огрела Нова-Лингу мечом в склепе, она побежала к Йонуцу. Почему к нему, не знаю. Наверное, побоялась показываться на глаза графу или почувствовала, что истечет кровью, пока взберется на башню. Йонуц не прогнал ее, а обработал рану, перевязал, он ведь тоже кое-что смыслил в медицине.

– Я ничего не знать про Нова-Лингу и склеп…

– Нова-Лингу ушла к себе, а Йонуц сообразил, что не успеет замыть пятна. Он мог бы сдать ее, но не стал. Хотя понимал, что подозрение падет на него… А граф? Пока мы шли коридорами, он то падал, то ругался так громко, что и покойники в саркофагах вздрагивали. Я уже тогда догадалась, что он предупреждает Йонуца о нашем приближении. Йонуцу не хватило времени покинуть комнату, но, благодаря графу, он успел залезть в шифоньер, а после с твоей помощью улизнул из замка… Если бы не сломалась лыжа, он бы спасся.

Уже без надежды, так, на всякий случай, уточнила:

– Граф снабжал тебя кровью и опием только за то, что ты его охранял? Не слишком ли много чести? На него вроде и нападать было некому…

Вэнь Юн замешкался, и по телу Аниты пробежала легкая дрожь, какая возникает от предчувствия удачи. Кажется, нащупалось что-то по-настоящему важное. Только бы устоять, не потерять сознания. Голова кружилась так, что пол под ногами ходил ходуном и все труднее было держать кружку прямо под раной, чтобы кровь не лилась мимо.

– Не молчи же, diablo!

Вэнь Юн заговорил тягуче, с неохотой:

– Граф просить перевести книга. Древний, китайский… Я полгод переводить.

– А почему ты? У него же есть под рукой специалист – О’Рейли.

– Рейли переводить для граф другие книги. Рейли не знать тайшаньский диалект, а Вэнь Юн знать. Вэнь Юн родиться в Гуандун, в горах Наньлин.

Анита покачнулась, в глазах было темно, свечка оранжевым пятнышком плавала во мраке, тускнел с каждой секундой. К чертям биографические подробности, надо выведать главное!

– Где сейчас эта книга?

– Не знать. Граф забирала ее.

– О чем в ней говорилось, помнишь?

– Это древний трактат, очень мудрый. Много про кровь, про то, как человек становится другой, если поменять кровь…

– Значит, это был трактакт по медицине?

– Медицина, философия… В Китай много философ, много мудрый. Вэнь Юн плохо помнить, сложный слова…

Кружка наполнилась на две трети. Еще минута, и сознание погаснет, а ноги подкосятся. Анита тряской рукой протянула китайцу его законное вознаграждение.

– Держи. Заработал…

Вэнь Юн всеми десятью пальцами обхватил кружку, но застыл в нерешительности. Анита поскорее пережала вену, чтобы остановить кровотечение.

– Чего уставился? Ах да… ты же ее не пьешь. Потерпи немного, принесу тебе твое жало.

Под жалом она имела в виду металлический цилиндрик с острым наконечником, который обнаружился в бывшей комнате китайца среди прочих его пожитков. Анита поначалу не поняла назначение этой конструкции, но Максимов, читавший время от времени научно-популярные журналы, разъяснил: это изобретение американца по фамилии Джейн, и предназначено оно для того, чтобы вводить жидкости под кожу или непосредственно в вену. Анита сразу догадалась, для чего Вэнь Юн использовал заокеанское приспособление. Втыкая наконечник в нужную точку на теле, он мог без труда вливать в себя из цилиндрика свежую кровь.

Она вышла из подземелья, едва передвигая ноги. Ужасающая слабость во всех мышцах, дурман в голове – такой разбитой она не ощущала себя со времени, когда ее трепала жестокая холера. Добраться бы поскорее до постели, рухнуть и забыться сном – больше она в этот момент не желала ничего. Поскольку тащилась медленнее улитки, ползущей по крутому склону, путь через погруженный в обычную свою темноту замок казался бесконечным. Постаралась собраться с мыслями, обдумать сказанное китайцем.

Древняя книга, медицина пополам с философией. Все вертится вокруг крови, но для графа с его физическими проблемами это нормально.

Лукавый китаец… Не удалось выудить из него ничего стоящего. Зря только приносила себя в жертву, теряла время и здоровье. Или не зря? Неспроста же шелохнулось ощущение, что ларчик вот-вот раскроется…

Нет, положительно нельзя было сейчас строить гипотезы и тем более делать выводы. Надо подождать, пока вернутся силы и в голове рассеется морок. Отдохнуть, поспать, а уж потом…

Ее вело из стороны в сторону, свечка колыхалась и мерцала. Чудилось, что сзади кто-то крадется. Обернулась – никого. Должно быть, фантазии на почве крайней слабости. Совсем запутавшись в пространстве, Анита сунулась не в тот коридор, поняла ошибку, остановилась, долго стояла у стены, тупо озираясь и гадая, куда теперь идти. Наверное, вот так ведут себя люди, когда напиваются vdrabadan.

Отдышавшись и кое-как сориентировавшись, двинулась в обратном направлении. Свеча от долгого горения превратилась в крошечный, высотою не больше дюйма, шпенек, Анита держала его двумя пальцами. Того и гляди, фитиль погаснет, окажешься во мгле, и как тогда найти дорогу в таком состоянии?

Дышать было тяжело, а тут, после очередного шага, горло сдавило так, что воздух и вовсе перестал проникать в легкие. Шею как будто стиснула тугая веревочная петля, которая все сильнее вдавливалась в кожу под подбородком.

Анита подняла руку и в действительности наткнулась на шершавые волокна. От боли и страха дурман стал рассеиваться, мозг заработал с новой энергией.

Петля не примерещилась – вот она, здесь, захлестнула шею.

Анита открыла рот, но оттуда вырвалось лишь жалкое сипение. Она развернулась, чтобы увидеть своего врага. От резкого движения свеча погасла, опалив руку. Анита бросила ошметок стеарина и вцепилась в веревку, от которой уже хрустели позвонки.

Упала на колени. Недоставало еще, чтобы ее поволокли, как глупую упирающуюся собачонку на поводке. Хотя раньше она все-таки задохнется, уже и в груди сперло, и язык наружу, как у утопленницы…

Нож… Только так можно спастись! Анита возблагодарила небо за то, что, хоть и находилась в полуобмороке, все же догадалась поднять свое оружие с пола возле камеры китайца.

Нашарила на поясе костяную рукоять, сжала изо всех сил. Чиркнула лезвием по веревке, которую с другого конца медленно тянули куда-то в сторону лестницы. С первого раза веревка не поддалась, оказалась толстой и прочной. Враг понял, что задумала попавшая в силок пичуга, стал тянуть быстрее. Анита затрепыхалась, принялась пилить веревку, и та наконец лопнула – звучно, как гитарная струна.

Сразу стало легче, воздух ворвался в сухую гортань, живительной рекой потек глубже.

Темень была – хоть глаз выколи. Эх, и выколоть бы глаза гнусному убийце, который имеет привычку нападать вот так, исподтишка, наиподлейшим манером… Анита услышала рядом громкое дыхание, сослепу, не вставая с колен, размахнулась ножом, ткнула наугад.

Пронзительный взвизг пронесся по коридору, рассыпался на отголоски, пошел гулять под сводами. Из-за эха узнать голос было невозможно, да Анита и не концентрировалась на этом. Какая концентрация, выжить бы!

Тонко звякнуло… топот… тишина.

Анита хотела подняться – не смогла. Борьба с невидимкой отобрала последние силы, вымотала вконец. Что делать, поползла на четвереньках, а правильнее сказать, на двух коленках, левой ладони и костяшках пальцев правой руки, которой все еще стискивала рукоять ножа. Не верилось, что смерть снова миновала. А ну как коварный вражина только для виду дал стрекача, а сам затаился за поворотом и выгадывает момент для повторного нападения?

Двигалась наобум – туда, куда вело наитие. Теперь только ему и следовало подчиняться, других советчиков не имелось. От напряжения на руке открылся не успевший затянуться порез, кровь опять выступила на коже. Анита не видела ее, но вполне можно было довериться и осязанию. В довершение всего в ладонь впилось что-то острое. Шип? Нет, какой-то твердый граненый катышек величиной с горошину. Анита подняла его, ощупала. Непонятно что, но нельзя исключать, что его обронил враг. Значит, надо взять, спрятать на себе.

Она разогнулась, села на пятки, сунула находку в кармашек жакета. Веревка с петлей все еще болталась на шее. Анита сдернула ее, хотела выбросить, но передумала. Обмотала ею руку, крепко затянула. Кровь перестала течь.

Все, теперь прочь отсюда, под крыло к Алексу. Царапал ногтями заплесневелую стену, еле-еле поднялась. Шажок за шажком пошла вперед, тихо, осторожно, как годовалый ребенок, едва научившийся ходить.

Замок молчал. Его холодная громада дышала злом, готовым сию секунду вырваться изо всех пор и уничтожить маленькую обессиленную женщину.

Глава девятая. Арси

Меньше знаешь, крепче спишь. – Еще одна. – Полынный настой и бутылка хереса. – Решимость благородного мужа. – Флирт для дела. – Разговор о Митридате, Ибн Сине и Полихисторе. – Жалкая добыча. – Птичка улетела! – Крик в башне. – Провокация. – Четвертое покушение. – Прошлое графа Ингераса. – Любовь и ревность. – Анита сетует на свою недогадливость. – Домашний арест. – Свет фонаря. – Гвардии поручик едва не получает затрещину – Птичка нашлась!

Анита и сама не могла бы сказать, как без света и почти без сознания разобралась в хитросплетениях коридоров и добралась до нужной комнаты. Упала в нескольких шагах от двери и провалилась в беспамятство. Хорошо еще, Максимов, сидевший возле камина, услышал шум, выскочил и увидел распростертую на полу супругу. Перенес ее на руках, уложил на кровать и погнал Веронику за графом.

Глоток бурбона привел Аниту в чувство. Упреждая вопросы, она наскоро поведала Максимову, что ничего страшного не произошло – руку разрезала сама, чтобы разговорить Вэнь Юна, подробности потом. Тут как раз примчался, забыв о своей чопорности, граф Ингерас, и Анита глазами попросила мужа: молчи! Графу же сказала, что порезалась случайно, наткнувшись в потемках на меч, упавший со стены. Вообразить себе такую ситуацию было непросто, и граф не поверил, но Анита не собиралась ничего добавлять.

Осмотрев ее, Ингерас пришел в необычайное волнение, сходное с бешенством.

– Вы были практически здоровы, сударыня, а сейчас… Столь обильная кровопотеря может вызвать рецидив. Вы отдаете себе отчет?

Анита винилась, сетовала на неосторожность, а граф все распалялся и твердил про то, что кровь – самое драгоценное, что есть в человеческом организме, и негоже разбазаривать сие богатство направо и налево. Слова были немного другие, но смысл именно такой. Аните эта воспитательная беседа наскучила, и она осадила графа нелюбезной репликой:

– Уж не считаете ли вы мою кровь вашей собственностью?

И что такого она сказала? Граф отшатнулся, словно от удара, и побледнел, хотя при естественной (а правильнее сказать, неестественной) белизне его кожи это казалось невозможным. И снова, как тогда, в подземелье, лицом к лицу с китайцем, Аниту посетило ощущение того, что она ходит где-то рядом с правдой, временами даже видит ее уголок, но дальше, на запретную территорию, не пускают.

Впрочем, в запасе наличествовал еще один козырь. И, быть может, пока граф выведен из душевного равновесия, самое время бросить его на стол.

– Из-за чего вы беспокоитесь, ваше сиятельство? По-моему, у вас в замке это в порядке вещей.

– Вы о чем?

– О крови. Ее здесь теряют все: и живые, и мертвые…

Насторожился. Ждал продолжения.

– Я сегодня не поленилась, заглянула еще раз в ваш склеп. Хотелось сказать последнее «прости» кухарке…

Брякнула упавшая тарелка – это зазевалась Вероника, разинувшая рот от любопытства. Максимов повелительным жестом выслал ее из комнаты, а сам, как и граф Ингерас, весь превратился в слух.

Анита упивалась произведенным впечатлением, говорила не спеша:

– Я подняла крышку саркофага, а там…

– Что? – хрипло спросил Максимов.

– Нет, Нова-Лингу была на месте, и даже с руками и ногами. Но ее тоже обескровили – как господина из Египта. Что вы на это скажете?

Вопрос был обращен к графу. Тот уже вернул себе утраченное самообладание, придал обезображенному лицу равнодушное выражение и откинулся на спинку стула.

– Я не имею к этому ни малейшего отношения.

– Ой ли? В вашем замке убивают, выкачивают кровь, и вы тут ни при чем?

– Я никого не убивал. Вы же сами исключили меня из списка подозреваемых, не помните?

– Помню. Но любую точку зрения никогда не поздно пересмотреть.

– Не трудитесь. Вы же знаете, кто на самом деле убил Нова-Лингу.

– Знаю. Но кто потом пробрался в склеп и забрал у нее кровь? Заметьте, это требовалось сделать сразу после ее гибели, пока тело не остыло…

Граф выпрямился.

– Даю вам слово дворянина, что я этого не делал. Вам достаточно или желаете, чтобы я принес присягу?

– Достаточно, – согласилась Анита. – Но неужто вы оставите этот случай без внимания? Надо бы провести расследование…

– В замке находится официальное лицо. Ваш поручик… Он уже дал мне понять, что я здесь не распоряжаюсь. Вот пусть и расследует, если ему угодно. Хотя, насколько я знаю, в своих предыдущих попытках он не преуспел. И смерть Нова-Лингу – на его совести…

Крыть нечем, козырь потрачен впустую. А Ингерас, почуяв слабину, вновь прибрал инициативу к своим рукам:

– Вернемся к вашему здоровью, сударыня. Предписываю вам трое суток полного покоя и постельного режима. Будете пить отвары красного клевера, вереска и кипрея. Раз в сутки натощак – ложку полынного настоя. У меня в аптечке достаточно сухих трав, я вам пришлю. Плюс ко всему: обильное питание и разумные дозы крепленого вина. У меня есть десяток бутылок настоящего испанского хереса, вы наверняка его любите. Скажите вашей служанке, чтобы она зашла ко мне, я все передам. Засим – разрешите откланяться. Вечером навещу.

Граф встал и удалился.

– Вот воображала! – произнес вполголоса Максимов, едва дверь затворилась. – На вид – страшилище, а как форсит!

– В нем течет благородная кровь… этим все сказано.

– Опять кровь! Меня уже мутит… Про Нова-Лингу – это правда?

– Чистая. Я заглядывала в склеп еще до того, как пошла к китайцу. Почему-то не сомневалась, что ее и после смерти не оставят в покое.

Про поединок в темноте и петлю, едва не задушившую ее, Анита умолчала. Незачем Алексу это знать – переполошится, еще чего доброго забаррикадирует комнату… С него станется. Он и так-то весь на взводе, вскочил со стула, ходит как неприкаянный.

– Ты ему веришь?

– Кому? Графу? В общем, да. Я уже говорила: такие люди, как он, честными словами не разбрасываются.

– Но кто тогда это сделал?

– Это мы тоже обсуждали: в замке есть кто-то еще… кто-то, помимо тех, кого мы знаем. Он скрывается, но вместе с тем именно ему мы обязаны всем, что происходит.

– А граф?

– Он, конечно, осведомлен. Но он сам зависит от этого человека.

Каждый раз, когда Анита упоминала о том, кто прячется в замке, перед глазами Максимова вставала Лилит. Да, она тоже пряталась, но представить себе это трепетное создание в образе бессердечного кукловода – нет, немыслимо! Максимов знал, что внешность бывает обманчива, но не до такой же степени…

Херес у графа Ингераса нашелся отменный, дорогой, вызревший в винодельне дона Бениньо Барбадийо. Анита с наслаждением выпила стакан и погрузилась не в болезненное оцепенение, как перед тем, а в крепкий спокойный сон. Максимов же все так и ходил по комнате, охваченный тревогой и раздираемый противоречиями.

Он жил с Анитой восемь лет, и у них никогда не было друг от друга секретов. И вот теперь взаимное доверие утрачено. Откуда у нее ссадины на шее, почему измята одежда и где она взяла веревку, чтобы перетянуть порезанную руку? Все эти вопросы вертелись у него на языке, и он бы их задал, но сначала помешал граф, после Вероника, а там Анита уснула, и он не решился ее будить. Спросит, когда она проснется.

С другой стороны, имеет ли он право на такую дотошность? Сам тоже хорош – про Лилит ни слова. Держит ее, как камень за пазухой. А раз так, то не смеет он требовать от Аниты откровенных ответов.

Подумал так и сам на себя рассердился. Кто такая Лилит и с какой стати она заморочила ему голову? Вот кто ему нужен – Анита. Законная, горячо любимая, единственная на свете. Только о ней и полагается думать.

Исполнившись решимости стать показательным мужем, Максимов дал себе слово ходить к Лилит как можно реже. Ближайшие три дня она прекрасно без него перебьется – еды он ей наносил как на свадьбу, а что еще от него требуется? Да, она спасла его от кровожадного Вэнь Юна, но кто сказал, что он должен приковать себя к ней цепями и служить до конца дней?

Ни о чем он не стал расспрашивать проснувшуюся на следующее утро Аниту. Переменился, окружил ее такой заботой, каковую не проявлял даже в медовый месяц. Сидел часами около кровати, читал вслух Бальзака и Гоголя, подавал кофе, поправлял подушки и с готовностью выполнял любые ее прихоти. Ему это было в радость, он впервые за последние недели приободрился, не чувствовал груза на сердце.

Важно, что и Анита испытывала удовольствие от такого трогательного попечения. Презрев запреты графа, она уже через день стала вставать и прогуливаться по комнате – к окну, к камину. Максимов хотел было указать ей на необходимость соблюдения постельного режима, но она так доверчиво опиралась на его руку, что у него язык не повернулся приструнить ее.

Единственное, что сделал, – взял с нее обещание не выходить без сопровождения за пределы комнаты. Подстраховался на тот случай, если придется на время ее покинуть. И такой случай настал. На третий день, когда Аните совсем полегчало, Максимов засобирался на охоту.

– Тебе предписано обильное питание, а у нас в кладовой мыши повесились, – пояснил он и чуть не прибавил: «слепые».

На деле-то с продовольствием все обстояло не так уж плохо. Гвардии поручик Баклан исправно снабжал замок свежей дичью. Но Максимов воспользовался уже опробованным предлогом, чтобы заглянуть к Лилит, которая, поди, извелась от страха и неизвестности. Так надолго он ее еще не покидал с самого момента их знакомства.

Нет, его не тянуло к ней, он был уверен, что переборол свою страсть, или что оно там было. Однако ж не по-людски это – бросать девушку на произвол судьбы. Он пообещал ее поддерживать, а обещания надо выполнять. Зайдет на пять минут, отнесет упитанного дикого гуся и бутылочку хереса из запасов графа, спросит, не нужно ли чего еще, и без задержек покинет ее будуар. Никаких сантиментов, никаких томлений и воздыханий.

Пока он собирался, Вероника перед зеркалом причесывала госпожу. Анита, глядя на свое отражение, не без удовлетворения отмечала, что выглядит гораздо лучше, чем в начале года, когда только-только поднялась с, казалось бы, смертного одра. Следы миновавшей болезни уже стерлись с лица, а небольшое отворение жил, случившееся на днях, никак не сказалось, да и не могло сказаться на внешности. В свои неполные тридцать она выглядела великолепно. Женщина в самом соку, в расцвете.

Когда Максимов удалился, она поднялась со стула, приказала Веронике подать выстиранную амазонку. Не мешало бы надеть что-нибудь посвежее, не очень ношенное, но беда в том, что дорожный гардероб не предполагал широкого выбора, а во владениях графа Ингераса дамская одежда, еще и подходящего размера, была в большом дефиците. Вот и приходилось носить стираное. Слава небесам, что амазонка, пошитая из прочного шотландского твида, после стольких-то приключений нигде не порвалась.

– Вы куда это? – встрепенулась Вероника. – Лексей Петрович наказывали, чтоб вас из комнаты не пущать.

– Глупая… Я обещала ему не гулять без сопровождения. А сопровождение у меня будет.

Пока Вероника возилась с амазонкой, выгребала из камина горячие угли на чугунную сковороду и проглаживала жакет и юбку, Анита подошла к окну, стала смотреть на улицу. Увидела Алекса, который, увязая в глубоком снегу, пробирался меж запорошенных кустов. За спиной у него болталось длинное ружье. На охоту он всегда ходил в эту сторону – как будто нарочно, чтобы Анита могла его увидеть. А вот возвращался другим путем. Говорил, что делает по лесу полукруг и выходит сразу к центральным воротам. Анита делала вид, что верит.

– Лексей Петрович-то какой! – умильно щебетала Вероника, орудуя сковородой. – Пока вы лежать изволили, за вами как за маленькой ухаживал… Ох и любит он вас!

– Да, – ответила Анита задумчиво. – Любит… Гляди, юбку не прожги, ворона!

Когда она переодевалась, в дверь учтиво постучали. Это не мог быть граф – тот входил бесцеремонно, едва стукнув и не дожидаясь ответа, и, конечно, не поручик Баклан – тот врывался без стука, с крестьянской непосредственностью.

– Сейчас! – крикнула Анита. – Кто это?

– Я подожду, – донесся из-за двери голос ирландца О’Рейли. – Тысяча извинений, если помешал.

– Нет, я вас ждала. – Анита подтянула брючки, надетые под юбку, и сунула ноги в голенища высоких сапожек. – Входите!

Синий ирландец появился на пороге, удивленно моргая:

– Ждали меня? Откуда вы знали, что я зайду?

– Вам, разумеется, было ведомо, что у меня легкое недомогание. Но вы меня не навестили. Стеснялись Алекса?

Ультрамариновый старик скосил глаза на Веронику. Промямлил:

– Мне подумалось… будет не очень деликатно…

– А сегодня вы увидели, что он отправился на охоту… ваши окна выходят на ту же сторону, что и мои… и решили почтить меня своим визитом. Так?

– Вы поразительно догадливы.

– Не нужно быть Огюстом Дюпеном, чтобы выстроить такие элементарные логические связи… Видите, я готова для выхода. Как вы отнесетесь к небольшому променаду вокруг замка?

Зима – долгая, тягостная, наполненная драмами и страданиями – заканчивалась. Лес все еще покрывала белая пелена, а на небе властвовали темные тучи, но в природе что-то неуловимо поменялось. То ли ветер уже не был таким обжигающе-ледяным, то ли слышнее стали птичьи трели… словом, Трансильвания пробуждалась от спячки, сонно потягивалась, постепенно сбрасывая с себя оковы многомесячной дремы.

Анита и О’Рейли медленно шагали по скрипучему насту, огибая величественную каменную химеру. Поверх амазонки Анита накинула шерстяной полушалок. Было чуть выше нуля по Цельсию, и холод ее не беспокоил, зато дышалось исключительно легко и свободно.

– Почему вы так боитесь Алекса, мистер О’Рейли? – спросила она.

– Боюсь? С чего вы взяли?

– Вы всегда избегаете появляться, когда он недалеко от меня.

Словоблудие, конечно. Ответ она прекрасно знала, и весь этот сентиментальный сироп был ни к чему, но требовалось как-то втянуть О’Рейли в нужное русло, заставить его смущаться и краснеть. Лучшего подхода она не придумала.

– Это из-за ваших чувств ко мне, да?

– Да. – Он покраснел, отчего сделался не то фиолетовым, не то бордовым. – К чему вы об этом спрашиваете? Вы, наверное, смеетесь надо мной…

Еще как смеюсь. Трухлявый пень, подгнивший баклажан – а туда же: в любовь ему поиграть захотелось! Анита уже не сопливая девчушка, ее ни интеллектом, ни красотой (если б она у него и была) не соблазнишь. В обычных обстоятельствах она бы вежливо, но твердо указала на причитающееся ему место, но сейчас было выгоднее немного подыграть ему, оставить в некоторой неопределенности. Пусть думает, что надежда есть. Заодно и посмотрим, насколько сильна его привязанность.

– Что вы! – Анита скользнула по своему спутнику томным взором. – Как я могу над вами смеяться? Если кто и скрашивает мое пребывание в этом ужасном месте, то только вы.

– Как вы сказали? – заволновался ирландец. – Я скрашиваю ваше пребывание здесь?

– Боже, как мужчины невнимательны! Вы не замечаете разве, как мне приятно с вами беседовать? С кем еще я могу обсудить, например, книги? Мой Алекс не любитель чтения, а я обожаю все новое в литературе… В этом мы с вами сходны, не так ли?

– Так… – пробормотал опьяненный ее речами О’Рейли. – А я и подумать не мог, что для вас это имеет такое значение.

Анита добавила во взгляд порцию укоризны.

– Вы считали меня безмозглой салонной барышней, которая интересуется исключительно нарядами и танцами? Лестного же вы мнения о моей персоне! А я надеялась, что вы – тот, кто способен проникнуть в мою душу, постичь все ее потребности и порывы… О, как я жестоко заблуждалась!

Анита без затруднений проговаривала трескучую дребедень, вычитанную в книгах Ричардсона и Карамзина. Дежурные фразы, отточенные и возведенные в канон флиртовавшими парами на протяжении веков, сами срывались с уст. О’Рейли проглатывал их безропотно, смаковал, как сладкие конфеты. Воистину любовь даже умного человека превращает в осла!

– Нет! – возопил он тоном театрального трагика. – Я ценю вас по достоинству. Потому и позволил себе испытывать к вам симпатию. Вы вскружили мне голову… вы заставили меня потерять покой и волю…

Ну вот, завел шарманку. Это надо прекращать, а то уйдет в словесные джунгли, откуда его не скоро вытащишь. А насчет потери воли – это хорошо, это мы используем.

– Тише! – Анита подняла руку, улыбнулась. – Мне иногда кажется, что эти старые стены умеют слушать. Давайте о чем-нибудь нейтральном. Вот, допустим, о той же литературе. Вы как-то обмолвились, что переводили для графа иноязычные книги…

– Я обмолвился? – рассеянно произнес ирландец, все еще пребывая во власти любовных грез.

– А что конкретно переводили?

Он опомнился, лицо его сделалось серьезным.

– Зачем это вам?

– Так… Граф тоже заходит ко мне… как врач… а я и не знаю, на какие темы с ним можно поговорить.

О’Рейли молчал, переживал внутреннюю борьбу. Тогда Анита подбросила дров в очаг его страсти:

– Вы утверждаете, что я вам симпатична, но почему-то таитесь от меня. Это неприятно.

– Вы правы, – вздохнул он. – Но дело в том, что граф просил… В общем, он занят какими-то исследованиями, в которые не хочет посвящать посторонних.

– Мне нет дела до его исследований. Я спрашиваю о мелочах! – Анита остановилась. – Хорошо. Если вы так понимаете симпатию…

Только б не пришлось снова нести чушь из романов, от нее уже оскомина.

Нет, смешной синий старикашка испугался, и лишних слов не понадобилось.

– Не уходите! Да, согласен… это мелочи. Вряд ли моя болтливость навредит его сиятельству. Но и вам она не пригодится.

– Почему?

– Потому что графа не прельщает художественная литература. У него очень узкие интересы. Я переводил для него сугубо профессиональные книги.

– Он ведь и сам знает довольно много языков. Зачем ему ваша помощь? Тем более если он никого не хочет посвящать в свои исследования.

– Тут требовалось знание не столько современных языков, сколько мертвых. Древнегреческий, древнеперсидский, латынь…

– И что это за книги? Труды по медицине?

– В основном да. Сочинения Митридата Евпатора, Сорана Эфесского, Галена, Ибн Сины, Ар-Рази… Но не только. Его сиятельство приносил мне книги по теологии, по древней истории… в частности, работы Гестеса и Полихистора… сборник месопотамских легенд, алхимические трактаты…

– Алхимические?

– Да. Вы бы видели, какой ворох старинных пергаментов я перевел!

– А вы говорите, он мыслит узко. Ничего себе разброс знаний!

– Разброс широкий, но у меня сложилось впечатление, что все это каким-то образом между собой связано.

– А где сейчас эти книги и ваши переводы?

– У его сиятельства. Он все забрал, как только работа была окончена. Это его правило.

То же что и с китайцем. Конец вожделенной нити мелькнул на мгновение, подразнил и тотчас скрылся. Не ухватить его никак. И все старания обернулись пшиком. Ладно еще, что на этот раз обошлось без членовредительства.

– Я же предупреждал: ничего полезного вы от меня не услышите. Может быть, поговорим о чем-нибудь другом?

Чтоб тебя… О чем другом с тобой говорить? Опять затянешь волынку про возвышенную любовь. Только это уже ни к чему, дорогой мистер О’Рейли. Раз ничего полезного ты сказать не в состоянии, тогда – adios!

Анита посмотрела в сторону леса, разглядела меж нахлобученных на деревья снеговых шапок темную фигурку. Вот, кстати, и повод, чтобы немедленно удалиться.

– Алекс возвращается с охоты! – шепнула она тревожно. – Не компрометируйте меня… Прощайте!

И упорхнула в замок. Ирландец остался стоять, огорошенный и сконфуженный. Не ожидал, вероятно, такого исхода романтической прогулки.

Из лесу вышел Максимов. Шел настолько быстро, насколько позволял вязкий, напитанный влагой снег. Выволакивал ноги, тут же снова проваливался и костерил в голос все на свете. Охота получилась неважнецкая – в ягдташе, который был вместе с ружьем позаимствован из резервов графа Ингераса, сиротливо лежала тощая утка. Да и черт с ней, с добычей… Он промок, замерз и хотел поскорее в тепло – сесть у камина и согреться доброй стопочкой бурбона. А надо было еще зайти к Лилит…

Увидел ирландца, оборвал ругань. Что этот синемордый тут делает? Прохладиться решил?

Максимов обошел старика стороной, сделал вид, будто не заметил. У ворот помешкал. А если этот уродец побежит и скажет Аните, что ее благоверный уже вернулся? Он к ней вроде бы неравнодушен. Умора, но наябедничать может вполне.

Была не была! Пять минут у Лилит ничего не решают.

Придерживая ружье и ягдташ, Максимов на скорости пересек нижний холл замка, взлетел по ступенькам наверх. Этот путь он изучил досконально, мог пройти с закрытыми глазами, так что и отсутствие света не мешало.

Подошел к двери комнаты Йонуца (так и называл ее по привычке, хотя никакого Йонуца уже и в помине не было), достал из кармана железную загогулину-ключ и вдруг обнаружил, что дверь не заперта. Сердце екнуло, он всегда тщательно запирал замок, когда уходил от Лилит. У нее имелся собственный ключ, но она, объятая страхом перед графом Ингерасом и его постояльцами, никогда не выходила из своего добровольного заточения.

Над головой, близ кабинета графа, бубнили чьи-то голоса. Максимов не стал прислушиваться, шагнул в комнату. В ней все было как прежде, ничего не тронуто, не сдвинуто с места. Дверцы шифоньера закрыты. Слыша, как колотится пульс, Максимов распахнул их и постучал в стенку: тук, тук-тук-тук, тук. Условный сигнал, о котором они договорились с Лилит еще при первой встрече.

Обычно она открывала сразу, но сейчас за стеной – ни звука. Максимов подождал и постучал вторично, громче и настойчивее. Тук, тук-тук-тук, тук.

Никакого ответа.

Расставшись с О’Рейли, Анита не стала возвращаться к себе. Путь ее лежал в башню, где находилось обиталище графа Ингераса. Добившись столь малых успехов в разговоре с ирландцем, она горела желанием разрешить другую шараду, которая занимала ее уже несколько дней. Строго говоря, решение она знала, но не отказала себе в удовольствии устроить небольшой водевиль.

Анита шла черными коридорами и знала, что за ней следят. С этим ощущением она успела сродниться и боялась теперь лишь одного: как бы ее не упредили, не оборвали жизнь, не дав разыграть все сцены, намеченные ею в импровизированной пьесе.

Она это, впрочем, учла и, едва подойдя к лестнице, ведущей на вершину башни, громко крикнула в пролет:

– Ваше сиятельство! Можно с вами поговорить?

Отголоски еще отражались от стен и потолка, носились, подобно летучим мышам, туда-сюда, а она уже поднималась по крутым ступенькам. Понятно, что убивать ее здесь, когда граф уже осведомлен о ее появлении, никто не решится, а вот следить едва ли перестанут. И это тоже входило в ее расчеты.

Взвизгнула петлями дверь. Ингерас высунулся из кабинета, вгляделся в темноту.

– Это вы? – спросил приглушенно. – Почему вы не в постели? И… зачем кричать?

Поднимаясь, Анита отметила, что ее физическая форма далека от идеальной. Сказалась, конечно же, и кровопотеря. Ничего, неделя-полторы, и можно будет посостязаться с Алексом в беге наперегонки. Еще поглядим, кто кого.

Стараясь дышать ровно, Анита одолела высокий подъем и предстала перед хмурым графом. Приветствовала его дружелюбной улыбкой.

– Вы напрасно на меня ворчите. Три дня уже прошли, а постельный режим вы не продлевали. Так что я на законных основаниях могу размять ноги. Ходьба – это ведь полезно?

– Безусловно, – процедил он. – Вы пришли поговорить? Проходите.

– Спасибо. – Анита, преодолев отвращение, взяла его за безобразную, лишенную ногтей кисть и сделала шаг, очутившись от него на расстоянии, не превышающем длину мизинца. Произнесла проникновенно, с благоговением: – Вы очень любезны, милый граф…

Он смотрел на нее как на дуру. Что говорить, она на его месте смотрела бы точно так же.

Первый акт отыгран, можно и войти. Анита подтолкнула опешившего Ингераса кулачком в грудь. Он отступил назад, за порог, она шагнула следом. Прикрыла за собой дверь кабинета.

Граф и сегодня занимался своими исследованиями. На столе из-под уже знакомой Аните газеты выглядывал уголок писчей бумаги с закорючками-формулами.

– Что все это значит? – напустился хозяин кабинета на незваную визитершу.

– Тс-с! – прошептала Анита. – Не так громко… По вашему замку ходит человек, который хочет меня убить.

– Полноте! Вас?

– Именно. Допускаю, что вам это неизвестно, поэтому слушайте…

И она, не вдаваясь в детали, рассказала о трех покушениях, которые пережила в замке.

Реакция графа превзошла все ожидания. Впервые на памяти Аниты его белое лицо покрылось румянцем, он вышел из себя и ударил кулаком по столу:

– Кто посмел?! Я его уничтожу!

Куда делся холеный аристократ с изысканными манерами? Таким Анита графа Ингераса еще не видела. Эта вспышка ярости напугала ее, хотя и ненадолго.

– Ваше сиятельство, человека, который на меня покушался, я вам представлю. Только прошу… держите себя в руках и не предпринимайте никаких действий, пока я не объясню, что им… вернее, ею… двигало.

С этими словами Анита рывком раскрыла дверь кабинета. Там, за порогом, держа правую руку за спиной, стояла Тришна. Маневр Аниты стал для нее неожиданным, она была застигнута врасплох, и бегство уже не могло спасти ее от разоблачения. Поняв, что раскрыта, она скорчила злобную мину, изуродовавшую тонкие изящные черты ее лица, и что-то гневно выкрикнула на своем непонятном наречии.

Граф ответил – строго и властно. Но она не замолчала – принялась указывать пальцем на Аниту, а в глазах ее сверкали молнии.

Анита прервала этот щебет – показала маленький красный камешек. Увидев его, индианка сразу затихла, всверлилась в нее пронзительным взором.

– Да-да, это твое, – сказала Анита. – Ты потеряла его, когда пыталась задушить меня арканом. Он выпал из твоего арси.

Анита показала на перстень в виде зеркальца, надетый на большой палец Тришны. Зеркальце было обрамлено пятью крошечными рубинами. На месте шестого виднелось пустое гнездо. Тришна выхватила камешек у Аниты, сжала в левом кулаке (правую руку она все так же держала за спиной, что-то пряча).

– А это что за повязка? – Анита дотронулась до ее шеи, и индианка отдернулась, как от прикосновения какой-нибудь мерзкой жабы. – Тогда, в коридоре, я нечаянно ранила тебя ножом… Извини.

– Откуда вы знаете про арси? – поинтересовался граф.

– Читала. Индийская женщина носит его только на большом пальце и каждое утро смотрится в зеркальце, чтобы определить, насколько хорошо она выглядит… Когда я пыталась освободиться от удавки, веревка чиркнула по перстню и один камешек выпал. Тогда-то я и поняла, кто хочет моей смерти. Я ведь и раньше видела арси на руке у этой влюбленной девочки…

– Влюбленной? Значит, вы решили, что она в меня влюблена?

– Несомненно. Иначе как объяснить ее настойчивое желание от меня избавиться? Вы для нее – божество, она смотрит на вас с обожанием и почтением… И тут появляюсь я. Вы спасаете меня от верной смерти, лечите, посвящаете мне каждую свободную минуту. Что она должна была подумать? Я слышала, что индианки чрезвычайно ревнивы и в своей ревности способны на любые поступки. Вы объясняли ей, кто я и по какой причине вы так ко мне относитесь?

– Объяснял, не поверила. Но я и представить не мог, что она решится на убийство…

– Я должна была сообразить давно. Во всех этих покушениях было что-то несуразное. Скажите на милость, для чего сыпать на меня серный порошок, когда в замке есть горючие жидкости? А еще я часто гуляю во дворе, там глубокий колодец. Почему не подкрасться и не столкнуть меня туда? Убийца как будто нарочно создавал себе сложности. Я полагала, что в этом кроется сакральный смысл, но оказалось, все намного проще.

– Тришна на дух не переносит любые жидкости, – подтвердил граф. – Боится даже малейшего контакта. Микроскопическая капля, брызги – и ее обжигает как огнем…

– А вот это, – Анита показала на волосы Тришны, собранные на висках в два жгута и скрученные узлами ближе ко лбу, – напомнило мне однажды рога.

У, с какой все-таки ненавистью эта девчонка смотрит на нее! Так и прожигает насквозь…

– Происшествие с веревкой было самым опасным. Но тогда я осознала, что мой враг – не мужчина. Иначе у него хватило бы сил задушить меня прежде, чем я успела перерезать веревку. Да и копье в первом случае бросили слабо. Нет, это не мог быть мужчина.

– Почему вы не поделились со мной своими умозаключениями? Что, если бы она добилась своей цели?

– Мне хотелось избежать огульных обвинений. Этот камень, – Анита показала на сжатый кулак Тришны, – окончательно меня убедил. Как только я смогла встать на ноги, я пришла к вам, чтобы все рассказать. А она за мной проследила… как всегда.

Тришна внезапно швырнула в нее левой рукой рубин, а правую выбросила из-за спины. Анита, повинуясь инстинкту, закрылась ладонью, чтобы камень не угодил в глаз, и это должно было стоить ей жизни, если бы граф Ингерас с проворством бенгальской змеи не вклинился между ней и индианкой.

Тришна тонко, душераздирающе заверещала. Граф вырвал из ее руки кинжал с извилистым медным клинком, похожий на знаменитый гуджаратский бхудж, только в уменьшенном масштабе, и откинул его в сторону. Кинжал завалился за книжный шкап.

Тришна, увидев, что четвертое – самое верное! – покушение сорвалось, по-детски всхлипнула, а потом упала на стул, прижала унизанные украшениями пальцы к лицу и горько разрыдалась. Анита смотрела на графа, она помнила, как тот в порыве бешенства едва не прикончил китайца. Как отреагирует сейчас?

Однако граф смотрел на индианку не свирепо, а скорее с жалостью. Не прикончит, решила Анита и подняла с пола алый камешек.

– Если не ошибаюсь, рубин, согласно индийским традициям, считается камнем любви. Избыток чувств совсем лишил ума эту глупышку…

Граф перевел на нее стеклянный взгляд.

– Ваши гипотезы были точны… за исключением одной. Эта девушка – моя родная дочь.

Вот так промахнулась! Анита даже головой затрясла от досады.

– Вы шутите! Почему она хотела меня убить?

– Причина все та же – ревность. Все дело в ее матери… – Граф прикрыл глаза, погрузившись в далекие воспоминания. – Это приключение произошло со мной девятнадцать лет назад, когда я впервые путешествовал по Востоку. В Калькутте я встретил… Но нет, вам необязательно знать все. О том, что у меня есть дочь, меня известили много позже, когда я проезжал в тех местах во второй или в третий раз. Мать Тришны к тому времени умерла, девочку воспитывали соседи. Я взял ее в Европу, обеспечил всем, в чем она нуждалась… С тех пор она живет со мной под одной крышей.

– А ее болезнь?

– Это не выдумка. У меня в физическом отношении не лучшая наследственность, в каждом поколении кто-то непременно страдает экзотическими недугами. Вот и она тоже…

Тришна перестала плакать, поглядывала на собеседников сквозь чуть раздвинутые пальцы.

– Вы заперли ее в этом мрачном замке, посреди глухого леса и гнилых болот, и считаете, что ей хорошо? – дерзко спросила Анита.

– Да, считаю. Я могу присматривать за ней, я знаю о ее болезни, принимаю кое-какие меры… В любом другом месте она была бы развлечением для публики, как другие мои пациенты, которые съехались сюда, потому что общество было для них невыносимо. В лучшем случае ее заперли бы в каком-нибудь закрытом медучреждении и использовали для исследований и экспериментов. Понимаете… мы все здесь очень похожи. Нас отторгает свет…

– Но я все еще не понимаю, почему Тришна желала моей смерти?

– Этот арси, – граф коснулся большого пальца дочери с нанизанным на него зеркальным перстнем, – ей подарила мать. Несчастная женщина, она, по-видимому, испытывала ко мне глубокие чувства… и, к слову, в молодости я не был так безобразен, моя болезнь еще не проявила своего разрушающего действия… Так вот, Тришна не простила мне, что я тогда уехал. Она считает, что всю оставшуюся жизнь я должен помнить о своем грехе и что память о том мимолетном романе должна пребывать со мною до самого конца.

– Сурово, но справедливо.

– Мне легко выполнить это условие, любовь для меня превратилась в понятие более чем абстрактное. Я давно уже не испытываю плотского влечения… Но Тришна, кроме прочего, страдает патологической подозрительностью. Ничем иным я не могу объяснить ее поведение. Она возомнила, что у нас с вами что-то есть. Тем самым, по ее мнению, я оскорбляю память единственной женщины, которую должен любить. Если можете, простите ее…

Тришна отняла ладони от глаз, глядела сквозь прищуренные, чуть припухшие и покрасневшие веки. Анита ожидала увидеть на ее коже следы ожогов от выступившей влаги, но глаза девушки оставались сухими.

– Она научилась плакать без слез, – пояснил граф Ингерас, – если только это не вызвано острой болью.

У Аниты защемило сердце. Она разом позабыла, что сидящая перед нею девочка четырежды пыталась ее убить. Какая может быть неприязнь к поникшему, обделенному радостями, обиженному судьбой существу? Что печальнее всего, и помочь-то ничем нельзя. Хоть и опекает ее граф, а все ж впереди – полная беспросветность. Так и проживет диким зверенышем в недрах трансильванской чащи.

Анита подошла к Тришне, протянула ей рубин:

– Держи. И не теряй больше. А я на тебя не сержусь.

Сказала ласково, без жестких или насмешливых ноток. Если Тришна и не поняла сути, то, по крайней мере, тон произнесенного должен был настроить ее на миролюбивый лад.

Индианка забрала камешек, спрягала его, как обезьянка, за щеку, однако глазела на Аниту все так же враждебно. Пожалуй, от своих планов она не отступится, будет ждать следующего шанса.

– Не надо так, – беззлобно укорила ее Анита. – Я тебе очень и очень сочувствую… Ваше сиятельство, прошу вас, не наказывайте ее из-за меня.

Граф заговорил строго:

– Я обязан обеспечить вашу безопасность. Я знаю ее характер. Если оставить все как есть, она не угомонится.

Он приблизился к Тришне, взял ее за подбородок, уставился в ее сузившиеся зрачки, как удав, гипнотизирующий кролика, и произнес три-четыре отрывистые фразы. Тришна внимала с покорностью, ссутулившись и опустив уголки тонкого, резко очерченного рта.

– Что вы ей сказали?

– Сказал, что с этого дня она будет сидеть в своей комнате и не смеет выходить оттуда без моего разрешения. Я запру ее на ключ, который будет только у меня.

– Это жестоко. Вы поступаете с ней, как с тем китайцем, с Вэнь Юном.

– Вэнь Юн сидит в подземелье, за решеткой. А Тришну никто не лишает комфорта, дневного света… через оконное стекло… и прочих удобств. Иногда ей будет дозволяться выходить на прогулку. Это достаточно гуманно с учетом всего того, что она натворила?

Анита могла бы постараться выторговать для своей противницы еще более мягкие условия, но не стала этого делать. Рассудила, что граф поступает мудро. Если Тришна останется на свободе, Аните самой придется сидеть арестанткой у себя в комнате, ибо мстительная неуравновешенная девица беспременно подготовит следующий удар.

А граф уже проявлял признаки нетерпения, поглядывал на стол, где его ждали листы с формулами.

– Вопрос решен? В таком случае еще раз примите мои извинения, и – всего доброго. Тришну я препровожу сам.

Анита, уже начавшая привыкать к такому обращению, безмолвно поклонилась и вышла из кабинета.

Максимов стоял перед раскрытыми дверцами шифоньера и силился собраться с мыслями. Что с Лилит? Куда она могла подеваться?

Сгоряча схватил стул и замахнулся, чтобы шандарахнуть им в стену, выбить потайную дверь. Но вовремя остановился. Что это даст? Если только не предположить, что Лилит – молодую, здоровую – свалил сердечный приступ, то ясно, что в будуаре ее нет. Начав курочить перегородку, он поднимет шум, сбегутся люди, и придется что-то на ходу сочинять…

Нет, силовые приемы оставим на потом, для начала задействуем рассудок. Разумных версий всего две: либо Лилит похитили, либо она по какой-то причине ушла сама. Замок она не покидала, Максимов, возвращаясь с охоты, заметил бы подозрительные следы. Значит, искать надо здесь.

Он аккуратно поставил стул на место, вышел из комнаты, спустился с башни и остановился. Куда идти, где искать? Замок громадный, и нет даже намека на то, в каком направлении двигаться.

В дальнем конце коридора вспыхнул и закачался огонек. Кто-то шел сюда. Максимов сдернул с плеча ружье, вскинул его и спросил, как часовой на посту:

– Кто идет?

Огонек дернулся кверху, на пару секунд застыл, затем снова стал приближаться. Из тьмы выплыла кряжистая фигура гвардии поручика Баклана. Он шел прямо на Максимова, держа в руке стеклянный фонарь.

– Лешка? Вот черт! Напугал…

Андрей Вадимович, как человек простецкий, не любящий церемоний, уже давно называл Максимова на «ты» и по имени.

– Каким ветром тебя сюда занесло?

– Забрел… случайно… – в смущении ответил Максимов, опуская ружье. – А ты что тут делаешь?

– Обхожу замок. Каждый день. Не знал? Профилактическая мера.

Ишь ты, дозорный! И фонарем запасся, и пистолет наготове. Как бы поделикатнее, не раскрывая истинных намерений, выведать, не заметил ли он чего-нибудь?

– И что – все спокойно?

– Тишь, как на дне морском.

– Никого не видел?

– Только благоверную твою. Она на башню поднималась, графа звала… Замок – он как колокол. Гулкий. Все слышно.

– Графа? – Максимов нахмурился. – Зачем он ей? И почему она не у себя? Я же ей наказывал…

– Это уж ты сам разбирайся. Она себе на уме, так что гляди… – И гвардии поручик с ехидцей подмигнул.

Максимова и так коробило баклановское панибратство, а тут еще сальные намеки. Нервы звенели, в груди клокотало раздражение. Не дать ли поручику по физиономии за его пошлые шуточки? Период, когда появление представителя генерала Дюгамеля в замке воспринималось как сошествие мессии, давно миновал. Неотесанный чурбан с говорящей фамилией раздражал с каждым днем все сильнее.

Спасло Андрея Вадимовича от оплеухи лишь то, что Максимов нечаянно кинул взгляд поверх его плеча, и почудилось, будто во тьме мелькнуло что-то белое. Мелькнуло и тут же исчезло за поворотом коридора. Подумать как следует не успел, оттолкнул гвардии поручика в сторону и устремился вперед. Фонарь в руке Андрея Вадимовича заколыхался, апельсиновые сполохи заплясали на стенах.

– Эй, ты чего сорвался?

– Спешу! – Максимов промчался по коридору, свернул вправо.

Никого не увидел, но в ноздри едва уловимо пахнуло знакомым – ее духами. Пробежал до следующего поворота и уже там, за углом, в рассеянном свете, сочившемся из мутного окна, разглядел ее. Она стояла сжавшись, вся дрожала. Он схватил ее за руки:

– Лилит! Жива! Где ты была?

Она прижалась к нему, зашмыгала носом.

– Тебя искала. Ты столько времени не приходил, я подумала: вдруг что-нибудь?..

– У тебя кончилась еда?

– Нет, еды достаточно. Мне и не хочется… Я волновалась за тебя. Элджи, куда ты пропал? Мне стало страшно, что ты меня бросишь…

В горле у Максимова защипало, перехватило дыхание. Вон оно как! Он гордился, считал, что поступает благородно, думая лишь об Аните. А оказалось, можно стать подлецом, не изменяя той, с которой венчан. Ему представилось, что пережила, что передумала Лилит в эти дни – одинокая, всеми покинутая, истерзанная волнением и неизвестностью…

Зачастил-зашептал, оправдываясь:

– У меня жена болела, не мог отойти. Сегодня вот решил навестить, а тебя нет… Я невесть что вообразил: что тебя украли, заперли, угрожают…

– Я то же самое о тебе думала. В этом замке столько зла! – Она, трепеща, огляделась и прильнула к Максимову еще плотнее. – Здесь убивают…

Он бездумно гладил ее по голове, вдыхал прлный аромат белых локонов.

– Тебл никто не тронет! Я же обещал: ни один волос не упадет…

Раненая душа саднила. Как он смел думать, что она в нем не нуждается? Да она как былинка на ветру: если не укрыть, не согреть дыханием – пропадет.

– Я терпела, терпела, а потом не выдержала. Отца нет, тебл нет… Чего мне ждать? Вышла, пошла по коридорам. Хотела найти тебл, узнать, жив ли…

Неподалеку что-то шумнуло. Максимов оттащил Лилит подальше от окна. Она ненадолго умолкла.

– Это Андрей, – одними губами промолвил он. – Он рлдом.

– Это тот человек с фонарем и пистолетом? Который бродит по замку… Я увидела его, спряталась…

– Он неопасен, но, если ты не хочешь себя обнаружить, лучше держаться от него подальше. Пронырливый тип, всюду сует свой нос.

Лилит чуть отстранилась от Максимова, заглянула снизу вверх ему в лицо. Доверчиво так, жалобно.

– Элджи, ты проводишь меня? Я хочу к себе. Здесь так холодно и темно…

– Не бойся. – Максимов взял ее за руку, повел за собой. – Сейчас придем, ты согреешься и забудешь обо всех неприятностях.

Они пошли. И что примечательно – холод, на который жаловалась Лилит, нисколько не донимал Максимова. Стало горячо и приятно.

Глава десятая. Тьма и свет

Весна пришла. – Замок остается неприступным. – «Вестник для русинов Австрийской державы». – Что может подсказать газетный лист. – Предчувствие Аниты. – Ночная суматоха. – Гвардии поручик принимает чужую беду близко к сердцу. – Следы, ведущие в никуда. – Бездна под ногами. – Незваные посетители. – Под прицелом. – Его сиятельство пребывает в шоке. – Подмена. – Мандат с печатью. – Кинжал против пистолета. – Зло побеждено. – Розовое анжуйское. – Максимов забывает обо всем.

Опамятовалась-таки прикарпатская природа, перестала выделывать фортели. Зима, такая морозная и снежная, каких не припомнил бы в этих краях ни один старожил, отступила. Еще с вечера ничто не предвещало перемены погоды, было пасмурно и стыло, а утром рассветилось по-настоящему весеннее солнце. Снега не стаяли – они в полном смысле слова схлынули, раздев лес донага. Переизбыток влаги в одночасье превратил землю в зыбучую мешанину, по которой не прошли бы ни человек, ни конь.

Гвардии поручик Баклан каждое утро выходил из замка, делал пяток-другой шагов по этой каше-размазне, возвращался кислый и сообщал, что выбраться пока что совершенно невозможно.

– Десяти саженей не отъедем – карета по самую крышу ухнет.

Известия, прямо сказать, удручали. Максимову невмоготу было оставаться в этих графских полуразвалинах, он жаждал как можно скорее вырваться отсюда и вывезти всех, кто был (и кто стал) ему дорог. Он все так же не имел представления, каким образом обеспечит безопасный и, что важно, тайный выезд для Лилит, в качестве кого представит ее Аните, когда все риски останутся позади, – но сейчас и не следовало морочить себе голову такими вопросами. Все равно путь к цивилизации отрезан.

Андрей Вадимович тоже досадовал, грыз свои гусарские усы и строил всевозможные предположения относительно того, что думает о нем начальство. Считает загулявшим или пропавшим без вести? Что обидно, не существовало ни единого способа подать о себе весточку. Замок был даже не островом, с которого можно бросить в океан бутылку с запиской. Хоть лови в лесу голубя и в средневековой манере привязывай ему к лапке клочок бумаги с донесением… Но куда залетит безмозглая птаха?

Не отчаивайтесь, – говорила Анита. – Рано или поздно вас начнут искать. Маршрут вашей поездки известен, за вами приедут…

– Когда это будет? – вскипал гвардии поручик. – Если мы не в состоянии выехать из замка, то и в замок никто не может проехать. Придется ждать, пока этот чертов кисель подсохнет. Да и после нет гарантии, что мы вместо деревни в трясину не заедем…

Что до Аниты, то она сохраняла видимое спокойствие. Не то чтобы ей не хотелось покинуть холодный и сумрачный замок, где произошло уже столько кровавых событий. Но уехать, не раскрыв всех загадок? Обидно!

После того как граф Ингерас заключил свою непослушную дочку под домашний арест, Анита начистоту рассказала Максимову о разоблачении сумасбродной преступницы. Алекс вспыхнул как порох:

– Ты неисправимая гуманистка! Она опасна. Ее надо было туда же – за решетку, к китайцу…

– Девочку с расстроенной психикой и с неизлечимой болезнью? Алекс, не будь таким жестоким…

– Если у нее расстроенная психика, то она не отдает отчета в своих поступках. Что, если и египтянина она убила? Граф на правах отца использует ее как слепое орудие, а она даже не в силах осознать всего того, что совершает по его указке…

– Ну нет! Тришна преследует только меня, до остальных ей нет дела. Я перестала подозревать ее в убийствах сразу же, как только поняла ее истинную роль.

– И кого ты подозреваешь сейчас? – спросил Максимов.

У его интереса имелся особый подтекст: не проведала ли Анита о существовании Лилит?

– Есть одна идея… Знаешь, что меня на нее натолкнуло? Газета.

– Какая газета?

– Та, что лежала на столе у графа. Он прикрывал ею свои выкладки, чтобы я не смогла их прочесть. Это была газета «Вестник для русинов Австрийской державы». Знаешь такую?

– Тоскливая консервативная газетенка. Что в ней особенного?

– В первый раз я не придала ей значения, глянула мельком. Но что-то в ней показалось мне необыкновенным… В следующее посещение графского кабинета, когда мы беседовали с бедолагой Тришной, газета опять лежала на столе, поверх бумаг. И я рассмотрела ее.

– И что ты в ней нашла?

– Это был номер от пятнадцатого февраля сего года.

– Все равно не вижу ничего криминального…

– Потом увидишь. Это очень хорошая подсказка, и я хочу ею воспользоваться.

– То есть ты уже знаешь, в чем разгадка и кто стоит за всеми происшествиями в замке?

– Почти… Мне нужно сделать еще полшажка. Возможно, завтра все будет ясно. – Она помолчала и добавила тихо: – Если кто-нибудь мне не помешает.

…На следующее утро, около шести, когда еще не рассвело, в дверь комнаты гвардии поручика Баклана посыпались оглушительные удары. Андрей Вадимович спал по-походному, не раздеваясь, только сапоги с портянками на ночь снимал. Выхватить из-под скатанной шинели, служившей ему подушкой, пистолет и вскочить на ноги было делом двух секунд.

– Кто? – окликнул он, встав у косяка.

– Андрей, это я! Открой!

Поручик отодвинул засов и впустил в комнату Максимова. Тот был взъерошен, на голых плечах болтался распахнутый шлафрок.

– Э, брат, ты на часы смотрел? Мы с тобой не в казарме, нам на рассвете на пост не заступать. В эдакое время полагается четвертый сон досматривать…

– Какой сон, кол тебе в дышло?! Анна пропала!

– Что? – вытаращился Андрей Вадимович. – Как пропала?

Максимов, торопясь и перескакивая с одного на другое, начал объяснять:

– Мы спали… Ночью она встала. У нее это не в привычках, я сквозь дрему услыхал, спрашиваю: куда? Она говорит: спи, я на минуту. Вышла. Нет, сперва полушалок накинула… Я еще подумал: на улицу, что ли?

– Да, странность, – наморщил лоб Андрей Вадимович, поджимая пальцы босых ног (пол леденил их нещадно). – Отхожее место от вашей двери в трех саженях. В коридоре, конечно, нежарко, но чтоб полушалок…

– При чем здесь отхожее место? На этот случай Вероника всегда ночную вазу в комнате ставит. Тут другое. Она вышла, а я не сплю. И почудилось вдруг, будто вскрикнул кто-то. Негромко так, придушенно… Ты не слышал?

– Нет. Я как сурок дрыхну, мог и пропустить. И что дальше?

– Выскакиваю, там никого. Только где-то внизу дверь скрипнула. Я к окну, а там темень, черта лысого разглядишь. Подождал, и к тебе… Чую, дело дрянь. Она мне вчера говорила, что знает, кто египтянина убил.

– Правда?

– Ну, может, не в точности, но что-то вроде того. И предупреждала: есть кто-то, кто может ей помешать…

Поручик Баклан мигом преобразился. По-солдатски быстро намотал на озябшие ступни портянки, сунул ноги в сапоги.

– Пошли! Поищем в замке и во дворе. На вот, шинельку мою накинь, а то одет ты не по-уличному, продрогнешь.

Андрей Вадимович зажег фонарь, и они вышли из комнаты. Пропажа Аниты основательно озаботила его, он утратил обычную смешливость и разухабистость, сделался предельно сдержанным и серьезным.

– Откуда начнем? Есть у тебя соображения, куда твоя половина могла податься?

– Выглянем наружу, – предложил Максимов. – Там всю ночь хлюпало, дождь шел. Двор раскис, и если кто выходил, мы сразу следы увидим.

– Дельно, – одобрил гвардии поручик. – Коли ее из замка уволокли, то внутри и шарить нечего, время терять…

Когда вышли из замка, за его пределами уже брезжила заря. Андрей Вадимович сразу уткнулся взглядом в размокшую землю и, как хорошо выдрессированная легавая, взял след.

– Вот они, родимые… Видишь?

Максимов присел на корточки и углядел отпечатки подошв. Маленькие, женские, Анитин размер. И набойки на каблучках – ее. Не спутаешь.

Дул знобящий северный ветер с мелкой, секущей по лицу моросью. По доброй воле едва бы кто-то решился на прогулку в столь неприветливую ночь.

– Не сама вышла, силой вывели, – рассудил гвардии поручик и указал на другие отпечатки, видневшиеся рядом с первыми. – Знакома тебе такая обувка?

Максимов посмотрел на оттиски больших мужских галош, покачал головой:

– Кто это мог быть? И почему она не позвала на помощь?

– Кляп. Сунули в рот, всего-то делов. Говоришь же: вскрикнул кто-то. Это она и была. А большего ей не позволили. – Баклан скрипнул зубами. – Ловок, гад! Знать бы кто, кукушку бы ему в два счета открутил!

Выражение лица Андрея Вадимовича, его тон и сила, с какою он сжимал – до синевы в костяшках пальцев – свое оружие, свидетельствовали о том, что судьба Аниты ему далеко не безразлична. Максимов вынул из кармана шлафрока «Патерсон».

– А я и рук марать не стану. Пристрелю ублюдка, и все.

Светало, очертания деревьев проступали все отчетливее. Туда, к зарослям, и вели две цепочки следов – мужских и женских.

– Они что, в лес направились? – забеспокоился Максимов. – Там же не пройти!

– Отчаянный он… который в галошах. Или свихнутый совсем.

На призамковой территории почва хоть и плюхала под ногами, но для ходьбы годилась – под слоем грязи лежали плотно пригнанные один к другому булыжники. Далее начинался лес, голые деревья стояли в тускло поблескивающих лужах.

Максимов с воплем кинулся к можжевеловому кусту, сдернул с него квадрат цветастой материи.

– Полушалок Аниты!

Следы сбегали в ложбину, поросшую мхом. Потерявший голову Максимов сунулся туда, но Андрей Вадимович остановил его:

– Погоди! Дай проверим…

Он поднял из-под ног камень и бросил в ложбину. Послышалось сочное чавканье, и камень погрузился в гнилую жижу.

– Эге! Туда, брат, лезть – себе дороже. С головой провалишься, пузыри пойдут, и поминай как звали.

– Да пошел ты! – злобно шикнул на него Максимов.

Он приметил шагах в пяти от себя поваленную ветром березку. Ухватил ее обеими руками, сунул комлем в ложбину. Получилась более-менее сносная опоpa. Навалившись на нее всем телом и перебирая руками по гладкой белесой коре, осторожно двинулся вниз.

– Храбрец! – уважительно крякнул гвардии поручик. – Я бы с тобой и в атаку, и в разведку… Люблю смелых!

Максимов не отвечал, был сосредоточен на своих движениях. Следил за тем, чтобы руки не соскользнули с мокрого ствола, ибо в таком случае стопы, приняв на себя всю массу тела, немедленно провалились бы сквозь непрочную сетку мха в жидкую торфяную окрошку.

Спустился на дно ложбины, унял бешено скачущее сердце, а заодно и дрожь в руках. Посмотрел по сторонам. Ничего. И ежу понятно, что преодолеть эту низинку можно только на крыльях. Каждого, кто попытался бы сделать это пешим порядком, ждала неминуемая гибель.

– Вертайся! – крикнул Баклан, возвышаясь на кромке. – Ни шиша ты там не найдешь.

Максимов двинулся назад, но руки уже ломило от натуги, шел совсем медленно. Комель, продавив слой мха, резко ушел в волглую землю. Чего боялся, то и случилось: руки соскользнули и ноги сразу по колени ухнули в тестообразную грязь. Задергался, вырваться не удалось. Наоборот, увяз еще глубже.

– Замри! – проорал сверху гвардии поручик. – Сейчас я тебя вытащу!

Он сдернул обмотанный вокруг шеи шарф, скрутил его потуже и бросил один конец Максимову. Тот вцепился в получившийся жгут и лег на живот. Силища у Андрея Вадимовича оказалась медвежья. Он потянул Максимова к себе, как рыбак тянет попавшегося на удочку пескаря. Еще и приговаривал с издевочкой:

– Ловись, рыбка, большая и малая! Р-раз… еще раз… и еще… Стоп, приехали!

С последним словом выволок незадачливого сотоварища из коварной ложбины. Очутившись на твердой поверхности, Максимов встал, вернул гвардии поручику перепачканный шарф, критически оглядел себя. Колени, локти, брюхо – все изгваздано. Будто с поросятами в свинарнике валялся. Особенно шлафрок жалко – дорогой, из индийского кашемира.

– Не журись, – утешил Андрей Вадимович. – Девка твоя со щелоком простирнет, и все отмоется.

Максимов зыркнул на него исподлобья. Это что же получается, он теперь хамоватому гвардии поручику жизнью обязан? Вот не ожидал.

Учтивость требовала протянуть руку, поблагодарить.

– Спасибо. Я твой должник.

Андрей Вадимович на рукопожатие ответил вяло, глядел мимо спасенного на сырые взъерошенные елки и безлиственные березы. Солнце еще не поднялось над горизонтом, и лес имел вид траурный, погребальный.

– Утопли, значит? – медленно выговорил гвардии поручик. – И жена твоя, и этот… Вот незадача…

Граф Ингерас сидел в своем кабинете за письменным столом. Плотные светопоглощающие портьеры на окнах были по обыкновению задвинуты, между ними не виднелось ни малейшей щелки. Кабинет был погружен в сумрак, если не считать тоненькой восковой свечки, стоявшей на столе в латунном шандале. Она и по виду напоминала лучину, и горела примерно с той же яркостью. Графу хватало. Поднеся листы бумаги к глазам, он вчитывался в формулы, написанные размашистым почерком. Чтобы лучше вникнуть, шевелил губами, проговаривал:

– Бинариус… должно произойти сцепление корпускул… Да, он прав, все получится! «Я белый из черного и красный из белого, и желтый из красного, и я говорю саму правду…»

От мудрствований его отвлек сильный удар в дверь. Надо же… всегда запирал на ключ, а сегодня позабыл. Не привык, что в этом замке кто-то может вот так запросто вломиться в его священные покои.

Обернулся, зло оскалил клыки. Обычно это производило сильное впечатление, но только не на тех людей, которые вошли к нему сейчас.

– Господин Максимов? Поручик? Что за бесцеремонность?.. – Граф сощурился, вглядываясь сквозь полумрак в непрошеных гостей. – И что у вас за вид?

Максимов запахнул было шинель, чтобы прикрыть ставший непрезентабельным шлафрок, но почувствовал себя неуклюжим, лишенным возможности быстро реагировать на какие-либо эксцессы, которые вполне могли возникнуть в ходе дальнейшего общения. Скинул шинель на руки Андрея Вадимовича.

– Анита пропала!..

Граф привстал из-за стола, его страшные глаза неистово засверкали, пронзив поручика Баклана, стоящего за спиной Максимова.

– Как пропала? При каких обстоятельствах?

– Неожиданность… полная… – пробормотал Баклан тоном гимназиста, обвиненного учителем в худом проступке.

И кратко пересказал, что случилось ночью и на рассвете.

– Утонула?! – взвился граф, теряя самообладание. – А вы… Вы куда смотрели, господин гвардии офицер?

– Ваше сиятельство, я и предположить не мог…

– Какой от вас прок? Сначала ее чуть не убила мол собственная дочь, потом похитил неизвестно кто… Это все происходило у вас под носом, а вы изволили ворон считать?

Максимов не узнавал лихого и самоуверенного Андрея Вадимовича. Поручик под огненным взором графа ссутулился, потерял всю свою молодцеватость, стоял мямля мямлей, подобно мелкому клерку из заштатного департамента, которого распекает начальник-самодур.

Незапертая дверь вновь скрипнула, и в кабинет вошла Анита. Она была свежа, волосы бережно уложены, глаза подведены, на сером дорожном платье – ни соринки, ни пятнышка. На чудом спасшуюся из трясины совсем не походила.

Граф и поручик уставились на нее, как на привидение, явившееся с того света. Максимов сунул руку в карман шлафрока и повернулся к Андрею Вадимовичу.

– Вы живы? – промолвил последний ошеломленно.

– Что это значит, сударыня? – прокаркал граф. – Мы уже оплакивали вас… Где вы были?

Анита приложила одну ладонь к другой, изображая аплодисменты.

– Браво. Трагикомедия отыграна блестяще, все актеры справились со своими ролями. Алекс, забери у своего спасителя оружие.

Воспользовавшись замешательством гвардии поручика, Максимов сунул руку в его карман, извлек оттуда пистолет и тотчас отступил на три шага назад. Выудил свой «Патерсон». Два дула грозно смотрели на Андрея Вадимовича, застывшего как соляной столп.

– Леш… ты чего?

– Я вам не Леша. Да и вы, судя по всему, не Андрей.

– Нет, он действительно Андрей, – сказала Анита. – Только фамилия у него другая – Кулик. Занятно, правда? Кулик, прикинувшийся Бакланом. Не зря Вероника все время путалась. Чувствовала, что до Баклана он не дорос.

Она подошла к письменному столу. Граф спешно сгреб бумаги с формулами, но Анита на них не смотрела. Она подтянула к себе номер «Вестника для русинов».

– Когда вышла эта газета, замок уже был отрезан от мира. Йонуц погиб, и никто не мог привезти ее сюда, кроме вас. – Она в упор посмотрела на экс-Баклана. – Вы как раз тогда прибыли из деревни…

– Я прибыл не один!

– С вами был несчастный охотник. Но в деревне нет газет, он не имел возможности… да и вряд ли имел желание… снабжать его сиятельство прессой. Это сделали вы. Тут-то я вас и заподозрила.

– В чем?

– В том, что вы выследили и убили настоящего Андрея Вадимовича Баклана и заняли его место. Письмо, которое мы с Алексом написали российскому комиссару, безусловно, было перехвачено.

– Каналья-кабатчик проболтался Йонуцу! – процедил Максимов, вспомнив сцену в деревне, когда сидел в сугробе у входа в трактир.

– Вы решили этим воспользоваться, убили какого-то русского чиновника, который наверняка и не знал о наших бедах, и прибыли сюда под его именем, как представитель верховного руководства края. Дорогу через лес вы, конечно, знали, могли бы обойтись без провожатого, но прихватили с собой больного старика, чтобы, во-первых, все выглядело еще более правдоподобно, а во-вторых, чтобы в деревне не осталось никого, кто мог бы показать путь к замку. Проводника вы задушили первой же ночью, когда спали с ним в одной комнате. Поскольку осмотр и вскрытие тела производил его сиятельство, все сошло за естественную смерть от сердечного приступа.

Граф Ингерас скривил рот в деланой усмешке:

– Зачем бы понадобилась вся эта комедия?

– А затем, что вы лишились Йонуца, своего вернейшего помощника, и контроль над нами оказался ослаблен. Вам нужен был новый помощник и соглядатай. Таковой у вас имелся, но вне пределов замка. Требовалось внедрить его сюда, не вызвав наших подозрений. Представитель полномочного комиссара, прибывший якобы по нашему же письму, – что может быть лучше? Все звучало очень убедительно, были официальные документы, заверенные генерал-лейтенантом Дюгамелем. У нас не было оснований не верить!

– Откуда вы, черт возьми, это знаете? – окрысился Баклан-Кулик.

Анита извлекла из-за корсажа бумагу с гербовой печатью.

– Это я нашла сегодня у вас в комнате. Там были и ваши подлинные документы, из которых я узнала, как вас зовут на самом деле… Спасибо Алексу: он очень мне помог, сумел убедить вас в том, что я похищена. Я попросила его выманить вас из замка, чтобы дать мне время без помех покопаться в ваших вещах.

– А следы на улице?

– Детская уловка. Ночью мы с Алексом дошли до леса, а потом по своим же отпечаткам вернулись обратно. Галоши нашлись у нас в чемодане.

– А вы хитрая бестия!

– Попрошу выбирать выражения, – нахмурился Максимов.

Тут заговорил граф Ингерас:

– Что за бумага у вас в руке?

– Извольте ознакомиться. – Анита протянула ему листок с печатью. – Это мандат, выданный гвардии поручику Баклану. Очень жаль, что пока еще не ввели обычая снабжать документы дагерротипами. Зато на обороте имеется подробное описание внешности подлинного Андрея Вадимовича. Я не ожидала подвоха, поэтому, когда этот человек, – она показала на Кулика, – предъявил мандат, не стала вчитываться в текст. И напрасно! Там говорится: «Волосом рус, широкоскул, глаза имеет серые, на левой щеке родинка в форме овала…» Как видите, ни одна из этих примет не соответствует…

Максимову тоже любопытно было заглянуть в мандат, он оставил лже-поручика без внимания и вытянул шею, заглядывая в бумагу, которую граф держал возле свечи. Кулик не стал медлить и прыгнул вперед. Однако ему пришлось перед тем сделать еще одно вынужденное движение – бросить на пол шинель, которую он держал в руках.

Максимов развернулся всем корпусом и выпалил из трофейного пистолета. Пуля просвистела над макушкой Андрея… как его там дальше?.. и угодила в сервант, стоящий подле двери. Одна из стеклянных емкостей лопнула, и с полки засочилась уже порядком загустевшая кровь, лакомство графа Ингераса.

Выстрел, хоть и не меткий, заставил Кулика остановиться.

– Назад! – приказал Максимов. – Уж из своего «Патерсона» я не промахнусь. – И он наставил револьвер точно в грудь своему противнику. – Продолжай, Анна.

– А я уже все сказала. – Анита протянула руку, чтобы забрать у графа мандат.

Ингерас глядел на нее с ненавистью и в то же время с восхищением. Поднес руку с компрометирующим документом к свече, пламя чуть лизнуло уголок мандата, бумага в этом месте почернела.

– Что это вам даст? – передернула плечами Анита. – Вы все равно в нашей власти, а правду мы уже знаем.

Граф скомкал мандат и швырнул его Аните.

– Правду? Вы ничего не знаете! И не имеете права нас в чем-либо обвинять…

Анита расправила листок и водворила его на прежнее интимное место.

– Конечно, всей правды я не знаю. Мне, например, неведомо, кем приходится вам господин Кулик и чем вы заслужили с его стороны такую верность.

Человек, только что развенчанный из пернатых хищников в птицу более мелкую и неказистую, дал понять, что он тоже принимает участие в дискуссии:

– Этого я скрывать не собираюсь. Его сиятельство спас меня, вернул к жизни… Я был сыном торговца скобяными изделиями, папаша мой держал две лавки в Таганроге. Когда он окочурился, его дело перешло ко мне. Я продал обе лавки, а на вырученные деньги отправился в путешествие. Давно мечтал посмотреть мир… В Индии заразился оспой, подыхал во вшивой гостинице. Но удача мне улыбнулась – я встретил графа Ингераса. Он вылечил меня, хотя тамошние доктора уже отправили ко мне гробовщика, чтобы тот снял мерку…

– История, очень похожая на мою, – кивнула Анита. – Да вы, граф, просто чудодей! Притом бескорыстный.

– Он не взял с меня денег, – подтвердил Кулик, – но предложил остаться и служить ему. Я согласился и с тех пор ни разу не пожалел о принятом решении.

– Выходит, корысть со стороны его сиятельства все-таки присутствовала.

– Я бы не назвал это корыстью. Папашины денежки к тому времени уже заканчивались, и я не имел представления, чем буду заниматься дальше. Граф подарил мне работу и, соответственно, заработок.

– В чем же заключается ваша работа? Хотя… можете не говорить. Сразу видно, что вы – человек беспринципный, чужая жизнь для вас ничего не стоит. Баклан – ваша первая жертва или вам и прежде доводилось выполнять похожие… мм… деликатные поручения его сиятельства? Не просил ли он вас, к примеру, убить египтянина Халима-Искандера… или еще кого-нибудь?

– Прекратите допрос! – загремел граф. – А вы, Андрей, не смейте отвечать. В этом доме пока еще хозяин – я.

– Я вас не допрашиваю, я не из полиции, – промолвила Анита, не повышая тона. – И я держу в уме, что вы излечили меня от страшной болезни… Мы просто беседуем.

Граф что-то обдумал, и его безобразное лицо немного разгладилось.

– Хорошо. Давайте побеседуем… Присаживайтесь. Андрей, придвиньте кресла.

Кулик сделал движение в сторону, но Максимов упредил его – угрожающе качнул стволом «Патерсона». Еще и второй пистолет успел перезарядить, так что был во всеоружии.

– Спасибо, я справлюсь. – Придвинул к столу два кресла с деревянными подлокотниками, сел в одно из них так, чтобы держать в поле зрения и псевдопоручика, и графа.

Анита опустилась во второе. Кресло, несмотря на богатую парчовую обивку, оказалось неудобным, и она долго ерзала, прежде чем устроиться в нем. Граф и его помощник остались стоять.

– Итак, – сказал Ингерас, с каждым словом обретая утраченную было уверенность, – вы утверждаете, что господин Кулик, действуя по моей указке, совершил как минимум три убийства?

– Как минимум четыре. Вспомните Нова-Лингу… Ему пришлось застрелить ее, потому что, как оказалось, она видела, кто переносил труп египтянина в усыпальницу. Она не собиралась никого выдавать, молчала много дней, соблюдая законы вашего братства, но, когда мы поймали ее за приготовлениями к обеду из человечины, она испугалась и готова была проболтаться…

– Четыре убийства?

– На самом деле их, скорее всего, больше. Деревенские браконьеры прошлым летом нашли в болоте тело мавра, оно тоже было обескровлено. Не говорите, что для вас это новость.

– И чем же, по-вашему, продиктована такая жестокость? Зачем нам понадобилось лишать жизни всех этих людей?

– А и правда – зачем? повторил вслед за графом Максимов. – По мне, все эти убийства совершенно бессмысленны…

– Об этом надо спросить у его сиятельства, но он, кажется, не склонен отвечать. Тогда возьму на себя смелость высказать собственное предположение. У вас, граф, тяжелая болезнь, которая приносит вам мучения и отравляет все ваше существование. Ваша дочь тоже страдает от недуга, который не лечится ни одним из известных науке средств. Вы, как я недавно узнала, занимаетесь не только медициной, но и алхимией…

Ингерас и Кулик встревоженно переглянулись, это не ускользнуло от внимания Аниты. Попала в точку?

– Какое отношение мои занятия имеют к убийствам? – спросил граф.

– Прямое. Алхимики веками бились над формулой панацеи, препарата, излечивающего все болезни. Уж не этим ли вы увлечены, ваше сиятельство?

Анита протянула руку к кипе бумаг, испещренных малопонятными значками, но граф схватил их со стола и сунул в верхний ящик.

– Я угадала? Тогда предположу еще одно… По всей вероятности, для этого медикамента требуется человеческая кровь. Алхимики отводили ей серьезную роль в своих изысканиях. Даже, говорят, кормили ею гомункулусов… Вам понадобилась кровь представителей разных народностей, да? Мавр, египтянин с ассирийскими корнями, дикарка с островов Тихого океана… И, наконец, я с моей ольмекской родословной. Под различными предлогами вы заманивали их, то есть нас, в свой замок.

Пальцы графа Ингераса согнулись, как на лапах у кондора, готового броситься на добычу. Этот выхоленный джентльмен, несомненно, ринулся бы на Аниту и задушил ее, но перед ним сидел Максимов с двумя пистолетами.

Вдохновленная Анита развивала мысль дальше:

– Ваши расчеты еще не завершены, и было бы лучше, если б носители нужной вам крови находились возле вас – живые и полные сил. Именно поэтому вы удерживаете меня в замке и так трепетно заботитесь о моем здоровье. Но иметь под рукой всех подопытных кроликов не слишком удобно. Египтянина вы не смогли уговорить остаться, и пришлось его убить, а кровь выкачать. То же произошло и с мавром. Не сомневаюсь, что вы изобрели какой-нибудь способ консервировать ее, как консервируют американцы вареное мясо в банках. Ледника для этого недостаточно, необходимо запаивать ее в специальные сосуды с добавлением, например, глюкозы, которую давно научились извлекать из древесных опилок или виноградного сока…

– Какая начитанность!

– Химия – мой конек, к тому же это несложно. Даже ваш китаец научился использовать стабилизаторы, чтобы кровь, которую он собирал для очищения организма, сворачивалась не очень быстро. Но мы отвлеклись… Где хранятся ваши припасы?

– Вы надеетесь, что я вам их покажу?

– Не надеюсь. Да они мне и ни к чему. Для меня очевидно, что в замке есть тайная лаборатория, где вы и собирались синтезировать свое лекарство. Интересно, Вэнь Юн и О’Рейли тоже предназначены для заклания? Вы бережете их до того момента, когда теоретические разработки будут завершены, а потом пустите под нож вместе со мной?

Ответа можно было не ждать. Граф и его сообщник хранили гробовое молчание, только продолжали переглядываться.

– Сколько же крови надо для этой панацеи? – спросил Максимов.

– Не знаю, но довольно много, судя по тому, что жертвы обескровлены полностью. Излишки его сиятельство отдавал китайцу.

– Вижу, вам известно все. – Ингерас бессильно уронил руки. – И что вы намерены делать со мной и с Андреем? Напомню, что доказательств у вас нет. Если надумаете обратиться в полицию, то суд нас оправдает.

– А если в замке произведут обыск и обнаружат вашу лабораторию?

– Не обнаружат. Мой замок умеет хранить секреты.

Максимов подумал о Лилит. Сколько же еще таких вот тайников в этом древнем сооружении?

Анита задержалась с ответом, и вдруг граф произнес буднично и бодро:

– Если вам больше нечего добавить, то разрешите мне прекратить нашу милую беседу.

Она не успела сообразить, что он собирается сделать, но интуиция подсказала: спасайся! Рука графа скользнула под столешницу и надавила там какую-то кнопку.

Моментально из подлокотников и из ножек кресел с клацаньем выскочили стальные полоски. Они сомкнулись, приковав руки и ноги Максимова к предмету мебели, выглядевшему доселе вполне безобидно. Аналогичные полоски должны были обездвижить и Аниту, если б она не выпрыгнула из кресла и не отбежала в сторону.

Господин Кулик демонически захохотал.

– Ловко вы его, ваше сиятельство! Пришпилили, как муху…

Максимов взревел, словно раненый слон, сделал усилие, чтобы высвободиться, однако оковы держали крепко. Тогда он развернулся вместе с креслом и дал залп из обоих пистолетов в сторону Кулика. Целить из такого неудобного положения было трудно, поэтому пули, как и следовало ожидать, прошли мимо, впившись в обшивку стен.

– Однако ж и забавный у тебя вид, друг Алексей! – гоготнул коварный субъект с птичьей фамилией, после чего сделался суров, подошел сбоку к креслу и двумя сильными рывками отобрал у Максимова оружие. – Все. Побаловал – и будет.

Перемена декораций оказалась столь стремительной, что Анита еще толком и не опомнилась, а два черных ствола были уже наведены на нее и готовились выплюнуть смертоносный свинец. Она попятилась и уперлась спиною в книжный шкап. Дальше отступать было некуда.

– Не стреляй! – распорядился граф Ингерас. – Ты же знаешь: она нам нужна. – Кивнул на Максимова: – И он тоже.

Господин Кулик почтительно склонил голову:

– Помню, ваше сиятельство. А если они вздумают чудить?

– Не вздумают. – Граф жутковато улыбнулся Аните: – Правда же, сударыня? У вас отменная быстрота и такой же отменный ум. Вы должны понимать, что удача сегодня – на нашей стороне, сопротивляться бесполезно.

– Ироды поганые… – просипел Максимов, дергаясь, как жук, приколотый булавкой к картону. – Мало вам кровушки?..

Знать, сильно он был обозлен, раз заговорил в столь велеречивом былинном стиле.

У Аниты при себе не было никаких вещей. Понадеялась на Алекса, ридикюль с ножом оставила в комнате. Да и что бы она могла противопоставить матерому убийце, вооруженному до зубов?

– Куда вы нас теперь? – спросила она. – Запрете в клетку, как Вэнь Юна?

– Здравая идея, – ответил граф. – Мне понадобится еще около суток, чтобы завершить расчеты. После этого можно будет приступать к практической части.

– То есть выкачать из нас кровь? Я не согласна!

– Я тоже! – поддакнул Максимов.

– Боюсь, господа, ваше мнение уже ни на что не повлияет.

Что-то сатанинское зазвучало в голосе графа и заставило Аниту вжаться в шкап. В душу заполз безотчетный ужас, но болезненный укол в поясницу прогнал его. Анита завела руку за спину и нащупала холодный металл. Кинжал Тришны! Тот самый, что завалился за шкап, да и застрял там, не долетев до пола. Ингерас забыл о нем, а может, не счел нужным пыжиться, отодвигать неподъемную махину с книгами.

Анита взялась пальцами за лезвие, кончик которого торчал наружу, и убедилась, что вынуть кинжал можно, ничего не отодвигая. Помалу покачивая, тащить на себя. Только б хватило времени!

– Вы знакомы с народными мудростями, ваше сиятельство? Про шкуру неубитого медведя слыхали?

– Вы мне грозите? – удивился Ингерас. – Весьма безрассудно с вашей стороны.

– А вот и нет! Моей служанке дано указание: если мы с Алексом не вернемся через четверть часа, она должна будет срочно покинуть замок и передать властям письмо, в котором я изложила все то, о чем мы с вами только что говорили.

Врала неуклюже, но сейчас правдоподобность не имела значения. Кинжал уже наполовину вынут, Анита нащупала резную рукоятку.

– Блеф! – весело осклабился граф. – И вы хотели напугать меня этой выдумкой? Покинуть замок не смог бы никто, вам это известно не хуже моего.

– Она что-то задумала! – предупредил своего повелителя Кулик. – Будьте осторожны, ваше сиятельство!

– Что она может сделать? Она беспомощна, как дитя…

Вот на это Анита обиделась всерьез. В гневе выдернула кинжал и, не придумав ничего лучшего, с силой запустила им в Кулика. И тут же упала ничком на пол, потому что помощник Ингераса, несмотря на запрет, нажал на спусковые крючки, и в кабинете одновременно грохнули два выстрела. Пули продырявили шкап над головой рухнувшей Аниты, не причинив ей вреда, но куда удивительнее было то, что ее бросок достиг цели. Индийский кинжал, брошенный абы как, угодил рукоятью в лоб господину Кулику.

Нет, таким способом нельзя было вывести человека из строя, однако мнимый поручик от удара потерял равновесие, отступил на два шага назад и толкнул плечом второй шкап, на верху которого стоял алебастровый бюст Гермеса Трисмегиста. Бюст пошатнулся и свергся Кулику на голову. От такого гостинца не поздоровилось бы и библейскому атлету Самсону. Господин Кулик закатил глаза, выронил пистолеты, его качнуло вперед, он несколько раз переставил ноги, выйдя на середину комнаты, но здесь сознание покинуло его, и он опрокинулся на турецкий ковер.

– Молодчина, Нелли! – выкрикнул Максимов. – Теперь забери оружие!

Анита поднялась с пола. В ушах еще позванивало от выстрелов, в комнате стоял запах пороха.

– Какая прыть! – восхитился граф. – Вы чертовски везучи, сударыня… Но вам это не поможет. Моя реакция все же быстрее, спросите об этом у вашего мужа.

Он выхватил из-за фалды своего черного сюртука пистолет «Тауэр» и поднес его к голове Максимова.

– Моего помощника вы одолели, но я в состоянии обойтись и без него. Если вы сделаете еще шаг, я выстрелю.

Анита остановилась. Пистолеты, выроненные Куликом, валялись в двух-трех футах от ее ног, но она не посмела к ним прикоснуться, глядела на бледное лицо Алекса, прикованного к креслу.

– Вот и славно, – одобрил Ингерас. – А теперь отойдите… Нет, не туда. К окну. Вот так… Довольно с меня ваших трюков.

Анита покорилась, подошла к задернутым портьерам и встала возле них. В пределах досягаемости не было ни единого предмета, который помог бы переломить ситуацию. Следовало признать, что граф Ингерас выиграл эту партию. Он подождет, когда его напарник очнется, и вдвоем они сделают со своими пленниками все, что задумали. Оглушенный Кулик уже шевелился: еще немного – и придет в себя.

– Будете послушны, проживете чуть дольше, – промурлыкал граф, удовлетворенный исходом баталии. – И ваша смерть не будет мучительной. Я дам вам снотворное, вы погрузитесь в царство Морфея и останетесь в нем навечно.

– Спасибо, – сказала Анита, – но я еще не настолько устала от жизни, чтобы желать вечного отдыха… Уберите пистолет, меня это нервирует.

Граф отвел дуло от виска Максимова и направил на Аниту. Учтиво осведомился:

– Так вам спокойнее?

– Вполне.

– А мне нет! – Максимов задергался, и кресло под ним запрыгало по полу. – Не целься в нее, ты, шакал вонючий!

Ствол «Тауэра» снова метнулся в сторону. Всего на долю секунды отвлекся оскорбленный граф Ингерас, но этого хватило Аните, чтобы вцепиться обеими руками в портьеру и повиснуть на ней по-кошачьи. Раздался треск, портьера сорвалась с карниза, и в кабинет хлынул яркий солнечный свет. Огненная волна плеснула в лицо графа, и оно исказилось так, словно его облили серной кислотой. Ингерас бросил свой «Тауэр», прижал белые ладони к глазам и завопил дурным голосом:

– Нет! Нет! Закройте!

В ответ Анита сдернула и вторую портьеру. Ослепительные лучи затопили весь кабинет, даже Максимов, сидевший прямо напротив окна, зажмурился. А граф впал в настоящую истерику, выл что-то нечленораздельное, после чего перекатился через стол и вслепую, не отнимая ладоней от глаз, бросился к двери. Врезался в нее лбом, как бык, распахнул и выбежал на лестницу. Слышно было, как стучали его подошвы по ступенькам, когда он сбегал вниз, в темноту.

– Нелли, вызволи меня! Быстрее… его надо догнать!

Стресс лишил Аниту разума. Она подскочила к Максимову и стала дергать стальные полоски, чтобы высвободить его руки.

– Да не так! Кнопка… Найди ее!

Проклятье! Как можно было забыть про кнопку? Анита зашарила руками под столешницей. Кулик со стоном приподнял голову, по которой из рассеченного темени сползали кумачового цвета струйки. Глаза его были подернуты дымкой, но он достаточно быстро сообразил, что происходит, цапнул с пола свой черкесский пистолет и, наставив его на Аниту, надавил пальцем скобку. Боек щелкнул вхолостую – пистолет был разряжен.

– Анна, скорее! – взывал Максимов в отчаянии.

Анита наконец нашла кнопку, нажала, и стальные полоски убрались обратно в кресло. Максимов вскочил и ногой выбил из руки полулежащего Кулика свой «Патерсон», который тот успел подобрать. Завязалась борьба. Анита схватила графский «Тауэр», и в этот миг с лестницы донесся грохот, а следом за ним жуткий вопль.

Алекс и Кулик мутузили друг друга на полу. Анита перепрыгнула через них и, выскочив из кабинета, побежала по лестнице. Она уже почти спустилась с башни, когда на ее пути возникла преграда. На нижней площадке в неестественной позе лежал, похожий на сломанного деревянного клоуна, владелец кровавого замка Цепешей. Его застывшие зрачки смотрели вверх, на отвратительном лице отобразилась боль.

Анита на цыпочках подошла к нему, выставив перед собой пистолет. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться: граф Ингерас, или, поместному, граф Рэу, покинул этот бренный мир и переместился в глубины ада, где ему, безусловно, было уготовано надлежащее место.

Справиться с еще не до конца очухавшимся господином Куликом было не слишком сложно. Максимов скрутил ему руки поясным ремнем и думал, не лучше ли будет для надежности связать и ноги, когда вернулась Анита и сообщила, что граф, спасаясь от ненавистного ему солнечного света, споткнулся на лестнице и свернул себе шею.

Эта весть извергла из глотки Кулика целый фонтан отборнейших ругательств, а для Максимова стала одной из самых радостных в жизни. С замка и со всех, кто в нем находился, как будто спало страшное заклятье. Отступил смертельный страх, разжались пружины нервов, даже дышать стало легче.

Накрепко спеленав путами господина Кулика и заткнув ему рот, Максимов отволок его в подземелье и поместил в клетку, смежную с той, в которой сидел китаец, но отделенную от нее прочной переборкой. Анита тем временем известила Веронику о событиях в графском кабинете, и они вдвоем занялись откупоркой окон замка. Мрачные коридоры стали наполняться светом и весенним теплом.

Убедившись, что приспешник покойного графа никуда не сбежит, Максимов покинул подземелье и побежал – да-да, ноги сами перешли на бег! – к укрытию, где томилась Лилит. Он предвкушал, как сообщит ей о том, что все ее тревоги позади, что люди, которых она боялась, обезврежены и, значит, незачем больше скрываться. Он решил, что возьмет ее за руку, выведет из затвора и представит Аните. А там будь что будет. Грандиозная победа над злом не должна завершиться семейной склокой, это он знал точно. Анита верит ему и не станет упрекать за то, что он помог сироте пережить тяготы заточения. Они все вместе выберутся из замка, отдадут Кулика под суд, расскажут о преступлениях, творившихся под здешними сводами, и добьются того, чтобы Лилит, как одной из пострадавших, была оказана государственная помощь. После этого они отправятся своей дорогой, а она – своей. Ну, может быть, иногда будут переписываться, вспоминать совместные приключения. И всем будет хорошо.

Лилит открыла сразу, как только он выстукал условный сигнал. Она пребывала в сильнейшем беспокойстве. До ее убежища доносились звуки выстрелов и грохот, сквозь смотровые отверстия она видела, как замок наполнился светом, но ничего не понимала и забросала Максимова вопросами. Он объяснил ей все. Втолковал, что она отныне свободна и бояться ей нечего.

Лилит не поверила, несколько раз озабоченно переспросила:

– Свободна?

– Да! Идем отсюда!

Максимов обхватил пальцами ее тонкое нежное запястье, потянул к выходу, но Лилит осталась на месте.

– Ты что? Все еще боишься?

– Нет… – На ее губах расцвела улыбка, от которой душа Максимова затрепетала, как случалось уже не раз. – Но мне очень трудно свыкнуться с этой мыслью… Для меня там, снаружи, одни враги… кроме тебя…

– Там нет врагов, – убеждал Максимов. – Там друзья. Идем, я тебя с ними познакомлю.

– Подожди. – В руках у Лилит появилась бутылка розового анжуйского. – Давай выпьем. Это придаст мне смелости.

– Давай! Тем более есть за что.

Бутылка была уже почата. Лилит поставила на хрупкий ночной столик два бокала, Максимов разлил по ним вино. Взял свой бокал за тонкую хрустальную ножку.

– За то, чтобы с этой минуты твоя жизнь была светлой и безоблачной! За счастье, за удачу…

– И за любовь! – шепнула Лилит, грея свой бокал в мягкой ладошке.

Максимов запнулся, но спорить не стал:

– И за любовь тоже!

А что плохого в таком тосте?

Он выпил до дна, вино сладким щекочущим ручейком пробежало по пищеводу. Лилит стояла напротив, посреди комнаты, и не отрываясь смотрела, как он ставит бокал на столик, как достает из кармана платок, промакивает рот. Сама она даже не пригубила.

– Что же ты? Пей! – подбодрил он.

– Уже не нужно, – ответила она с той же чарующей улыбкой, в которой Максимову вдруг привиделось что-то зловещее. – Теперь все будет как надо.

– Что «все»? – спросил он очумело.

Лилит взяла его под локоть и повлекла к широченной кровати под балдахином.

– Что ты делаешь?.. – проговорил он, едва ворочая непослушным языком.

Да что там язык – все тело сделалось словно чужим, отказывалось повиноваться. Примерно так же было в душегубке у Вэнь Юна, когда чертов китаец отключил его с помощью своего зелья, чтобы поживиться кровью.

Но Лилит, эта умопомрачительная чародейка, совсем не похожа была на коварного азиата. Вот она рассмеялась так звонко и простодушно, что если и были сомнения в ее искренности, то они сразу отпали.

– Ты устал, отдохни… Полежи немного.

Да, он устал. Он столько сегодня пережил. Что, если прилечь ненадолго? Спать он не будет, просто чуток отдохнет.

Почему ей так смешно? Или это высвобождаются эмоции? Она в конце концов поверила, что ей ничто не угрожает. Это замечательно…

Максимов сел на кровать. Перина плавно прогнулась под ним. Лег. Ресницы слипались, дико хотелось спать. В мозгу звучало озорное сопрано:

Three blind mice. Three blind mice.

See how they run. See how they run.

Потом и голоса не стало слышно. А Лилит беззвучно смеялась, стоя над кроватью, и была невыносимо, невозможно хороша…

Глава последняя. Адам и Лилит

В книжном царстве. – Вавилонская башня и Великое Делание. – Необъяснимое поведение старинной мебели. – Анита удивлена, но не слишком. – Полтораста футов над землей. – Лилит меняет лицо. – Рассуждения о великом счастье для всего человечества. – В аквариуме. – Дважды профессор готовит сенсацию. – Без воздуха. – Ангел с лазурным нимбом. – Пророчество сбывается. – Клинок в рукаве. – Последнее сражение. – Прочь! – Куда глаза глядят. – Еще одна жертва трясины.

Впустив в замок свет и воздух, Анита дала Веронике указание собрать в дорогу вещи. Не все, а только самые необходимые, чтобы поместились в саквояж, который следует держать наготове. Очень хотелось верить, что земля в лесу завтра-послезавтра подсохнет и можно будет выехать отсюда. Если карету максимально облегчить, сняв с нее верх и превратив в открытую повозку, авось удастся проскочить гиблые места. В качестве проводника выступит господин Кулик, и пусть не притворяется, что не знает маршрута. Пистолет, приставленный к затылку, сделает его покладистым, в противном случае беспощадного убийцу не жалко будет и пристрелить.

Отпустив служанку, Анита вернулась в кабинет. Он притягивал ее как магнит – быть может, потому, что еще таил нечто неразгаданное. Войдя, она огляделась. Раньше здесь всегда царил безупречный порядок, но сейчас графские покои предстали в самом жалком виде: разгромленные, залитые кровью, замусоренные…

Анита подошла к письменному столу и вынула из верхнего ящика то, что Ингерас так тщательно скрывал от нее, – листки с формулами. Бегло просмотрела их, с сожалением убедилась, что с ее скромными познаниями через густой частокол цифр и латинских букв не продраться.

Оставив бумаги на столе, приблизилась к книжному шкапу, возле которого валялись фрагменты бюста Гермеса Трисмегиста. Почему граф отвел ему столь почетное место в своем кабинете? И, кстати, других бюстов нет. Анита стала припоминать, что слышала об этом полумифическом ученом. Алхимик, медик, автор многочисленных трактатов… Некоторые из них стоят на полках: «Здоровье души», «Ключ», книга с длиннейшим названием «О том, что ни одно из существ не погибает и заблуждение есть то, что люди называют перемены разрушением и смертью». Да, все это было близко Ингерасу, он вполне мог считать Трисмегиста своим вдохновителем.

Переключившись на книжные полки, Анита обратила внимание, что некоторые книги снабжены закладками. Она стала поочередно снимать их и раскрывать там, где лежали матерчатые, украшенные замысловатыми узорами ленточки.

Первой попалась Библия. Открылось Бытие, глава одиннадцатая. Анита вслух прочла подчеркнутые красным карандашом строчки:

– «И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык: и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдём же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле…»

Любопытно, что еще добрых десятка три книг, стоявших на той же полке, оказались посвящены теме Вавилонской башни. Те из них, что были составлены на древних языках, снабжались тетрадочками, исписанными бисерным почерком. Анита поняла: это переводы, сделанные «синим стариком». Труды историка Александра Полихистора, его соплеменника Гестеса, других античных авторов. Сборник легенд Месопотамии, записки ассирийского царя Ашшурбанипала, «Киче майя» в изложении епископа Нуньеса де ла Беги… Разные времена, разные части света, но везде схожий сюжет – о том, что когда-то на земле существовал один язык и одна раса, а после человечество было раздроблено и рассеяно.

Ниже стояли книги по алхимии. Анита взяла одну наугад. То было «Учение и Ритуал» знаменитого мага и оккультиста Элифаса Леви. Снова закладка, и снова отчеркнутые красным строчки: «Великое Делание, прежде всего создание человеком самого себя…»

Очень много медицинских пособий и справочников. Анита раскрыла толстенный затертый том, увидела натуралистичные изображения черепов и разъятых тел. Закрыла и вернула том на место.

А это что за глыба в переплете из телячьей кожи?

Анита привстала на носки, чтобы дотянуться до верхней полки, но произошло непредвиденное.

В стене скрежетнуло, и шкап, стоявший доселе без движения, как и положено почтенной мебели, пополз прямиком на Аниту. Она в испуге отпрыгнула. Шкап не поехал дальше, а развернулся на девяносто градусов, и за ним обнаружилось четырехугольное отверстие, из которого в кабинет шагнул приземистый, будто вырубленный из чурбака человек со вдавленной в плечи головой и непомерно длинными руками.

– Йонуц! – вскрикнула Анита.

– Вижу, узнали, – пророкотал он низким голосом на чистом русском.

– Ты… вы не немой?

– Нет. Но мол речь могла меня ненароком выдать. Сложно изображать из себя тупицу, когда имеешь две ученые степени. Поэтому я предпочитал молчать. Так проще было вжиться в роль слуги графа Ингераса.

Он как бы невзначай занял позицию между ней и дверью – преградил тем самым путь к бегству. Анита отступила еще на шаг, бездумно опустилась в кресло, но тут же подскочила. Йонуц рассмеялся.

– Не бойтесь! Я не собираюсь ловить вас в капкан, как мой бедный ученик.

Анита все же отошла от кресла, предпочла встать поближе к раскрытому окну, хотя и понимала, что сигануть с высоты башни – заведомое самоубийство.

– Вы сказали, ваш ученик?

– А вы как думали? Мы познакомились в Кембридже, когда он был еще студентом. Я старше всего на девять лет, но получил к тому времени уже два профессорских звания. Он боготворил меня. Когда я оставил преподавание и предложил ему последовать за мной в путешествие, он согласился без раздумий. С той поры мы были вместе… до сегодняшнего дня.

– Зачем вам понадобилось меняться ролями?

– Мы и не менялись. Ингерас – потомственный граф, с титулом, с деньгами. А я – сын ремесленника, выбившийся в люди благодаря собственному уму. Мне не привыкать к простой одежде, к физическому труду… – Ионуц согнул руку, и на ней вздулся внушительный бицепс. – К тому же мы-то с графом знали, кто есть кто на самом деле. И в общении наедине он всегда относился ко мне как к наставнику.

До чего же не вязалась стройная речь с несуразной внешностью этого человека! Анита могла бы дать голову на отсечение, что присутствует на чревовещательном сеансе, когда тот, кто на виду, только открывает рот, а говорит за него другой. Но нет – горбун вещал сам, и это следовало принять как данность.

– Послушайте, но здесь, в замке, от кого вы шифровались? Наверняка все обитатели знали о ваших способностях.

– Не все. О’Рейли, например, не в курсе. Да и на случай приезда гостей… таких, как вы, как Халим-Искандер, как чернокожий Мбенг, который ныне покоится в болоте… мне следовало соблюдать конспирацию. Подумайте сами, как бы это выглядело: в замке Цепешей, при живом владельце, хозяйничает какое-то чудище, которому место на конюшне… Ведь вы именно так меня оценивали, признайтесь!

Анита отмолчалась, глупо было отрицать очевидное.

– Но некоторые знали. Почему, вы думаете, Нова-Лингу после вашей стычки в склепе побежала ко мне, а не к графу? Потому что знала: я опытнее во врачебных вопросах. Я помог ей, но едва она ушла, появились вы. Спасибо Ингерасу – он предупредил меня шумом в коридоре, и я успел спрятаться. Не в шифоньере, как вы решили, а в комнате, которая расположена за ним.

– Там есть еще комната?

– К этому вопросу мы вернемся… А пока вам, вероятно, интересно узнать, каким образом я воскрес? Вы же считали меня мертвым, так?

– Не скажу, что сильно удивлена. Алекс рассказывал, что не подходил к телу. Граф на правах медика объявил о вашей смерти, и больше к вам никто не прикасался. Будь я там, я бы, конечно, проверила… А все прочее – сломанные лыжи, разрыхленный снег как свидетельство агонии и борьбы за жизнь – это такие пустяки, о которых и говорить не стоит. Я сама не далее как сегодня ночью обманула графа подобным образом.

– Да, вы устроили все очень ловко. Не хуже, чем я.

– Мой план сработал. А вы? С какой стати вам было инсценировать свою смерть?

В процессе разговора Йонуц подходил к Аните все ближе. Шажочек за шажочком, почти незаметно, продвигался он по кабинету, и это не укрылось от ее внимания. Остановить его нечем, солнечный свет на него не действует так убийственно, как на графа. Напротив, Йонуц, попав в ярко освещенную полосу, довольно прижмурился, а в его голосе послышались урчащие нотки, как у котофея, которого щекочут за ухом.

– У меня тоже был план. Он пришел мне в голову спонтанно, я не обдумывал его заранее. Я сидел в своем укрытии и слушал все, что вы обо мне говорили. Вы подозревали меня в убийстве египтянина и еще в чем-то, готовы были повесить на меня всех собак. Мне ничего не стоило выдать вам Нова-Лингу, тем более что ее намерения были самыми невинными – всего-то полакомиться протухшим мясом… Но вы бы замучили ее расспросами, она могла проболтаться, а мне не хотелось лишать ее жизни раньше времени. И тут я подумал: а что, если исчезнуть? Как раз очень удобный повод. Вы и так свалили на меня все преступления, а я возьми и умри. Само небо покарало негодяя! Это на какое-то время успокоило бы вас…

– Приблизительно так и произошло. Вы – тонкий психолог.

– Навык, сударыня, навык! Граф говорил вам, что он изучает людей. Я изучаю их гораздо дольше и могу просчитать наперед все ваши поступки, все движения вашей мысли и вашей души. Именно поэтому вы проиграли, а я нет.

– Вы перебрались сюда? – Анита показала на отверстие за отъехавшим шкапом. – Надежное пристанище!

– Я оборудовал его давно и мог бы перейти сюда незамеченным в любой момент, но мне требовалось, чтобы вы поверили в мою смерть. Вэнь Юн тоже знает обо мне больше, чем нужно. Он изобразил припадок и помог мне выбраться из замка. Далее граф Ингерас довел вашего супруга до нужного места, где они обнаружили мой якобы бездыханный труп. Дело было сделано. После я снова прокрался в замок по протоптанной колее и занял место в моей лаборатории, существование которой вы так восхитительно предугадали…

– И что это вам дало?

Еще шажок. Теперь Йонуца от Аниты отделяли каких-нибудь три-четыре фута. Он находился возле графского стола, на котором лежали вынутые из ящика бумаги с формулами. Она не спускала в него глаз и в то же время незаметно высвобождала ноги из туфелек.

– Что дало? Свободу и время. – Йонуц провел кривым ногтем по верхнему листу, исписанному вдоль и поперек. – Вы полагаете, эти расчеты делал Ингерас? Как бы не так! Он был талантливым учеником, но не до такой степени… Над этими формулами корпел я. Это был титанический труд, требовалось продумать каждую цифру. А времени оставалось немного.

– Почему?

– Слухи о странностях, творящихся в нашей округе, уже расползлись по стране. Здесь за последние полтора года исчезли четверо иностранных подданных. Да-да, четверо, не считая вас и вашего мужа. Рано или поздно сюда нагрянули бы жандармы. Я должен был успеть завершить начатое… Уединившись в лаборатории, я сумел к сегодняшнему утру справиться с этой задачей. А граф был не более чем консультантом. Я скорблю о нем, но Великому Деланию это не помешает.

– Великому Деланию? – изумилась Анита. – Вы что же, верите в предания о философском камне? Значит, вы не собирались изобретать панацею, а рассчитывали просто обогатиться?

– Панацея, философский камень… Как это мелко! – сморщился Йонуц. – Посредством всего вами перечисленного можно лишь пытаться исправить кое-какие недочеты существующего положения, я же хочу переменить его в корне. Это феноменальная цель, никто даже не пробовал подступиться к ней, но я ее добьюсь!

– Каким образом?

Йонуц сделал еще шаг и задышал в лицо Аните:

– Идемте со мной! Я вам все объясню и покажу наглядно…

Он протянул руку, чтобы схватить ее, но Анита ожидала этого. Она ударила его коленом в пах и, босая, вскочила на подоконник. Без обуви сделать это оказалось легко, а вот с дальнейшими действиями вышла заминка. От окна до подножия башни было футов полтораста, и Аните стало нехорошо, когда она посмотрела вниз. Вертикальная стена, спуститьел нельзя, до других окон тоже не добраться. Иными словами, все пути к отступлению отрезаны.

А Йонуц снес неслабый удар с таким безразличием, как если бы его причинное место было вытесано из гранита.

– Это тоже несложно было предугадать. Вы импульсивны, но что дальше?

– Если вы дотронетесь до меня, я выпрыгну!

– Не выпрыгнете. Вы дорожите жизнью и не намерены добровольно с нею расставаться… Ну же! Не глупите и идите ко мне. Неужели вам не интересно узнать, что я задумал?

– Чтобы вы меня прикончили? Нет! – Держась руками за раму распахнутого окна, Анита высунула голову наружу и заголосила во все горло: – На помощь! Кто-нибудь!

Йонуц и бровью не повел.

– К кому вы обращаетесь? Никто из моих людей не бросится вам помогать… да они почти все и заперты.

– Алекс! Он услышит!

– В настоящий момент он не так далеко отсюда, но, к сожалению для вас, лишен возможности двигаться.

Кровь ударила Аните в голову. Она забыла о собственной безопасности, спрыгнула с подоконника и вцепилась в манишку треклятого горбуна.

– Где он? Что ты с ним сделал?

– Превосходная экспрессия! – одобрил тот, не покачнувшись. – А теперь все же отправимся в лабораторию. Я так ждал этого часа!

Йонуц своими стальными клешнями схватил ее за талию и как пушинку поднял над собой. Анита беспорядочно забарахталась, но разве могла она вырваться из хватки этого орангутанга?

Максимов открыл глаза и обнаружил, что руки и ноги его не слушаются. Он лежал в будуаре Лилит на чем-то жестком, похожем на топчан или на операционный стол. Насколько он помнил, ничего подобного в этой комнате не было. Зато, повертев сколько было возможно головой, увидел, что исчезла софа, на которой они часто сиживали с Лилит.

А вот и сама хозяйка будуара. Заметив, что он очнулся, подошла, присела рядом на корточки, с улыбкой заглянула ему в лицо.

– Что происходит? – проговорил он, чувствуя чугунную тяжесть во лбу, как с похмелья.

– Ничего страшного, – ласково пропела Лилит. – Ты немного поспал.

– Голова болит… И почему я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой?

– Голова сейчас пройдет. Выпей это. – Она сунула ему под нос стакан с розовой жидкостью, и он без лишних вопросов приник к нему губами, так как пить хотелось нестерпимо. – С руками и ногами тоже все будет хорошо, но надо подождать около часа.

Вспомнилось, как пришел к ней, чтобы сообщить о гибели Ингераса. Она предложила выпить, он налил себе бокал вина…

– Что ты подмешала мне?

– Не бойся, это не яд. Это вещество, которое частично парализует мышцы. На всякий случай. Так посоветовал папа.

– Папа? – Максимов подавился и зашелся кашлем. – К…какой папа? Он же умер!

– Нет! – радостно сообщила Лилит. – Он сейчас у себя в лаборатории… с твоей женой.

Максимов рванулся, однако все, что смог сделать, – приподнять голову и плечи, после чего снова рухнул на свое неудобное ложе.

– Что ты сказала? – пролаял, выплевывая воду. – С моей женой? Этот троглодит?

– Не обижай его, – Лилит поджала пухленькие губки. – Он – гений, он спасает мир от несчастий.

– Это как же?

– Папа долго изучал историю и сделал вывод, что когда-то, за четыре тысячи лет до наших дней, на земле существовала единая раса. Все люди были устроены одинаково и говорили на одном языке.

– Мы и сейчас устроены одинаково… в общих чертах.

– Я хочу сказать, что они не отличались ни цветом кожи, ни разрезом глаз… ничем! Был единый народ, хоть и живший в разных уголках земли.

– Твой отец – дурак! – просипел Максимов. – Я не знаток истории, но книжки читал… Уже тогда существовали и китайцы, и ассирийцы, и индусы…

– И египтяне, и ольмеки, и племя банту в Африке, – с готовностью подхватила Лилит. – Двенадцать ветвей единого народа. Папа мне все это рассказывал. Понимаешь, прошло слишком много времени с тех пор, и историки все напутали. Не было никаких отдельных наций, просто те, кто жил в Азии, называли себя китайцами и индусами, те, кто в Европе, – эллинами, те, кто в Америке, – ольмеками, и так далее. Их наследственные признаки не противоречили друг другу, а все вместе они составляли единое целое. Один земной народ. И на нашей планете царила полная гармония. Так объяснял папа…

– Будь он трижды проклят! Зачем ты читаешь мне лекции? И дай мне что-нибудь, чтобы я мог встать…

– Лежи! Папа предвидел, что ты сначала будешь злиться. Но я все тебе расскажу, и ты поймешь, какой он мудрец. Он говорил: это были двенадцать ветвей одного дерева. А разве дерево может жить в разладе с самим собой? Вот и люди жили в ладу, не было ни бед, ни несчастий… Но однажды произошел катаклизм… то, что потом назвали вавилонским столпотворением. Все перемешалось, дерево превратилось в щепки, которые разлетелись в разные стороны. И каждая щепка возомнила себя главной…

– Слушай, – сказал Максимов, поняв, что угрозами эту блаженную не проймешь, – я верю, что все так и было, но что мы можем изменить сейчас, через четыре тысячи лет?

– Ты веришь? – Лилит подпрыгнула, как ребенок, и захлопала в ладоши. – Это превосходно! Значит, мне удастся тебя убедить… Мифы о Вавилонской башне существуют у многих народов, а это говорит о том, что такое событие произошло в действительности. Может быть, дело вовсе не в башне… все это иносказательно, образно… но главное – человечество было разделено на разные племена, которые начали враждовать между собой. Я уже не говорю про хвори, которые появились тогда…

– При чем тут хвори?

– Ты не знаешь? Есть болезни, которые поражают только представителей определенных народностей. Мой отец по национальности – ашкеназ. У него одна такая болезнь, и она неизлечима. Она может передаться и мне, и моим детям…

– Наконец-то! А я уж подумал, что он затеял все это из человеколюбия и бескорыстия…

Максимов смотрел на нее и поражался. Как она могла его очаровать? Эта инфантильная дурочка, так свято верящая в галиматью, которую внушил ей спятивший отец. Возможно, ее слабоумие – один из симптомов болезни, передающейся в их роду из поколения в поколение…

– Папа думает не только о себе! – обиделась Лилит, и пухлая губка задрожала. – Он думает обо всех.

– Ах да… Еще один спаситель мира. Не много ли в последнее время развелось самозванцев?.. И как он себе представляет это спасение?

– Нужно запустить жизненный процесс на Земле заново. Начать все с чистого листа – как в первые дни творения.

– Что ж, это пара пустяков. Всего-то и нужны – Адам да Ева.

– Адам и Лилит. Первая любовь – всегда самая чистая, самая непорочная и правильная. Как знать: если бы на месте Евы осталась Лилит, вся мировая история могла пойти иначе.

Убалтывая свою полоумную собеседницу, Максимов посматривал по сторонам. Приметил на столике рядом с вазой свой револьвер. Далековато – не дотянуться. Если б руки обрели прежнюю силу! Он мог уже сгибать и разгибать пальцы, но этого мало…

Лилит порхнула к зеркалу в бронзовой оправе, висевшему на стене. Принялась царапать по нему алмазным перстнем, надетым на средний палец правой руки.

Твое имя начинается с буквы А, а фамилия – с буквы М. – Она начертила две эти литеры на блестящей поверхности зеркала, оставив между ними небольшой промежуток.

– А отчество – с буквы П, – буркнул Максимов. – Что за абракадабра?

– Избранные народы более почитают материнскую линию, нежели отцовскую. Как звали твою мать?

– Дарья.

– Вот видишь! – Лилит в восторге вписала в пробел еще две буквы. – А теперь читай!

– «Адам», – прочел Максимов и ужаснулся: – По-твоему, Адам – это я?

– Не только по-моему. Папа приказал графу изучить твое физическое состояние и решил, что ты идеально подходишь. А имя – это я уже сама додумала. И ведь как сошлось!

– И что я должен делать согласно вашему плану? – спросил Максимов сардонически. – Переселиться с тобой в Эдем?

– Зачем понимать так буквально? Тебе надо переродиться… и мне тоже. Не смотри на меня так, папа все продумал. Кровь! Она определяет натуру каждого человека, его сущность. Нам надо освободиться от крови, которая течет в наших жилах, и заменить ее другой. Папа синтезирует ее из двенадцати образцов, по числу ветвей, которые населяли землю до вавилонского бедствия. Он назвал свое изобретение эликсиром вечного счастья. Вечное счастье – это ведь куда лучше, чем вечная молодость, правда? Древние алхимики мыслили слишком убого…

До Максимова наконец начал доходить весь смысл чудовищного эксперимента, в который он оказался втянут.

– Вот для чего на самом деле понадобилось убивать и мавра, и Халима, и всех остальных…

– Они были принесены на алтарь будущего общечеловеческого счастья. Понятно, что чистокровных ассирийцев и ольмеков сейчас уже не встретить, но папа научился выделять нужную толику крови из их потомков. Для того чтобы получить хотя бы кварту, приходится перерабатывать около галлона, то есть столько, сколько есть в обычном человеке. А для того чтобы хватило на нас двоих, нужно десять-двенадцать кварт. Мне жаль этих людей, но подумай о конечной цели!

Максимова передернуло, и он сжал руку в кулак. Поспешно разжал, притворился расслабленным. Тело понемногу обретало подвижность, но не надо заострять на этом внимание Лилит. Пусть думает, что он ей подчинился.

Она вынула из-под кровати кипарисовый ларец, откинула крышку. Внутри матово поблескивал медицинский инвентарь. Лилит извлекла длинный ланцет, брызнула на него чем-то ароматным из литой бутылочки.

Максимов насторожился:

– Зачем тебе эта штука?

– Я выпущу из тебя плохую кровь. Твое тело будет порожним сосудом, в который отец зальет свой эликсир. И в мое тоже. Ты перестанешь быть русским, а я – англичанкой. Мы с тобой проснемся обновленными, такими, какими были люди до смешения народов. И мы станем зачинателями нового мира. В помощь нам папа сделает новых Адамов и новых Лилит. Наши дети сведут старое, искалеченное человечество на нет, и мир изменится к лучшему! Прежние обветшалые люди вымрут как динозавры… как гнилые деревья в лесу. Исчезнут раздоры, исчезнут болезни… по крайней мере, те, что связаны с дурной наследственностью. Ведь наши библейские прародители ничем не болели… И ты скажешь, что это не великая цель?

– А как же Анита?

– Она пожертвует собой ради блага. Разве это не прекрасно? И, кстати, в тебе будет частичка ее крови. Но это не важно. Ты ведь ее не любишь, ты любишь меня… Признайся!

Лилит наклонилась над лежащим так низко, что он ощутил прикосновение ее волнительной груди. Но смотрел он сейчас только на ланцет, который она, как маньячка, держала у него перед глазами.

– Я сделаю все быстро. Папа многому меня научил. И эту комнату оборудовал тоже он… Правда замечательно? Стоило перевернуть сиденье софы, и она превратилась в стол. А в ту стену встроен ледник – это на случай, если папа с эликсиром немного задержится и твоему телу придется подождать.

С силой, которую он никак не ожидал в ней, Лилит рванула его за рукав. Материя затрещала, рукав оторвался. Лилит любовно погладила кожу на предплечье Максимова, где еще не зажил порез, оставленный Вэнь Юном.

– Потерпи, милый, все будет чудесно…

– Еще минутку! – попросил он голосом, севшим от волнения. – Прежде чем все случится, посмотри на меня, пожалуйста. Это придаст мне уверенности.

– Конечно! – Она вскинула на него лучистые глаза, в которых он теперь ясно различал сумасшествие. – Нам предстоит величайшая миссия, и мы должны быть уверенными в себе…

Ее лицо было так близко, что он различал и золотистый пушок на щеках, и каждую ресничку на веках. Однако он не стал долго заниматься созерцанием той, которую еще полчаса назад считал красивейшей на свете.

Коротко качнувшись, он впечатал лоб в это смазливое личико. Вложил в удар всю свою ненависть и желание жить. Лилит хлюпнула, ее нос расплылся, как раздавленная клюква. Выпустив ланцет, она повалилась на спину и застыла, оглушенная. Максимов с надсадным кряхтением перевернулся на бок. Хотел спустить ноги, неповоротливые, как две тумбы, но не удержался на краю стола, упал на пол.

Приложился изрядно. Заныли кости, а через ушибленный локоть как будто пропустили электрический разряд. Не видя надобности сдерживаться, взвыл, обматерил непослушные конечности. Кое-как поднялся на карачки и пополз к стене, за которой была свобода.

Лаборатория Йонуца сияла чистотой и белизной. Совсем не верилось, что располагается она в замшелом замке, где несколько веков тому назад властвовали средневековые нравы. Лишенную окон комнату размером с просторную русскую горницу ярко освещали газовые лампы. На столике с металлической столешницей возвышалось многоступенчатое сооружение из колб, реторт, соединительных трубок, манометров и прочих приспособлений. Рядом с сооружением ровным голубоватым пламенем горела спиртовка, над которой Йонуц деловито прокаливал хирургические инструменты. Сам он был облачен в белый, поскрипывающий от крахмала халат, того же цвета шапочку и маску, закрывавшую рот и нос. Любая операционная позавидовала бы такой стерильности.

Анита сидела в углу, в тесном кубе из очень прочного стекла. Йонуц закинул ее туда, как рыбку в аквариум, а вернее, с учетом отсутствия в кубе воды, как лягушку в террариум. Анита колотила руками и ногами в стекло, пока не выдохлась. Потом села, обхватила согнутые колени и стала думать. В голову не пришло ни одной разумной мысли, положение выглядело совершенно безвыходным.

Жить ей оставалось всего ничего. Йонуц, подготавливая инструменты, с большой охотой делился своими замыслами.

– Вы должны гордиться, – гудел он, – ваш муж станет первым новым, или, как выразились бы астрономы, сверхновым человеком! Ваш личный вклад тоже не будет забыт.

Увы, Аниту не прельщала посмертная слава.

– Вам и дочери своей не жалко? – спросила она.

– Я не зря столько дней рисовал формулы. Риск минимален, так что за Анжелу я не опасаюсь… Лилит – ненастоящее ее имя. Я стал называть ее так, когда окончательно созрел для переустройства мироздания.

– А Йонуц? Тоже псевдоним?

– Да. В переводе означает «добрый бог».

– Умрете вы точно не от скромности… Стало быть, вы вообразили себя добрым богом – в отличие от того, злого?

– Не будем вдаваться в теософические тонкости. Я хочу принести людям благо, а уж кем они меня назовут, дело десятое.

– А то, что вы их убивали, это тоже вписывается в образ доброго бога? Я верю честному слову графа Ингераса. Он был отъявленным мерзавцем, но в убийствах не участвовал.

Йонуц согласно покивал и маленькими ножничками срезал со спиртовки обгоревший кончик фитиля.

– Все делал я. Его сиятельство был, извините за выражение, чистоплюем, за грязную работу браться отказывался. Но мне грешно на него жаловаться. Крыша над головой, деньги и, как следствие, возможность заниматься моими изысканиями – все это я получил благодаря ему. Он тоже проникся идеей перерождения человека, хотя, допускаю, его связывала со мной надежда на то, что я сумею излечить его от болезни… и его дочь тоже. В отличие от меня, он был слишком эгоистичным. Высокие задачи – не его стезя…

– Да бросьте вы ваньку валять! Признайтесь, что просто обманули его. Наврали с три короба, что работаете над панацеей, чтобы вылечить и себя, и его, и Тришну… за такую возможность он готов был дьяволу продаться! А сами под шумок затеяли сконструировать идеального человека.

– Граф не был простофилей, он знал, чем я занимаюсь. Но… тут вы отчасти попали в точку… я сказал ему, что побочным результатом моих опытов будет панацея. Видели бы вы, как он воодушевился! Безнадежные больные – существа доверчивые…

Разглагольствуя, Йонуц разложил прокаленные инструменты на бумажной салфетке. Пользуясь тем, что он отвел глаза, Анита сделала попытку дотянуться до верхнего края стеклянной стенки, которая отделяла ее от остального пространства. Но стенка была настолько высокой – почти под потолок, что дотянуться получилось лишь кончиками пальцев.

«Сейчас он сдвинет эту стенку в сторону, как делал, когда сажал меня сюда. Рядом со столом есть рычажок, и еще один – этот, видимо, для управления книжным шкапом, отпирающим вход в лабораторию. Надо изловчиться и выскочить из моей стеклянной ловушки прежде, чем Йонуц успеет меня схватить. На худой конец, вцеплюсь ему зубами в руку… или во что придется…»

Йонуц, однако, поступил иначе. Он покрутил рукоятку, торчавшую из деревянной панели чуть ниже замеченных Анитой рычажков, и верх аквариума закрылся прозрачной крышкой, снабженной резиновыми уплотнителями. Теперь Анита была совершенно отрезана от окружающего мира.

– Вам там удобно? – спросил горбун со всей любезностью, подойдя вплотную к стеклу.

Голос его звучал глухо и негромко, как сквозь толстый слой ваты.

– К чему это? – не поняла Анита, оглядев свою необычную тюрьму. – Собираетесь превратить меня в музейный экспонат? А я думала, вам нужна моя кровь…

– Мне хорошо известна ваша ловкость, сударыня, – ответил Йонуц. – Еще чего доброго, палец мне откусите… Поэтому хочу избавить себя и вас от лишних хлопот.

Он отошел к столу, сел за него и стал ногой ритмично надавливать на педаль или что-то наподобие – Анита со своей позиции видела ее смутно. Послышались звуки, похожие на вздохи умирающего.

«Вот оно что! Он выкачивает из моего куба воздух. Подождет, пока я потеряю сознание, и сделает все, что ему нужно…»

– Эй, господин добряк! – выкрикнула она как можно звонче. – Вы поступаете очень нехорошо. Выпустите меня!

– …нима… то невоз… но, – донеслось из-за стекла. – Не слышно? Я буду говорить громче. Вам придется смириться со своей судьбой. У нас есть еще минут пять-семь, прежде чем вы перестанете что-либо воспринимать. Чтобы вам не было скучно, могу продолжить свой рассказ.

«А не пошел бы ты!.. Нет, сыпать проклятиями и биться головой о стену – значит доставить ему удовольствие. Надо по-другому – как-то заинтересовать его, втянуть в разговор…»

– Относительно вашего проекта… – произнесла она раздельно в стык между двумя стеклянными стенками. – Слов нет, он бесподобен, но кто вас надоумил? У вас есть предшественники?

– А как же! Я опирался на труды великих мыслителей. Бюст одного из них чуть не проломил голову бедняге Кулику.

– Гермес Трисмегист?

– Вы читали его трактат «Изумрудная скрижаль»? Не читали. Потому что по свету ходят разве что апокрифы, досочиненные профанами и пересыпанные разным вздором. А я читал оригинал! Нашел его случайно в библиотеке кафедрального собора Сиены. В этом тексте я обнаружил не только душеспасительные изречения, но и конкретные рецепты Великих Деланий. Опираясь на них, я мог бы превращать свинец в золото или стать бессмертным, но я пошел дальше… Как вы себя чувствуете?

Зачем спрашивает? Видно же, как тяжело дышится. Анита, презрев приличия, расстегнула ворот платья. От нехватки кислорода уже распирало легкие, она широко раскрывала рот, как выброшенная на берег плотвичка, но это не помогало.

А Йонуц знай себе качает насос. Нога под столом ходит как поршень паровой машины: вверх-вниз, вверх-вниз.

– Вы еще в состоянии меня слушать?

– Да, – не сдавалась Анита, хотя выстраивать фразы и тем более произносить их становилось с каждым натужным вдохом все труднее. – Ваша дочь… Зачем вы прятали ее?

– Я ее очень люблю. – Голос Йонуца потеплел. – Мы с графом создали для нее поистине эдемские условия, насколько возможно было в этих руинах. Я не хотел, чтобы она жила среди здешних уродцев, хотя некоторые из них знали о ее присутствии. Она очень непоседливая девочка, вечно что-то напевает, на месте не сидит… А еще я спрятал ее от вас. Дал ей задание как-нибудь поромантичнее познакомиться с вашим мужем, влюбить его в себя. Это им пригодится, когда они встанут у истоков новой жизни. Но вы могли помешать… Вы ведь ревнивы, не так ли?

– Алекс… никогда бы… не изменил мне… – в три приема прошептала Анита, уже не заботясь о том, услышит ее горбатый изувер или нет.

Его голос сочился из-за стекла все медленнее, все медовее, убаюкивал:

– Он навещал ее очень часто… Анжела иногда выходила из своего скита… мы устраивали совещания: я, она и Ингерас. Это происходило в дальнем конце замка, там, где никто не мог нас подслушать. Как-то раз ваш дражайший Алекс хватился своей Изольды, бегал, искал… Едва не застал в компании господина Кулика, который провожал ее до места. Хи-хи! Девочке пришлось напрячь воображение, чтобы выкрутиться…

В глазах стало меркнуть, Анита сползла по стеклу на пол. И когда восприятие действительности угасло, возникло пред нею дивное видение. Будто бы шагнул в лабораторию ангел, весь в лазурном сиянии, поднял руку и прогремел что-то грозное, обращаясь к Йонуцу. Тот удивленно повернулся, а лазурный герой, не тратя времени на препирательства, взмахнул поднятой рукой и метнул молнию, аки Зевс с Олимпа. Молния ударила в стекло над головой Аниты, серебряным дождем посыпались осколки.

Воздух! Он ворвался в разгерметизированный куб, наполнил грудь, прочистил голову. Лазурный нимб вокруг ангела сразу поблек, и Анита увидела, что это всего-навсего мистер О’Рейли и метнул он никакую не молнию, а обломок алебастрового бюста, который, разумеется, подобрал, когда проходил через кабинет графа Ингераса.

– Вы живы? – бросился он к ней, усыпанной стеклянным крошевом.

– Да… спасибо. Как вы сюда попали?

– Я гулял на улице, услышал крик и увидел вас в окне. К счастью, дверь в кабинет открыта…

Объяснения были прерваны самым беспардонным образом. Ручища Йонуца стиснула плечо О’Рейли.

– Кто позволил вам вламываться сюда?

«Синий старик», по-видимому, был поражен, увидев перед собой воскресшего горбуна, но не струсил, повел себя по-рыцарски.

– Вы нанесли этой даме оскорбление, сударь! Я уже не говорю о том, что вы намеревались ее убить. Вы за это ответите!

И О’Рейли двинул Йонуца в подбородок. Горбун не стронулся с места, зато пришел в неистовство. Миг спустя, сцепившись, они уже катались по лаборатории и сшибали стулья.

Анита, восстановив дыхание, выбралась из разбитого аквариума. Бегом на выход!

Стеклянные крошки больно впивались в босые ступни. Но не боль, а что-то другое остановило ее. Посмотрела на хрипящих, рвущих друг друга мужчин. Один из них, между прочим, любит ее, да так сильно, что не пожалел себя, прибежал по первому зову.

Свитый из могучих мускулов Йонуц насел на своего противника сверху, дубасил кулачищами. Ученый-интеллигент испарился, вместо него Анита узрела перед собой лютого зверя с оскаленной мордой, который испытывал наслаждение, увеча слабого. Ей припомнилось, как это существо напало в трактире на Веронику – просто потому, что в нем вдруг заговорил первобытный инстинкт самца. Аниту пробрала дрожь, благородный порыв – помочь мистеру О’Рейли – улетучился, и она стала отступать к проему, ведшему в кабинет.

Ее движение не укрылось от Йонуца. Он бросил истерзанного ирландца, подхватился на кривые коротенькие ноги. Взревел, как мамонт:

– Куда?!

И пошел на нее враскачку, раскинув лапы.

Анита схватила стоявшую под стеной бутыль с чем-то густым и желтоватым, грохнула ею по квадратной голове горбуна, с которой во время драки слетела докторская шапочка. Остро запахло – в бутыли оказался керосин. Маслянистая жидкость потекла по роже Йонуца, по его белому халату. Но это его не остановило. Он вытянул руку и надавил скрытую под обоями кнопку. За спиной пятящейся Аниты заскрежетало – это книжный шкап в кабинете поехал назад, чтобы запереть собой выход.

– Не стойте… бегите! – прошамкал О’Рейли, выплевывая выбитые зубы.

У него не хватило сил встать, но он сумел дотянуться до ноги Йонуца и опрокинуть его. Йонуц, падая, снес сложную конструкцию из трубочек и химической посуды. Зазвенело, колбы и пробирки брызнули в стороны. Со стола свалилась спиртовка, огонь лизнул растекшуюся керосиновую лужу, и она ярко вспыхнула.

Йонуц схватил бутылочное горлышко с обломанными краями и всадил его в грудную клетку О’Рейли. «Синий старик» забулькал, изо рта его хлынула красная пена, но и сам Йонуц тут же огласил лабораторию дичайшим воплем. На нем заполыхал пропитавшийся керосином халат.

Что было дальше, Анита не видела – проскочила в кабинет, и шкап тотчас встал на место, прищемив край ее платья. Она без раздумий оторвала клок подола, привалилась к стене. Из лаборатории, несмотря на шумоизоляцию, рвались крики сгоравшего заживо Йонуца.

Анита глянула под ноги. В кабинет из-под шкапа просачивалась огненная струйка. Анита хотела затоптать ее, но обожгла пятку, отбежала. Пока искала, что бы такое набросить на пламя, оно быстро распространилось по кабинету. Занялся ковер, потом обивка кресел.

Пропади пропадом сатанинский замок! Анита бросила в огонь стопку бумаг со стола – расчеты Йонуца, – сунула ноги в стоявшие у окна туфли и выбежала на лестницу. Здесь было прохладнее и не душил дым.

Надо отыскать Алекса! Горбун говорил, что он здесь, недалеко. А еще упоминал о том, что прятался не в шифоньере, а в потайной комнате. Складываем два и два и получаем ответ.

Анита спустилась на один виток лестницы и наскочила на Веронику, которая, постанывая, поднималась навстречу. Под глазом у служанки красовался синяк.

– Анна Сергевна! – заохала она. – Я вас обыскалась…

– Кто тебя так?

– Индуска, чтоб ей провалиться! Из каморки своей сбежала! Я к ней, а она меня… вот… – Вероника моргнула заплывшим глазом.

Тришна на свободе? Это скверно, но сейчас не до нее.

– Бери саквояж с вещами и беги во двор. Поняла?

– А вы? А Лексей Петрович?

– Мы скоро… Давай!

Вероника не заставила себя упрашивать и припустила по лестнице.

Анита толкнула дверь в бывшую комнату Йонуца. Не заперто. В комнате никого, но что-то подсказывало, что путь верный.

Подошла к шифоньеру. Надо было сразу сообразить, почему в нем нет ни полок, ни крючков для одежды. Это обманка!

Анита раскрыла дверцы, стукнула в стену, произнесла во весь голос:

– Алекс! Ты там?

И он откликнулся!

– Нелли… – слабо долетело оттуда. – Я здесь… Подожди, я найду, как открыть…

Минута или две томительного ожидания. Обрывки брани, короткое жужжание, и Анита ворвалась в будуар, где на четвереньках, в забрызганном кровью шлафроке стоял ее обожаемый Алекс.

– Ты ранен?

– Это не моя кровь… – Он мотнул чубом в сторону Лилит, которая с расквашенным лицом лежала чуть в стороне. – Помоги подняться.

Держась за Аниту, Максимов встал. Ноги подрагивали, но держали.

– Это ничего, – пробормотал он. – Это пройдет…

Задетый им столик шатнулся, ваза свалилась с него и раскололась на два разнокалиберных черепка.

– Идем, идем! – торопила Анита. – Башня горит, огонь скоро доберется сюда…

Максимов заковылял через проход из будуара в комнату, Анита шла рядом, и у нее было ощущение, что она подпирает накрененный ветром забор.

– Стойте! – грянул сзади повелительный окрик.

Перемазанная алым Лилит силилась подняться.

Одной рукой она хваталась за топчан, на котором еще недавно собиралась пустить кровь своему возлюбленному, а вторую вытянула вперед. Щелк! – и из рукава, как жало кобры, высунулось лезвие.

– Вы никуда не уйдете. Я не пущу!

– Уважаемая мисс, – обратилась к ней Анита как можно вежливее, – мы не намерены испрашивать вашего разрешения, чтобы удалиться. И кстати, советую вам тоже не медлить. Замок вот-вот сгорит… как только что сгорел ваш родитель.

– Папа?.. – Лилит забыла о немощи и вскочила на ноги. – Что ты с ним сделала? Я тебя убью!

Лилит рванулась к Аните. Исступление ослепило ее, она ничего не замечала, смотрела только на соперницу. Анита дернула Максимова за руку, и они оба вывалились из шифоньера в комнату, как балаганные куклы из ящика бродячего скомороха.

За их спинами раздался сочный хряск. Лилит на бегу наступила на один из черепков, он скользнул назад, она не удержалась и плашмя растянулась на полу. Клинок в рукаве неудачно подвернутой руки вошел в ее нежное горло на несколько дюймов. Лилит не смогла даже крикнуть, забилась в судорогах.

Анита и Максимов, словно пригвожденные к месту, смотрели, как она корчится и сучит фарфоровыми ножками, вмиг утратившими все свое очарование.

– Как она себя называла? Лилит?

– Да… – Максимов с усилием отвел взгляд. – Первая жена Адама.

– А по другим преданиям, женщина-демон, дьяволица, пьющая кровь. Очень подходящее для нее имечко, согласен?

– Нелли, мне надо кое в чем тебе признаться. Не суди превратно, она меня околдовала…

– Все знаю, можешь не оправдываться. Надо бы для порядка устроить сцену, но некогда. Вероника ждет во дворе.

Они сбежали с лестницы в нижний холл, рассчитывая поскорее покинуть замок, по которому сквозняки уже разносили зловонный запах гари, но на пути их встал не кто иной, как китаец Вэнь Юн. За его спиной маячила Тришна с выпученными, как у хамелеона, глазами. Похоже, известие о смерти графа, которое Анита сообщила ей часа два тому назад, отняло у нее разум.

– Ты выпустила арестантов? – выдохнул Максимов и оглядел освещенный солнцем зал. – А где второй?

Второго – верзилы, так удачно прикидывавшегося гвардии поручиком Бакланом, – не было. Но и Вэнь Юн представлял собою смертельную угрозу. Он издал пронзительный звук, подпрыгнул фута на три и выпрямил ногу. Максимов, получив прицельный тычок ступней в челюсть, кубарем покатился по каменным плитам.

Тришна зло загоготала. Вэнь Юн сдернул со стены тронутый ржавчиной, но по-прежнему грозный меч и стал походить на японского самурая. С этим оружием в руках он направился к лежащему противнику, который и встать-то самостоятельно не мог – все еще действовало проклятое анжуйское, которым его попотчевала Лилит.

Зал был обильно увешан военными раритетами. Анита принялась хватать ножи, копья, дротики и швырять их в Вэнь Юна, но половина этих тяжелых железок не долетала до цели, а от остальных юркий азиат легко уворачивался.

Вот он уже в шаге от поверженного Алекса, заносит над головой меч… Анита устремилась туда, но Тришна шипящей рысью набросилась на нее, повисла на плечах и впилась в платье. Анита закрутилась на месте, чтобы сбросить свихнувшуюся индианку, но проще было избавиться от ввинтившегося под кожу клеща.

А что Максимов? Ему только и хватило сил, чтобы отползти немного к выходу. Китаец ощерился, чуть помедлил с ударом, прекрасно понимая, что судьба боя решена. Да и был ли бой?

Внезапно его левая кисть выпустила рукоять меча и, сложившись, двинула своего хозяина в скулу. Оружие брякнулось оземь, правая рука Вэнь Юна отбила нападение левой, но та была настроена решительно. Пальцы обеих рук переплелись, китаец перестал быть похожим на самурая и стал напоминать танцора, выделывающего сногсшибательные па.

Максимов мог бы поднять меч и вонзить его во врага, потерявшего контроль над собой. Но подобное деяние он счел ниже своего достоинства. Встал и похромал к Аните, которая была занята борьбой с индийской чертовкой.

Вдруг Тришна сама разжала руки, и ее писклявый голос разнесся по залу. Она смотрела на лестницу, по которой Анита и Максимов спустились с башни. Подобно лаве, стекающей со склонов вулкана, по дубовым перилам ползло пламя. В насквозь продуваемом замке пожар распространялся с невероятной скоростью.

Вид огненного потока вверг Тришну в состояние аффекта, при котором ополоумевший, не владеющий собой человек совершает самые сумасбродные поступки. Она уцепилась за ручки жестяной бадьи, наполненной водою почти доверху (замерзшие на зиму течи в замковой кровле снова открылись, едва начал таять снег), и потащила ее волоком к лестнице. Там, собрав все свои силы, приподняла, чтобы вылить воду на огонь, но бадья накренилась, и ледяной поток окатил Тришну с головы до пят.

Индианка захлебнулась – не водой, а болью, пронзившей все ее тело. Разодрала на себе сари и стала в неистовстве скрести всеми десятью пальцами по коже, точно и из нее хотела выпростаться, чтобы облегчить страдания.

Аните невыносимо было смотреть на эти адские муки.

– Поможем ей!

Над лестницей, не выдержав жара, трескались камни, из которых был сложен замок. Один, весом не меньше трех пудов, обрушившись, загромыхал по ступенькам, сбил Тришну с ног, и тут же она оказалась раздавленной следующим, упавшим ей на голову.

Максимов вытолкнул Аниту из замка, оглянулся в последний раз на китайца. Этот тоже был обречен: уже не одна, а обе руки вышли из повиновения и сомкнулись на его горле. Вэнь Юн еще конвульсивно вздрагивал, но жизнь уже покидала его пропитанную опием оболочку, на которую неотвратимо надвигался огненный вал…

Вероника стояла во дворе, держа туго набитый саквояж. Максимов вывел из конюшни лошадей, запряг их в стоявшую в сарае графскую карету. Анита в это время, задрав голову, смотрела на башню, пылающую, как факел, зажженный титаном. Огонь перекинулся на два замковых крыла, там гудело, лопались стекла, и в окнах вихрились лохмотья пламени.

Максимов, сидя на козлах, подогнал карету к женщинам. Анита и Вероника взобрались на сиденья, и повозка тотчас тронулась с места. Туда, где она только что стояла, полетели искры и куски горящих оконных рам.

Максимов направил лошадей по раскисшей лесной дороге. Он не знал, куда ехать, надеялся, что инстинкт выведет напуганных пожаром животных к ближайшему жилью. Лошади двигались ходко, стараясь поскорее удалиться от опасного места.

Но уже через версту или полторы они стали проваливаться в мокрый грунт. Карета сильно осела, колеса пробуксовывали, дорога делалась все уже, и вот одна лошадь соскользнула с нее, угодила в трясину и ухнула сразу по брюхо. Максимов спрыгнул с козел, в два взмаха перерезал постромки и уперся в карету плечом, выровнял. Лошадь с рвущим душу ржанием медленно погружалась в темное, паточного цвета болото.

Анита и Вероника сошли на дорогу. Максимов стоял красный и сердитый. Сплюнул под ноги.

– Дальше придется пешком…

Револьверный выстрел вспугнул весенних птиц, пуля, просвистев над головой Аниты, расщепила угол кареты. Максимов борцовским приемом подсек супругу под колено, и она плюхнулась в грязь. То же самое он проделал с Вероникой, едва не угодив под второй выстрел, раздавшийся вслед за первым.

– А вот и наш старый знакомый…

По дороге, с той стороны, где вздымалось к небу рыжее зарево, несся господин Кулик, стреляющий на бегу из максимовского «Патерсона».

– Та-ак… – протянула Анита, выплюнув набившуюся в рот жидкую землю. – Экий неугомонный! Ему непременно хочется нас убить…

Не вызывал сомнения тот факт, что лже-Баклан успел побывать в будуаре Лилит, где и разжился револьвером, забытым на столике. Рискуя сгореть, убедился, что дело, которому он служил, погибло безвозвратно, и вымещал теперь злобу на тех, кого считал виноватыми.

– А ведь убьет… – проговорил Максимов озабоченно и скомандовал: – Разбегаемся! Мы с Анной направо, Вероника налево. Только осторожно! Кругом топь…

Вероника без слов попетляла меж кривых осинок. Максимов и Анита пустились в противоположную сторону.

Господин Кулик погнался за ними. Хорошо еще, что палил на нервах, не целясь, и пули пролетали мимо. Максимов считал их.

– У него еще два выстрела! – сообщил он Аните, перескакивая с кочки на кочку. – Небось…

Отборная матерщина перекрыла конец его фразы. Анита крутнулась на месте, прихватила мужа за шлафрок, который так и болтался на нем, не успевшем переодеться.

– Гляди!

Мнимый гвардии поручик угодил в так называемую болотную полынью – небольшое окошко, замаскированное травой и мхом. Опора сразу ушла из-под его подошв, он скрылся в клейком месиве с головой, вынырнул, стрельнул дважды в белый свет, как в копейку, изрыгнул еще одно жуткое ругательство и вновь скрылся – теперь уже насовсем.

Максимов, держа Аниту за руку, вытер со лба пот и неуклюже сострил:

– Бьюсь об заклад, что этот Кулик болото уже не похвалит…

Эпилог

Только чудо помогло Максимовым и их служанке выбраться из гибельного торфяника. Они проплутали более суток, несколько раз едва не отправились вслед за псевдопоручиком в чавкающие глубины, совсем потеряли надежду на то, что колдовской лес их отпустит, но на исходе следующего дня набрели на румынских крестьян. То были Мирча и Никола, продолжавшие промышлять в окрестностях своей деревушки.

Через два дня были уже в Констанце, откуда рассчитывали добраться до Одессы. По счастью, все деньги и документы, упакованные в саквояж, уцелели, а обзавестись новыми вещами не составляло труда. Однако холод и сырость болот сыграли с Анитой злую шутку – у нее снова поднялась температура, появился кашель. Максимов испугался: не вернулась ли едва залеченная холера? Но медики из русской миссии, к которым он обратился, поставили диагноз: воспаление легких.

О скором возвращении домой пришлось забыть, Анита могла не перенести дорогу. Поселились в маленьком местечке близ Констанцы, на берегу Черного моря, и все лето она лечилась от пневмонии. Когда кризис миновал, Максимов ненадолго выбрался в Бухарест, где его принял сам полномочный комиссар Российской империи генерал-лейтенант Дюгамель. История о сгоревшем замке графа Ингераса не заинтересовала его превосходительство. Край еще лихорадило после прошлогоднего венгерского мятежа, и забот у администрации хватало. Поэтому когда Максимов предложил организовать экспедицию на пепелище, генерал-лейтенант ответил отказом.

К осени Анита достаточно окрепла и заявила о готовности пуститься в дальнейший путь. Максимов написал в свою псковскую деревню, распорядился подготовиться к приезду господ. Ответ пришел в конце октября, когда уже готовились к отъезду. К письму, накорябанному управляющим Прошкой, прилагалось еще одно – в продолговатом конверте с только что выпущенной испанской почтовой маркой, на которой красовался портрет королевы Изабеллы. Прошка извещал, что пришло оно в сентябре на имя сеньоры Моррьентес. Это была девичья фамилия Аниты.

Волнуясь, она вскрыла конверт, вынула из него лист веленевой бумаги, пробежала глазами строчки, начертанные синими чернилами. Заволновалась еще пуще.

– Кто пишет? – спросил Максимов.

– Кончита…

Анита после переезда в Россию десять лет не была на родине и связь с близкими поддерживала посредством крайне нерегулярной переписки. Максимов знал, что у жены в Испании остались сестра-двойняшка и еще какие-то родственники.

– Она просит приехать… срочно…

– Что-то случилось?

– Не знаю, сплошные недомолвки: «Нужна твоя помощь… я боюсь… надежда только на тебя…» Мне кажется, что-то серьезное. Я не могу оставить ее в беде, ты же понимаешь.

– Понимаю. – Максимов, памятуя о своей вине, являл беспрекословное послушание. – Мне давно уже хотелось познакомиться с твоей родней. Завтра из Констанцы уходит пассажирский пароход, мы сможем доплыть на нем до Афин. А оттуда есть рейсы до Барселоны.

Он отправился покупать билеты, а она села напротив окна, из которого открывался волшебный вид на море, и стала думать о сюрпризах, которые подбрасывает судьба-индейка. К сюрпризам Анита с недавних пор относилась настороженно, но разве судьба спрашивает позволения? Она дает человеку пинка, и тот летит стремглав, успевая или не успевая уворачиваться от препятствий.

Каков-то будет финал?

Сноски

1

Я не боюсь, я не боюсь (исп.).

2

Три слепые мышки, три слепые мышки,

Смотрите, как они бегут, смотрите, как они бегут.

Они все бегут за женой фермера,

Которая отрезала им хвостики разделочным ножом (англ.).

3

Иди к черту! (Исп.)

4

Что происходит? Отпусти его немедленно! (Англ.)

5

Проклятье! (Исп.)

Content

Александр Руж
Изумрудная скрижаль

Пролог

Глава первая. Сердце Трансильвании

Глава вторая. Стригой

Глава третья. Потомок Кровавого Влада

Глава четвертая. Звездный дождь

Глава пятая. Три слепые мышки

Глава шестая. Запах серы

Глава седьмая. За дверцами шифоньера

Глава восьмая. Петля на шее

Глава девятая. Арси

Глава десятая. Тьма и свет

Глава последняя. Адам и Лилит

Эпилог

Сноски