Анастасия Вихарева

Дьявол и Город Крови 3: тайны гор, которых не было на карте

Глава 1. Ее Величество Идеальная Женщина

Покои, с высокими потолками, были выполнены в старинном стиле, с лепниной из золота. Стены по верху фиалковые с голубыми бордюрами, по низу лазурные и коралловые. Со светлой мебелью, украшенной вензелями. Обивка мебели и шторы под цвет стен, с золотым шитьем. На полу мягкий пушистый лиловый, скорее бирюзово-фиолетовый ковер, с райскими золотыми жар-птицами на яблоневых ветвях. В камине потрескивал огонь, топить печи начинали с ночи. Февраль выдался холодным, снег валит и валит.

– Забрать платье?! Чтобы после говорили, что служанки Царицы носят то же, что и она?! Я сказала, порежешь, а корзину с обрезками мне покажи! – Ее Величество в ярости топнула ногой. – А после таких слов, мне надобно распрощаться с тобой!

Побледневшая камеристка пала на колени, всем своим видом выражая мольбу. Но при этом не произнесла не звука.

Ее Величество, сидя на мягком пуфике перед зеркалом, перебирала драгоценности, укладывая в шкатулки.

– Ладно, ладно! Чего испугалась-то, подруженька? Подай диадему, что привез посол. Хочу камень рассмотреть! У меня есть кровавые опалы, но у этого узор уж больно хорош.

Камеристка открыла шкатулку и подала украшение. Ее Величество примерила его на себя, посмотрелась в зеркало.

– Молочная окраска подходит к моим ноготкам, не находишь? – она поиграла перед зеркалом пальчиками.

– Да, Ваше Величество! Без сомнения, Ваше Величество! Необыкновенно! Необыкновенно! – восхищенно проворковала камеристка, делая глубокий реверанс.

Она всыпала в фарфоровую ступку белую глину, замешивая на молоке грудной кормилицы, не переставая кланяться. Закапала несколько капель розового масла, растолкла полученную смесь. От кашицы по гостиной распространился одуряющий аромат чайной розы. Выложила в хрустальную чашу, в форме раковины.

– Готово, Ваше Величество! – подняла чашу перед собой в ладонях, протягивая Госпоже.

Но Ее Величество не взглянула и не обернулась.

– Да, определенно, сегодня надену эту диадему. Приготовьте для приема гранатовое вечернее платье и песцовую мантию… Ну, все, я пошла! – недовольно проворчала она, сбрасывая с себя пеньюар. – Вместо того чтобы угодить мне, опять пришлось его уговаривать! – она поморщилась, взглянув в зеркало, будто разговаривала сама с собой.

Камеристка оставила ступку на туалетном столике, бросилась помогать, принимая из рук госпожи шелково-ажурное одеяние.

– Я не могу позволить, чтобы какая-то марионетка перешла мне дорогу! – нетерпящем возражений тоном произнесла Ее Величество, любуясь собой. – Убрать бы, но кто, кто из нашего дворца вздумал флиртовать с моим мужем у меня на глазах? Завидуют мне, на место мое метят, мамаш, папаш подключают, – она сжала кулаки. – Отчего опять мой муж шляется неизвестно где… Ты сделала все, как я просила?

Камеристка согнулась в реверансе, так что определить, стоит ли она на коленях или просто присела, не смог бы даже опытный мастер этикета. С поджатых губ не слетело ни слова. Глаза ее при этом так выразительно уговаривали не беспокоиться, что Ее Величество не выдержала и крикнула:

– Что, язык проглотила?! Скажи, как есть!

– Ваше Величество, утренние газеты уже принесли. Хотите взглянуть?

– После, – успокоилась Ее Величество, загадочно улыбнувшись, открывая еще одну шкатулку и примеривая на голое стройное тело ожерелье с крупными изумрудами и зеленовато-золотистыми бриллиантами.

Камеристка не сводила с госпожи влюбленных глаз, услужливо подобрав белокурые волосы на затылке и застегнув ожерелье на шее.

– Куда он денется от вашей сказочной красоты? Если кто достоин делить трон с Его Величеством, так только вы, Ваше Величество! – обнажив все тридцать два ослепительно белых зуба, улыбнулась снисходительно камеристка. – Мы, недостойные целовать ступню ваших ног, не раз убеждались, как Его Величество глух к мольбам ваших (якобы ваших) соперниц. Его Величество верен вам, он безумно любит вас. Какой мужчина не обратит внимания на явные знаки женщин легкого поведения? Ну, потопчет курочку, так вы же посмеетесь, принародно обнаружив в вашей сопернице наглые домогательства… Если вправду с кем загулял, скоро донесут. Женщин обесчещивают недостойные мужья, но лишь вы умеете оборотить на благо похождения Его Величества. Мы, ваши верные рабы, всегда готовы угодить вам…

– Дура! Дура! – взревела Ее Величество, резко к ней оборачиваясь и заставляя замолчать. – Больно умна! Думаешь, у меня у одной магия работает? Магия у всех бы работала, если бы я не перебивала наглые призывы своим словом! Не вам далось вытащить на свет его душу, не вам! Она…

– Ну-у! – камеристка сделала изумленные глаза, явно заинтересованная в продолжении откровения.

Но Ее Величество замолчала, не желая выдавать свои секреты.

– Что ну? Баранки гну! – грубо оборвала она, снимая с себя диадему и ожерелье, небрежно укладывая на муляж для парика.

Рассерженная, она направилась к двери, пересекла небольшой холл и зашла в просторную ванную комнату, отделанную лучшими мастерами камнерезами, посреди которой стояло приготовленное джакузи, наполненное теплым молоком с отварами ароматных трав, лепестками все той же чайной розы, и некоторым количеством меда.

Девушка, готовившая ванну, помогла Ее Величеству подняться по мраморным ступенькам.

Тело Ее Величества было красоты совершенной, словно точеное из слоновой кости, чуть бледноватое, но аристократической бледностью. Все в точности, как говорили голоса на всех радиоканалах. Оставив сомнения, она погрузилась в приготовленную смесь, оставив на поверхности только лицо, удобно расположив голову на губчатой подушке, заботливо подложенной служанкой под шею. Вошедшая следом камеристка наложила на лицо маску из глины и масел, смазала кожу вокруг глаз бальзамом, сверху уложила дольки огурца, после чего джакузи заработало, выпуская тысячи пузырьков в секунду.

Камеристка и служанка стояли рядом, дожидаясь пока Ее Величество пожелает чего-нибудь еще. Тело Госпожи расслабилось под массажем, и над поверхностью ванны появилась рука которая поманила одну из девушек изящным ухоженным пальцем с перламутровым ноготком.

Камеристка тут же сбросила одежду, присоединяясь к Ее Величеству. Устроилась против нее и нырнула так глубоко, чтобы достать святые места, о которых говорить можно только намеками. Ее Величество закинула ногу на плечо камеристки, схватила ее за волосы, направляя голову легкими нажимами.

Камеристка старалась вовсю, верно обученная не дышать под водой, если не имела на этот случай жабры. Ее Величество часто-часто задышала, застонала от удовольствия, слегка прогнувшись, так что на поверхности обозначился полностью ее подбородок. Умела чертовка почесать язычком, доставая самые нежные места. Будь фрейлина мужчиной, ни за что бы не променяла ее на вампира с состояниями.

Камеристка всплыла на поверхность, и Ее Величество, не давая отдышаться, утопила ее голову снова…

Наконец, двадцать минут, которые маска должна была питать лицо Ее Величества, истекли. Ее Величество дала себе волю и насладилась удовольствием, оттолкнула девушку. Служанка тут же полила водой на ее лицо, смывая остатки смеси, после чего Ее Величество проследовала под душ, где две девушки помочалили тело нежнейшей губкой с тончайшим ароматом душистого мыла. Она позволила им натереть себя увлажняющими кремами и бальзамами, вышла в туалетную комнату с большими зеркалами и мягким креслом возле одного из них.

– У меня сегодня прием в тронной зале. Что стоите? Идите, идите! Приготовьте платье, о котором я вам сказала, – она сделала нетерпеливый жест рукой. – Да пригласите цирюльника. Пусть приведет мне в порядок лицо и волосы.

Обе девушки мгновенно испарились, и почти в ту же минуту появился молодой человек экстравагантной наружности, который по лицу его видеть Ее Величество был рад несказанно. Возможно, так оно и было, но Ее Величество повела себя по-другому. Не тот цирюльник был ей нужен, ой не тот! Ей бы из соседнего Три-второго государства! Да только свои ему платили втридорога, такие средства она и сама заиметь была бы рада. Эх, не в том она родилась государстве, ей бы возле Три-пятнадцатого, а то и вовсе в Три-пятнадцатом, развернулась бы она! Но настраивать своих подданных на Три-пятнадцатое – не имела столько подданных, силенок маловато, еще и эта страна из рук уплывет…

– Ваше Величество, как вы обворожительны! – цирюльник обнажил все тридцать два зуба. – Ваша улыбка – озарение для каждого из слуг!

– Только ли? – кокетливо подловила его Ее Величество.

– Для страны, Матушка Благодетельница! Для всей страны! – исправился цирюльник, вооружаясь расческой и феном. – А всем прочим остается только завидовать! Как почивали? Как здоровьице?

– Если обворожительная, чего спрашиваешь, прохиндей ты этакий? – оборвала она его.

Ее Величество посматривала на цирюльника с усмешкой.

Рассказать ему или нет подслушанный верными людьми намедни разговор, где жаловался, будто мало ему платят и подумывает об измене, ибо предлагают поболее? Свалить решился в соседнее государство, где цирюльников и ценят, и смотрят по-другому…

Интересно, кому он там стал понадобился?! Своих поди завались, ан нет, переманивают! Секреты вызнать, не иначе… Знают, что в покои вхож. Да только стала бы она с цирюльниками откровенничать! А плату урезать: взбрело в голову, глядишь, и решиться на измену, эка невидаль, мало их, таких… Можно репутацию мокрым облить… Сказать, волосы пожег, да от опалы укрывается – ни в один порядочный дом двери не откроют, позлорадствовала она, слегка прищурившись. Но как знать, в соседних государствах не все ее любят, хотя виду не показывают. Сколько волков не корми, в лес смотрят.

Ее Величество с любопытством посмотрела на цирюльника через зеркало, раздумывая о своем. Или, может, пожаловаться ему, что муж опять закуролесил? Но ведь три дня еще не прошло после наложенных чар, перебеситься, а нет, так и наложить заклятие опять дело плевое, а цирюльник разнесет по дворцу – вот радости соперницам!

Нет уж, лучше урезать содержание!

Она еще раз взглянула на цирюльника, который улыбался так, будто ему подарили миллион.

– Может волосы остричь? – спросила она, явно провоцируя молодого человека.

Он изобразил вымученную улыбку.

– О боже, ваши золотые локоны – достояние государства! – взмолился он, целуя пряди ее волос. – Молю вас, Ваше Величество, никогда не помышляйте о таком чудовищной, чудовищной ошибке!

«Жалко, что голубенький! – подумала она, отвлекаясь. – И спит, наверное, с Его Величеством…» – досадуя, пожалела она, понимая, что рекомендацию, после того, как он столько лет прослужил при дворце, с него не спросят. Был он слащав, на зависть любой женщине мог разохотить кавалера так, что первые красавицы отстегивались на ходу. То была не ревность, скорее, обида, ведь из грязи поднимала, в какой-то степени, прямо для этих самых целей, чтобы иметь уши во всякой спальне. А с мужем ее связывало нечто большее, чем постель. Постель она и сама делила с кем угодно, чтобы исследовать науку любовной лирики.

Был у нее секрет. Да что там секрет, он сам об этом секрете знал не хуже ее. Ни одна женщина, ни один мужчина не доставляют ему столько удовольствия, сколько он получал с нею. Любовь в присутствии распятой души – ощущения незабываемые. Себя не перепрыгнуть, кузнечиком надо стать. Ну, или блохой какой. Жаль, что случалось им быть наедине все реже и реже. И не только занятость тому виной. Каша в голове, привнесенная ею же самой Матушкиными наставлениями, заставляла Его Величество рассматривал их близость, как необыкновенное чудо, когда Богоматерь снисходит до мученика.

Да только от этого не легче…

В то время, когда ни он, ни она Царственными Особами не были, казалось, праздник жизни каждый день мог лишить его мученичества, тогда как ей этого не хотелось. Раньше это казалось вполне естественно, многая благодать не самый лучший способ удержать мужа в узде, особенно, каким был Его Величество. Благодать предполагалась заслуженная. Но в последнее время начала сомневаться – обременять себя воздержанием не входило в ее планы. Не предусмотрела. Не так понимала по молодости простые радости вечной любви. На страдание «без себя» заклала, а на именно: «брошусь и изнасилую» – не додумалась. Вот и мучайся теперь! И ведь сколько не пыталась внести поправочки, что горох об стену – не с той стороны, и хоть ты тресни! Заколебалась уже придумывать повод, чтобы заманить его в спальню и благодеянием одарить. Одна надежда была – проклятая…

Все в последнее время наперекось…

Началось с того, что в начале осени тетка Кикимора сгинула без следа…

Умерла что ли…

Поначалу подумала, тетка в спячку впала. Спячка спячкой, а часть вампиров, крестники ее, вдруг стали заглядываться на Престолонаследника. Решила проверить, чем она занимается, почему за паству не отвечает. Послала Стражей на Мутные Топи, да разве уговоришь кого нырнуть?! Те, кого насильно заставили, все как один утопли, а с ними и надежда найти милую родственницу.

Потом с Его Величеством стали происходить разные метаморфозы…

То будто белены поест: как последний сквалыга, замочки везде понаставит, доказывая, что если она не шибко его любвиобилием жалует, то и сорить деньгами не дозволяет. А как не жалует, если самым пошлым образом рассекает надвое, заманивая и внушая, что и она обычное домогательство принимает полюбовно? Да только если голова его криво рассказывает о натуральных отношениях, как о гаденьком порыве, который обязан он сдержать, поди теперь, докажи, что не то имела в виду…

То напишет Указ, а он раз, и отменит Указик: мол, не побираемся же, пусть и народу облегчение выйдет. Сорит деньгами налево и направо. То за миллиарды свои же скважины выкупает, то нанотехнологии внедряет, которые только по зарплате и бонусам в миллиардных исчислениях пощупать можно, то валюту покупает у Три-пятнадцатого, которую они печатают по надобности.

То, что совсем смешно, взглядом его становиться тошно на страну смотреть. Как-то раз (месяца три назад) мертвечина из голодрани, со всех краев собранная и отданная Матушке на усмотрение, вдруг приблизилась через взгляд его настолько, что страху натерпелась – врага пожалеешь, чтобы пожелать. Месяц не могла сказать об этом, бегала от мужа по дворцу, как от прокаженного, убивалась, готовила зелья и отвары, отвращая мертвецов от себя.

Тут уж Маменьку недобрым словом поминать пришлось.

А то вот и она концы отдала…

Нашла время!

В конце октября последний голубь сообщил, что подзаборная тварь наконец-то нашлась и вот-вот будет у нее в руках. Обрадовалась, дожидаючись, когда же Матушка исправит косяки. И сразу за тем ни проклятой, ни Матушки. Мертвецы погнались за нею, на сердце неспокойно, муженек кренделя выписывает. Заподозрила неладное – в тех местах и разбойники водились, и чертовщина всякая, и престолонаследники могли выйти на тропу войны – могли взять Матушку в заложницы. Затем пропали оборотни, отправленные за Матушкой, с приказом истребить любого, кто мог быть причастен к исчезновению. А те, что вернулись, твердят как безобидные зайчики: мы могли бы, мы даже хотим помочь, но, Ваше Величество, после слета нашего в нас столько серебра, что прожить бы еще с десяток годочков, яко мышкам в норушках.

Второе полнолуние, а их калачом в Зачарованные Земли не заманишь, требуют армию послать. Пошли какие-то слухи об аномалиях природных, будто глубоко под землей заработал реактор, или снизу пробивались горячие источники, готовые вот-вот вырваться наружу.

Да мало ли что рассказывают, у Царской Четы всегда было много завистников и недоброжелателей. Тут или нецивилизованная часть государства отделиться решила, или на цивилизованную посягнула.

Еще один отряд, под предводительством Котофея Баюновича, с соблюдением строжайшей секретности, чтобы не поднялась паника, отправленный на разведку, огорошил новыми фактами: будто бы было применено совершеннейшее оружие, и не повстанцами, а не иначе, пришельцами с других планет! Естественно, членов последней операции пришлось отправить в психушку – массовый гипноз. Но останками, якобы Матушки, доставленными с Зачарованных Земель, заинтересовалась. И экспертиза, проведенная для опознания, дала результат.

Ошеломляющий! Принадлежат они человеку, но с геном свиньи!

Смерть Бабы Яги еще вызывала сомнения в близких и государственных кругах, но не у нее. Она не раз видела, как Матушка бегала по лесу, роя пятачком землю…

Может, старушке пора уже, на одном мареве далеко не уедешь. Но ведь ума палата! Пошлешь, бывало, голубя, мол, сделай то-то и то-то мужниной душе, посули златые горы, пусть отряхнет седой волос. Матушка так повернет, в тот же час счастье в двери стучится.

А как расписывала проклятую! Черный ворон в сравнении белым становился!

И плохо, что Матушки нет, и плохо, что проклятая не убилась, но как о себе подумаешь, может, к лучшему. Ведь позарез нужна, чтобы внести некоторые поправочки, которые по молодости казались непристойностями. Не все тогда понимала, согласилась с Матушкой, а как на факте попробовала, усомнилась, так ли правильно сказывали клятву свою. Матушка на простом и доступном примере объяснила, как душою стать милому за место его души, чтобы жизнь медом девице замужем казалась – но так, то девице! Неплохо бы и на место покойных матери и тетки других посаженных посадить, чтобы любовь продолжалась по ее хотению, по их велению.

А тут еще Котофей Баюнович пропал, как в воду канул.

Дались ему избы!

Говорят, отправился вслед за сиротками.

Скоро месяц, как нет его…

Требуют армию послать… Какая армия?! Облажаться на весь белый свет!

Благополучие, покой, безопасность – все под угрозой.

Эх, достать бы проклятую… Так и она сгинула. Повесилась, не повесилась, утопла или зарезали, или Матушка не дожарила, а только ни слуху, ни духу.

Дожила! Проклятая вдруг нужной оказалась!

А тут вдруг новая беда: повернется подданный – и вдруг увидит вместо красоты неописуемой бесноватого вампира… Сколько подданных лечить пришлось, ума можно лишиться! Слухи уже из дворца выползают, как змеи, смущая народ.

«И о чем я только думаю!» – спохватилась Ее Величество, выплевывая мужнин прицеп из головы. Так, глядишь, и муженек начнет подумывать об этой ущербной, порушив все заклятия! Куда этой мужичке тягаться с нею, с самой Царицей-то?!

Нет, тут кто-то другой виной всему, и не ошиблись, напав с тыла…

Ее Величество на мгновение опешила от собственной догадки…

А если нашлись вампиры, которым их вампирские кодексы уже и побоку, и знания свои имеются – и попала проклятая к ним, и решили они на престолонаследие посягнуть, что тогда?!

Ну хорошо, снесут мужу голову… Только, знаете ли, драконам не снесешь, у них на месте одной до двенадцати вырастают. Как они собираются Горынычей обойти? Муж мужем, а престолонаследие не кукиш с маслом., коронованная она по закону.

С другой стороны, долго она протянет без мужа, который государству и голова, и шея?

Матушка о смерти не заикалась даже, а самой никогда не помыслилось, что маска маской, а под маской своя жизнь. Казалось, жить будет вечно. Но если сама умерла, кто перебил оборотней? А похороны справил? Выходит, проклятая не одна была! А если не одна, дело принимает совсем другой оборот! А ну как прознали про царского вола, да и попридержали, чтобы по-всякому уговорить муженька открыть врата самому? Зовом каждый может удружить, если знать, кого позвать. Но можно ведь без имени отчества: ежик, медвежонок, котенок… А заявится новая королевишна, хочешь – не хочешь, пока не изведет, придется делиться, чтобы не настроить против себя мужа. Не могли они не столкнуться с проклятой, когда напали на Матушку, если Матушка пыталась заставить проклятую в колодец плюнуть, не убив сразу. Забодала она своими экспериментами! И укрыться без помощи проклятая не могла, куда бы ей деваться-то?! А если вампиры прячут, что уже не вызывало сомнений, то придется попотеть, чтобы вынуть из цепких ручонок.

А если не Зов, если Проклятие?! А чтобы заработало, опять же, ждут, когда Его Величество сам встанет у изголовья проклятой и опорочит себя нехорошим словом? Ей и Спаситель не поможет, если не убрать проклятую раньше, чем голова Его Величества, опоенная зельем, окажется над нею и произнесет слово, которое станет плотью…

Постойте, а не воловьим ли умом муженек думает?!

Чего они о себе возомнили? Стращать надумали? Оружие тайное готовят?

Нет, вряд ли проклятую вызволяли. Покойников у Матушки было много, с чего бы Царю оставлять в живую подъяремную ослицу? И кто бы догадался, что она – та самая?!

Скорее всего, оказалась в гуще событий, и, если выжила (вот же не повезло! Или повезло?) наверняка знает, кто и зачем напал на Матушку!

А если знает…

Похоже, придется все-таки ее искать. С таким железом, какое ей дядька Упырь отлил, сама она за сто лет не доберется до дворца, железо у него волшебству обученное – сказка про белого бычка. А доберется, можно забыть о ней: дворец охраняли Драконовы Змеи Горынычи о трех головах, о шести и о двенадцати, мимо которых ни зверь не пробежит, ни муха не пролетит – булатное железо плавилось.

Неплохо бы неполноценным драконам головы срубить, чтобы у всех по двенадцати стало. Так сами драконы объяснили: замертво пал, а потом снова живее живехонького.

Но разве уговоришь кого? Не подойти – прожарят, как булку на вертеле.

Догадка была настолько явной, что Ее Величество возбужденно резко встала – и цирюльник, не успев отринуть руки от лица Его Величества, заехал тушью в глаз, проведя щеточкой по щеке.

– Ваше Величество! Ваше Величество! – воскликнул он, побледнев как полотно. – Боже мой, что я наделал!!!

Но не до того ей было, чтобы упрекать его. Сама напугана не меньше – вопросов столько, что впору голову сломать. «Повесилась бы! – с тоской помечтала Ее Величество. – Чучелом выросла, чучелом и умерла бы, ан, нет, позорь ее, не позорь, тварь подзаборная позор за позор не считала! Вот же, наградил Бог прицепом…»

Не сказать, что не добивались. Но та или нарочно, или всерьез погремит-погремит всякими колющими и режущими предметами, потаскает веревку по двору, а наутро опять живехонькая выползет. Уж и била ее старуха-опекунша, которой доверили присматривать за проклятой, пока муж сможет клятву произнести, и уговаривала не отравлять людям жизнь, и учили люди уму-разуму, а ей ни в какую неймется.

Оставляла Матушка живой проклятую на тот случай, чтобы головушка мужа поднялась до небес. Не торопилась избавиться, поговаривая:

– Живым умом землица зараз тебя, дочушка, облагодетельствует! Посмотри на вампиров кругом, один другого глупее, так что глупость людям глаза начинает мозолить. Что себе прописали – тем и живут, а все не пропишешь, тут опыт в делах нужен, потребность расти и ввысь, и в ширь. Вот дорастет до Царя, люди к нему попривыкнут, тогда и избавимся. Но избавимся с пользой: через нее можно и подняться, и наследника зачать, и подправить, если что-то пойдет не так. Но я еще лучше придумала. Ума ей бог не дал: закуем в железо и бремя с меня снимем, драконами наложенное. Если заставить железного человека плюнуть в колодец, да поленья в нем утопить – тогда трон твоим станет навеки, не придется уступать ему никому, ни через сто лет, ни через двести, и одним взглядом сможешь карать и миловать, а мысли людей, оборотней и вампиров тебе будут ведомы. Ты уж потерпи чуток.

Что, что, а в вампирах Матушка разбиралась – скольких облагодетельствовала. И драконов смогла к себе расположить, удружив им колодцем, который стал для них источником силы, позволяя оставаться живыми и не спать. И землица мужа враз вознесла молодую чету на престол славы, и тут, опять же, драконы подсобили. Не успела проклятая о домишке подумать, а у нее уже дворец, той чуть огорода захотелось, а у нее все царство-государство во владении, той одежонку никакую, а у нее покои соболями и шелками завалены, так что пришлось целый этаж под гардероб выделить.

Говорила Матушка:

– Дочушка, чего она может в Аду-то пожелать, ведь и лежат вампиры в гробу, потому как о гробике только помышляют после смертушки. Надо ли тебе похоронить себя красавицу и умницу заживо? Ведь не дворцы, муж твой, мавзолеи начнет строить, как фараоны Египетские!

И тут права была, гробы ей ни к чему, но иногда полежать хотелось. Один, из красного дерева с узорной тяжелою крышкой стоял в потайной комнате, которая была сразу за спаленкой. Видимо, несладко в Аду, раз по гробу душа плачет – сама себе она гроб не заказывала, но вдруг поняла, что нужен, чтобы не чувствовать постоянную неудовлетворенность. Да, на уговорах далеко не уедешь, туго муженек соображает о том, чего в договоре не было оговорено. А как попросишь через проклятую, все есть, во всех местах положится заначка. И пожелать уж будто бы нечего, не так живут братья и сестры, которые поторопились избавиться от души своей, но чем так рисковать, лучше бы избавились.

А Матушка одно твердит:

– Самая малость остается дочушка, приготовили голубушку! Потерпи! Вот я, своего спровадила на тот свет по Закону, так ведь горя не видала. Одного не успела – приворожить к себе, но потому и отдала тебя вампиру, чтобы не ведала вдовей долюшки. Пусть сама руки на себя наложит, али случай несчастный выйдет. Верь, не верь, а Господь все видит! Помянет недобрым словом за торопливость нашу, и препроводит в ненадлежащие места. Я бы разве прожила тыщу лет, коли порушила бы наш договор с Дьяволом? Душу надо сломить, как веточку от дерева, чтобы все дерево не загубить. А кабы знал, как, так и сломал бы! Вот вы, в любви и согласии, ласков муж твой, шелковичной ниточкой вокруг тебя, куколки, вьется, а все потому, что по-правильному. Приветила ты голубушку любовью и ласкою – и повернулась вся земля к тебе любовью и ласкою. Все царство-государство под ногами лежит, а если сделаем, как задумали, все страны тебе поклонятся!

Да на что ей вся земля? Со своим бы государством управится!

Зря позволила, зря послушалась.

– Ну, так и убей, лаской засахаривая! – просила она, даже не надеясь, что голодная тварь когда-нибудь решится на суицид.

Но нет, твердила Матушка:

– А прилетит она на костерок, думаешь, черти не подскажут, кто и как ее посадил туда? А если сама, то слабость проявила, не станут жалеть. Я, дочушка, на чертях защитила бы диссертацию! Подмену ей не простят, все горюшко выпьет, и его, и твое, и свое. А коли не дадим проклятому человеку позор на себя принять, станем мы углы считать! Потерпи, дочушка, куда деться-то? Жизнь твоя долгая, что Манькина секундочка – и будет жизнь лучше прежнего! И я, и тетки твои, и дядька Упырь глаз с нее не спускаем!

И все же в последнее время уговоры ее на мать подействовали. Стали готовить проклятую в путь, чтобы шла она к Матушке да в зеркальце на себя полюбовалась.

Долго смеялись, когда узнали, что проклятой своих бед мало, так решила еще железом себя обременить.

Кроме Матушки и дяди Упыря. Они-то от счастья на Седьмом Небе почивали. На этот раз все по их разумению должно было выйти.

Не об этом ли оба мечтали? Чтобы вышла лохань беспризорная в люди, и каждый тыкал бы в нее пальцем – и чтоб знала, кому обязана своими проклятием. Столько смертей положили на нее, и что же, умрет и ни одну не почувствует? Вывод был таков, если б можно было его съесть и износить, то не умирал бы проклятый, а болел бы всеми болезнями, какие носил в себе.

И драконы взбодрились. Тот колодец, в который матушка плюнула, стоял на землях Престолонаследника, за что приходилось уважать его законное право на престолонаследие.

Дядька Упырь железо на всякий случай сковал такое, если и завернет не туда, не кончалось бы – и молотила она его всю жизнь, как себя самою. Из деревни проводил, получая сведения почти до Куликовки, откуда до Мутных Топей было рукой подать, где тетка Кикимора дожидалась, чтобы семя взять и в яйцо закатать. Вдруг, думали, и зеркало не понадобится. Но нет, проклята скоро объявилась в Зачарованных Горних Землях. Заснула поди, тетка, проспала что ли…

Ничего доверить нельзя: спит всю зиму, как медведь… Или хватило проклятой ума стороной обойти болото?

Где эту голодранку черти носят?

А вместе с нею сгинули тетка Кикимора и Матушка…

Кто поднял руку на безобидных женщин без определенного возраста?

И дядька Упырь каким-то беззлобным стал. Неделю назад опять слетела с него живая краска, погост поминает, то и дело собираясь помирать.

С чего не может поднять себя с постели?

Где его бессмертное железо? В кузнице его куют или землю им пашут?

А если похитили поленья, соблазнив избы, и, возможно, раскрыв секрет креста крестов? Ведь даже ей о том не ведомо, только слышала о таком, будто вампиры им опять в людей превращались и умирали, скорее, мучимые совестливостью за кровушку выпитую.

И как? Вампиру к полену близко не подойти, а живая вода, что цианистый калий…

Наказание какое-то, скоро месяц, как ходит в трауре.

Глава 2. Мудростью прославившись

– Ап! – цирюльник немного взлохматил укладку, придавая ей некоторую небрежность. – Я выделил тени чуточку зеленым, очень сочетается с бирюзовостью ваших глаз. Вы не находите?

Ее Величество посмотрелась в зеркало. До чего же она была хороша собой! Пожалуй, стоило выдать ему премию. Но вспомнила о своем решении и тут же передумала. Хороша она была и без цирюльника, любой на его месте мог бы превратить ее в еще большую красавицу, не особенно утруждаясь.

– М-да… Да что же хорошего? Чуть не зарезал… Будет тебе! – сказала строго, прочитав в его голове мысль о бедности. – Штрафую, но справедливо! За дело! Каждый раз на четверть за халатность. И, кстати, халат мне подай!

Она уверено встала, не отвлекаясь на его серое вытянутое лицо. Знал бы он, что по всем СМИ уже облетела мир весть о его бедности и бесталанности, где в черных и мрачных тонах развалилась его замечательная мечта. Кто захочет быть изувеченным бездарным цирюльником?

Конечно, она проявит свое милосердие, давая ему кров и пищу, чтобы знали о ее великодушии…

Мысли ее прервал жалобный испуганный вопль:

– Ваше Величество, такая нелепость… Я виноват, я так расстроен, но вы же встали! Случайность…

– Случайность? Случайность ты говоришь? – вопросила она гневным голосом. – А если мне повар случайно в еду подсыплет яду? Или швея случайно воткнет в меня ножницы? Случайность, когда на ровном месте спотыкнулась, а все остальное объяснение имеет.

Она натянула халатик, уверенная в его безрадостном будущем. Но интересная мысль мелькнула у нее: а ей-то он зачем нужен, если во всем мире у него закончилась карьера? Придется подыскать замену. Муж Благодетельный поимел его в некоторых местах, вот и уверен, что обрел заступника, чтобы ее обойти, а не согласится пожалеть, кто даст за него ломаный грош?

Может, на кого-то похожего?

Она с любопытством взглянула на него. Хорош был цирюльник, изучил ее личико, умел красоту такую нарисовать, чтобы послы заморские взгляд от нее отвести не могли. Пристрастия послов знал не хуже личика. Так на кого же поменять? Не на голубенького, на средненького? Вот бы знаменитого красавчика из соседнего государства, да только чем переманить? Подвиги вершит, прямо в цирюльне, сама видела, очередь к нему на год вперед записывалась. Следующее ее посещение только ближе к осени подойдет…

Ах, отыскать бы его душонку – но не одна она спасение имеет, и та, что душонку цирюльника обласкала, уже висит на лбу, а у него он сам торчит – из своих, из братьев и сестер. Стражи сразу скрывают ото всех проклятого, как только половина к половине приложиться – иначе, была бы очередь к душонке того цирюльника такая же, как к самому цирюльнику, а про мужа и говорит не стоило – популярнее его прицепа в государстве лица не нашлось бы!

Служанка помогла одеться. Столько дел, а времени ни на что не хватает. Вышла на балкон. Помахала рукой. Бедная часть населения примеривалась узреть Благодетельницу в окнах дворца, расположившись на дворцовой площади, прилегающей ко входу с улицы. Их гнали, но они приходили снова. Благодетельница не видела в том дурное. Мужу полезно видеть, как любит ее народ – народ не абы какой, каждый человек проверенный.

Три взгляда, и сытые дракон обвились вокруг дворцовых башен, почти скрывая дворцовую красоту лепнины и золотого покрытия колонн, оставляя на обозрение лишь дворцовые башни, украшенные огромными самоцветными рубинами и алмазами. Искусственными, но рассмотреть это можно только при ближайшем рассмотрении, да кто ж пустит? Но так даже лучше, драконы были украшением единичным, уж получше какого-то золота. Их на золото не купишь. Только цари и предатели, которые претендовали на трон, могли накормить дракона, кроме кровушки они и обычной не брезговали, а где простому вампиру столько крови взять? И высокое положение в обществе во многом обеспечивали они, раскрывая перед всяким в государстве личное качество Царя или Престолонаследника и крепость их зубов. Никакими силами не могли бы престолонаследники удержать власть, не имея такой поддержки, и не так-то просто было заставить дракона служить себе.

Матушке как-то удалось с ними поладить, а потом и она сама им приглянулась, когда потихоньку, по тропиночке, увела в лес нескольких своих сотоварищей, которым не привиделась мудрой и красоты неописуемой красной девицей.

Нормально повеселились. Тогда она впервые попробовала человеческую кровь…

Во всем мире драконов было по пальцам пересчитать. У нее – аж сразу три дракона! Трехголовый достался от предыдущего царя по праву наследования. Двенадцати и шестиглавый тоже перешли в порядке наследования от бывшего Царя, но подружились она с ними намного раньше, у Маменьки, которая завязала дружбу с ними еще в те времена, когда Спаситель не народился. Но, не будучи вампиром, трон Матушке не светил. Хотя у драконов в этой дружбе был свой интерес: боялись они колодца и неугасимого полена. Чувствовала, до смерти боятся, совсем как люди, хоть и скрывают свой страх.

Хотя, вроде бы, что им какой-то огонь, они сами огнем что ни попадя и кого ни попадя палят…

Всего драконов в государстве было пять.

У Престолонаследника, который вел тяжбу с ее отцом за право на Манилкины земли – пятиглавый и семиглавый. И был этот Престолонаследник самый бессовестный из всех, кого она встречала. Его драконы лишь грубо рассмеялись, когда они с Матушкой предложили им сделку. Колодец с источником драконьей силы на их землях остался, и на одну ведьму понадеялись, с которой Престолонаследник как раз начал мутить. Но против Матушкиных драконов не устояли. Извести их не удалось, не было на земле такого способа, чтобы дракона заставить умереть, пришлось пойти на огромные жертвы, чтобы предотвратить гражданскую войну. Конкурент на престол смирился, когда Манилкины земли, от которой у всех иностранных послов слюна текла, отдали ему на разграбление, даже как бы подружились.

Но этот мерзавец сумел-таки подняться выше. Взял в жену молодушку человеческую из древнего клана вампиров – самая богатая наследница, которая достала ему земли за горами от южной границы до самой реки.

Та еще ведьма…

Вроде человек, хотя уже вряд ли, гада в ней столько, Спаситель обзавидуется – замечательная получилась бы вампирша. На Зов она попасть никак не могла – возраст не тот, душа Престолонаследника на тот свет отправилась лет эдак триста назад, но бабка ее – один в один с праправнучкой. Престолонаследник в свое время долго миловался с ней. Поговаривали, явилась на Зов, еще не будучи вампиром. То ли по случайности ее впустили, то ли по какой другой причине, а только оказалась в первых рядах. Думали дежевю, когда вдруг граф Драка обозначил пра-пра-внучку своей давнишней пассии невестой, внезапно пробудившись, как мужчина, а у него в самом деле слюна потекла, и ну давай ее погребальными песнями заваливать. Сравнили портретное сходство – одинаковое лицо, одинаковые пропорции, и мелодичный прославившийся голосок, который растревожил графа Драку и в первый раз, и во второй. Ведьма решительно въехала в его дворец на белом коне. Въехала, а когда у самой кровушки граф Драка попивать стал, взмолилась: не губи, соловушка, достань душу!

Искали всем миром. Думали, сыскали, а душа оказалась подставной уткой. Обыскали все государство еще раз, но поиски не увенчалась успехом. Проклятый ее как сквозь землю провалился. И не мертв, по лицу видно.

Ждите, после проклятия на землю без подобающих почестей убьется, а себя не выдаст, разделилась ее земля сама в себе. Догадался, поди, что ищут его, только как? Запретными и тайными знаниями лишь избранные владеют, да патриархи самого высокого ранга.

И ведь, как оказалось, эта ведьма второй раз обломилась: в первый, когда родитель доченьку готовил к Судному Дню. Ведьма теперь сама не своя, злобу на всех вампиров затаила. Такое наследство, такая прославленная семья, а вампиршей стать не смогла…

Вот так главный конкурент на престол устранился самым славным образом. Не греет несостоявшаяся матушка народ, а драконы Престолонаследника вечно голодные, только колодцем и спасаются.

Но любовь на этом не закончилась – крутит им ведьма, как помелом, и когда Престолонаследник кровь у женушки не пьет, она начинает пить – и, по большей части, у вампиров. Особенно у тех, кто к Царю с Царицей с добрыми помыслами.

И спустила бы на них рать, и извела бы, так ведь женушка в приданное Благодетелю с печатными станками досталась. Оба из знатнейших семейств, родственнички их расселились по всему миру – и славят, и покрывают, и хочешь, не хочешь, а приходится делать вид, будто между этой сладкой парочкой и царской четой тишь да благодать.

Вот пускай драконов сам кормит – так ему и надо!

Но драконы не ушли от него, запечатан проклятый в земле его Золушки непонятно какими магическими приемами, а посему Престолонаследнику каким-то образом все же удается выкачивать из своей ведьмы Горынычам разовые подачки.

То и плохо, внедрить бы к нему своих людей, но драконы умели просканировать и человеческий, и оборотнический, и вампирский ум на предмет его состояния. Времени много не занимало, а нет-нет, да и ссыпали в его дворце пепел в мусорный бак: ее агенты палились точно так же, уж как ни старались проскользнуть во дворец Престолонаследника с черного хода.

Не все шло гладко в царстве-государстве, как хотелось. И снова произносила она слова заклятия. И на мужа, у которого заклятия сначала ни с того ни с сего начали давать разовые сбои, а потом и вовсе заработали криво, а теперь уж на себя, убивая свою серость, гнившую в Аду, которая и так повесилась, чтобы оберегать ее покой и демонстрировать народу ее святость. Сразу легла под заклятия, как только обнаружилось, что и ее стражи время от времени вдруг начинают отваливаться.

Так, несколько дней назад вошла в будуар припудрить носик – и вдруг зеркало наотрез отказалось отразить ее совершенную красоту… Как будто сердце обжали со всех сторон…

Эдак даже при живой душе еще никому не удавалось снять с вампира маску.

Не то, чтобы маска…

Встал человек у изголовья спящего проклятого, который посягнул привязать себя к человеку, помолился, поговорил с народом по душам – и вот он, свет красное солнышко, и открыт народу – и закрыт. Плоть есть, лицо видят, а помыслы разве что свои разгадают, да и то не все и не всегда.

Даже дядька Упырь не смог объяснить, как могло такое произошло. Не случалось такого ни на его памяти, ни на памяти тех, кто пережил войну с людьми. Самое смешное, что не было этому объяснения, ее проклятый повесился на том самом суку, на который Матушка указала (Царствие ей земное и небесное пухом и мягкими подушками – Ее Величество перекрестилась).

Кто мог достать его в Аду? Корпускулярно-молекулярная теория света исключала существование высших сил – человек был объявлен венцом творения, последним совершеннейшим изобретением, перед которым и ангелы преклонялись. Сразу же, как только Спаситель вышел в люди и решительно сказал Аду нет. Каждая тварь брезговала местом, где вампир не становиться положительной личностью. Вампиры уже давно не спали в гробах, радуясь солнцу, какие есть, или притворяясь мумией и обматываясь бинтами, чтобы радоваться солнцу. Без маски вампир являл себя миру тем, чем был – до умопомрачения живучий, обтянутый кожей скелет, с клыками, которым оборотень позавидовал бы.

И что теперь? Такому из гроба не выходи!

Жаль, но во время войны пришлось варварски уничтожить книги и рукописи, и остатки былой славы человека, да несколько миллионов недовольных поджарить на костре (а куда деваться, не приведи Господи, чтобы вернулись те далекие и мрачные времена – на войне как на войне), но, видимо, немного поторопились: надо было хоть что-то припрятать, чтобы знать, откуда беда может прилететь, теперь бы ой как пригодились.

А если в один прекрасный день стражи насовсем пропадут?

Что же, и не полюбоваться на себя?

И будет сидеть, будет спрашивать: свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее, а оно в ответ: ты прекрасна, спору нет…

А посмотреться в него уже никак?

Чего это в будуаре было-то? Как объяснить свое ушедшее отражение?

А если вылезет ее настоящее лицо, что будет с царством-государством? Сразу признаться, кто она, или поотпираться еще? И как на это посмотрит белый свет?

Все в руке вампира ныне, убог человек и смотрится убого – во как цивилизация скакнула, диво, да и только, но не везде. Пожалуй, свои насмерть перепугаются и отрекутся. Но если Бог там, где вампир, неужели вампиры не признают в ней Царицу? Ведь все довольны, всех все устраивает, и что же, если личико поменяет ракурс и разрешение и выступит вперед она сама, не будут ее любить? Ведь кругом бледнолицые братья и сестры, порой не знаешь, кем перекусить – напьешься, и здрасьте пожалуйста – душа вампира! Выскочки из народа, без году неделя, туда же, новых вампиров строгают, чаще из проклятых, которых проще всего уловить – и получается черте что: с одной стороны, гнусная рожа, с другой – того хуже, а внутри сопли – им ли на нее грязными пальцами тыкать?

За тяжелыми мыслями, Ее Величество была зла, как никогда. Стараешься как лучше, а получается, как всегда. Кусок в горло не лезет, тревога не проходила – жди теперь новых бед. Надо было что-то делать, на что-то решиться… Оборотни в лес ходить боятся – вот до чего дошло! Эх, расстрелять бы эту дуру, которая стала угрозой благополучию всего государства! Где бы ее ни носило, пора ей отправляться, где ее сам черт не достанет – но ведь до последнего верила, что уже упокоилась! Проворонить ее Матушка не могла, все входы и выходы держала в своих руках.

Нет, пора заняться проклятой вплотную, устранив раньше, чем, когда еще какие-нибудь вампиры догадаются, чья она душонка. Не хватало посадить на государственную шею многочисленную армию голодных прихлебателей. Хватит и тех, которым приходится бросать часть пирога лишь за то, что стали свидетелями обращений к народу и к проклятой. Их бы прокормить да самой прокормиться.

Стыд-то какой, не может выписать цирюльника из соседнего государства!

А ведь мог обнаглеть кто-то из тех, кто присутствовал при наложении Зова, они ее видели, знают в лицо, но кто? Все свои были. Неужели кому-то мало подаяний показалось? Каждый из них на тысячу лет вперед себя обеспечил.

Его Величество взволнованно привстала, как в будуаре, перебирая в памяти лица, и села, поймав на себе взгляд слуги, который дежурил у стола.

Нет. не может быть – чужих по пальцам пересчитать, а прочих она самолично истребила, изгладив из памяти Его Величества, а те что остались, или проверенные, или из родственников, или годны разве что выбросить вон.

Ее Величество с трудом проглотила йогурт и чашечку крови, внимательно вглядываясь в мужа. Он сидел напротив, не спеша прочитывая утренние газеты и допивая свой кофе. Его аппетит не переставал ее удивлять. Ел все подряд: и печенье, и заливную рыбу, и даже прожаренные бифштексы несколько штук проглотил. Она давно приметила: те вампиры, у которых душонка еще на земле маялась, в крови не нуждались – своего гемоглобина хватало. С голодухи их самих можно было выпить. Противно, но можно. Муженек пил кровь больше для порядка – ей так хотелось, пил и морщился, оставаясь наполовину человеком. Даже клыки отсутствовали, и в ее лице видел он только маску. И скелетом не назовешь – и ширь, и высоту имеет. Вот так бы и оставался в вечности. Слишком хорош собой. Не зря царскую чету считали в государстве самой красивой парой.

А увидит ее настоящую, будет и дальше любить? Перепугается чего доброго до смерти. Вот уж повеселятся вампиры при троне!

Нет, пока есть в нем человеческое, лучше не показываться. Когда сама себя увидела первый раз, очень удивилась своей худобе и лицо не сразу признала.

«Страшные мы что ли? – с обидою подумала Ее Величество. – Грудою костей не лежим. Спим, едим, удовольствие себе доставляем. Красиво жить не запретишь, если возможностей достает. Вампиры не виноваты, что людям такая способность не дана. Встретились, полюбили друг друга…»

– Дорогая, ты здорова? Вид у тебя неважный, – встревожился Его Величество, поглядев на нее поверх газеты.

– Мой вид – мой вид, а как мне быть здоровой, если носишься неизвестно где, проходишь мимо спальни, будто нет ее, совершенно не интересуясь своей женой, – с горечью укорила она. Глаза ее внимательно изучали его лицо, пытаясь найти хоть что-то успокаивающее. Вымученная улыбка (смех и слезы, даром что вампир!), морщина через весь лоб. «Вампир ли он?» – подумала она с тоской. И странно противно стало, тошно, будто кто в глаз плюнул. Ведь прячет за улыбочкой своей новую пассию или проигрался в пух и прах.

Наревелась, хватит!

Она резко встала и заставила себя улыбнуться.

Она и раньше никогда не выдавала истинных чувств ни вампирам, ни людям. Люди те вообще ничего кроме масок не видели. Тем более теперь, когда жизнь повернулась пока еще не задом, но уже боком.

– Милый, Котофей Баюнович не появлялся ли во дворце? – раздраженно спросила она.

Его Величество отрицательно качнул головой.

– Давненько не вижу его. Мы с ним не столько дружны, сколько партнеры, но я волнуюсь… Дорогая, может, объяснишь мне, что происходит? Дерганная ходишь, бледная, будто помирать собралась. Хватит с нас дядьки Упыря. Еще и кот… Неужто не доложил, куда отправился?

– Убыл в имение Маменьки, посмотреть, как она там, как избы и усадьба, – поморщилась Ее Величество. – Наследнику положено иметь представление о наследстве. Оборотни исследовали место, где маменьку нашли, вернулись, а он за избами отправился… С тех пор никаких известий от него. В толк не возьму, где он, что с ним…

– И правильно, давно пора наследством заняться, – обрадовался Его Величество. – А Котофей Баюнович – вольная птица, он и раньше убегал… Поди, нашел кого в лесу, там кошачьих много, март на носу, – улыбнулся он со скрытой завистью.

Котофей Баюнович, пожалуй, был единственным другом жены, которому она доверяла все свои тайны, и он всегда лелеял мечту занять его место в ее сердце. В управлении и при раздаче сладких обещаний кот тоже оставался первым – а вот тут он заменить его не мог. И никто бы не смог. Баюн любому память отшибал на третьей минуте. Даже вампирам его сладенькие речи голову напрочь сносили.

– Жизнью наслаждается… Много ли коту надо? Я признаюсь, тоже в последнее время подумываю свалить куда-нибудь, а там знатные места. Лес, река, луга необозримые, избы… Хорошее охотничье хозяйство могли бы организовать.

– Я подумаю! – ответила Ее Величество недовольно.

Такое могло быть – Баюн сам по себе, согласилась она. Но тут же вспомнила, что избы не уберегли Матушку, а, следовательно, не мог Котофей Баюнович прежде не поведать ей, что там произошло.

Да-а, придется посвятить муженька в неприятности, а то чего это она одна все на себя взвалила, пора ему разделить с нею ответственность.

Но не в лоб – она смерила Его Величество взглядом.

– Места нынче там небезопасные… – она помрачнела, подготавливая Его Величество к плохим известиям. – У изб всегда была идея-фикс на счет сбежать от моей матери. Не зря держала на цепи, а нынче кто-то с цепи спустил.

– Так они вроде как сами к ней подкатили… – изумленно приподнял бровь Его Величество. – Она ж святой была для них… Что ж, по лесу разгуливают? Одни? Да как же… Кто позволил?!

– Я бы тоже хотела знать.

– Так вам, Ваше Величество, и карты в руки, – Его Величество равнодушно пожал плечами и бессовестно перевел стрелки на нее, не особо заинтересовавшись на «кто-то». – Вы, Ваше Величество, им теперь и добрая хозяюшка, и заступница.

– Велю драконам изловить и посадить обратно на цепь, – раздосадовано посвятила она его в свои планы. – Сдается мне, что могут они нынче поклоны бить тому, кто Матушку уготовил на тот свет. В компании оборотней проявили они себя активными сторонницами противника.

– Одна забота у тебя? – рассердился Его Величество. – Да как в голову пришло, что кто-то мог избы склонить к сожительству?! – он отложил газету в сторону. – Сколько лет Матушка прожила в них, могли ли забыть? Я знаю, избы все бы сделали, чтобы угодить… Мы не можем отпустить их или отдать… Много ли таких, которые пирогами встречают? На всем свете только две такие и остались. Любой коллекционер за них все сбережения выложит. Представь, – горячо воскликнул он, глаза его загорелись, – постучимся мы в дверь, откроет нам изба, сама печь истопит, столы накроет, сядем у печки и будем смотреть, как горит неугасимое полено, которое вовек не погаснет! Сказка, а не жизнь! – покачал он головой.

– Неугасимое полено? – глаза у Ее Величества округлились, лицо вытянулось и побледнело.

Зов?

Никакой опасности муж не чувствовал. Или там и в самом деле было спокойно, или бомба уже сработала… А о поленьях от кого узнал? Сие была тайна великая…

– Я сам его придумал, – восхищенный собою, открылся Его Величество. Он допил кофе и заказал еще одну чашку. – Избы в последнее время у меня из головы не выходят, – виновато признался он. – Думал, отдать им участок леса за дворцом. Там и разбежаться есть где, и огород разведут. Не захотят отдельно от нас, у дворца пусть живут. А перед народом покажутся, будут нам, как награда за святость. Лишь бы не трогали их… Нет, цепь надо отменить, – решительно воспротивился он.

«Остановись! Остановись!» – мысленно приказала Ее Величество, понимая, что он несет голову проклятой на блюде. Спроси, вряд ли скажет, откуда пришли к нему образы, ясно же, чувствовал так. Точно так же, как приходила к вампиру болезнь, когда сон в гробу становился самым покойным и крепким. В избах он не бывал, про пироги знать не мог – не помнила, что бы делилась воспоминаниями. Знал только, что есть у Матушки живые избы на курьих ногах. Матушка сроду там ничего не пекла, в печи одной избы золото плавила, во второй эти самые поленья держала…

Значит, была беспризорная гнида в избах, жила там…

Или глаз на избу положила?

Ее Величество мгновенно собралась, упираясь в стол, чтобы не упасть, сделала несколько шагов и присела на краешек стула рядом с мужем. Взглянула на слуг у стола таким взглядом, что те мгновенно испарились.

А Его Величество уже прорвало, он торопился замять тему о его ночных отсутствиях в спальне жены, стараясь убить в ней всякую мысль об этом, думая, что делает ей приятное, возвращая в пору юности. В пылу он даже не заметил, что как Ее Величество побледнела еще больше, прикусив до крови губу..

– Мы не знаем, что это за избы, но, судя по их разумности, они несомненно являются доказательством многообразия форм жизни во вселенной… Что сделали они первым делом? Пришли к человеку мудрому и открытому для взаимопонимания двух различных рас. Естественно, первое время пришлось их посадить на цепь, для их же безопасности, ибо таковым не место на земле, все-таки человек истинный обитатель земли, а избы… гуманоидная форма жизни… Древность их доказывает… И таким образом пирамиды и избы… Нет, мы не можем скрывать их вечно, тем более они уже доказали свою безопасность. Люди столько сказок про них сочинили…

Теперь понятно, откуда мертвецы в глазу святились! Подвалы у Матушки были доверху забиты ими. И стали они какой-то преградой – помолилась тварь на мертвецов? С ума сошла или замученная до смерти? Успела-таки Матушка перед смертью выполнить обещание, поиздевавшись над нею?

Или за мертвецами стоит кто-то еще?

Кто-то мог сунуть проклятую в подвал, чтобы под ногами не путалась…

А вдруг избы не плотоядные, как Матушка думала, и примкнули к врагам добровольно, а проклятая пошла своей дорогой, не переставая думать о них, как о желанном?

Ее Величество вглядывалась в лицо Его Величества с пристальным любопытством: красиво запел петушок, да только, сколько лет живет, все его мысли – на ладонь положи, другой прихлопни. Не смогла бы она сесть на трон, если бы не умела направить его противное стремление угодить своему ребру, пусть обрезанному и проклятому, но все же ребру, в нужное русло.

«Голодранка! Посадить ее на кол!» – прокляла Ее Величество все на свете, мысленно изрыгая на проклятую адское пламя. Зря Матушку не спросила, как проклятые на колу поворачивались. Как-то же запирала она вампирские душонки, оставляя между Небом и Землей, чтобы в чувство приводить, когда начинали от рук отбиваться. Или торчит уже?»

Вот и объяснились по-сестрински…

Никогда бы не подумала, что проклятая может оказаться сводной сестрой, да только отец после обряда сам признал ее, решил, покойничек, имение ей отписать…

Говорила Матушке, давай не будем отца посвящать, для него весь этот флэш с вампиризмом всегда был игрой, не верил он ни во что, а ей захотелось, чтобы он на выродке бывшей пассии лично прокатился. А у него после обряда крыша вдруг съехала – прошлое вспомнил, как соперницу матери обрюхатил.

Даже в жар и пот бросило Царицу лесов, полей и народных масс, когда поняла, где дрянь прятали. Человеку, особенно обделенному и униженному, каковой была мужнина душонка, не удержаться от искушения присвоить чужое. Но богатющим приданным, которое Матушка собирала долгую жизнь, проклятая не пользовалась. Стоило ей опробовать драконьи вещицы, драконы бы сразу доложили.

Выходит, тот, кто верховодил, не давал ей в руках добро подержать? Или не шибко чудовище жаловал и побаивался гнева законной наследницы?

Или этот кто-то знал, чем ему ее наследие обернется…

Это что же, не простые вампиры воду мутят, козырные, поворачивая так, будто нет никого?

Значит, они на самом деле метили в нее и в мужа?

Вот он – ответ, ясный и простой, как день Божий.

Тогда кто? И как матушку убивали?

Неужели и оборотни продались, в один голос утверждая, что на месте захоронения нет никаких следов, все травой поросло?

Какой травой – зима на улице!

О проклятых, которых Матушка у себя собирала, она не переживала: были между небом и землей, теперь в Аду, разве что дислокация поменялась, а призыв и благословение как были, так и останутся, власть над вампирами у нее никому не отнять, но кого свора собак покрывает?

Престолонаследника?

И не мудрено, не зря оборотни вызвались расследовать дело и убийц изловить, и все как один из-за гор, с земель его…

Это что же, отправившись по следу, Котофей Баюнович в руки врага угодил?

Да как так?! Ведь бессмертный он, в любую щель просочиться…

Но все говорило за то.

Матушка имела корни древней народной мудрости, которой уже и вампир не страшен, не то, что человек. Свинья она была еще та, и силу имела нечеловеческую. Имя ей – черная вдовушка, которая упекла в пекло душу, оказавшись умнее вампира, поворотив свое время вспять. И только он мог бы спросить с нее, кто отправил его на тот свет, но в Аду не больно спросишь, иначе вампиров на свете не осталось бы. Если оборотни врали, значит, войска уже собраны и укрываются в лесах, а если не врали, то кто-то умно подставлял проклятую. Чай, не больные, чтобы проклятую подле себя держать, накликивая беду. С кем поведешься, от того и наберешься, а от нее какой толк? Разве что колотить ее, поджаривать, чтобы имидж муженьку подпортить. Не этого ли добивались – вывести из себя, чтобы в гневе она запорола проклятую насмерть? Думают, не сможет удержаться и слово ласковое молвить, когда та дух начнет испускать?

Ее Величество судорожно проглотила застрявший в горле ком.

«Да, Манюня, многие материально замутилась, чтобы с годочками твоими остановочка вышла. Не быть тебе, бедная головушка, по райскому видению, по нашему хотению, корабельщиком на корабле! – она молча прокляла Его Величество, чтобы мысль могли подхватить только стражи, проклятие предназначалось для проклятой. Слова почти сорвались с языка вслух. – И страшная, и убогая, и дубом назови, все лучше, чем ты есть! Думаешь, повстанцы погладили – и жизнь наладилась? Богатства мои видела? Видела! Ясен день! Только ничего не дано тебе! В зеркальце ли посмотришься, сапоги-скороходы примеришь, сабельку в руки возьмешь, шапкой-невидимкой прикроешь голый свой зад, скатерть-самобранку ли расстелешь – мне о том сами доложат! Избу прибрали – это хорошо, забот меньше! Чего еще натворила?!»

Подождем, о чем муженек пролепечет…

– Так что ты говоришь – о избе? – Ее Величество едва сдерживала нетерпеливую дрожь. – Что еще там есть? Представь, речка, лесок, полянка… Но ведь от скуки помереть можно, – подзадорила она его, на лету схватывая каждое слово.

– Да почему же… Если избы водятся, так и водяной, наверное, имеет место быть! Леший! – помечтал Его Величество. – Не, леший бы слонялся туда-сюда, птиц, зверей отпугивал. Вот если бы такой, чтобы читать умел, писать, разговор поддержать…

«Кошмар!» – подумала Его Величество, обнажив зубики, лицо ее оставалось каменным.

– А вампиры? – с холодной надменностью полюбопытствовала она.

– Ну, от вампиров и тут тошно, – не задумываясь, обронил Его Величество. – Я бы чистую воду пил, живую, из колодца, не то что в городе, рыбу ловил… Надо очистные сооружения возводить, вода – это жизнь!

Значит, не стала вода мертвой, не заставила Матушка проклятую в колодец плюнуть…

И, возможно, проклятую она лечила. О необычных свойствах колодца муженек отметил особо, грезила колодцем проклятая.

Правильно, далековато она от того места, где стоял колодец, колодец посреди леса остался. Пусть, воды ей ненадолго хватит. Повстанцы не дураки, понимают: на старом месте сразу их схватят. Значит, идет она закованная в железо, и не воды ей не дают, ни в избу не попасть – еще одно подтверждение подневольности… Будь самостоятельная, ни в жизнь бы от колодца не отошла: было у него свойство лечить убогих, сама видела: однажды поймала вороненка, ноги ему сломала и перья повыдергала, а после в колодец бросила. Думала сдох. А он на следующий день из колодца живехонький вылетел.

– Ну, а вампиры, вампиры? Неужто не было бы их? – нетерпеливо перебила она.

Его Величество посмотрел недовольно, фантазия его иссякла. Взглянул на крупный заголовок в газете: «Фаворитка в рваных чулках! Останется ли во дворце?!», и быстро перевернул страницу, убрав газету со стола на колени.

– Почему мука нам, вампирам? Почему мы должны пить кровь человека, если хотим быть свободными? Почему Бог не может остановить наши страдания? – с горькой иронией произнес он, тяжело вздохнув, раскрывая следующую газету из стопки на краю стола. – Какой он после этого Бог? То не Белый Бог, то Черный Бог!

Ее Величество с удовлетворением отметила, что статья не осталась не замеченной. Моду взял, бегать плакаться в жилетку. Пассия не пассия, а за год службы обычной горничной успела домишко прикупить, землицы, родственников пристроить…

– Дал бы каждому человеку по избе – и все бы знали – Бог! А то приходится тебе да мне думать. Я тут программу придумал: каждому желающему – по избе за пятилетку! Ты не знаешь, как тещины избы размножаются? – Его Величество с выменной заинтересованностью испытующе взглянул на нее. – Может, снесли бы яичко, а я бы приказал инкубатор организовать. Продавали бы по стоимости дома, а затрат – никаких! Получились бы яички не простые, а золотые.

– Если бы дворец из яйца вылуплялся, то не обеднели бы. А вампирам – на что такая изба? Калачом в нее не заманишь. Алкаши да рвань всякая в избах нужду имеют. Но откуда у них деньгам взяться на яичко? Вот и перестали яички быть золотыми. А бесплатно дай, вообще отучаться работать – а потом еще чего-нибудь захочется… Трон, например, – осадила она мужа.

– Стань я Богом, дал бы каждому вампиру по дворцу, чтобы уж не грызлись меж собой, – снова тяжело вздохнул Его Величество.

– Значит, не было вампиров… – задумчиво вслух проговорила она. И засомневалась: могло быть и так, что вампиры не радовали проклятую, или не знала, что вампиры…

– Не знаю, сомневаюсь, – ответил Его Величество, услышав ее. – Сама говоришь у каждого дворец. Попробуй, замани их туда… – хмыкнул, скривив губу. – Нет, должно им тут сидеть. А там природа, воздух, общение с Богом…

– А где Бог у тебя, внутри или снаружи? – поинтересовалась Ее Величество, не сводя с мужа внимательных глаз.

– То тут, то там. Он какой-то неопределенный, но, знамо дело, есть… Вот был бы я, как Бог, строгий и справедливый, чтобы поясницы передо мной ломались, прошел бы по земле, да указал человеку, что правда наша воистину Свет, а все что против, то от лукавого. Царями земли поставил бы сильных, – понесло Его Величество. – Ведь всякий к нему с надеждой. Давно уж околели язычники, одни верующие остались, пора бы протянуть нам руку. Чего мучаемся?

– Подвиги бы вершил… И какие? – не отставала Ее Величество.

– Ну?.. – Его Величество задумался, перебирая в уме достойные деяния. – Взял бы я, да поговорил с каждым по душам! Посоветовал, кому и как стать вампиром, и сделал бы так, чтобы кровь не надо было пить. А еще… врачевал бы всякую рану. Дурость, глупость, лукавого из ума выводил. Пока жив человек, терпению учил бы да смирению. Спасать надо народ, нет в нем духовности…

– Был у нас уже такой грамотный, тьфу, тьфу, тьфу… – опешила Ее Величество. – Это хорошо, что ты о народе не забыл. Только с такими мыслями Царями не становятся. В лучшем случае – легендой. Кто бы по головке Спасителя погладил, окажись он на нашем месте? Сама по молодости так думала, – отрезала Ее Величество, понимая, что ничего путного вытянуть из мужа уже не удастся.

Где-то заклятия опять давали сбой. Установленный программный отладчик ситуацию пока держал под контролем, но, заряженный вирусом, муж достаточно нахватался идей некой абстрагированной личности, которая пока не летела в ум с призывом, но намертво прикрутила себя. Тот, кто держал ее, выставляясь Богом, был у голодранки в почете. Получалось, что родивший Мессию, на которого она смотрела и не узнавала, не торопился заколать подзаборную тварь, играя в Благодетеля, и проклятая больше думала о делах государственных, оставаясь безучастной к своей судьбе.

Неужели предатели посвятили ее в свои планы по захвату власти, обещая ей тепленькое местечко, или специально за нос водят?

Нет, нет и нет! – спохватилась Ее Величество. – Стражи давно бы донесли… Тут такая бредовая каша… Покупают… Или Проклятие, тогда бомжа думает, как раз наоборот.

Не удивительно, Матушка, дядька Упырь, тетка Кикимора… Все они вели себя точно так же, с ласкою и заговорами, когда хотели склонить кого-либо к сотрудничеству.

А причина? Что хотят от нее?..

Видно, хотели сунуть проклятую в такое место, где вампиру делать нечего, да так сунуть, чтобы паскудная тварь не догадалась, куда ее суют и одновременно носа не показывала. Следовательно, на какое-то время она оставалась одна, или имела возможность убежать, или держала в руках что-то такое, что могла бы обернуть против вампира.

Догадка пришла сама собой – полено!

Откуда у полена была такая сила, не знал никто, но огонь, который из него выходил, мог поджарить любого вампира. Спрятать ее предатели могли только рядом с поленом, а сами где-то неподалеку, может быть, в другой избе, или даже во дворце или неподалеку – готовят переворот. Сами-то они тоже себя должны с поленом чувствовать неуютно. С Матушкой только вампир мог бы справиться. Сильный вампир. Он и руководил повстанцами, придерживая проклятую, как козырь.

Бог… – придумал же идеальность, чтобы кормить чудовище сказками. Поди, проявился перед нею во всей красе вампирской: то воскресая, то умирая, то чудовище в себе обнаруживая, то человеческим личиком обозначаясь – а та и рот раскрыла и не сомневается, что воистину перед нею воскрес Спаситель и поднимает до себя…

Покарать – вот чего он хочет!

И не один. Был кто-то еще, обладая не дюжим умом. Понятно, читать-писать все вампиры умеют, но он по каким-то причинам скрывал свою принадлежность к ним.

Грамотный леший…

А правду скрывали, чтобы проклятая не заподозрила в обмане, и не сбежала бы, направив полено против предателей.

Проста головушка у предводителя или нет, ну как бы ее измерить? Ведь если умен, то понимать должен, что затея их заведомо обречена на провал, а если глуп?

Если вампир язвил, то вроде бы все сходится. Даже сказочки…

Кормили проклятую, чтобы болезнь повернулась на Его Величество. То-то он стал такой… мягкотелый…

Хитер! Так запутать, что и оборотни разобраться не смогли!

Ее Величество едва сдержала ярость, пожалев, что подзаборная бесприданница была дурой – ей ли догадаться?! И водяной успел с компанией сдружиться. Про водяного она от Матушки слышала, но не верила, считая, что старушка от долго прожитых лет слегка того, переутомилась. Пытали, наверное, Матушку перед смертушкой. Откуда им ведомо, о чем только Матушка знала да дядька Упырь имеет представление? А если знал, тогда получается, не простой вампир яму роет… Но где такой нашелся, чтобы поперек дракона себя поставить и не убояться?

Если только Престолонаследник…

Как же ей ребеночек то был нужен, был бы наследник, Престолонаследник в ту же минуту бы отстегнулся… Может сироту какую приютить, да как генетическую экспертизу обманешь… А если семя мужнино взять? Он Царь, а наследник, хоть и бастард, но тоже… наследник…

По лицу Ее Величества пробежала судорога.

Ничего больше от мужа добиться не удалось. Лепетал он много, но не по теме. Ее Величество, оставив мужа одного без объяснений, почти бегом спустилась на этаж ниже, где располагались покои дядьки Упыря.

На этаже было тихо, слуги разговаривали шепотом или молчали, обращаясь друг к другу жестами. Перед спальной комнатой толпились врачи. Пахло по больничному: спиртом, нашатырем, касторкой и анисом. Перед дверью Ее Величество на мгновение остановилась, пробежав глазами по коленопреклоненным людям в белых халатах, заметив, что взгляды, брошенные на нее украдкой, все как один удрученные и обеспокоенные.

Не говоря ни слова, она толкнула дверь…

Дядька Упарь полусидел-полулежал в роскошной кровати, утонув в подушках и одеялах. Батистовое белье пурпурного цвета лишь подчеркивало его бледность. Медсестра и доктор, дежурившие у изголовья, дожидаясь, когда пациент откушает, тут же удалились, как только она указала жестом на дверь.

Дядя указал на место подле себя.

Ее Величество присела, сжав его крепкую ладонь в свих хрупких руках.

– Как себя чувствуешь? – она прислонилась на грудь больного.

Дядька Упырь нежно обнял ее, поглаживая по голове. Пожалуй, был бы он помоложе…

– Тошноту и головокружение… Сил нет… Не помню, когда со мной такое было… – он слабо улыбнулся.

Ее Величество заметила, что руки его дрожат.

– Думаешь, железо? – с тайной надеждой на отрицательный ответ, спросила Ее Величество, не удержалась и всхлипнула, как часто делала в детстве, чтобы повернуть дядьку против своих недругов. Правда, любил за интимные места потрогать, рядышком полежать, прижимая к себе, но так не против была, даже сейчас чувствовала, как нагревается низ живота. Дядька Упырь был мужчина видный, девки за ним табунами бегали. И она была в него долгое время влюблена, ревновала страшно, подглядывая, как он молоденьких девок приходует. А однажды сама к нему посреди ночи пришла и под одеяло юркнула. Ласковый оказался мужик, всему научил, все дал распробовать, и не держал возле себя, за что она ему была благодарна.

– Знаю, знаю… Свои донесли, – помрачнел дядька Упырь. – К чему им кормить ее железом-то? Вряд ли… Кровь железяк – ядище бесовское, против себя обернется. Им трон нужен, а не проклятая. Неет, кто-то ржавчину отбивает, пока спит, или заклятие на железо наложили… – успокоил он. – Поди, понимают, что после того, как оборотят ее против Царя-батюшки, избавляться от нее придется.

– Думаешь, кто-то там есть?

Дядька презрительно скривился.

– Кабы одна, не осилить ей железо, а подучат, выйдет в люди антихрист, – он снова стал мрачнее тучи. – Воин она никудышный, да только железный человек медленно умирает, и в Аду уже не совсем мученик… Матушка твоя тоже в свое время железо поела, а прожила – дай Бог каждому… Ой, Ягуша, Ягуша, – уставившись в пространство, с укором покачал он головой, – кто знать мог, что угодит Манька в руки такого вампира… Как же мы выпустили ее из рук?! – и вернулся, устремив рассеянный взгляд на Ее Величество. – Если бы по уму, а то по глупости. Как же догадались-то? На лице не написано, чья она. Недооценили мы с матерью твоей сиротку. Что-то пошло не так. Мне бы догадаться, что девка не так проста, когда сама ко мне с железом пришла, так ведь еще ни разу никто под нашим с матерью твоей железом не выжил.

– Думаешь, удерживают, чтобы муженек мой принес клятву верности? Или все же опорочить хотят?

Упырь с сомнением покачал головой, и сразу закашлялся.

– Не достать Царя через проклятие… Его изведут, а смысл? Драконы при тебе, а не при нем. Долго ли поменять одного Царя на другого? А позвать, так и трон получат, и драконы посудить их не смогут, и под Царицу яму начнут копать – не заметят.

– Да где же их встреча состоялась, если говоришь, сам проводил ее до Мутной Топи, а потом в лесу приглядывали? Одна была?

– Одна! Вот тебе крест, – перекрестился испуганный господин Упыреев. – И звери лютые вокруг… Ждали, когда она без сил свалится. Целое стадо волков за ней шло и медведь-шатун, да рыси еще скакали с ветку на ветку, оттого и не могли ближе подойти. В уме повредилась. Говорят, все время с кем-то разговаривала… Чай в две кружки заваривала. Не мудрено. Больная была, от железа тело на корню гниет. Думал, не дойдет, но она семижильной оказалась. Первый раз мы ее потеряли, когда она в Мутную Топь сунулась.

– Если на болота, кто вытащил? Там сама тетка Кикимора воду мутит. Почему отпустила ее? Почему не доложила, что произошло? Получается, помогал кто-то, а иначе, как выбралась? Значит, встреча ее с теми вампирами раньше еще состоялась? И почему оборотни проглядели?

– А, может, обошла болото… Села в лодку и поплыла, а куда, только Богу ведомо. Тетке твой не терпелось утянуть ее. Да она может через сотню метров на берег выбралась. А провожатые сразу вернулись докладывать. Никому ничего доверить нельзя. Если был кто-то, заметили бы. Нет, одна.

– Что ж мне делать?! – Ее Величество всплеснула руками, громко всхлипнула.

– Наперед успевать. Тебя им пока не достать. А достанут, лучше вдовой. Даст Бог, спасешь дурака… Ты вот что, дочка, бери-ка дракона, да сама посмотри, что да как, полетай над теми местами. Вернешься, меня вспомни, буду жив, чего и присоветую… Мы знаем, да немного, надо бы самим ясную картину представить. Достать паскуду – святое дело, пока совсем опасной не стала.

– Как? – воскликнула Ее Величество, поглаживая руку больного. – Тепла бы дождаться. Весной, еще куда ни шло… Сейчас все снегом замело, найди ее в сугробах-то.

– Холод не голод. На снегу виднее, кто в какую сторону побежал. Мне бы с тобой, да боюсь, не переживу. Драконов спусти, разберутся, им не впервой… Раньше бы… Семижильная ослица тебе досталась. Муку, какую я приготовил ей, не всякому мужику выдюжить, а она подняла, тащит, и все одно – в зубы смотрит…

Ее Величество отшатнулась.

– Хочешь сказать, что проклятая одна там? – Ее Величество встряхнула головой, не ослышалась ли?

– Одна, не одна, с дуру-то чего не натворишь… Я ведь ее сызмальства знаю, как облупленную. Ты порой от мудрости муку терпишь, а ее дурость поднимает. Богобоязненность должна быть в душе, а проклятая Богом не болела… Страха перед Богом ни в одном глазу. Обоих не жалей, если придется выбирать, тряпка муженек твой… и отец твой напортачил – не было в нем стержня. На троне сидишь: кого захочешь, того и посадишь. Я, доча, много веков живу, и еще проживу. Может, думаешь, старый, а токмо у нас, у избранных, годочки не считаются. Не тороплю, подумай. Уж я бы смог государство в руке удержать.

Ее Величество промолчала. Сильно она любила дядьку Упыря, а только между ними пропасть. Так чувствовала. Знать проклятый к господину Упырееву не ревновал, считая его ее близким родственником. И убить ее мог – дядька Упырь только Матушкин Зов слышал. Он хоть и привязался к ней, но не от сердца. И она могла порой на кого-то глаз положить, да только любовью тут и не пахло. С глаз долой – из сердца вон. Она сжала его холодную руку, помогая дотронуться до места, которое он любил ласкать. Столько лет, а сила не ушла от него.

– Без клятвы? Не сошла поди с ума… Ты на меня молиться, как на дочь будешь или как на жену? Сильный ты вампир, но второй раз замуж за того выйду, кто душу за меня положит. Исподним замуж выходят. А будет из чистокровных, захочет ли судьей тебя взять? Сыновья вампира крестников сызмальства получают.

– Ох! – застонал господин Упыреев, схватившись за голову. Глаза его сделались мутными и неподвижными. Он как-то разом вспотел, откинувшись на подушки.

Возможность прекратить неприятный для нее разговор, Ее Величество приняла с облегчением. Тут же крикнула врача, который метнулся к больному пулей. Смотреть на мучения господина Упыреева без слез уже не получалось. Знать, помирал, раз просится в мужья. Последний ее заступник угасал день ото дня.

И бредит…

Проклятая одна?! Быть такого не могло. Серенькой мышке не увлечь за собой избы, не справится с оборотнями, не одолеть тех, кто слезу пускал над нею.

Она поцеловала дядьку в лоб и торопливо вышла, сжав волю в кулак.

Переодевшись к приему посетителей в тронном зале, Ее Величество послала за Его Величеством, на ходу обдумывая свои дальнейшие действия. Не хоронить же себя, не умерла еще. А в голове, как на зло, пусто. Вот отыскалась бы золотая рыбка, перво-наперво загадала бы, что бы Манькину голову на блюде ей предоставила. Теперь и второе желание заканчивалось так же, только голова пусть будет не проклятой, а еще того вампира, который мозги ей застит, играя в игры с государством. Одна голова хорошо, а две лучше. А откажется рыбешка, прикажет воду сливать помаленьку. Жить захочет – желание ее выполнит. На аудиенцию как раз записался некий господин Бесфамильный, отряженный дать подробнейший отчет о результатах поиска. Записался, следовательно, рыбонька еще в океане где-то плавает.

А жаль… И ничего не поделаешь, самой придется за проклятой по государству бегать. Ей бы только до вероломных предателей добраться, а там уж поквитается – с драконами им не сладить, за все ответят…

Глава 3. На приеме у Их Величеств

На дневном приеме оказался приглашенный посол Три-девятого государства, от которого Ее Величество ожидала подарка по случаю приема.

Подарок оказался ни то, ни се. Еще один сервиз из тончайшего фарфора, оплетенный золотыми нитями. Таких у нее было уже штук тридцать, хоть лавку открывай. Разговор с ним был коротким. Трудности их перекладывать на себя не стали. Один раз переложили, и пошло-поехало. Но в тот раз хоть было за что! И так прощают долги кому ни попадя, чтобы дружить не перестали, да только в лицо улыбаются, а сами все Три-пятнадцатому государству в зубы смотрят, под ноги тамошним правителям стелются.

Зато угодил мелкий вампирчик с черного континента, который управлял тамошней небольшой частью земли. Так деревня. Тоже с подарками, но достойными Ее Величества. Были у него бриллианты, от которых во всякой стране красавицы потихоньку сходили с ума, мечтая попасть во многие его жены, которых он, не иначе, коллекционировал…

Заводик построить ему пообещали, но подумавши. Ее Величество была не против: диадема, усыпанная бриллиантами, была не беднее короны, которую держали для особых случаев. Пожалуй, в ней можно было принимать послов. И шкатулка красного дерева с волшебной лютней, которая сама играла и напевала, прославляя Ее Величество, не хуже. Зато Его Величество заартачился – у самих, мол, производство недоразвитое, ничего своего нет. Гвозди и скрепки и те импортным уступали и в цене, и по качеству. На остальное смотреть не приходилось – не имели, не на что было смотреть.

Так у своих и бриллиантов сроду не бывало…

Больше иностранных послов на приеме не оказалось. Зима еще не кончилась, и им, привыкшим к хорошим дорогам и теплому климату, добираться до дворца было несколько затруднительно.

Зато свое, досадное недоразумение, обивало пороги апартаментов для приема, то и дело заглядывая в щелку парадной двери. Отучить народ от сей его привычки никак не удавалось – уж и носы дверями прищемляли, и стражу ставили при входе, и стыдили, и вешали доску с красненькими и зелененькими сигнальными огнями, чтобы знал, что время его еще не пришло…

Не народ, а стыдоба!

Неужто три – пять часов в приемной подождать тяжело?! А как быстрее? Пока поешь, пока переоденешься, пока разберешь кто, зачем – и почему не у инспектора или министра…

Обычно, когда дело доходило до своих, Ее Величество отправлялась по своим делам, но нынче, после того, как чудовище успело просочиться в умишко Его Величества своей праведностью или неправдою, пустить дела государства на самотек она не имела права. В таком праведном порыве он мог сотворить такое, что потом расхлебывать пришлось бы и ему, и ей, и, любя Смородину-матушку, тянуть лямку бурлака всем миром, усыпая берега ее костями. Палачам тоже отдых был нужен, отпуск у них только начинался. Криво его прикрученная головушка и так натворила бед немало. Например, заказав у своих пару самолетов.

Зачем, если в другом государстве еще приплатили бы?

У тамошних государств как-то получалось и зарплату выдать, и самолет построить и продать из стали Манилкиных Земель, и в обиде не остаться. А как тяжело оказалось слово-то у своих назад забрать!

Вот он, недогляд!

Перед выходом в свет, она остановила мужа, поправила ему мантию и корону на голове, и, глядя в глаза, произнесла наставление:

– Нету у нас денег для всяких Манек! Живут на чужих хлебах, да своими чужие избы считают, но только самим-то им не в жизнь такую не заиметь! Пусть посмотрят, как люди добром своим посмеялись над ними! Из кучи навоза никаким волшебством не сделаешь достойное сокровище. А могут они только в сеть угодить, да головушку сложить, железом нагруженные.

Ну вот, вроде все, программер должен был включить позывной для чудовища, показывая ему горемычное ее положение, объясняя, что избы не в придорожной канаве валялись, а принадлежат доброму хозяину, которому она, не обязательно, но должна поклониться, чтобы ее не выставили на все четыре стороны. И мужу должно прийти в ум, что благодеяние в пользу его главного сокровища обязательно.

На всякий случай, Ее Величество протянула подарочки послов в руки Его Величеству. Подогреют понимание проклятой, что не имеет она ничего из того, что ей досталось. А земля покажет – есть, выправляя мужнин имидж.

– На-ка вот, посмотри, чем пахнут?

Его Величество понюхал, поворотив нос. Пожал плечами.

– Вроде ничем, – ответил он с раздражением.

– Доходностью, бестолочь, – Ее Величество начала раздражаться сама. – А от наших какой толк? Тебе волю дай, все раздашь. Стыдно за государство наше…

Первым за послами вошел посыльный от экспедиции, которую она направила к заморским берегам на поиски золотой рыбки. Он вручил ей грамоту с отчетом.

– И что? – возмущенно отозвалась она после ее прочтения, хмуро взглянув на посыльного. – Так не одной рыбешки не сыскали?! За все то время, что вам дано было?! Вы хоть представляете, чего мне это стоило? Мне головы опять рубить за ненадлежащее исполнение приказа? – грозно зыкнула она, сверкнув взглядом. – Обратно иди, и пусть без золотой рыбки не возвращаются, а о семьях ваших я уж заботу уже на себя взяла. Будете получать по пальцу, по уху в посылочке по штуке в день!

– Ну что вы, Матушка, рыбок многих выловили, но ни одна не заговорила человеческим голосом! – взмолился посыльный, сминая шапку и падая на колени.

– Плохо ловите! – отрезала Ее Величество.

– Так, Ваше Величество, говорят, было у старухи корыто, так с корытом и осталась. Осерчал на рыбку народ, выловили и съели всех, которые золотыми могли оказаться! История о том, как съели, умалчивает, но мы все ж поспрошали и вот что выяснили: деликатесом рыбка считаться начала, стоила при сем денег больших. Так чего рисковать? Сразу в уху отправляли! Извели, поганцы, всех рыбешек! У них там и рыб-то, почитай, осталась, только что на отравление, а ловят тут, у нас, и за свою продают… Лицензию на отлов, опять же, требуют. Вы бы нам справили, а то кажную неделю по месяцу в порту арестованные стоим. Выпустят, половим, и тут же всех рыб конфискуют. Послушать не успеваем, говорит она человеческим голосом или не говорит!

– Что? Опять денег?! – Ее Величество грозно нависла над посыльным на коленях. – Сами справляться уже не можете?! Ну, будет вам по две посылки в день, а то и три!

– Помилуй, Матушка! Справимся! – он ухватил Ее Величество за край туфли, покрывая поцелуями. – Так лишь бы пользу принесла! Просим, у каждой рыбоньки помощь просим, да не приносит! Нам не деньги, нам лицензию…

– Это у вас она не приносит, у меня принесет! Я ей и бассейн с морской водой приготовила, и ракушки набросала, дворец золотой на донышко поставила. Чего ей еще-то пожелалось бы? Теперь пусть мои желания исполняет! Мне не деликатесом ее привезете, в живом виде – деликатесов у меня пруд пруди!

– Так ведь и на деликатес не наловилась! Никто не помнит о таком чуде. Одна старуха да старик ее, так он умер, и старуха про рыбоньку с трудом поминает, говорит в глаза не видала, от старика только слышала…

– Да как же не помнит, если все помнят, что царицей была?! Что же, сама себя старую на престол возвела или народ в люди вывел? Ты мне зубы не заговаривай! Иди, иди!

Ее Величество проводила взглядом уползающего задом посыльного.

– Как править таким государством с таким недееспособным народом? – удрученно произнесла она, ни к кому не обращаясь. – Ведь никакой радости не может народ такой дать! Что ни день, то новая беда. Я терпеливая, но не каменная. Если приказано, будь любезен исполнить, из-под земли достань! А ты что молчишь, муженек дорогой?

Его Величество улыбнулся, хихикая. В золотую рыбку, которая решила бы все проблемы, он верил, но с трудом. Но раз жена решила, что она ей нужна, так тому и быть – самому бы не помешала.

– Умеешь ты народу объяснить. Век живу – век учусь! Запрошу у послов помощи. А если препоны станут чинить, подумаем, что можно сделать. Но, право слово… – Его Величество с сочувствием посмотрел на Ее Величество.

– Что? Я слишком много хочу? Маленькую, малюсенькую золотую рыбешку, которая бы выполнила два моих желания! Я ж не собираюсь стать владычицею морскою, если только Три-пятнадцатое государство еще своим сделать…

Тогда три.

Но Его Величество снова покачал головой осуждающе.

– И все же, я все-таки начинаю вас ревновать к золотой рыбке! Может, лучше лампу желаний поискать? Говорят, не хуже.

– Да, есть и четвертое желание, чтобы мой муженек почаще заглядывал в мою спальню! В конце концов, я живой человек, хочется, чтобы обняли, поцеловали, приласкали. А о лампе я подумаю. Тоже вариант.

– Вот те раз! – изумился Его Величество. – А я-то думал, как раз наоборот, дела у тебя на первом месте, а я мешаю.

– Это какая гнида опять мозги твои промыла? – огрызнулась Ее Величество, не умея найти подходящего слова, чтобы выпрямить извилину мужа в нужном направлении, которую сама же по глупости и загнула. Покраснела, припомнив, как отвращала от проклятой всякую мужскую особь, которая могла на нее позариться. Не удивительно, что та фригидностью заболела. Индивидуально, надо будет Кота Баюна подключить, пусть обрисует ей мечту, и оборотня или проклятого посадить на мужа. Но как-то так, чтобы о горячих мужиках она день-деньской мечтала, а нос от нее воротили.

Она повеселела. Может, хорошо, что не в костре жарят, сколько глюков обнаружилось на исправление. Права была Матушка, торопливость к добру не вела.

– Мне всегда нравилось ваше присутствие в моей спальне, Ваше Величество, – мягко произнесла она, томно вздыхая всей грудью. – Чтобы как в сказке очутились, рядышком, друг другу в глаза глядючи, молча посидели – и выполнили долг супружеский, – Ее Величество мечтательно провела по груди, недавно увеличенной на два размера. И тут же взяла себя в руки. – Так что будем делать с теми благородными ворами? Мужики справные, правильное в них сидело и сидит. Сколько своровали, на столько поднялись. Так бы потратил народ, а они в дело, в оборот… Я бы послабила, глядишь, воля им милее покажется. Ведь бывает такое, сидишь, и чего только в голову не придет – мысли так и роятся, как пчелы в улье. И так бывает охота всему белому свету Благодетельницей стать, чтобы не только в государстве нашем. Ведь у разбойников самая что ни на есть голова, чем же она моей-то хуже?

– Известное дело, и я о том же! – отозвался Его Величество. – Нельзя вольному человеку дать наказание по всем законам, не пережить ему расставание с вольными своими помыслами. Ведь я законы пишу, чтобы учить человека, а не убить его. Вырывать погибающего из сетей, сужающих кругозор, да надолго, лет на пять – вот спасение! А как еще объяснить, что брать чужое нехорошо, если только малым соблазняется глаз? А там, закрытый, начнет он мечтать о вольных просторах, привыкнет к мыслям широким – и уже никто не заставит думать рожденную птицу обратно узенькими щелками. Выпадет из гнезда и полетит по просторам отечества. Тут заводик прибрал к рукам, там государственным мужем стал… Права ты, – согласно кивнул Его Величество, – не станет яичко золотым, если предложить за него цену некому. Только голый народ начинает поднимать себя самого до нужного уровня. Смотрю на мужей – кем были, и кем стали! Главное, чтобы не забывали, кто крылья им дал.

Его Величество посмотрела на мужа с одобрением. Вопреки ее подозрениям, голова у него была на месте, хоть и заносило порой. Уж слишком она торопилась судить.

Сидеть в песцовых мантиях в жарко натопленной тронной зале было некомфортно. Пожалуй, следует дать наказ, чтобы топили поменьше, и так выйдет экономия, которая добродетелью станет в глазах народа.

– Я думаю, правильно будет решение твое, каким бы оно ни было, – поощрила она Его Величество, сделав знак, чтобы следующие посетители вошли в залу.

– Мы им помилование выдадим, – шепнул ей Его Величество о заранее принятом решении, наклонившись к уху. – На исправительный срок. И что они все время попадаются? – недовольно и горько поморщился он. – И ведь хоть бы раз заступился кто, кроме меня! А скольких государственных мужей содержат… Мы вот вроде немного платим чиновникам, а они за место свое держатся – не оторвешь, и работают на благо государства…

Его Величество с осуждением и сочувствием покачал головой в некоторой задумчивости, подсчитывая доход, который приходил в казну как подать и процент за помывочные мероприятия. Деньги обычно были такими грязными, не разглядишь, своя валюта или чужая, номерные знаки на банкнотах не просматривались. И ведь кто-то же бросал их в грязь! А все говорят, денег у народа нет. А еще налоги, которые капали в казну, когда отмытая валюта становилась чистой, как слеза. Держать при себе такие деньжищи было несподручно, то инфляция, то деноминация, вкладывали во все что можно и нужно.

– Если они на дороге столько собрать умеют, может, определим их на государственную службу? Пусть бы в казну сразу и собирали. А то жалование платим кому ни попадя, а казна все одно весит меньше жалования!

– Хорошая мысль, – задумчиво произнес Его Величество. – Казначея и сборщика податей потом пристроим куда-нибудь. К привычной-то работе они не приспособлены. Сдается мне, обворовывают нас. Вот откуда у них столько добра? По отчетам не придраться, а глаза другое зрят. С другой стороны, службу государственную несли. Им бы губернию какую, пусть еще поучатся.

– Или депутатами от народа, пусть замалюются, бумага все стерпит, а если жалобу накатают, дальше нас не уйдет, некуда, – пожала плечами Ее Величество. – Внушение сделаем, чтобы не обворовывали нас и народ наш. Наша казна народная, но не до такой же степени, чтобы всякий себе карманы набивал. Стране без них богаче, – она взглянула строго на представших перед нею разбойников и секретаря, который сидел чуть ниже ее и чего-то писал в длиннющем свитке. – Все слышал? – обратилась она к секретарю. – Запиши Указ да народу передай: мол, мы, Наши Величества, раскрыли заговор против народа нашего. Казначей – казнокрад, сборщик податей – дегенерат, все мыслимые и немыслимые бедствия народные от их некомпетентности. Обчищали казну и вывозили за пределы царства-государства, а посему повелеваю…

– Повелеваем! – поправил жену Его Величество.

– Пусть будет по-твоему, – согласилась она. – Не суть важно! Повелеваю извести гнид с лица земли, как вошь поганую. И назначить на место казначея… Подойди-ка сюда, – подозвала она одного из разбойников. – Как зовут-то тебя?

– Пантелей Вороватый. Так меня в народе окрестили, – скромно представился грубоватым голосом солидностью обиженный человек. Был он мелковат и глазки у него бегали туда-сюда, туда-сюда, будто стрелял он ими, присматриваясь к имуществу.

– Знает, как добро считать, – отметила Ее Величество про себя, кивнув на него Его Величеству. – Пана Телея Вороватого… Вроде и звание есть, но звучать имя твое должно, – она прикусила губу и задумалась, – Имя поменять не сложно, если знаешь к чему приставленному быть. А посему звать будем тебя Пан Телей Воровский. Пана Телея Воровского на должность главного казначея. И…

Она уставилась на второго разбойника, которые уже как бы разбойниками не были, получив прощение.

– По батюшке или по матушке, Ваше Величество? – поклонился тот.

– Как есть, оболтус! – всплеснула Ее Величество руками. – Да как же это можно-то под двумя именам жить?!

– Так, Благодетельница Матушка, из цыганских евреев я, так положено у нас. Если одно имя опорочат, второе укроет от позора!

– Да ты что! – удивился Его Величество, присматриваясь к новому казначею и сборщику податей.

Смутные сомнения начали ему подсказывать, что, может, он поторопился. Но сделать со слугой своим волен был в любое время всякое, чего бы не пожелалось, а шанс дать – это святое. За это, может, Бог помилует, если какое наказание должно выйти. Ведь если не судить, то не судим будешь.

– По батюшке я Барон Обер Удо Нитки, а по матушке Душегуберман. Но можно просто: Веревка или Мыло. Я привык. Куда бы не пришел, в народе так и кличут: веревку и мыло не заказывали?»

– Что же это за народ такой! – возмутилась Ее Величество. – Если к ним пришел человек, пусть с таким именем, как Веревка и Мыло, высмеивать его? Не заказывают они! Закажут, заставим! – пригрозила она. – Цыганские евреи? Что-то не слыхала я… Я смотрю, удал ты и крепок, черные кудри вьются, и брови, как крыло вороново, нос не наш в профиль, будто с тебя древние статуи ваяли. Мы, пожалуй, поговорим с тобой в другом месте и в другое время…

– Из тех, Матушка Благодетельница, которые за Моисеем пошли, да так в пустыне и отстали. Как взошел он на гору за письмецом от Бога Нашего, собрали мы народное злато-серебро и отлили скульптуру Бога Нашего. Спасемся – думали мы, народ благой, народ избранный Моисеем по слову Бога Нашего. Во славу же Бога отливали, – но тут лицо цыганского еврея стало пасмурным. – А Моисей, как с горы вернулся, сам не свой стал. Письмецо от Бога порвал. Скульптуру ногами запинал. Кричит: всех убью, всех, паскуд, порежу! И требует, чтобы прошло по стану войско и убивали бы всех, кто не в войске. За истину, – кричит, – за святую землю, которую еще не получили, а уже и меня, и Бога прогневали! Тьфу, царя на вас! Тьфу, царя на вас!

– Больной он у вас что ли умом был? – удивился Его Величество.

– Больной не больной, а все к тому шло. Он ведь нас на святую землю свою вел, а разве была она у него? Ведь не видал ее сам, а народ смутил. Что, плохо нам жилось в Египте-то? Ведь и хлеб был, и дома у каждого не по одному, и при землице дом стоял. Ну, побивали нас, бывало, палками, так ведь и своих били. На то вельможные паны поставлены фараоном, чтобы народу не трудолюбивому леность в голову не ударялась. Богато мы жили, нам фараоновы подданные завидовали и все время пальцем тыкали: мол, вот, идет чужой народец, а мы тут как рабы перед ним кланяйся. Ведь сколько золоту собрали, что поднять не все смогли. Давали нам египтяне в долг, знали, отдавать есть чем. И умыкнули золотишко по слову Моисееву…

Мы потом это золотишко Моисею и отдали на всякие его прихоти, до которых народу ну ни в жизнь бы не догадаться. Палатка у него была самая что ни на есть богатая, охраняли ее со всех сторон, даже изнутри. Собрал все золото, напаял себе сундуков и светильников…

Мы бы вернулись, но как обратно в Египет голым-то вернешься, ведь за все спросят и за всех сразу! Гнались за нами… Весь народ Египетский, который золотишко одалживал…

Вот так и получилось, что или в рекруты, или побирайся по пустыне. Да много ли в ней найдешь? Даже Господь нас, Матушка, пожалел, послал нам хлебную крошку, как слезу свою горючую. Белая она у него, и гниет быстро. Стоит набрать про запас, как наутро в палатке такая вонь стоит, и черви начинают ползать…

– Ну, если это яйца мухи или какого другого насекомого, то, пожалуй, должны ползать поутру. Мухи в тепле быстро нарождаются, – Ее Величество слушала рассказ с прискорбью, сокрушенно качая головой.

Его Величество был тоже любопытен, он слушал рассказ о трагических событиях невесело.

– Как же можно без Царя-то? – удивленно произнес он. – Сам Царем захотел стать? Все сделал, чтобы не поворотил народ назад! Спаситель Наш так же Ирода решил спихнуть с трона. Доказано уже, что пока богатством не разжился, на царство не сади себя. Народ во всякое время над собой самого богатого ставил.

– Да мы это уже поняли! Но не сразу. И вот, как стал он статую пинать, пока суд да дело, забрали мы статую с собой и унесли подальше. А потом подумали: чего добру пропадать? Скоро ли ее в пустыне найдут? Ведь не прав он и Бог не прав, если не зрят в скульптуре народную любовь. Продать да хоть бы поесть по-человечески. Лет на пять нам ее хватило. Ели досыта, пили и в долг давали под проценты. А уж когда, если что, стало нам куда вернуться, решили мы своих нагнать да посмотреть, чем все закончится. А вдруг, подумали мы, и вправду есть такая земля? Но когда пришли на то место, ушел народ. Мы туда, сюда, да разве сыщешь? Пустыня-то, ой, Матушка, большая, а мы в ней такие маленькие!

– Ну и правильно сделали! Чего добру пропадать? – одобрила Ее Величество. – А вера ваша какова теперь?

– Самая простая: все мы братья и сестры. В разумных пределах, – скромно ответил новый сборщик податей. – Все народились от двух идиотов, которые Рай просрали, но кто-то поумнел уже, а кто-то несет в себе ген недостойный, которым недостойных наделяет Бог Наш, Отец Всевышний. Так и сказал: «не все вразумлены будут на житие долгое и радостное».

– Да-да, – согласилась Ее Величество, – слава Богу, что пронесло уродиться с таким геном! Здравый рассудок – вразумление от Бога. Не каждому дано. Из нашего, значит, народа будете, это хорошо. А то приставляем к казне кого попало, – она вздохнула с облегчением. – А что вам еще известно о Боге Вашем? Вы вроде как не Спасителя Нашего Спасителем называете, а Того, который вам помойку прислал.

– Как не назвать, Матушка? Называем, коли помощи ждем. Ведь не всем проклятие, а токмо человеку глупому и ненужному. Не во многих видит муку, а только горе всем, кто противиться воле Его. Огонь и серу изрыгнет на голову отверженному и на земле, и на небе. Ведь как сказал хорошо: «не услышит вол ухо свое, пока не оборвет его мычание рука хозяина крепкого. Утром боль – вечером радость. Вечером боль – утром радость». Нам, Матушка, радостно сознавать, что стают волы к вечеру нашей пищей, которых заколаем с утра. Или утром похлебку едим, заколая вола в вечор. Ведь пока разделаешь, пока разделишь, пока взвесишь, пока приготовляется, как раз день и проходит! Горевать не надо, всяк перед Ним!

– Воистину мудро, хоть и мудрено, – согласился Его Величество. – И много у вас такой мудрости?

– Много не много, а применима к нам мудростью оставленная слава Господня. Ведь вот не зря просил не забывать про Пасхудный день. Пока справляем, говорил, печься будут души ваши у Меня, уж Я о них позабочусь! И не будем знать ни нужды, ни горя, если обрежемся от крайней плоти сердца нашего, и получим во владение землю, где течет молоко и мед. Разве ж нет у нас земли, которая нас накормит и напоит? Разве нет раба, который пашет землю? Пока живы, просил, стройте жертвенники и приносите мне в жертву агнца вашего, которого дал вам, и будут вам приносить дары. У каждого у нас есть такой агнец, который нам не угоден, так отчего же Богу-то не отдать, если за довесок, хоть и проклинают они нас, воздает Господь не им, а нам? И не дает Имени Своего никому, кроме нас, избранных… Как же не любить Его, самого Благодетельного Бога на свете? Уважаем!

– Мудрено, но суть правдива! Нравиться мне всякое искание. Знание слова Господнего – сила! – одобрила Ее Величество. – А что же, Христос Наш, вам не по нраву?

– Да, речи Его – искушение для всякого неискушенного в вине лозы виноградной, что вызревает на поле нашем во имя и для пользы долгих лет наших. Христос Ваш… Да как же будет пророком в отечестве, если знаем его, как облупленного? Из наших же, из цыганских евреев. Умен был, все примирить старался человека и нас, Божьих избранников. Уважаем. «Не давлением, не силою, – любил повторять, – царство отними, а силою вразумления! Пообещайте сделать наследником на землю душу вашу да не поберегите ее. И будут дни ваши долгими в Царстве Божьем, а души ваши в Царствии Небесном. И будете в Божьем иметь Небесное, минуя смерти первой и, возможно, второй. Покайтесь над душами вашими – и вот оно, Царство Небесное, приблизилось. Ибо сочтены дни у Бога Нашего, Батюшки, и не проникнуть нам в игольное ушко. Но кто запретит богатому дать надежду блаженному, ибо не Бог уже, а душа считает дни, ожидая обещанного. Надежда проклятого – кровь земли, которая насыщает и делает нас живыми. И отвечают люди, поднося нам подарки хлебные и прочей потребности. Кто спасает душу, тот ничего не поимеет, кто не спасает, тому все достается – вся земля, в которой, может, и не растет ничего, но и то хорошо, что положить есть куда» Как не уважать, если открыл Истину так, что всякое противное глазу нашему видит свою неправду? Кто-то ж должен был взять на себя грех свободолюбивого народа, чтобы мог он расправить крылья и не тяготится заботой о своих нуждах, утвердив его в мысли, что все хорошо, что хорошо человеку.

Ну ни на столько не изменился с тех пор! – избранный показал маленькую щелку меж пальцев. – Сомневаются иногда новоиспеченные братья и сестры, стоит ли душу-то не поберечь?! И напомнит Йеся своим примером, что кто о душе печется – себя не бережет, а кто душу кладет за братьев и сестер – тот проживет, может, еще дольше, чем он. И умом человека пораскинет, что не хлебосольно у Батюшки в Аду, а Рай никто не доказал, но хлебосольно в Царствии Божьем, когда оно от края до края человеку принадлежит. И что, если Бога иметь над собой, не надо заботиться о том, что есть, и что пить – принесут и дадут, ибо услышат глас вопиющего, который приготовляет стези. Плывет в руки добро – успевай сундуки подставлять, душа муки терпит – так ведь положено, на то и мученица! Зато человек нежит себя, и ответа держать не надо, когда душой за все заплачено, все грехи кровью и плотью искуплены. И у нашего нового брата или сестры все сомнения сразу же и отпадают сами собой…

– Да, великое дело сделал Человечище! Значит, жив еще… Поклонитесь ему от нас! Милости прошу в гости! Встретим по-человечески, – вздохнула Ее Величество. – А Магдаленушка, что же, тоже жива еще?

– Жива, царица небесная, жива! Она как матушку его похоронила, да Маньку на тот свет спровадила, так оба имени себе взяла. Она теперь и матерь ему, и жена, и сестра! Манька у него возмущалась, тоскуя смертельно, скорбя, да не спасовал. А Иуду предателя извели мы в ту же ночь. Всех сдал, паршивец! Слишком умен был, все считал паскуда, кто да чего, да сколько, не переставая удивляться. Так понял Йеся – предатель, всех решил властям сдать!

– Мне бы такую Маньку. Везде за ним летала и нужду собирала. А Спаситель тверд был. Всегда говорил: «Не знаю, и знать не хочу – вот мои братья и сестры, хоть заревись!» А вот я на своего не надеюсь, – Ее Величество строго посмотрела на мужа.

– Так, я что-то не понял, ты мне какую-то чужую бабенку в упрек ставишь? Что я – душу свою не знаю? Нужна мне какая-то Манька… В гробу я их всех видел! Я как тебя увидел, сразу признал! – обиделся Его Величество. – Сама просила при ней в любви поклясться, и все время попрекаешь! Да разве ж я не последовал за тобою, куда сказала?

Избранный и Его Величество переглянулись. Взгляд избранного был удивлен открыто. Ее Величества немного расстроен.

– Та, над которой мы клятву давали, как перед всем миром, ни образа, ни имени его не помнит, – пояснила она. – Жива еще… Надо же, полетела во все края искать чего-то… Не понимаю, где ее черти носят?!

– Да на что она нужна-то тебе? – опять спросил Его Величество, рассержено. – Может, была ребром, так ведь теперь ты мне и душа, и матерь, и сестра. Ну не издеваться же мне над тобой! Как могу не беречь-то? Свой выбор я сделал! Вот за то и невзлюбил народ Бога Ихнего, – он ткнул пальцем в избранного, – что злобливый был и все время про беду каркал! Спаситель – тоже хорош… Вот я раньше об этом не думал, а как оно вышло-то, ишь чего намудрил! Жить надо в мире с душою своею, вот и будет благословение от Бога. Я над кем хочешь в вечной привязанности поклянусь, не кем, разве, эту Маньку заменить?

– Не кем, Отец наш, не кем! – торопливо сказал слегка напуганный избранный. – Если над кем первый раз поклялись, над тем и надобно. Ваша клятва упала в землю. Если теперь спровадить ее на тот свет, клятва ваша перед Богом видна станет, и уже не может Бог слова вашего разбить. Что связано на земле, то связано на небесах. И если клялись неуверенно, или как-то неправедно в сердце своем, клятву лучше повторить! Вы, Матушка, – он поворотился к Ее Величеству с озабоченным видом, – к нам, к Спасителю Вашему… Мы тропиночку-то вам откроем и поможем…

– Зачем тебе Манька, зачем тебе Манька… Вишь, чего умный человек подсказывает?! – грозно сдвинула брови Ее Величество. – Вот почему ты не совсем вампир? А потому, что клятва твоя неуверенная была! Поди, убедился уже, что правда на нашей стороне, что дружно живем и любовь промеж нас?

– Да как же не убедиться-то? Так ведь противно, видеть не могу, думать не могу! Голова начинает раскалываться! Ну, была когда-то ребром, мне всю жизнь себя за это теперь казнить? Я ребра никому не давал Ты – моя душа! И немногие вампиры могут это понять! Я вот смотрю на них и вижу: не поднимаются так высоко, как мы с тобой, и голос слаб, и мысли приземленные…

– Так-то оно так, – согласилась Ее Величество. – Так ведь нет клятвы нашей на небе. Мое ребро там, а твое? Двое или трое свидетелей должны свидетельствовать, один не свидетель! Грех на нас ложится, пока клятвы не доставлены на небо.

– А это при чем? – удивился Его Величество.

– Повезут они на Небо нашу клятву, и Бог за нас с них станет спрашивать, отчего мол ты, Манька, придумала такое, и клятву взяла с собой, как будто ты Бог, чтобы решать за Меня! Вот теперь отвечай за все! И будут отвечать, а мы убелимся.

– Так ведь если мы с тобой души друг друга, за что ей отвечать? Ну, увидел, ну и что? Да пусть делает с ней что хочет, нам-то какое дело? А ей до нас? Ну, полежала маленько, так я каждую неделю лежу – и ничего, живой, здоровый! – Его Величество похлопал себя. – Разве обидел нас Господь?

Избранный и Ее Величество опять переглянулись. Цыганский еврей осуждающе покачал головой.

– Это оттого, что вы, Ваше Величество, вампиром стали по собственной воле! Немощи наши уходят от нас вместе с осужденным. Избранные мы, Помазанники, царями поставил нас Господь… Я в переносном смысле, над невразумленными и над собою. Но волю надо еще Богу предъявить, чтобы половинка к половинке легла и туго ребрами связалась. Проклятые за жизнь цепляются разве? Судьба у них такая, предначертание. Это как два птенца в одном гнезде: дает нам Господь супостата, и тут уж кто кого вытолкнет раньше, тот и выживет. И боремся, а клятвы наши в Царствии Небесном – победа наша!

– Вот и надо нести просвещение, – внушая, ответил Его Величество. – Чтобы равно бились. А то иной умный, а на Небо отправляется, а дурак землю топчет. И тошнит от него порой… Пусть бы уж все вампирами стали.

– А если все вампирами станут, кто наши клятвы Нашему Богу на Небо доставит? – новый сборщик податей осуждающе покачал головой. – Нет, всем становиться вампирами никак нельзя! И потом, кушать еще хочется, с голоду вымрем! – разоткровенничался он, не сводя глаз с Ее Величества. Да и она с него не сводила, хорош был цыганский еврей. Крепок мышцей. Статен. Пригож. – У нас сразу гемоглобин понижается, потому что кровь наша в землю уходит. Вот вы, наверное, думаете, Ваше Величество, что мы кровь пьем? Нет, это они ее у нас пьют, а мы просто обратно силу себе возвращаем. Потому и проклятые нами, что выкачивают соки из нас. Пьют глазами, не нанося ран, даже мы так не умеем. Вы, только представьте, Ваше Величество, какая зависть в них, какое желание встать на место наше, какая изжога мучает, когда думают они о сестре или брате нашем, мечтая сделать его собственностью! Не любить их – святое, быдло – оно и есть быдло.

– Да как же пьют, ведь в муке живут! И мы думаем так же! – расстроился Его Величество. – Что, мало среди нас завистников? Палец подставь, всю руку оттяпают!

– За то и живут! – ответил избранный уверено. – Бог их наказывает, ибо вреда от них больше, чем пользы! И нам наказал не жалеть. Йеся то же самое говорил, только не велел озлобляться, учил понимать, что наказан проклятый за дело. Блаженный он. И относится надо с пониманием. Слово утешительное сказать. Правда наша – и видим мы грех его, и понимаем, и вразумлены. Мы не только думаем, мы делаем!!! Сделали и признали, что сделали. А они не делают, только думают – но ведь и не признают, что сделали бы, а не сделали… Дух силен, плоть же немощна, потому мы дух, а они плоть. Что же мне, спрашивать у плоти, что мне с нею делать? То-то и оно! И потом, что взамен они могут дать, ведь глупы, алчны, завистливы. Дай им палец – руку оттяпают. Вы вот с Ее Величеством все делите поровну, она вам, вы ей – а они разве смогли бы так, ничего-то не имея, ничего-то не умея?

– Что-то вы меня запутали совсем! – нахмурился Его Величество, призадумавшись.

– И не надо, и не думай, а клятву будем повторять, – ласково отозвалась Ее Величество, успокаивая всех сразу. – Что-то я подзабыла, как говоришь имя твое?

– Барон Душегуберман. Обер Удо Нитки.

– Пиши, – приказала Ее Величество секретарю, – а Барону Душегуберману Оберу до Нитки присвоить звание главного министра финансов и податей.

– Поздравляю с назначением, – благословил новоиспеченных министров Его Величество, пожимая обоим руки. – И… мне бы фонд такой, на черный день, – пожелал он им. – На личные нужды моего народа, – он с любовью и обожанием посмотрел на Ее Величество. – Стабилизационный! В трое крат бы больше казны государственной! Народ мой такой головастый, все время какие-то проекты придумывает и запрашивает средства из моего кармана. Приходится выступать спонсором и инвестором, а мне это не выгодно. А казна государственная на год вперед расписана, подати наперед собрать бывает сложно, уж как не старались. А был бы такой фонд, то, как проект, сразу реализация. Государство обязано помочь своему народу. Например, народ на золотую рыбку запрашивает, нужное дело и полезное, а где взять? Дороговаты нынче золотые рыбки!

– Сделаем, Ваше Величество! – охотно и по-деловому пообещали новые министры. – Живота не жалея! Затянут пояса потуже, куда деваться-то. Нужды государства не выше ли нужды народа? Горе тому народу, в котором отдельные народы и едят, и пьют, а государство нужду терпит. Все подсчитаем, каждую копеечку. Пусть пошевелятся и соберут у народа помельче, если не хотят живота лишиться. А мелкому народу живот не надорвешь, он у него при огороде…

– Господи, сколько ума у вас! – восхитилась Ее Величество, пожимая пальцы Его Величества за щедрость к народу. Значит, не забыли ее избы, не дали проклятой поживиться, опять нужду терпит! Такой щедрости от мужа она не ожидала. Или сработал план Котофея Баюновича. Значит, вернется вскоре. Или заклятия, наконец, заработали должным образом… Хорошо-то как! И повод есть отблагодарить Его Величество… – Мне бы скорее, нужда не терпит, – поторопила она министров. – Заказала я золотую рыбку, но недостает средств. Подкуп уже посулила, запросили немало. Народу золотой рыбки всегда не хватало. И все на мне! Развратился народ…

– Истинно, Матушка, истинно! Плох тот вол, по спине которого плетка не хаживала. Не приучен пахать. Так и народ неразумный, выгоды своей не понимает. Откуда ему фураж взять, если не пахано поле? Ну да мы это исправим! – пообещали оба новых министра, низко кланяясь.

– Как мыслим мы с тобой одинаково, – опять восхитилась Ее Величество, почти с обожанием глядя на нового министра, который был из цыганских евреев.

Пятясь, новые министры покинули тронную залу. И почти сразу в тронную залу вбежал, нет, ворвался господин в папахе и с шашкой наперевес.

– Ну, что еще случилось? – спросил недовольно Его Величество, который уже собрался уходить, узнав во вновь прибывшем генерала Кидалу Забейка.

– Не просто так! – воскликнул генерал, кидаясь в ноги Ее Величества. – Матушка Благодетельница, не оставьте детей свих! Матушка, вот вам истинный крест, мой недогляд!

Ее Величество отпихнула ногой генерала и села обратно на трон. Она собиралась встать за Его Величеством, предвкушая, как отблагодарит его за щедрость в спальне, но Его Величество вернулся и сел на свое место, и ей ничего не оставалось, разве что последовать его примеру.

– Не стони, дело говори, – приказала Ее Величество. – Да не мне, паскуда ты этакий! Я силой не воюю – я слабостью побеждаю!

– Ваше Величество, – умоляюще простонал генерал, чуть сместившись в другую сторону поближе к Его Величеству. – Не достает нам опыта взять под контроль неуставные отношения!

– Что, опять кто-то сбежал? – грозно и насмешливо спросила Ее Величество.

– Кто? Догнать! Посадить под арест! Сгноить! – яростно взревел Его Величество.

– Ваше Величество, поймали уже! – оправдываясь, быстро проговорил генерал, выглядел он затравлено. – Да только офицеров на всех ребятушек не хватает! Нам бы войной куда или конфликт какой!

– Не дави на меня! За правое дело должны бойцы страдать! – сказал Его Величество твердо. – Кровавые бойни много крови зазря проливают! Беречь надо и каплю крови. Каждому лишь по пять литров дано! Качали бы по грамм четыреста, так через неделю или две можно снова запускать бойца в дело… Привыкли достояние государства разбазаривать.

– А удовольствие какое? – недоуменно поинтересовалась Ее Величество. – Дело ведь не только в голоде! Забыл, что только что сказал умный человек? Проклятые должны получить сполна от Бога, да донести клятвы определившихся. Такая у них судьба! Или ты хочешь, чтобы весь народ стал проклятым? Спаситель Спасителем, а жертву перед Папашей Его не положишь, неизвестно, как отнесется. Кто положил – тот и жив, а не было бы нас, как народ бы жил? На кого бы стал равняться?

– Все ресурсы израсходуем, чего делать-то будешь? – осуждающе спросил Его Величество. – Каждое удовольствие добавляет одну проблему. А так, одним бойцом двух зайцев стреляем. И волки сыты, и овцы целы. Вдова, может, и не проблема, так ведь и детушек не нарожает! Пусть сначала наплодятся. Сколько готовим вдов для жизни, а что получаем? Десять вдов на одного мужика и все равно не хватает! А тут еще эти, заезжие, вывозят, следов не сыщешь. Не дело это!

– Богатеньким все достается, – усмехнулась Ее Величество, не загружаясь ни информацией генерала Забейка, ни нравоучениями венценосного мужа. – Наобещают горы злата, а дурочка поверила и снялась с насиженного места. Только ее и видели. Сколько их уже нашли в сточных канавах три-запредельных государств, а они все едут и едут, едут и едут! Свои бы, может, пожалели, все ж не чужие, у кого сестра, у кого дочка. Ну, попили бы кровушки чуток, ну, в другой раз попили, а в промежуточке, глядишь, и оклемалась. А бедуины присосутся, так и сосут, пока до капли не выпьют. Так жалко кровиночку! – Ее Величество смахнула слезу.

– Я говорил! – встрял генерал. – Уже и армия голодает. Хуже всех наша армия живет! Не прокормиться нам самим без государственной помощи. Не губи, Отец Родненький, пожалей моих братьев и сестер! Не могу я один решить возложенную на меня задачу, не достать мне столько прокорма на такую ораву!

– Но-но! Ты не заговаривайся, мы тоже о братьях и сестрах радеем! – поставила генерала на место Ее Величество. – Может, и нам ввозить? – предложила она, обратившись к Его Величеству.

– Помоги вдове – и она себя из Ада выпить даст. Не заманить нам тамошних вдовушек в нашу тьмутараканью Мутатень, – горестно вздохнул Его Величество. – Три-пятнадцатое государство все под себя гребет, иная вдова у них лучше наших вампиров живет. Откуда столько денег у них? Не иначе, секрет прячут.

– Сам подумываю, Отец Родненький! Как бы разжиться секретом-то! Я бы за десяток лет у них выведал, кабы мне содержаньице! – запричитал генерал, с надеждой посматривая на Их Величества.

– Ты вот что, генерал, на могилу себе содержаньице попросил! – рассердился Его Величество, подозревая генерала в измене. – Перевернуться не успеешь, покамест в осиновый кол упрешься! Сам разузнаю, был бы секрет… Да этот секрет на виду у всех! Печатают валюту, а мы им покупаем! А ты выводи бойцов, пора нам с Три-пятнадцатым в шахматы поиграть. Мы, брат, не хуже. Нам земля впятеро больше рожает!

– Ты чего удумал?! – возмутилась Ее Величество. – В своем уме?

– Да я не о том, – отмахнулся Его Величество. – Присоединимся, а не противопоставимся… Попробуем убеждать бойцов в благом деле на чужой территории… Где там у нас горячие точки, в которых Три-пятнадцатое свои интересы имеет?

– Три-двадцать первое, Три-двадцать второе, Три-двадцать третье… – загибая палец за пальцем, начал перечислять Генерал Забейка.

– Замаял в конец, и так понятно, что в Черном и Рыжем Земноморье! – сделал жест Его Величество, останавливая генерала. – У них там сокровищ под землей, будто специально кто положил, чтобы покоя им не было… Вот что, давай-ка ты в бой с бойцами миротворцем! И результат тот же, и цель благая. Будешь горячие точки остужать, заодно бойцов потренируем и от просроченных патронов избавимся, – решил Его Величество, снова вставая и давая понять, что разговор окончен.

– Помилуй, Батюшка! Да как же, – взмолился генерал, – спекусь я, ей Спаситель спекусь! Как же я?

– Не спечешься. Военное оборонное предприятие выдаст тебе камуфляж. Солнцезащитный. И запиши, – приказал он писцу, показывая жестом руки генералу на выход, – бабам за то, что рожать будут, двести пятьдесят тышь золотом каждой… за второго ребеночка! И за каждого последующего!

– Это ты умно придумал! – похвалила мужа ее Величество. – И не сразу, – она тоже диктовала писцу. – И не сразу, и не в руки! А лет эдак через пять-десять, когда ребеночка уже можно будет определить по всем правилам. На образование там, на жилье, на возврат кредита, а пока пусть на сохранении у государства в казне полежат. А кто пособие желает, можно и по пять тыщ из этого капитала, чтобы, как срок придет, получать было нечего.

– Это как? – удивился Его Величество. – На жилье? На образование? А кредит?

– Ну, что для сиротки покупаешь, это еще доказать надо. Жилье в десять раз дороже стоит. Откуда, опять же, у банального человека такие деньги? А пока не куплено – не доказано. А вдруг на мамашку у кого жажда западет? Нам все равно за сиротками присматривать – будет на что. И пусть знают, во что нам это обходиться. И если кто соберется зубки об сиротку поточить, платит пусть. Тогда и сиротки нам золотым яйцом станут. Много их между пальцев утекают. Не пойми, кому досталась и чья она… Сколько наших голубя своего не достают! А ведь сиротки тоже чьи-то голуби.... Надо лицензии вводить, как в Три-пятнадцатом. Образование определим в заведении после школы. Вампирам помочь не грех, а проклятым заведение не осилить, им бы школа умнее помогла стать. Да кто вспомнит про Указ через столько-то времени? Отменить никогда не поздно, а детки народятся и подрастут. А кредит… Тут как дал, так и взял, как процент – банк от нас никуда не денется. Взял пятьдесят, а вернул двести пятьдесят… Это ты очень умно придумал!

– Да где уж умно? Раздал бы казну-то… Что-то у меня сегодня голова дурная… – Его Величество пощупал голову, отложив корону в сторону. – Наперед ты у меня все знаешь, как красное солнышко. И светишь, и греешь, и глазам не больно… Приду сегодня, не допустишь ли в опочиваленку? И ты иди, – отпустил писца Его Величество, присасываясь губами в поцелуе к Ее Величеству, не обращая внимания на секретаря, который слегка покраснел.

– Красное белье надеть? – спросила Ее Величество, тяжело дыша.

– А хоть бы и красное! – сказал Его Величество, повторяя маневр. – Кожу с меня сдери! Порви! Выпей до капли! – прошептал он горячо.

– Это я умею! – пообещала Ее Величество полушепотом, раскрасневшись. – В гробу заставлю лежать и при лужке петь!

– Сердце мое, может, не ждать уже ночи-то? Ну, кто еще? – закричал он, заметив, что дверь в залу отворилась и закрылась.

– Я, Ваше Величество! – в притворе показалась голова с полубезумной веселостью в глазах.

– Кто впустил его сюда? – истошным криком закричала Ее Величество.

– Дракон, Ваше Величество, не смел препятствовать, – в притворе показалась еще одна голова. Но эта голова была в парике и принадлежала лакею.

– При чем тут дракон? Его петь петушком заставишь – будет петь, пока с косой не придет. Я же приказала – убрать это глюченное человекообразное с глаз долой! Киньте ему монету… А лучше не надо, а то опять приползет! Лучше заберите у него все монеты, какие найдете!

– Да вы чего? – удивился глюченый, смешно хлопая глазами. Уши у него торчали в разные стороны, и был он весь неряшлив. Но глаза его светились любовью к Ее и к Его Величествам.

– Иди-иди! – приказал Его Величество. – Я потом как-нибудь сам к тебе заскочу. Вот ведь привязался! И чего ты его так невзлюбила-то? – удивился он, оборачиваясь к Ее Величеству. – Был мне когда-то друг.

– Могу объяснить… Я через него синдром болевой объясняла, пока ты полубесчувственно зенки пялил, которые на прицеп позарятся. Нарисовала я им, где и как убьют их, обрисовала кто и за что. И если душа подмену заметит, на твою головушку объяснение начнет примерять. Берегу нашу землю, ум наш берегу! Один он у нас с тобой на двоих! Хочешь меня в могилу известь?

– А как это? – удивился Его Величество. – У нас, у избранных, столько всего, что я никак не запомню: когда одно, когда другое, – он тяжело вздохнул. – Может, не стать мне настоящим вампиром? Вы говорите, то душа плохо, то хорошо, то проклятые клятву на Небо несут, а то вдов плодим, чтобы кровь пить… И вроде как мы же их и прижимаем… Сложно это все, запутался я.

– Клятва на Небо вознесется, воскреснешь – само придет, – успокоила она мужа. – Я дала тебе кровь мою и плоть мою, заключив с тобою новый завет. Моя кровь не есть ли лучшее питье, а плоть моя – лучший хлеб?! Что они? Это питье и хлеб, который сходят к тебе с Небес. И пребываешь в благодати, когда со мной – и умыт, и прощен, и возвеличен. А пролитую кровь надобно восстанавливать… Взыщется кровь всех неправедных, сказал Спаситель – и поставил нас над миром, вручив нам жезл пасти свое стадо.

Его Величества уже в который раз тяжело вздохнул.

– Меня ведь даже на кровь особо и не тянет, тошнит порой. Но понимаю, не все любят томатный сок, что ж, помидоры не выращивать? Но как можно болезнь объяснить на другом человеке?

Ее Величество посмотрела на мужа с жалостью. Она не хотела его потерять, и поэтому избегала откровенных объяснений, пока не стал настоящим вампиром, чтобы не получилось, как с отцом, который поприсутствовал на наложении Зова и Проклятья, и на себя приложив, вспомнив вдруг потаскуху подзаборную, ради которой мать бросил, и отродье это, нагульное. Мысли ее спокойные, взвешенные, уверенные, а он, хотя уже давно живет так же, иногда получает новые ощущения, чувствует и боль, и сомнения.

Трудно понять вампиров, пока полностью не стал вампиром.

Рано.

Душа его ползала по земле, и муж все еще не принадлежал ей, как ей того хотелось. Как правильно сказал новый министр Оберу До Нитки: туго завязаться в узел ребрами… Что это было: жадность, корысть, или то и другое? Как-то так получилось, что запасных вариантов заложили немного. Ей иногда хотелось быть чуть свободнее в своих помыслах. Поторопилась она избавится от ребра, через которое мог бы войти кто-то другой. Ласковое прикосновение вампира изрыгает пламя, но без любви тоже не жизнь. А мужу вариантов оставили и того меньше – она одна и была. Их связывало нечто больше, чем то, что связывало людей. Ту связь оказалось легко разорвать, эту – никогда. Зов звал ее так же, с той лишь разницей, что он не лишал ее памяти и не сводил с ума.

Так какая разница, если для нее это была самая настоящая любовь?

Она хотела прожить долгие годы так, какими представляла себе, когда делала выбор, вдоволь налюбовавшись на своего проклятого. И для мужа. Он видел чудовище только раз, когда она ползала у ее ног. Ребро окончательно развенчалось и в его глазах, и в глазах некой земли, о которой все время твердила Матушка, когда они, соединившись в любовном и страстном порыве, лежали в их первую брачную ночь, он клялся ей в вечной любви, а проклятая не смогла подняться и ответить. Земля не прощает слабости, ум не прощает измены, от сотворения и поныне Царствие Небесное силою берется, а Божье смирением и ласкою.

Но если уйдет, кто изменит ими же самими предначертанное?

Выше себя не прыгнуть…

Сначала надо кое-что подправить, а после избавиться от проклятой.

– А не скажу, много знать, крепко не спать! Плохо разве головушка твоя соображает?

– Не жалуюсь, а что?

– А то! Не полечили бы, соображал бы по-другому!

Глава 4. Гром среди ясного неба

На следующий день Ее Величество с самого утра вышла погулять в саду. Ночь была бессовестно испорченной. После бала, которое устроили, чтобы помянуть Матушку и снять траурный наряд, (сорок дней с ее смерти давно прошли), пришли в спаленку поздно, уже под утро. Муж был никакой. Накачал себя вином и пивом и каждые пятнадцать минут выбегал отлить. Ведь Царь, не шахтер какой-нибудь, как можно пиво пить, когда и шампанское, и коньяк лучших сортов?

Видите ли, от шампанского его пучит…

Подают в бокале пиво, как какому-то босяку, еще и поднос с солеными креветками ставят… Слава Богу, не воблу. Впрочем, и вобла могла быть, канопе для него отдельно готовили. Потом начал признаваться, сколько народных денег спустил в казино. Потом заявил, что сдох его змей, что травма слишком широка и глубока и совесть не дает выполнить супружеский долг, потому как виноват и благодеяния не достоин…

Да разве запрещала?

Ну, какую еще причину придумает, чтобы супружеский долг не исполнить?

Под конец начал строить планы на стабилизационный фонд. То дороги по всему царству государству, чтобы как в три-запредельных государствах – ровненькие, черненькие, с проездом в ту и другую сторону, и с белыми полосочками посередине, то газопроводы, чтобы у каждого к дому, а то подъемники в горы, чтобы люди по горам лазили и поднимались сидя на скамеечках, и съезжали с удовольствием.... А то матом крыл гонку вооружений…

Все в саду было сделано лучшими мастерами. Посмотреть было на что. Не могла она позволить себе сад с простыми растениями, они в каждом доме были. Немногие цветы радовали вампира, и она была не исключение. Но тут она могла любоваться садом, сколько влезет. Такой красоты ни в одном государстве не было – все мастера по камню и ювелиры мечтали украсить его своим художественным произведением. Слава, почет, богатство. Даже бабочки порхали. Припорошенные искусственным снегом, каждый лист из малахита или изумруда, стволы из самоцветов и янтаря, цветы из кораллов и рубинов, дорожки выложены узорной плиточкой. Все в саду было первосортное, с гарантированным качеством. Но нет-нет, да и ломались зверушки – так и в лесу умирали бы. Зато комары не жужжали под ухом.

Впрочем, они и в простом лесу не подлетали близко. Или чувствовали, что тоже кровососущее и брезговали, или уважали.

А подумать было, о чем. Трудно поверить, что один дядька Упырь остался. Мужа того и гляди уведут, припечатав на чело еще одну Благодетельницу.

Тяжелая ноша давалась ей легко. Никогда она не чувствовала себя так замечательно, как на престоле славы своей. Каждый перед ней выслуживался, и оговорить могла любого. Никто не останавливал, никто не требовал отчета. А будь генеральской женой, пошла бы, поехала бы за муженьком на Черное Земноморье, куда Макар телят не гонял. Труднее было остаться со своей мыслью о себе самой. Дворец как муравейник набит слугами, рабами, камеристками, лакеями, придворными и прочей челядью.

Почему-то каждый считал, если попадет на глаза в тяжелую годину, ему непременно полегчает. Но ведь ей легче от таких встреч не становилось, так с чего ей облегчать жизнь, кому ни попадя? И когда от встречи становилось хуже, понимал страждущий, что все в мире относительно, в том числе и тяжесть. Потому как, если прибавить к тяжести еще чего-нибудь, то тяжесть в предыдущем измерении обязательно уже казалась легонькой.

Конкурентов у нее было немного. Мало осталось семей вампиров, которые бы владели богатствами, накопленными за тысячелетия, знающих себе цену, имеющих знания вампирские и внутреннее благородство. Всех извели, последних, когда она на трон взошла, дядька Упырь не привык рисковать, быстро разобрался с потенциальными бунтовщиками и завистниками., по списку, в котором отмечал неблагонадежных. А ей повезло, Матушка из ведьм, каких уже на свете не осталось, дядька благородный, обзавидуешься, отец – вампир знатный, богатый, из народа, тетка за счастье каждому. Столько накопили мертвечатины, любого вампира заплюют. Половина вампирских душ замурованы и запечатаны накрепко – в глазик поплюют и самыми сладкими сиренами подскажут, как любить ее. Так на троне утвердилась.

Но такое безобразие кругом!

Если на десять сирых и убогих одна дееспособная особь набралась – уже счастье. Не удивительно, что дворянство давалось немногим. Народ сам о себе позаботится никогда не мог.

«Стараешься, стараешься, – раздосадовано подумала Ее Величество, – и никакой благодарности…»

Не так она представляла себе жизнь в самом начале, когда только-только разбиралась в делах государственных. Думала, придет время, и каждый вампиром станет. А как станет-то, если всякий выпитый с одного конца вампиром становиться, с другой проклятым? А еще каждому попить, поесть… Беда бы уже началась, если бы не подсказали из три-запредельных государств, что обычной вдове стать вампиром не светит, если душа ее погибнет в огне и пламени раньше срока. Или посадили человека за мешок картошки, а он возьми, да и повешайся. Вдова нисколько душой на том свете не забывалась и благоверный переправлял ей часть своей силы, так что вдовушка иногда становилась захребетником не хуже вампира. А если еще на Зов поспела, запросто могла из вампира кровушку сосать. Шансов у них было мало, жилось им несладко, но порой уводили знатного кавалера прямо из-под носа избранной. Расплодившиеся вампиреныши и тому были рады: пришел домой, а кровушка сама в постель кинулась, носки, трусы постираны, попинал для порядка, понаставил синяков, земелька и щи сварит, и на работу сбегает, и детушки подрастают, хочешь, вампиров делай, хочешь кровиночку. Каждый вампир – так или иначе вдова или вдовец, но только они умели получать при этом удовольствие и жили промеж собой в согласии, обменявшись клятвами, а вдовушки, оставаясь человеком, ни целомудренностью не славились, ни маски у них не было, которая бы объясняла кровососущим, что она самая обаятельная и привлекательная, и старились они на удивление быстро. Пей и наслаждайся кровушкой, сколько влезет, выпил одну, вторая уже в очередь встала. Хуже, если с той и с другой стороны решили стать избранными – ходят такие проклятые зомби с обеих сторон и пугают людей. И то хорошо – не бунтуют. Еще оборотни, но те злые, обидчивые, слова не скажи, начинают карман искать!

Ее Величество сплюнула на самоцветный пол. Не в сердцах, натурально – слуги уберут.

Душу мужа, тварюгу беспризорную, она не то, что боялись – тревожилась, вдруг подмену углядит. Тварь была себе на уме, не уличенная во вредительстве и не замеченная в благодеяниях.

Прав дядька Упырь, даже не сказать, чтобы совсем проклятая…

Не вела она себя как положено: не спилась, не истаскалась, незлобивая была и все время человека из себя строила, что больше всего беспокоило и бесило. Вот откуда ей знать, что не сало с маслом уготовили? И почему к ней поперлась? Ведь по большому счету, обошлись с ней ласково, жить позволили, позорили, но за дело. Другие обрезались и в ус не дуют, а ей досталась не проклятая, а головная боль. Эта шелупонь все время норовила в люди выбиться, сколько бы не убеждали ее, что среди людей ей не место. В одно время письма во все места с жалобами писать надумала, и все на уважаемого кузнеца Упыреева. Ох и посмеялись над ее писульками.

Ну, смешить людей, это было в ее стиле…

Перепугалась, когда муженек приложился кулачком. Ни с того, ни с сего. Запаниковала. Совсем мужик дураком стал: смеется, в глаза весело смотрит – и раз, засветил в глаз кулачищем! Чуть дух вон не вышиб. «Приятно умирать? – спрашивает. – Помни, каково оно! Ишь, чего надумала, в смерти удовольствие искать! Мало показалось, добавлю! Выбью я из тебя эту дурь!»

И это за ее-то доброту…

Как проклятой удалось желать быть кем-то убитой, да еще ждать от убийства удовольствие? Она должна была на себя руки наложить, а не мечтать, чтобы ее прибил кто.

Заклятие?

Обычно, ни одна мысль от проклятого вампиров не тревожила. Даже заклятия не достигали ушей, если не сам вампир накладывал его. Она собственной ручкой пробила муженьку голову гвоздиком и пощекотала извилины, чтобы помнила земля Госпожу свою. Ведь на такую высоту подняла – на троне сидит! Лоботомия была самой крепкой защитой. Делали ее не каждому, а только когда заклятия вдруг переставали работать должным образом.

Но пришлось прибегнуть к крайней мере…

Не хватало еще, чтобы он однажды выполнил желание прицепа.

Бессовестный и грубый вампир Залайка отправил обращение прямо в сознание проклятой: «Если ты, тварь, еще раз… ни один волос…» Так сказал, чтобы и предателям стало ясно, что шутить она не собирается. Под гвоздик, чтобы если муженек еще раз рученькой замахнется, приключилась падучая. А чтобы защита была еще крепче, скрепила ее соитием, чтобы, когда думалось, думалось с удовольствием. И тогда же привели мужа в чувство, положили перед ним дружка его юродивого и проделала то же самое, восстанавливая память.

Дружок, правда, совсем дураком стал…

И тут случилось непредвиденное… То ли перестарались, давая объяснения, то ли еще что, а только Его Величество почему-то стал ее побаиваться, проявляя интерес к мужчинам, упуская, что между ними еще она была. Может, ласкали себя, пока бегала подмываться… И приворотами пробовала отвадить, и психоцелители с ним занимались, и разные гипнотизеры во дворец съезжались, тряпка тряпкой стал. Вроде и любовь есть, а в постели…

Предупреждала Маменька: многие привороты сами себе противоречат и крышу сносят!

Как теперь страх убрать?

Может, еще раз… иголочкой?

Уж и делом не занимается, переливает из пустого в порожнее. Советы спрашивает, а какие советы она может дать? Разве что, как маникюр сделать, или какое платье заказать портных – это пожалуйста! Сказала в шутку: объяви деноминацию, – так готовит, вместо того, чтобы копеечку укреплять народную. Инфляция вверх лезет, уж и не знаешь, как объяснить очередное народное обнищание, когда и братья, и сестры начинают задаваться вопросами. Того и гляди, бунтовать вздумают. И ни Матушки, ни тетки, никто по головушке сзади не погладит, в глазик не повинит за непослушание… Не разбазарим ли имущество? Заграница так и прет на дармовщину. Им на их копеечку четыре червонца вынь да положь. Как колесо с горки прокатывают, только после их колеса пять лет не нарастает на том месте. Так ни леса, ни черного и голубого золота не напасешься.

Паскудство виделось и тут, и там, будто самой в глазик поплевали. Проклятая из головы не выходит. С чего думает о ней вторую неделю? Беспокойной стала, спит тревожно. Раньше и думать не думала, а сейчас пугаться начала каждого мужниного слова, которое на муке завязано, будто эта проклятая на горб села. И выходит, сама все замутила, сама Матушку просила заманить проклятую в избы, сама дядьку Упыря просила железо сковать, чтобы сносу не было и травилась бы им, пока в гроб не ляжет, сама мужа испохабила, сама армию голодающих вампиров взрастила, которая прожорлива так, что кровушки уже самой скоро взять будет негде.

Где своя голова, какой лишай на ней выскочил?

Или не просила подзаборная обиженка у мужа ничего? Неужто вампир, который Бога из себя корчит, запечатал все заклятия? Но как без Зова-то? Как избавил проклятую от всех забот? Неужто накормил, напоил, и не думает она по нужде? А может, пробралась в погреб, в котором еду складывали, и обжирается – много ли ей надо? Или опять куда-то отправились бунтовщики (будь он трижды не ладен этот маг-вампиреныш, который решил своих же сосать) – а иначе с чего муженек собрался дороги строить?

«Самой надо в избы наведаться, – вспомнила она вполне разумную мысль, подсказанную дядькой Упырем. – Может, Баюна подберу по дороге, а то мыкается поди, домой по лесу продираясь. А как увижу, так и узнаю!»

День выдался солнечный, еще неделя должна стоять такая, даром что конец февраля.

Она быстрым шагом вернулась в покои, на ходу отдав соответствующие распоряжения, предвкушая, каким безрадостным будет похмельное пробуждение Его Величества, который вдруг обнаружит, что Ее Величество соизволила его оставить…

На сборы ушло чуть больше времени, чем предполагала. Все же путешествие предполагалось на несколько дней. Вышла во двор и свистнула Горынычам, бросив каждому по взгляду. Горыныч о двенадцати голов послушно опустился рядом. Он был самым выносливым, быстрым, сильным. Слуги уже сделали все приготовления. Спина у драконов была вместительная, сотни три человек могли бы отправиться с нею в путешествие, но миссия ее была сверхсекретная, кроме того, драконы не раз и не два по дороге закусывали седоками, воспринимая их, как пищу, предназначенную именно для них, стоило ей задремать. Чужого не возьмешь, а верными подданными рисковать не хотелось. На спину установили обогреваемую карету, укомплектованную одеялами и теплыми вещами, продуктами и всем необходимым для походной жизни. Тут же лежали карты и подзорная труба, которой пользоваться было не всегда удобно, особенно если дракон летел с немыслимой скоростью – мог все государство облететь за неделю, если ему или ей было нужно. Но кое-какие ограничения у драконов все же имелись – по весу и по высоте. Выше положенного – и опереться крылами о воздух он не мог. На высоте в пять километров начинал зудеть: «Не могу, там внизу у меня задача сверхважная!» И объяснить путем не мог, что его держит у земли. Обыскались уже, но он все время грустно качал головами: «Нет, госпожа моя, не это!»

Дракон набрал высоту. Дворец мгновенно стал маленьким, как спичечная коробка. Летел Горыныч быстро, но, чтобы не причинить ей вреда. «Терпение, терпение!» – уговаривала она себя, ругая мысленно дракона, который в это время перемахивал через леса и горы. В скорости с ним разве что самолет мог сравниться, летая еще выше.

С одной стороны гор, в глубь страны, где проживала Матушка, раскинулся дикий край Зачарованных Горних Земель, в который редко кто захаживал. Разве что иностранцы лес вырубали и в реках рыбу отлавливали, с которыми приходилось считаться. До необразованного и малоцивилизованного края руки никак не доходили. И с чего бы! Четверть земель принадлежала Престолонаследнику. Еще четверть пришлось отдать в аренду запредельным государствам аж на сто лет, чтобы пополнить государственную казну. Только задорого брать они отказались, пришлось в десять раз дешевле отдать, чем своим. Теперь на этих землях одни пенки торчали. Дикий нецивилизованный край оставался заделом на настоящее и на будущее – сельскохозяйственный и сырьевой. Людей здесь жило немного, меньше четверти, тут они размножались, пополняя запасы кровушки для вампиров и рабочей силы на другом конце государства, и был этот край отдан оборотням, которые его охраняли и докладывали о каждом человеке. А заканчивалось государство морем-океаном. Ветры в том море-океане дуть не переставали, великий простор манил, но самые крепкие люди сметались к берегу щепой – и жили в том океане чудовища, что не в сказке сказать, ни пером описать. Бурлил он день и ночь, не переставая, слыл ведьмовским и проклятым на все времена, и мерил свой пояс времени необычно – все время там стояли сумрачные дни, когда видения казались любому живенько. Никто покорить его не пытался, разве что рыбу удили у самого берега да мусор сбрасывали.

Оборотни пополнялись сами, кусая одного до смерти, обычно жену. По природе свой они были мстительными, не умея прощать человека и всякого, кто не умеет поднять себя над ними. Молодые вампиры, у которых душа еще полазала по земле, торопились обзавестись своими зверями и, не умея приставить их к себе, зачастую пытались построить с ними отношения, какие обычно бывают между вампиром и вампиром, или человеком и вампиром, не брезгуя кровушкой. Но оборотнями все же зверь руководил, не человек – его человеческой слезой не прошибешь. И стоило молодому вампиру заказать оборотня на обед или подпустить близко, как тут же стая начинала на него неторопливую, по всем правилам настоящую охоту. Обиженные оборотни вампирами не брезговали и рвали их, как человека, с той лишь разницей, что крови не пили и мяса не ели, прореживая братьев и сестер, а то от их пропойности людей бы давно не осталось. Но оборотням тоже требовалась пища, и те, кто распробовал человека, выходил на охоту каждое полнолуние, а если высокого ранга, из тех, что умели становиться зверем в любое время, пожалуй, были прожорливее вампиров, драли людей почем зря. Чтобы усмирить их, в ход пускалось и каленое железо, и запугивание серебром, и осина под ногти вгонялась. Приходилось изолировать их от общества в лагерях, за высокими заборами с колючей проволокой и ставить над ними воспитателей. Дрессировать оборотней не каждый вампир мог, поэтому многие вампиры обходились без зверей, приманивая к себе людей.

На следующее утро были уже за горами, огибая их. На белом снегу отчетливо просматривались города и деревушки, в которых люди тыкали пальцем в небо и кидали вверх шапки. Городов и деревень тут было немного, с небольшим населением, разбросанные на сотни верст друг от друга. В других три-запредельных государствах люди давно жили голова на голове, расстраиваясь ввысь, и многие мечтали отхватить у государства часть территории, но боялись и драконов, и суровой зимы, и благодатные знания, которые не всякий здесь мог уничтожить по причине непроходимости местностей. И так пробовали, и сяк, но стоило врагу показаться, как все объединялись: и люди, и оборотни, и вампиры. И так их много становилось, что враг не переставал удивляться: откуда столько военного ресурса взялось? Куда бы ни сунулся враг, горела у него земля под ногами. То ли клонировали население, то ли мертвецов поднимала лихая година. А когда успокаивалось, опять народу не было – долго не было, пока не стиралась память врага, и он снова на землю не наступал. Но разве можно было победить народ, у которого кровью на земле высечено: «Свои – не чужие, съедят, польза обществу. Ни капли крови врагу!»

Ген в государстве такой был у каждого – и бились насмерть. И снова поднимались.

За время полета она успела отоспаться, отдохнуть, о многом подумать.

– По дороге высматривай Котофея Баюновича, – попросила Ее Величество. – Полетим в избы к Матушке. Самой надо разобраться, что за ерунду там несут… Будто избы гуляют без присмотра, про какое-то лето, про то, что три тысячи оборотней с шайкой вампиров справиться не могут… Да как такое может быть? Начнем с того места, где источник стоит, подзаправимся.

– Угу! – радостно мотнул девятью головами дракон. Три глотки весело прокричали: – Будет сделано!

Горыныч был рад полету, давно он не разминал крылья. Раньше она часто облетала свои владения, насыщаясь властью, а в последнее время больше была занята делами государственными. Драконы засиделись без дела.

Еще через сутки дракон достиг того места, где находился колодец, из которого пил каждый раз, как навещали Матушку. До моря-океана оставались еще сутки пути, но дальше лететь не было смысла, дядька Упырь крепко держал в руках и оборотней, и население. Дорога вглубь государства здесь заканчивалась, сворачивая на юг, а чудовище, по его словам, шла вдоль реки, к Мутным Топям, через горнорудные поселки.

У реки дракон остановился, выискивая следы проклятой, позволив Ее Величеству справить нужду. Она позавтракала, умыла личико водой, размялась и приказала дракону отправляться в путь. Следы проклятой вели в том же направлении.

Через час достали колодец с мертвой водой…

Наверное, наоборот, с живой – мертвая и ядовитая была у Матушки во дворе, но с народным крещением не поспоришь. Привыкли называть вещи не своими именами.

Может, Указ издать? Улицы в свое время тоже самыми непристойными словами величали: Яблоневая, Сиреневая, Смородиновая, Каменная, Ракитовая, Ясные Зори, Солнечная, Гусляровая, Графитовая, Банная, Заречная, Вольная… То ли дело, когда стали: имени Горнодобывающей отрасли, Конструктора Гадалкина, Генерала Иванова, Министра Сидорова, Господина Упыреева, Барина Меньшикова, Рабоче-крестьянская, Благодетеля Мытаркина, героя труда Помойкина и матери-героини Варвары Золотаревой… И красиво, и со смыслом! Сначала упирались, но ничего, привыкли помаленьку, не возмущаются уже, после того, как пообещала улицу Золотаревой в улицу Золотарей переименовать или, чтоб уж совсем ясность была, в улицу профессионалов-ассенизаторов по уборке отхожих мест. Да разве ж можно фамилию знатной матери матерно матершинить?! Человек всю жизнь с такой фамилией, а у них не фамилия, а только улица…

Место было не узнать…

Сам колодец разил мукой беспросветной. Водой тут и не пахло, а ядом, как в Матушкином колодце. Раньше все кругом на десятки километров было покрыто пеплом, резвились драконы, разминались, игрища устраивали, учения проводили с потенциальным боевым противником Престолонаследника, а теперь тут было пусто, разве что высокие заросли не полностью заметенной снегом густой травы и молодого кустарника. У озера возле колодца, истоптанного по берегу многими звериными следами, и вдоль оврага, по которому вода пробивалась к реке, снег оттаял, в самом колодце плавал узорный деревянный ковш в виде утки.

Престолонаследник времени не терял. Изрытая земля говорила о том, что он пытался его взорвать, отравить ядом, сровнять с землей. Но колодец обладал какой-то невероятной живучестью – вода лилась через все четыре края сруба, да так, что сам сруб было не рассмотреть, а только два столба, на которых крепилась крыша и поперечное бревно.

Дракон сделал над ним два круга, не решаясь опуститься вниз, на мгновение потеряв равновесие, поднялся и полетел дальше, огласив окрестности могучим горестным ревом.

Ее Величество приникла к окулярам.

С какой стати Престолонаследник спасал колодец, если он поддерживал повстанцев?

Еще через пару часов достигли Мутных Топей – самого знатного болота, отданного во владение тетке Кикиморе за заслуги перед троном и отечеством. Остальные многие Кикиморы приходились Ее Величеству какими-то родственницами, но дальними, пятая вода на киселе – и у каждой имелось по нескольку своих претендентов на престол. После теткиной пропажи они носа не казали и не зазывали в гости, будто не ведали о ее надобности в них.

И тут уж пришла очередь застыть в недоумении Ее Величеству, тупо рассматривающей округу, и теперь ужаснулась она, издав душераздирающий вопль…

Болото куда-то делось, стало непохоже само на себя. Раньше его питали с обеих сторон две реки, теперь же одна река несла свои воды к морю-океану, пересекая болото, которому раньше не было конца и края…

Здесь Ее Величество остановилась, прошлась по берегу, с отчаянием вглядываясь в проталины. Изменившийся ландшафт ее не столько удивил, сколько напугал. Кажется, она не отдавала приказ осушить мутную Топь…

Дальше летели, низко, на малой скорости…

Вот и лес, в котором проживала Матушка, летая от деревни к избушке в ступе, помахивая помелом… Быстро летел дракон, быстро снизился кругами.

И снова оторопь по всему телу.

Взирали молча, разинув рты. Ее Величеству сделалось дурно. Отвисшие челюсти дракона закрылись не скоро, изрыгая пламя…

Кругом зима была, а там, где жила Матушка – лето! Зеленым пятном, на многие километры, стелилась земля от опушки леса вдоль берега реки, благоухая и утопая в цветении, захватывая новые земли, распространяясь вглубь и вширь. От земли поднимался точно такой же огонь, как от поленьев, которые Матушка держала в избе-бане. Сначала его почувствовали драконы, а потом и она. Самих изб нигде не было видно, на лугу остался лишь еще один колодец, ядовитый для нее и для дракона, да ось, изъеденная ржавчиной так, что от взмаха крыла рассыпалась окалинами.

Не понятно, почему Матушка называла воду из колодца «живой» – мертвая.

– Лети туда! – Приказала она дракону, который опустился на снегу, недалеко от границы прогретой земли.

– Не могу, Ваше Величество, земля здесь убойно пахнет и жжет. До дому вы уж как-то сами. Если несколько минуточек на ней проведу, сделаюсь вот таким махоньким! – он очертил лапой на снегу небольшой кружок. – Мне надо охрану несть!

– Какая охрана, несешь невесть что! – разозлилась Ее величество. – Что охранять-то? Меня охраняй, а то распоясались! Вражья зелень под ногами! Кто мне пользу уж какую-то станет приносить? Или сама я должна?

– Не могу! – заупирался дракон. – Я, Ваше Величество, общественное достояние, и приставили меня к месту, а не к Вам. А если вы мне еще тычните, я к другому вампиру уйду! – вызывающе заявил он, обижено распустив крылья. – Не больно то ваш взгляд сыт в последнее время… Я вам верой и правдой служил, не помните? А вы идите! Я вас тут обожду, не могу я, как ни просите, а вот если бы кругом такая земля была, я бы понял, к какому месту меня приставили! Мне не ступить на эту землю – огонь из нее исходит…

– Это моя Маменька устроила? – разглядывая проклятую землю в подзорную трубу, расстроено спросила Ее Величество. Дракон говорил правду, она сама чувствовала себя не лучше. Земля цвела, белые лепестки кружились в воздухе, как хлопья снега. Покрытые зеленой кроной деревья, похоже, чувствовали себя замечательно, будто не знали, что на дворе февраль. Стадами паслись животные, поедая сочную зеленую траву. Насколько хватало глаз, расстилался цветочный ковер.

На лето посреди зимы Ее Величество смотрела с тоской.

– Она, – кивнул согласно дракон.

Ее Величество обернулась, да с таким видом, будто проглотила сразу два лимона без сахара.

– Неугасимое полено? – спросила она, не смея поверить в сказанное. – Не одно – два!

– Не уберегла, – немного раздраженно подтвердил дракон.

– А я-то, я-то как страдала здесь! – возмущенно отозвалась Ее Величество. – В дом ступить не могла, но землица-то при чем?

– Это их теперь земля, – хмуро ответил дракон. – Самая что ни на есть. Посадились тут поленья и пустили корни.

– Сами что ли? – уставилась на него Ее Величество, брови ее поползли вверх.

– Рукой человека. Огонь высек, огнем не соблазнен, отпустил полено на волю, – ответила одна голова. – Однажды такое уже было… – вспомнила другая. – Три человека посадили неугасимые деревья – и земля такой стала повсюду. Я тогда знал, где место, которое я должен охранять. Место было маленькое, но мое. Дерево там не прорастает… Но те трое умерли, а потом и люди, – дракон отвернулся и отошел от границы земли подальше.

Ее Величество засеменила за ним, проваливаясь в неглубоком снегу.

– И что?

– Не сразу, много веков прошло, – продолжил рассказ дракон одной головой, самой старшей. Другие слушали и поддакивали. – Те люди позволяли оборотням на земле жить, если он был человеком. Думали, если имеет в себе человека, то обязательно вылечится землей и неугасимым деревом, а оборотни ночью уводили их к вам. Вы тогда на кладбищах хоронились, как мы на отведенном нам месте. Три человека предупреждали их, что так будет. И стали люди пить кровь у дерева, как вы пьете у людей, и оно засохло.

– Людей что ли не стало?

– Люди были, но уже не такие. Давно это было, очень давно. Много тысяч лет назад. Еще до того, как земля стала огнем и огонь снова землею.

– Да было ли у нас такое?

– Было. Я как увидел, сразу вспомнил. Потом была зима. Много веков. Вампиры спали, а оборотни продолжали убивать людей, которые жили возле последнего дерева, а мы смогли выйти на волю.

– А огонь, отчего же на земле был?

– Деревья умирали, огонь вырывался наружу. Потом кто-то распилил последнее дерево и разбросал его по свету. Я думал, они никогда не прорастут.

– Это я уже знаю. Мы собирали поленья и топили в море, в самом глубоком месте океана. Но какой идиот подсунул мне это? – с горечью произнесла она, с тоской обозревая в подзорную трубу проклятое место.

– Мы с братом! Мы отдали полено твоей Матушке на хранение, – скромно ответил дракон. – Вы не учли, что водяные могут достать полено оставить его на земле. Два полена оказались там, где мы охраняли наше место. Я вижу огонь. Нам нет покоя, если полено рядом. В поленьях огонь не такой сильный, но тоже жжет. Уничтожить его можно только, если в колодце утопить, в который человек плюнул. Необычный, как твоя Матушка, когда она снимала с себя железо. Но плюнуть в колодец можно только раз, и бросить полено в колодец тоже человек должен. А за услугу мы тебя на Царство возвели.

– Что-о? – взревела Ее Величество. – Повтори!

Дракон взглянул на госпожу с ехидною насмешкой всех двенадцати голов. Ее Величество сникла. Да, в государстве были достойные вампиры, но драконы, когда встал вопрос, кто следующий займет трон, указали на нее и на мужа. Если уж откровенно, то преждевременная и неожиданная смерть предыдущего Царя и Царицы вызывала не мало вопросов. Правили тридцать лет и три года, а теперь имени никто не помнит.

– Или нет, не надо… – почти прошептала она. – Но как же?

– Твоей Матушке мы сделали предложение: она заберет поленья, а я и мой брат будем ей время от времени оказывать услуги. Ну и, вампиров усмиряли, если супротив пошли. А за поленьями пришли избы. Полено и изба – два в одном. Пользу она принесла нам немалую, ну так и мы ей… Иногда она шантажировала нас: она помнила, где мы их взяли, а мы нет.

Ее Величество понимала, что Матушка обставила всех. И возвела ее на трон. На ее месте она бы, пожалуй, поступила так же. Чему удивляться-то, не каждому вампиру удавалось прожить столько, сколько прожила Матушка. А теплилась ли в ней что-то от человека, она бы сама не сказала. Не будучи вампиром, она попридержала поленья, чтобы и вампиры, и драконы не ввязывались с ней в драку. Со временем, она нашла другие способы отправлять неугодных на тот свет. С проклятыми тоже не церемонилась, использовала, чтобы заманить вампира в сети, кровушку любила, на косточках повалятся. Ей здесь никогда не нравилось, и редкие дни, когда мать брала ее с собой, были для нее чистой мукой. Но мать ее любила, как не любил никто… Похоже, одну ее и любила. И страшно удивилась, когда дочь отказалась пригласить на заимку зятя… Сама она не чувствовала запаха гниющей плоти в избах, он казался ей благоуханием, как гниющая плоть медведю, тогда как даже вампиры воротили носы. Дочушка пока не сошла с ума, чтобы напугать запашком муженька, за которым так долго охотилась.

Но сколько проблем создала…

– Она что, проклятой была? – спросила Ее Величество, впервые подумав о матери, как о человеке, у которого была своя жизнь, не связанная с нею.

Дракон промолчал в некотором раздумье.

– Не совсем, – наконец ответил он. – Таких пруд пруди. Специально Зов на нее не ложили, случайно вышло и не по правилам. А Проклятие… Проклятие она закрыла, когда душу-вампира заманила в избы.

Значит, верны были ее догадки. Да, мать была проклятой, но нашла способ разрезать пуповину и отсадить от себя вампира в далекое место. Смерть его ей отлилась слезами. Разрушенной надеждой на исцеленье, она поняла: вампир – и в Аду вампир. Силу он ей не давал, а жизнь стала еще худшим проклятием. Даже оттуда умудрялся заставить ее доставать для себя кровь, превратив в свинью и проникая в сердце каждого, кто коптил небо земли.

– А отчего же она не посадила полено? – спросила Ее Величество.

– Я же сказал: не соблазнится человек огнем! Не думал он, как сделать его оружием, порадовался просто, что тепло дает. А Матушка ваша, как железо обула да ноженьки стерла, да поговорила с каким-то магом, который ласково объяснил, что вампир – явление не временное, быстро сообразила, как поквитаться с вампиром. Кусала себя, проклинала, пока вампир не стал больной. Твой дядя Упырь ей помогал, родственники они. Им удалось его выманить – и посадила под замок в тот самый колодец, который повернула, пока то еще живой был. Припечатала крестом, свойства которого мне не известны, но, говорят, сильный против вас артефакт. А когда умер, плюнула… Спустя много времени маг тот подсказал нам отдать поленья ей. Ей бы не удалось его посадить, он отчего-то знал это. Сказал, человек должен быть в железо обутый и железом пропитанный, чтобы, не имея души, человеком считаться, а у нее ни души, ни открытого железа не осталось.

Теперь промолчала Ее Величество. Она не могла поверить, что проклятая имела такую силу. Да, она была такой, обута в железо и, похоже, снимать не собиралась. И в небо поднимала не одного, а трех драконов. А как бы летали, гори эта тварь в огне… Не сама она, что-то внутри нее, то что было и в муже.

Но с железом могла поумнеть…

Значит, убить идет…

Или не она, а повстанцы Престолонаследника, которые кормили железом подзаборную выскочу, подготавливая и подучивая, как повернуть колодец, чтобы приручить драконов, а после того, как новая Царствующая Особа взойдет на престол, проклятую прикончат, чтобы решить проблему с проклятой землей – вот причина, по которой вампиры располагали проклятую к себе. Сама проклятая ни о чем таком знать не могла. Никаких знаний о том, как открыть железо или противостоять вампирам, на земле не осталось.

Тогда это далеко идущие планы…

Как воловий хребет мог столько бед вмещать? Беда выросла на пустом месте. Сто раз покаялась, что согласить с Матушкой и дядькой Упырем. Теперь понятно, что они хотели, чтобы у ее драконов был свои источник, независимый от Престолонаследника, а ей всего лишь хотелось, чтобы ничтожество поняла наконец глубину своего падения, и не человек она.

Кто же мог знать, что железо такую силу имеет? Проклятая сама по себе была безродная и безобидная. По рассказам дядьки Упыря, обычная деревенская клуша.

Да знать бы, что такое произойдет, выделила бы стаю оборотней, чтобы охраняли ее в пути пуще глаза и рыбу для нее ловили, и комаров отгоняли, чтобы шла и ни о чем не задумывалась.

А сейчас рядом с банным листом, прилипшем к заднице Его Величества, околачивались вампиры, которым удалось напугать даже дядьку Упыря. С некоторых пор он затравлено озирался на каждый шорох. И повод впасть в панику был: повстанцы кое в чем разбирались, если смогли уничтожить Мутные Топи, побороть Матушку, обставить полено, оттяпать государственную землицу.

И останавливаться явно не собирались…

Сомнений уже не оставалось, им нужен Его Величество. Матушка смогла крушу снесть, смогут и другие. Имея под рукой проклятую и зная, чья она, своего не упустят. И Ахиллес не устоял, будучи укушен в пяту. Повстанцы могли позвать его в любое время, а после заставить его произнести любую клятву, или проклятым сделать, если имели своего Престолонаследника.

Хотя… последнее вряд ли им что-то даст…

Она – особа коронованная, выставить ее муженек мог бы, но без проклятия. А проклянут, не выставит… Усадить новую Царицу Земли и Неба на трон мог бы, но сначала придется доказать, что она или умственно отсталая, или готовила покушение на Царя… Усмирить драконов им тоже не под силу. Теперь и у Престолонаследника нет источника. А колодец… Реки отравляли, а тут колодец! За Мутными Топями колодец стоял одиноко, земля там обычная – отравить его дело не сложное, но сначала землю вернет, выкупив у Престолонаследника.

А полено…

Если посадили, полена уже нет, чтобы вести переговоры с драконами.

Главное, проклятую отбить, чтобы выкопала полено, как посадила. Или убить – без нее выкопают. За хорошие деньги хоть кто из людей согласятся испить у деревяшки кровушки. Но лучше выкопать, чтобы никому умирать не пришлось, когда поленье дерево сохнуть начнет. А нет, убить Его Величество… заменив «Маня – тварь» на «Маня, извини!».

И все же Ее Величество побледнела.

Голодный дракон – дикий дракон, не многие подходили ему в пищу. Она перебирала в уме запасные варианты, которые готовили, пока ее проклятый был жив – и с ужасом понимала, что нет ни одного, кто смог бы заменить Его Величество. Для дракона нужен был благодатный огонь, который спускался бы и на нее – госпожу драконов, и на того, который приносил клятву верности, брачуясь с ним. А как она достанет благодатный огонь, если проклятый ее уже там, откуда не достанешь? На его спине лишь Его Величество, дядька Упырь, да несколько деревенских вампиров, теперь уже в возрасте, без роду и племени… Вслепую, с завязанными глазами удовлетворяли друг друга, чтобы на наложении заклятий она могла испытывать те самые чувства, без которых заклятие уже и не заклятие, и на случай, если вдруг Его Величество не справится с супружеской обязанностью.

– А как бы посмотреть, что стало с избами? – спросила она. – Узнать хочу, что стало с Матушкиным добром и с ней самой.

– Оборотня пошли! Они могут по такой земле ходить, если человеком. На зверя у земли свои приемы есть – она их убивает, но по-своему.

– Где взять-то? Мои остались на краю света! – недовольно проворчала Ее Величество.

– Вы смеетесь, Ваше Величество? – ударился дракон оземь со смеху, затрясшись всем телом. – Как мог бы оборотень не услышать призыв вампира, которому служит дракон? Вырвите волос мой и пустите по ветру, огонь пройдет по земле и прикажет вашим голосом. Против воли обернутся в зверя…

Ее Величество с подозрением взглянула на дракона: раньше он ей об этом не говорил!

– Молчал почему? – грозно сверкнула она глазами.

– Раньше земли такой не было… И эти… поленья, – он кивнул в сторону леса, – Матушке вашей принадлежали!

Тоже верно…

Дракон утаивал, но у каждого в болоте омут имеется. И все же стало обидно, служили ей не верою и не правдой, но упрекнуть не решилась: дракон защита и опора вампиру, но сам в себе – ссора с драконом ей ни к чему. Еще одна проблема убьет ее раньше, чем сойдет с места. Она вырвала волос и бросила, приказывая ближайшим оборотням явиться пред светлые ее очи.

Ждать пришлось недолго. Первый оборотень появился через час весь в мыле. Так, мелкий браконьер, промышлявший неподалеку пушниной. Бабу Ягу он знавал и часто бывал здесь. Она приказала оборотню проникнуть на территорию земли и рассмотреть ее как следует. Горыныч усмехнулся, слушая ее инструкции оборотню и посматривая на фигурку госпожи, которая была на один его коготь. Знала бы, что может смотреть глазами любого оборотня, а не только того, который клятву ей принес! Но раскрывать секреты не торопился – хватит и того, что дал ей волос. Он видел много вампиров за свою долгую жизнь – и все они искали ему рабства.

Оборотень исчез в листве. Появился он спустя час.

– Изб нет, живая вода на месте, река оттаяла, водяной не тот, что к Матушке вашей похаживал, следы на берегу чужие. Ходить туда не надо, серебра много, – торопливо проговорил он. – А Матушка ваша дальше похоронена! Там! – он неопределенно махнул в сторону запада.

– А что же с добром? Может, оставили чего?

– Только запах. И еще эти, столбы в землю вбиты, а рядом цепи железные и кандалы чугунные… Вот такие! – оборотень восхищенно развел руками. – Только они проржавели все и сыплются уже. Много добра пропало.

Дракон повернул голову к Ее Величеству и покаялся:

– Это мы вбивали, чтобы избы на цепь посадить. Так бы вырвались… Им разрыть землю ничего не стоит. Я на цепь сажал, а два других загоняли. Кое-как справились.

– Зачем же? – удивилась ее Величество. – Матушка на избы никогда не жаловалась.

– Они убечь собрались, – рассмеялся дракон, вспомнив прошлое. – Так и сказали: «ягодка наша, мы в полене силы черпаем, а ты ими печки наши топишь!» Умные они, магию знают и Матушку вашу учили. Думали, станет сильнее, сможет дерево вырастить, а когда полезла к ним свинья, перепугались до смерти, хоть и опоенные были мертвой водой. А этот колодец, – он кивнул в сторону реки, – уже после вырос. Пришлось цепь укоротить.

– А что же с водой случилось? Я имею в виду тот колодец, за Мутными Топями… – ее величество неопределенно махнула рукой в сторону, откуда они прилетели, и отчего-то покраснела. Стоило ли вспоминать то место, где произошла драма ее матери. – Почему перестал быть полезным?

– Не знаю, – признался дракон. – Но плюнул в него человек. Вот если бы он еще раз плюнул! – мечтательно произнес он.

– А нам нельзя в живую воду плюнуть? – спросила Ее Величество с надеждой.

– Только человек мог бы, да разве ж плюнет! И обязательно такой, который из него воды напьется.

– Подумаешь! – недоверчиво воскликнул оборотень. – Сейчас пойду и плюну! Я разве не человек?!

– Не ходи, – попросила Ее Величество, – ты нам еще пригодишься! Плюнуть всегда успеем.

– Пусть идет, к нам уже три других оборотня пожаловали! – сказал дракон с усмешкой.

– Иди, приказываю! – изменила решение Ее Величество.

Оборотень ушел. Через двадцать минут раздался жалобный вой, и из лесу выскочило прожаренное существо, в котором с трудом узнавалось животное.

– Он теперь всегда зверем будет, – ухмыльнулся Горыныч. Несколько голов его выразили сочувствие. – Человек плюнуть должен. Железный. Тот, который воды из него выпил и цену его знает.

Больше Ее Величество оборотнями не рисковала. Оборотни потихоньку собирались, устраиваясь неподалеку. Здесь решили заночевать. Дракон перенес ее на другую сторону реки, запалил пару деревьев. Оборотни быстро приготовили ужин и приставили охрану на ночь. Остальные помчались вдоль реки собирать сведения.

Глава 5. Ее Величество убеждается в наличии повстанцев…

Наутро, после завтрака, ее Величество отпустила охрану, приказав следовать за всеми. Двоих взяла с собой. Дракон летел медленно и низко, почти парил, зависая в воздухе. По всему пути, где шла проклятая, осталась проклятая земля. То и дело она находила пристанища на ночь, с наспех собранными шалашами из еловых веток. Они уже высохли и обвалились. Ее Величество изучала их в подзорную трубу. Проклятая продолжала идти вдоль реки, хотя могла бы на автобусе добраться до столицы, но она, видимо…

Да хрен ее поймет, что было в ее тупой башке!

Ах да, ее же к маменьке направили…

Ничего интересного, кроме зеленых пятен то тут, то там, которые разрастались и сливались одно с другим, иногда захватывая участки на другом берегу.

Испоганенной земли было многовато.

Ближе к вечеру обнаружили обширные земельные угодья, по размеру много больше тех, которые встречали раньше. Концы их Ее Величество только с высоты смогла оценить, зато на этой земле имелись места, где снег сошел лишь потому, что рядом была такая земля, которая обогревала участок теплыми течениями. Видимо, неугасимое полено обходило некоторые места стороной.

В одном месте земля имела в себе признаки весны и осени одновременно. Всюду были разбросаны еще свежие холмики с посаженными на них березками.

– Это могилы? – спросила Ее Величество у дракона, который видел чуть лучше, чем она в подзорную трубу.

– Да, там их много. Пока не сгниют до кости, дерево здесь расти не будет. Они к мертвому не прикасаются, если сам человек хоронил.

– Опять человек! Да что же за наказание такое? – воскликнула Ее Величество, всплеснув руками. – Без человека нельзя? А так бы мертвых набросали, и стала бы она обычной землей!

– Нет, – разочаровал ее Горыныч, – всякую нечисть и падаль земля сама убирает. Это человек хоронил человека. Падалью он не назвал его. Если человек хоронит падаль, земля, наверное, тоже ее не трогает. Я точно не знаю, но раз против решения человека не встает, значит, нечисти тоже место должно быть.

– Так, стало быть, если Маменьку похоронили, могу с нею повидаться? – спросила Ее Величество, еле сдерживая радость. – в смысле, почтить память ее…

– Можете, но вряд ли она ее схоронила, я бы не стал тратить силы… – дракон внимательно осмотрел участок. – А, нет, три осины посажены! – он засмеялся и плавно сманеврировал, усаживаясь на самый краешек земли, где зелень заканчивалась. Подставил лапу, чтобы ее Величество могла сойти на землю.

Оборотни сошли вместе с нею. Дракон сразу же взмыл в небо, предоставив Ее Величеству позвать его в любое время.

– Однако, – сказал оборотень, – я не советовал бы вам, Ваше Величество, противиться моему нюху.

– Я и сама знаю, где земля проклятая, – раздраженно и с вызовом ответила Ее Величество. – Я тоже чувствую огонь…

– Если вам понадобиться помощь…

Но Ее Величество уже поняла, что без помощи оборотней ей не справиться. Там, где она ступила, земля обожгла ступни даже через подошву сапог, хотя место выглядело безопасным. Видимо, признаки осени были лишь траурным нарядом проклятой земли, она была и здесь.

– Показывайте, – согласилась Ее Величество недовольно.

Оборотень, нисколько не смущаясь, подхватил ее на руки, и, следуя за вторым, который обнюхивал землю в образе зверя, донес до могилы матери, сделав значительный круг, усадив на поваленное толстое дерево. Земля в том месте, где была похоронена Матушка, была заснеженной, но под снегом пробивалась трава.

– Достань ее, – попросил она.

– Удобно ли, я уже не чувствую запах разложения, – с сомнением покачал оборотень головой.

– Хочу видеть, как ее убивали! – настояла Ее Величество, усаживаясь удобнее, чтобы не соскользнуть. – И убери эти осины! Видеть не могу, как жестоко с ней обошлись!

Оборотень рассмеялся.

– Осины убивают нечисть. В смысле, грязь во внутренностях. Если в человеке теплилось зло, они лечат муть, которая остается после человека. Тот, кто это сделал, не знал, что новшество садить другое дерево или не садить вовсе введено нами. Будь человек умнее, тогда земля была бы здесь повсюду.

– Так может, моя Матушка еще может вернуться, если тот, кто это сделал, сделал наоборот? – спросила Ее Величество с тихой надеждой.

– Что вы! Зря не надейтесь. Осина и для нас предназначалась, – ответил оборотень, быстро разгребая неглубокую могилу.

Взгляду Ее Величества предстала каша, смешанная с землей и пронизанная корнями. Еще можно было различить скелет и копытца, но очертания трупа уже не просматривались. Ее Величество заметила, что голова матери отсутствовала. Умерла она, как свинья.

– Вот что бывает с теми, кто умер здесь не как человек, – грустно сказал оборотень, состроив скорбное лицо. – Искренне соболезную вам.

– А с человеком здесь, что же, по-другому?

– Могу только предположить. Но их могилы еще пахнут смертью. Этот факт меня заинтересовал лишь по той причине, что я слышал, в здешних краях пропали члены нашей стаи. Что с ними произошло никто не знает.

– А где голова? – спросила Ее Величество, прощаясь с матерью. Наверное, впервые в жизни она испытала страх. Но чувство застряло в чреве, показывать его оборотням она не собиралась.

– Вон там! – показал оборотень на еще одну осину на холмике.

– Надо же, какие жалостливые, – с ненавистью бросила Ее Величество, ни к кому не обращаясь. Она сковырнула дубиной осиновый кол с того места, где у матери предполагалось сердце, едва до него дотянувшись. – Проткнули сердце, отрубили голову…

Да, все указывало на то, что мать убивали жестоко. Возможно, пытали, добиваясь ответа, кто была проклятая, которую обнаружили в подвале. Сама проклятая ни в жизнь не догадалась бы. Проклятые никогда не знают. А то, что напали вампиры – ее Величество уже не сомневалась. Простая деревенская дурочка не могла знать ни о вампирах, ни об оборотнях, ни о том, что они из себя представляют. Немногие вампиры знали о себе, что вампиры. Возможно и такое, что банда подлых предателей нашла мерзавку раньше, следили за ней, а Матушка не догадывалась, а когда открыла дверь, ворвались толпой и скрутили ее. Или, когда проклятая прошла мимо по наущению предателей, мать бросилась за проклятой в погоню…

Что-то же заставило ее спустить избы с цепи и оказаться далеко от того места, где она жила? Никто чужой подойти к избам не мог, знала Матушка такие приемы, чтобы умишко их куриный изладить по-своему. Не подпустили бы.

Но почему не в ступе бросилась за нею следом, почему в избах? Подозревала, что проклятая не одна? Почему не позвала на помощь? И если битва здесь произошла, тогда как полено оказалось у проклятой еще там, у колодца? А если там, то почему проклятая строила шалаши, чтобы укрыться на ночь, почему не в избах? Получается, когда она добиралась сюда, избы в это время еще сидели на цепи?

Оборотень промолчал, с сочувствием качая головой.

– Мне проверить, что стало с людьми? – услужливо предложил он.

– Попробуй. Не так это меня интересует, но любопытство есть, – согласно кивнула Ее Величество.

Оборотень перепрыгнул через могилу и оказался недалеко от следующей, разрывая ее.

В могиле нашлись только выбеленные скелеты, но не полные.

– Здесь ничего нет, кроме костей… Братские могилы, – высказал он предположение. – Вас проводить, Ваше Величество?

– Да, проводи… – согласно кивнула она и бросила с ненавистью: – Нужно разрыть все могилы и разбросать кости! Пусть гниют, и звери терзают их! – приказала она.

– Нам вдвоем не справится, – с тоской подсчитывая количество могил, испуганно проговорил оборотень.

– Одному и не надо, – ответила Ее Величество. – Ты, – указала она на старшего оборотня, – пойдешь со мной, ты нужен мне в другом месте. А ты останься, я пришлю еще оборотней. А больше ничего нет?

– Я чувствую, но слабо. На этой земле запахи быстро уходят. Вон там стояла изба! А здесь… был сундук вашей Матушки.

– Ее вещи? Ты что-нибудь чувствуешь?

– Только то, что они были. Лежали здесь. Могли бы быть. Их перекладывали…

– Ага! – вскрикнула обрадовано Ее Величество, прищурившись. – Значит, они их забрали?!

– Возможно… Да, забрали… Или никуда не уносили. Но о ком вы говорите? Я чувствую только одного человека.

– Одного? Совсем одного? – лицо Ее Величества мгновенно стало настороженным.

– О, да, Ваше Величество, одного! – подтвердил второй оборотень, нюхая воздух. – Это… женщина…

– Она не могла это сделать одна! – вскрикнула Ее Величество, будто обвиняя оборотней. – Ищите! – твердо приказала она. – Должен быть след вампиров, или оборотней, или кого-то еще!

– Никаких! – ответил старший оборотень, слегка растерявшись.

Ее Величество воззрилась на оборотня. Неподдельное удивление и неверие читалось в широко открытых глазах.

– Ты хочешь сказать, – вымолвила она тихим голосом, в котором страх проявился, – что тварь убила мою мать, вытащила груды покойников, вещи моей матери… сундуки… в мерзлой земле накопала ям… Может, и избы она освободила?!

Оборотень припал к земле, пополз, обнюхивая каждый камушек, каждую выемку, каждый сантиметр земли.

Через долгих двадцать минут он повернулся к Ее Величеству:

– Здесь только ее запах. Если кто-то был, то он умеет прятать себя. Но она была здесь долго, месяц…или около того… Запах проник глубоко. След остается не только снаружи, он въедается внутрь, и каждый оставляет такие следы. Их нет! Тот, кто это сделал, не касался земли.

– Выведите меня отсюда, – приказала Ее Величество. Вид ее выражал отвращение и презрение ко всему этому месту.

Один из оборотней легко поднял ее на руки и, петляя между могильными холмиками в обход поросших зеленью мест, вынес ее за пределы проклятой земли.

– Откажитесь, Ваше Величество, от мщения, – попросил оборотень неуверенно. – Я чувствую враждебность…

– Не смей мне указывать, ты, жалкий пес! – прорычала Ее Величество, как раненный зверь. – Здесь убивали мою мать!

Она, наконец, смогла сорвать гнев. И стоило дать ему волю, она почувствовала беспомощность – мать не вернешь. Из глаз покатились крупные слезы.

– Ваше Величество, прошу вас… не надо, – растерялся оборотень. – Мы все сделаем, что вы приказали, даже если это будет стоить мне и моим товарищам жизни…

Он сел, и завыл, призывая стаю, которая следовала за Ее Величеством с того места, где она их собрала. Из-за деревьев показались два десятка оборотней, которые молча покинули их, скрываясь в направлении поляны.

Минут тридцать ничего не происходило. Они уже должны были успеть разрыть некоторые могилы, ей оставалось только посмотреть на кости тех, кто мучил ее полтора месяца. Теперь она знала, откуда взялись мертвецы в глазах Его Величества. Проклятая хоронила их с почестями, испытывала сострадание, как погибших людей.

И вдруг… – стая взревела разом, заставив Ее Величество вздрогнуть и вскочить, напряженно всматриваясь в просвет деревьев. Каждый оборотень начал трансформацию, принимая обличье зверя… Раньше, чем она успела сообразить, они набросились друг на друга, вгрызаясь в глотки. Ее Величество заметалась в ужасе, кинувшись в сторону. Оборотень, который стоял рядом, едва успел удержать ее, закрывая собой от раненных, ослепленных бешенством зверей. Ее Величество обессилено упала на подкосившиеся колени, закрываясь руками.

Минуты оказалось достаточно, чтобы оборотни уничтожили друг друга на глазах ее и ее спутника.

Наступила враждебная тишина…

В чувство ее привели слова оборотня, который остался с нею.

– Будете смотреть на кости? – бесстрастным голосом поинтересовался он.

Ее Величество оторвала руки от лица и со страхом взглянула на него. Прищурившись, он с ненавистью и с не меньшим испугом, которого не было в интонации голоса, вглядывался сквозь стволы деревьев. Ей следовало поторопиться. Все же полноправной госпожой этих оборотней она не была, действие драконьих волос могло вскоре закончиться. Стая была ему семьей, оборотни в порыве гнева себя не контролировали, а она отправила их на смерть.

Мысленный ее крик призвал дракона. Тень его накрыла их, дракон завис метрах в двадцати над землей. И только потом, когда поняла, что оборотень не собирается мстить, позволила страху выйти наружу.

– Как ты можешь! – горестно воскликнула она, до крови кусая губу, пряча дрожавшие руки за спину.

Но оборотень как будто не заметил, что она напугана и им тоже.

– Все, что мы могли сделать – умереть, выполнив ваш приказ, – ответил оборотень. – Я сожалею, что меня не было среди моих товарищей. Теперь мы знаем, что случилось, – лицо его перекосило от ярости, в глазах запылали угли. – Проклятый человек смешал меня и мою стаю с грязью. Позвольте мне, Ваше Величество, – он подал руку и помог ей подняться. – Это наша земля, и мы имеем право защищать нашу землю. Если будет на то ваша воля, мы в полном вашем распоряжении. Ваши слезы… – он слегка растерялся, – ваши слезы лучшее для меня доказательство вашей любви к своим подданным.

– Благодарю! – поспешно ответила Ее Величество со всей теплотой, на какую была способна, поднимаясь с колен. И тихо прошептала еще раз: – Благодарю, мой друг!

Еще несколько оборотней вышли на открытое пространство, замерев в молчании. Глаза их были устремлены туда, где погибли товарищи.

Странно, оборотень не обратил свою злобу на нее. Испуг и усталость сменились тихим ликованием, когда она открыла для себя новые возможности управлять дикими стаями. Не смертью оборотней были вызваны ее слезы, но она поняла, что каждый оборотень ждал своего вампира. Удивительно! Теперь у предателей столько врагов, сколько оборотней – мысленно она попрощалась и с проклятой, и с теми, кто ей помогал, усмехнувшись про себя.

А с мужем, если станет оборотнем, она разберется. В конце концов, он вампир, которому подчинится зверь, если тело его станет его жилищем. Может быть, не так уж это плохо.

На кости стоило посмотреть, но без риска. Солнце пересекло зенит, а проклятую с ее бандой и избы пока не нашли. Она неслышно свистнула. Горыныч прошумел крыльями и очень ловко для его гигантских размеров приземлился рядом с ними.

Ее Величество поднялась в кабинку, попросив дракона подняться чуть выше, прильнула к окуляру.

Некоторые могилы были разрыты, но никаких костей она не увидела, повсюду уже прорастала зелень. Земля дымилась, оттаивая места, где оставалась промерзлой.

– А где? – удивилась она. – Я…

– Ты сделала глупость! – подсказал ей дракон. – Теперь там тоже земля, и жертвы оказались напрасными. Я видел, – он кивнул вниз. – Это полено… или земля… спокойно дали разрыть могилы и прихлопнули врагов, как будто съели удобрение… Вместе с костями, – добавила одна из голов, нисколько не расстраиваясь, что оборотни погибли. – Занятное было зрелище! Давненько такого не видели! – согласилась еще одна голова с другой.

Быстро темнело. Пришлось искать место для ночлега.

Дракон обнаружил небольшое селение в сотне километров от реки, приземлившись у самого богатого дома. Встретили Ее Величество тепло и радушно, предложив отдельную комнату и сытный ужин. Дракону выделили двенадцать тучных коров, которых сумели найти у местных крестьян. Заморить червячка дракон никогда не отказывался, особенно, если предлагали то, что было взято у человеческих людей. Он знал, что забирали последнее, и не столько наслаждался пищей, сколько внезапно хлынувшей кровью.

Ее Величество постояла у окна, наслаждаясь видом растерзанных животных и окровавленными пастями дракона, наводившими ужас на окрестное население. На утро, когда они покинут их, вряд ли хоть один сможет вспомнить, что произошло на самом деле. Дракон умел замечательно маскироваться, вымывая из памяти все, что было с ним связано.

Пожала плечами и закрыла шторы, чтобы в комнату спальни не проникал лунный свет.

А наутро, лишь взошло солнце, одна из голов дракона разбудила ее…

Дракон летел по следам проклятой уже чуть быстрее, издали примечая места, в которых враги останавливались. Мест оказалось не так уж много. Оборотни, которые ушли вперед еще с позапрошлого вечера, рассеялись внизу. Но дальше, у самых гор, вдруг снова увидели зеленый массив, который был в несколько раз больше остальных. Два самых больших участка почти слились воедино, протянувшись вдоль реки друг к другу.

– Эта зараза погубит нас всех! – скрипнула зубами Ее Величество, ужаснувшись, как велика проклятая земля. Маленькое государство могло бы уместиться в ее границах.

– Надеюсь, с одной стороны нас защитит река, с другой горы, – с надеждой произнес оборотень, зрение которого было острым. – Река широкая, очень широкая. И глубокая. Не может же дерево прорастать по дну реки… И горы высокие.

– Может! Еще как может! – ответил дракон, обернувшись одной головой. – Оно может достигать мантии и черпать силы земли, или наоборот, отдавать ее. Но человек не должен иметь столько. Ему положено, сколько пришлось бы на человека, не считая вас.

– Слава Бо… – начала Ее Величество и вдруг запнулась, недоверчиво покосившись на голову, которая следила, чтобы кабинка не покрылась наледью. – Что ты сказал? Не считая нас? – удивилась она.

– Не считая вас, Ваше Величество, и прочих подданных, которые не совсем люди, – подтвердила одна из голов.

– Тогда надо сделать, чтобы людей стало больше, – ответила она с вызовом.

– И они уйдут к человеку. Земли будет еще больше, – ответил дракон, взмахом крыльев сделав поворот над краем нового участка земли по его границе. – Когда три человека посадили поленья, ваши думали так же.

Ее Величество с сомнением покачала головой и насмешливо произнесла:

– Не изведем какое-то растение? Если ты, я, и все мы объединим свои усилия и жахнем некоторым количеством боевого тротила… Устоит ли? Мы выросли с тех пор, на дворе не каменный век.

Дракон повернул все двенадцать голов, пространно взглянул на Ее Величество, словно увидел впервые, обнаружив на своей спине нечто, что его сильно озадачило. Потом одна голова стукнула другую, которая что-то приготовилась сказать.

– Мы будем жить вечно! – сказала голова, обращаясь к себе, но в нескольких помещениях, и остальные головы отвернулись, не отвлекаясь на разговоры Ее Величества с оборотнем, который идею нашел перспективной и необходимой. Лучше пожертвовать чем-то сейчас, пока заразы мало и она не успела захватить государство целиком.

После приземления на горе, где был снег, дракон собрался взмыть вверх, но ее Величество на сей раз запротестовала, удержав его. Остаться наедине с оборотнем она не рискнула. Дракон послушно отошел в сторону, переваливаясь с боку на бок, уселся неподалеку, то переругиваясь сам с собою, то что-то объясняя одна голова другой, но на своем, на драконьем языке, которого не знала ни Его Величество, ни оборотень. Солнце склонилось к вершине заснеженной горы. Тень ее наползала на зеленый массив, закрывая собой огромное озеро у подножия, примыкающего к проклятой землей. Отсюда, сверху, земля хорошо просматривалась, но ни изб, ни другие жилища не заметили. Густые заросли надежно укрывали долину ниже.

– Все, все проверишь! Не ввязывайся в драку. Если увидишь, что земля не пускает, возвращайся, – проинструктировала она оборотня, на этот раз стараясь показать мягкость и заботу.

– Да, Ваше Величество! – низко поклонился он.

– Иди-иди! Я буду следить за тобой, – кивнул дракон, посматривая на покрасневшее солнце, поторапливая оборотня. – Если что, я тебя позову.

Оборотень скрылся в чаще леса. Ее Величество прошлась до дракона, приказала ему подняться и найти такое место, где бы она могла обозревать землю и следить за оборотнем. Он исполнил ее пожелание наилучшим образом: лед на реке вдоль земли оттаял далеко в ту и другую сторону, но дракон заметил, что противоположный берег проклятие почти не затронуло. Он поднялся, сделал два круга, проверяя местность драконьим зрением, завис в сотне метров.

– Отсюда видно берег и луг, – после непродолжительного молчания, он опустился вниз.

Дракон оказался прав. Земля с этого берега, высокого и крутого, была как на ладони и без подзорной трубы. Далековато, но зрение у вампиров всегда было выше среднего. Берег и на их стороне был прогрет, но высокой кручи поленья не доставали, он обогревался, скорее, воздушными потоками. Ни Его Величество, ни дракон не заметили, как из воды, чуть в стороне под ивами, высунулась из-под воды прелестная головка.

Заметив гостей, голова тут же скрылась под водой.

Ее Величество поднесла подзорную трубу к глазам и застыла.

В проклятой земле было тихо и спокойно, и будто не было на дворе морозного февраля – лето стояло в самом разгаре. Над рекой пронеслись стрекозы, залетая на другой берег, стая мошкары носилась туда-сюда вверх-вниз, сновала, но не подлетала близко, не чувствуя крови поблизости. На тучных лугах вдоль берега паслись обе избы. Их не сразу заметили: крыши изб имели боевую раскраску, но не бревенчатые стены, которые сразу же обнаружились, когда дракон приземлился, изменив ракурс. Они паслись рядом с животными, которых в принципе здесь быть не могло. Откуда взялись те же яки, вымершие пару столетий назад? Или верблюд? Или коренастые лошади, тоже считавшиеся вымершими? Среди оленей и горных коз прохаживались хищники, не думая ни на кого нападать. По реке плавали стаи уток, диких гусей и лебеди, прилетевшие пораньше, чтобы занять лучшее место. И сам луг утопал в цвету буйно разросшегося разнотравья.

Ничего примечательного, кроме, разве что, еще одного колодца, летней печи и широкого и длинного стола со скамьями рядом с крытым навесом…

Все говорило за то, что повстанцев было много. Стол был длинный, за ним поместились бы несколько десятков человек.

Дракон и ее Величество нахмурились, рассматривая доказательство многочисленности врага, который рискнул бросить вызов не только законной власти, но и драконам. Некоторые головы Горыныча были в явном замешательстве, не найдя вразумительного предположения, кто и зачем решил порушить устоявшийся миропорядок, противопоставив себя ему.

– Не думал я, что все зашло так далеко, – наконец вымолвила одна голова.

– Факт измены налицо… – мрачно ответила Ее Величество, побледнев. – Чего им на юге-то не сиделось? – спросила Ее Величество, скосив глаза на иволгу, вытаскивающую из-под земли жирного червяка, который за что-то уцепился и не собирался сдаваться без боя.

– Они ее чувствуют, – сказал дракон, кивнув головами в сторону другого берега.

– Вот если бы могли на ней жить, была бы я разве против? – вздохнула Ее Величество горько, разглядывая, сколько всего умела земля нарастить. – Такое ощущение, будто нарисовали. Я бы мужем пожертвовала, если бы нам не пришлось воевать, а ведь ничего дороже у меня нет, – она с сожалением покачала головой. – Откуда обычное полено берет столько энергии?

– Она дурно пахнет для вас, Ваше Величество, – ухмыльнулся дракон. – Любой вампир не нашел бы в ней ничего полезного для себя. А земля вас…

– Но они как-то там живут! – она кивнула на землю. – Ты вообще за кого? За меня или за эту проклятую? – обиделась Ее Величество, заметив усмешку дракона.

– Возможно, это люди… – дракон взглянул на Ее Величество свысока. – Я страж, меня приставили охранять определенное место! Я служу вампирам лишь потому, что взгляды вампиров питают меня. Если бы я мог жить на этой земле и питаться взглядом проклятого, я служил бы ему. Не ради денег, но за прокорм, – ответил дракон вежливо. – Я жив – это все, что я знаю. И умру, когда умрет все это, – он ткнул когтистой лапой в сторону леса и дальше. – Или, когда отроют мою печать. Увы мне, я ее боль и проклятие века, в котором ни я, ни ты не будем властны, если земля проснется. Это было. Я видел.

– Что за печать? – живо заинтересовалась Ее Величество.

– Моей плоти, – пооткровенничал дракон. – Если достать ее и развязать узел печати, я перестану существовать. Но если бы это было возможно, я почувствовал бы. Многие тысячелетия назад за мной уже охотился человек – он подошел так близко, что я смог его убить, – дракон рассмеялся двенадцатью головами. – Он все еще лежит там.

– Человеку свойственно совать свой нос, куда его не просят! – заметила Ее Величество с презрением и немного взволнованно. На том берегу произошло оживление. По берегу в сторону изб протопал водяной, скрылся в избе и вышел, спустя минуту. Избы в припрыжку припустили за ним к берегу, развернувшись передом.

– Ципа-ципа-ципа! – обрадовалась Ее Величество, подзывая избы криком и махая дружелюбно руками, мечась по берегу. Она обернулась к дракону: – Они меня узнали! – радостно воскликнула она, обнаруживая себя. – Ципа-ципа-ципа!

Но избы повели себя не так, как ожидала Ее Величество…

Они вдруг резво развернулись и бросились к стоящему у опушки дереву, скрываясь за его ветвями. По всей земле пронесся предупреждающий вой. Вода в реке, в том месте, где остановились Ее Величество и дракон, вдруг начала бурлить и накатывать на берег высокими волнами, подмывая его. Земля под ними задрожала.

Дракон поднял лапу, переставил, поднял другую, отползая от берега, тут же приготовившись взлететь.

– Быстрее! – поторопил он, с некоторым испугом.

Но Ее Величество и сама уже почувствовала, что берег начал разогреваться от земли, да так быстро, будто земля проваливалась в Ад. Вскочить на дракона она не успела – он схватил ее лапой, подпрыгнул и устремился ввысь, набирая высоту. Опустился он через пару минут, но за это время отлетел на достаточное расстояние. Приземлившись на три лапы, бережно поставил ее на землю. И все же Ее Величество не удержалась и упала, прокатившись по земле. Поднялась, потирая ушибленные места.

– Значит, они там! – злорадно произнесла она, злая и раскрасневшаяся от гнева.

– Возможно, но не стоит торопиться с выводами, – попробовал остудить ее дракон.

– Там! Там! Это их рук дело! – скрипнула она зубами, прикусив в бессильной ярости губу. – Это они избы погнали в сторону леса, чтобы до меня не добрались! Надо лететь туда, где мы оставили оборотня, он подтвердит! Избы меня знают, я ничего плохого им не сделала! В конце концов, я же выросла в них, с чего им меня бояться?!

Дракон не стал спорить. Он позволил госпоже взобраться к себе на спину и вернулся на то место, где должен был появиться оборотень. Он уже ждал их, но тень его обозначилась на снегу в виде зверя. Язык зверей Ее Величество не могла бы понять, даже если бы оборотень принадлежал ей. Человек, который в состоянии зверя оставался в трансе, в некоторой степени служил переводчиком. Начисто лишившись человека, зверь переставал вампира интересовать.

Дракон сделал еще несколько кругов, изучая слабые места земли и дислокацию. Наконец, взмыл в небо, взяв направление на дворец.

Ее Величество в бессильной ярости скрипела зубами, когда дракон набирал высоту. Она была уверена, что чудовище и предатели окопались в избах, но не понимала одного: если вампиры не могли ступать по земле, как им удавалось держать чудовище под контролем? А если люди, то как их не обнаружили оборотни? Остался еще один свидетель, который мог прояснить ситуацию: Котофей Баюнович, у которого к избам был особый подход. Даже в самые тяжелые времена для изб, он мог образумить их и удержать от непослушания, и не было щели, в которую он не смог бы заглянуть. Умереть он не мог, значит, рано или поздно найдется. В конце концов, это он привел избы к Матушке.

Она бросила прощальный взгляд на проклятую землю.

Ничто здесь не напоминало о войне, в которой погибло больше трех тысяч оборотней. Горы мешали ей видеть битву, но крики их и страх она слышала. И видела тех, кто уцелел. Людьми остались только те, которые ничего не могли рассказать. Теперь она подозревала, что они как раз в битве не участвовали, прячась за спинами героев. Ни одному человеку так расправиться с оборотнями было бы не под силу. И даже вампир не смог бы остановить их в полнолуние. Но все же, не могла не испытать страха – у врагов ее имелось оружие, которое прекрасно разбиралось и в людях, и в оборотнях, и в вампирах. И даже дракон побаивался его. Продажным вампирам полено и проклятая, которая смогла взять его в руки, оказались очень кстати. Значит, повстанцы ведали и просчитывали каждый свой шаг, продумывая детали, и много знали о способах убийства вампиров и оборотней. И не было силы, способной проникнуть умом в способности врага, который посмеялся ей в лицо.

Странная сила…

Вернулась Ее Величество во дворец только на шестые сутки. За ночь дракон обогнул горы, еще день ушел на то, чтобы достигнуть дворца. Дракон устал и летел чуть медленнее. Ждать она никогда не умела, мысленно поторапливая его. Во дворце ее ждала теплая ванна, ужин и, что бы там ни планировали чертовы предатели – ночь с любимым. Возможно, Его Величество был человек, но сердце его далеко отстояло от человека и принадлежало ей полностью. Ради мужа она была готова вытерпеть и его проклятую душонку, которую выставила и заменила собой. Решительность вернулась к ней: она наложит тысячи чар, но не позволит предателям приблизиться и разрушить все, что построила своими руками. Прежде всего, она была женщиной. И не было в этом ничего удивительного: ее Зов и Зов ее любимого сливались в едином гармоничном союзе, прочнее которого никогда не было и не будет.

– Ну! Куда пропала? Обыскались тебя! – с взволнованным видом и чувством облегчения, встретил ее муж,. – Весь дворец на ушах, во все концы гонцы посланы!

– По делам отсутствовала, – сообщила она невесело. – Страна у нас большая, задержалась.

– Устала? – обнял ее Его Величество, растирая плечи и согревая озябшие руки. К ее частому отсутствию он привык, но не смирился. – Я сейчас! – он быстро покинул гостиную, и она услышала, как он дает распоряжения лакеям принести ужин.

– А Котофей Баюнович не вернулся? – спросила она с тревогой в голосе.

Грустное лицо мужа заставило ее насторожиться.

– Вот! – сказал Ее Величество, протягивая маленького, едва зализанного матерью котенка.

– Смеешься?! – отстранилась она, изумленно взирая на маленькое уродливое существо с пятой лапой вместо хвоста и хвостом во лбу. Веселость ее улетучилась в одно мгновение. Не осталось сомнений, что это сам Котофей Баюнович. Больше всего она рассчитывала на него, понимая, что только ему под силу уговорить избы перейти на ее сторону.

– Если бы! – грустно произнес Его Величество укутывая котенка в мантию. – Я назначил встречу с послами Черного Земноморья. Думал, выдаст обычный ход – и поимеем гранатовый рудник раньше Три-пятнадцатого. Ведь пара фраз – и дело в шляпе! – лицо Его Величество стало сумрачным, в нем прочитывалась обида и боль. – Прилетел в виде дымового облачка и сел на меня. Я отмахнуться хотел, а этот… шмяк об пол… из дыма!

– И его убили?! – взревела Ее Величество в бешенстве. – Да как такое возможно?

– Кто? – удивился Его Величество, страшно удивившись.

– Я в избу летала, посмотреть хотела на наследство. Были там ценные вещички.

– Так ты летала в избы? Почему не предупредила? – укорил ее Его Величество.

– Хотела сама во всем разобраться… Представляешь, неугасимые поленья кто-то посадил… Разрослись… Ужас, к ним не подойти! Настоящий Ад!

– В смысле? Зимой разрослись? – уставился Его Величество на Ее Величество. Он оторопел. – Ладно, – сказал он после некоторого раздумья, – я займусь этим. Мы уберем его… растение это.

– Это не все, – сообщила Ее Величество. – Там окопалась проклятая, над которой мы скрепили наши клятвы, а с ней еще несколько вампиров. Везде понаставили западни, к избам не пробраться.

– Я… Да я… Убью! – не сразу, спустя минуту, когда слова жены дошли до него, прорычал Его Величество. Глаза его налились кровью. Он еще не понимал, о чем идет речь, но почувствовал угрозу и себе, и ей, и их благополучию.

Ее Величество взглянула на мужа с удивлением – пожалуй, теперь он был близок к тому, чтобы считать себя вампиром, напоминая ей того мужа, за которым она всеми помыслами желала быть замужем.

– Нет, – остановила Ее Величество, поспешно удерживая его за руку. – Нет! Нет и нет! Я решила, никуда они не денутся. Сначала с избами надо найти общий язык.... Они поймут, кого приютили. Мы можем убрать их, но избам это будет проще сделать, – последнюю фразу она произнесла с насмешкой. – Избы не глупые. Я думаю, твоя мысль отдать им землю за дворцом вполне здравая, их это устроит. А там разберемся. Мы не знаем, с чем столкнулись…

Рассказывать Его Величеству о битве оборотней с проклятой и окопавшейся в избах бандой сейчас не хотелось, устала. Нужно было понять, что земля собой представляет, каковы будут последствия, и как свести их к минимуму. Его Величество был скор на расправы, но много ли проку от убитой проклятой, если предатели смогут укрыться. Они не оставляли следов, не открывали имен, а кроме того, ясно, что землю придется выжигать. Не маленький участок, и судя по тому, как быстро могло полено захватывать новые участки, скоро проклятой земли будет больше. И чем это обернется, никто бы не смог предсказать. Возможно, если убрать проклятую, все вернулось бы на свои места, но ее надо сначала достать. Лучшего способа, чем переманить на свою сторону избы, Ее Величество не видела. Куда как просто заставить их закрыть ее в избе и живехонькой доставить во дворец.

– Мило! – ответил Его Величество. – У нас окопались предатели, а ты так спокойно рассуждаешь об избах?! С нами им, конечно, будет лучше! Приведем, посмотрят, поймут, я говорил… Ты всегда отказываешься от своей мечты, даже не пытаясь попробовать заставить мир прогибаться под тебя. Но как мы их уговорим, если они в руках предателей? Я бы их никому и никогда не отдал.

Она кисло скривилась. Опять в голову Его Величества заполз чужой таракан.

Все что ей было нужно, она узнала из одной фразы: проклятая все еще была в той земле! Избами она не управляла, иначе не мечтала бы о том, что уже сбылось. Ее Величество усмехнулась: что-что, а избы ей были нужны, как камень на шее утопленнику. Если их заманить с проклятой, отправит их на дрова. Но сейчас требовались осмотрительность и выдержка. Ее тактика была такова, что она всегда заранее готовила пути к отступлению, с запасом ответственных за провал лиц, которые понесут на себе вину. Править можно было и половиной государства, лишь бы править. Престолонаследник и его семейка давно подмяли под себя часть государства за горами, а то, что принадлежало государству и прочим земельным баронам, передали в управление поддерживающей ее элите, которая противостояла Престолонаследнику. И именно Престолонаследника предстояло сделать ответственным за все случившееся, а для этого должно подготовить почву.

Возможно, именно на такой порыв мужа рассчитывали предатели, пытаясь заманить в проклятую землю, куда не смогут проникнуть ни она, ни драконы, ни вампиры, охранявшие его. Нельзя было позволить ему пороть горячку, подпуская их близко. Значит, какую-то лазейку предатели себе оставляли, имея секрет выживания. Или прятались неподалеку, управляя людьми и оборотнями, которые охраняли проклятую и избы. За столом, который она видела, уместилось бы человек тридцать – сорок, значит, столько их и было. Или вдвое больше, если садились по очереди, но тогда получалось, что они как-то могли ходить по этой земле. Может, специальная обувь у них была?

Вся надежда на Котофея Баюновича, который мог бы вспомнить, что с ним произошло, когда к нему вернется память и речь. Главное – жив! А вырастет он быстро. Пожалуй, он единственный, кому она в таких обстоятельствах может довериться. Не за просто так – за золотые цепи, которыми он оплетал самые могучие дубы в государстве, заставляя прислуживать себе. Котофей Баюнович был не только сказочником, он был еще шелудивым котом, который любил поиграть головушкой человека или вампира, подогревая самые несбыточные мечты, прикладывая к ним надежду. Он пил именно сознание, оставляя от человека оболочку, наполненную болью, когда несбывшиеся мечты рушились воздушными замками, и земля становилась его землей, на которой он жил, и был как Бог.

– Оставь, я так решила! Будет время, слетаю еще, попробую уговорить. Лучше пусть, наконец, поднимут уже дядьку Упыря! В избах он и Матушка ниточки пряли. Потянет, станут они шелковыми.

– Ты хоть говорила с ними? – поинтересовался Его Величество.

– Да, – солгала она, не моргнув глазом. – Сказали, что у них траур по Матушке. После подумают, как выставить непрошенных гостей.

– Когда? – нетерпеливо спросил он, настаивая на ответе.

– Подумают, сообщат. Пошлют сороку с письмецом.

В покои вкатили столик, накрытый для двоих. Ее Величество отломила кусочек сладкого пирога с мясцом, из которого сочилась полусырая жидкость.

– Скажи, почему ты меня любишь? – спросила она с набитым ртом. – Я хочу знать! – Она подняла бокал, отпила глоток вина и пристально взглянула на своего мужа.

– Спроси чего-нибудь полегче! – ответил он, пожимая плечами. – Наверное, каждый влюбленный об этом думает. Умру, если уйдешь, умираю, если не думаешь обо мне, с ума схожу, если ревную. Увидел и понял – я твой. Утонул в глазах. Сердце сказало, что ты – моя судьба. И всегда говорит мне об этом. Страшно подумать, что я мог бы не прийти к твоему отцу, не увидеть тебя…

– А смог бы полюбить другую? Не такую красивую, глупую, грязную и оборванную?

– Проклятую, ты хотела сказать? – обиделся Его Величество. – С ума сошла?

Он оскорбился, и она его понимала. Кому бы понравилось, если бы к нему пришли и сказали: вот, тот алкаш, который пахнет помойкой – твоя судьба, твоя половина, твоя жизнь, с которым будешь судиться. Или алкашка… Ужас нашел бы на любого. Именно поэтому вампиры искали свободы и добивались ее, обрезая ребро, оставляя его тем, чем он был, что он есть, что он будет, убивая любую мысль об ответственности, закрывая доступ любым чувствам, которые приходит вместе со словами со стороны другого человека, оставляя себе только любовь и поддержку. Зачем знать, как живет другой человек, когда жить можно лучше? Кто запретит жить красиво?

Его Величество присел рядом с Ее Величеством и мягко взял жену за руку, отложив вилку из ее рук в сторону.

– Я вроде бы не давал повода ревновать? – сказал он, приникая к уху горячими губами, пощекотав сережку и откинув назад прядь золотистого локона. – Но расскажи мне, что там происходит на самом деле? Я же чувствую… Или мне самому разобраться?

– Нет! – взвизгнула Ее Величество и тут же сменила тон: – Не мешай мне есть. Я же сказала, торопиться не будем. Возможно, будет война… Я понимаю, глупо прозвучало, но мне сейчас не до шуток. Мне нужно подумать… До завтра. Их, проклятых, только дядька Упырь и мог бы понять… найди мне врача, который поставит его на ноги! – потребовала она.

Его Величество растерялся.

– Ну… хорошо… Но ты же знаешь, лучшие врачи уже здесь.

Глаза ее потеплели. Может, зря она сомневалась в своих заклятиях? Непохоже, чтобы к нему обратились с той стороны, иначе чувствовал бы беспокойство. Разгневан, но спокоен. Чего же они хотят? Обидно, что муж все еще смертный.

Ее Величество некстати подумала: при встрече со Спасителем надо бы поинтересоваться: если все спасенные и воскресшие воскресают, как ангелы Божьи, и не женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут – где все воскрешенные им? Тот же Лазарь, тело которого подгнивало, когда Он его воскресил? Да так, что тот возлежал с Ним за шесть дней до Пасхи? Или первосвященники все же убили Лазаря, которого уже нельзя было убить? А куда делись воскресшие святые в день, когда Спаситель испустил Дух? А может, привидения – это и есть спасенные люди?

И сам Он – счастлив ли с Магдаленушкой? Имеют ли они еще радости земной жизни? Или вот, муж ее, оставит ее в день воскресения и будет он сам по себе, а она сама по себе? Или многие вампиры лежат в гробах и ждут своего часа – как бы понять, о чем они думают, что чувствуют, или лежат как бревна?

Ревнует ли она его… Было бы к кому… Проклятая отправилась в путь не ради чистой большой любви, она ничего не знает о нем, не помнит, а если бы вспомнила, очень бы удивилась. И другим, в уме его, не было места.

Пока (!) не было места…

Мысли Ее Величества были далеко, но она ответила мужу, открываясь поцелуям....

Глава 6. Горы – не редька с квасом

У подножия горы зловеще ухнула незнакомая птица. Вслед за нею ворвались два бледных всадника, рассекая пространство своими бестелесными телами. Сразу же заволокло небо тучами, или погасло красное солнце, готовое вот-вот закатится. Стало темно, налетел холодный ветер. Прогнулась и застонала земля в том месте, где ноги всадников опирались на нее. Заворочались покойники в своих могилах.

Зябко поежилась Манька, остановилась, разглядывая внезапную перемену. Но спокоен был Дьявол. Свет брызнул из глаз, освещая дорогу, так что и ветку неугасимого полена не пришлось доставать.

Она кинулась догонять своих спутников, которые бледными всадниками не заинтересовались, и теперь нарочито молчали, не касаясь этой темы, хитро ухмыляясь, как два заговорщика, молча посмеиваясь над ее страхами.

Манька сдалась.

– Кто-нибудь объяснит мне, что это было? – хмуро спросила она, продираясь между двух скалистых уступов, тесно примыкающих друг к другу.

Борзеевич захихикал, кивнув на нее Дьяволу.

– Милые вампиры опять произвели на нее впечатление! – протянул ей руку, вытягивая из расщелины. – Обошла бы! Чего в щель-то полезла? Вот так вампиры будут бродить по белу свету, пока не окончат свои дни!

– А не закончат, пока не перейдет род человеческий… Не сами, конечно, – Дьявол жестом указал в сторону благодатной земли. – Их объемное, предупредительно вежливое обращение к народу, что, мол, они все еще царствуют и не собираются расставаться с полномочиями, – добавил он, удивляясь, как она могла застрять в таком месте, где никто бы не застрял.

– А могут они … – Манька раскраснелась и пыхтела, подумав, что зря она не обошла расщелину в скале, а полезла за всеми. Все-таки Дьявол был бестелесным, а Борзеевич просачивался в любую щель, но предпочитал ходить как все…

– Могут, могут! – Дьявол не дал ей договорить, наконец, освободив ее общими усилиями. – Еще как могут! Иные при всадниках замертво падают, иные страх испытывают, иные так привыкли жить в их объемности, что не замечают. Но головушку, которая их рассмотрела, снесть не могут. Так что посмотрела, удивилась, ну и хватит! Стоит ли загружаться тем, что вампиры чего-то там празднуют? Живут, вот и празднуют… Со вкусом, надо заметить, живут – что ни день, то праздник!

Манька еще раз оглянулась, не без зависти, тяжело вздохнула, и уставилась вперед, разглядывая новое препятствие на пути к мечте. Казалось, отвесные стены упираются концами в небо. Лощина закончилась, предстояло снова карабкаться в гору. Она чувствовала себя уже не так уныло, как день или два назад. До вершины оставалось всего ничего. Пожалуй, к ночи, когда солнце сядет окончательно, доберутся. Проглотила комок обиды, вспоминая, что вампиры праздники имели, не изнуряя себя походами по непроходимым местам.

Удивление вызывал Борзеевич, который лазал по скалам как паук, подсказывая, куда поставить ногу, за что зацепиться, куда посохом вдарить, чтобы образовался выступ. Где он этому научился, он так и не смог вспомнить. Несомненно, в горах он уже бывал и не раз. Как-то раз даже надолго остановился, тупо рассматривая в определенном порядке сложенные камни. Кладка была явно рукотворная. Но кому понадобилось делать лестницу в таком недоступном месте? Манька тоже долго разглядывала ее. Камни уже осыпались и покрошились, выветрившись климатическими условиями.

– Может, наступление зимы определяли? – с сомнением произнес он.

– Тогда, Борзеевич, я умнее всех живущих… – хихикнула Манька. – Я бы вместо того, чтобы в горы лезть, взяла бы за точку отсчета начало цветения черемухи. Она всегда в мае расцветает. Лет пять – и можно выводить среднее количество дней в году.

Одному Дьяволу все было нипочем, ему что гора, что болото. Он иногда страховал, замедляя их падения, если срывались и катились вниз, или показывал куда стрелять, чтобы взобраться по веревке. Мог и перенесть на какое-то небольшое расстояние, но вредность его была такой же безграничной, как и одержимость собой.

– Маня, – говорил он, назидая, – в горах по камню ты свое железо враз сносишь, а голодуха уметет караваи – не заметишь. Да где бы мы на тебя тут еды напаслись? Кругом один камень! Жаловалась на посох, обвиняла, обидела всех, – укорял он ее, – а смотри, как пригодилось-то! Ломаешь камень, что лед, а ботинки твои – самое что ни наесть расчудесное горное снаряжение. Как бы ты в ветхих башмаках на таком льду и камнях удержалась?

И это все что он мог ей сказать?! Почему никто не мог дать хоть капельку счастья ей?

Завидовала Манька даже Борзеевичу: три первых дня она жалела его изо всех сил, а он… Когда она, почти полностью раздевшись, взвалила на себя его котомку, даже Дьявол не выдержал:

– Ты, Борзеевич, повороти-ка назад, дорога не тяжелая, съедешь обратно как-нибудь на попе, а если с нами, считаю до трех – и выздоравливаешь! Раз, два, три…

Слегка покраснев и смутившись, Борзеевич выздоровел. Мгновенно. И сразу стал опытным. И откуда столько прыти взялось!

– Ну вот, видишь, Маня, чудеса случаются иногда, – подразнил Дьявол обоих, пробиваясь вперед. – А ты сомневалась, что я воскрешать умею…

Целый день с Борзеевичем Манька не разговаривала, но он виновато ухаживал за нею: то вскипятит чаю, то проторит наперед дорогу, то вырубит топориком в подъеме заступы.

На следующее утро она его простила.

Но не Дьявола.

А причина простая: Борзеевич шел в снегоступах, сплетенных из прутьев ивы. Она к ним тоже приспособилась – но так железо не снашивалось, и Дьявол повелел облегчение отменить.

Дискриминация по железному признаку была налицо.

В горах снег оказался другим, особенно после схода лавины. Он не проваливался, идти по нему можно было, как по земле, а были места, где снега не было вовсе, его сдувало. В горах снегу было больше, чем в лесу, но все равно, то и дело каменная промерзшая земля внезапно вырастала лысая, обдуваемые самыми страшными ветрами, а иногда было проваливались так, что не выбраться, особенно, если перед тем снег треснул и разошелся, а потом расщелину замело. Тут уж только на Дьявола уповать. Но помощи от Бога Нечисти не дождешься, если сам себе не поможешь. Чтобы выбраться из ямы, использовали лук и веревку, а Дьявол крепил стрелу, или неугасимой веткой выжигали проход, нередко обнаружив, что день или два пропали даром, потому как вышли там, откуда пришли.

Выжигать снег было опасно: лавина воды, если расщелина в леднике, как мешок, могла хлынуть на голову и утопить или смыть в еще худшее место. Тыкали ветку в снег и отдергивали, не давая ей разогреться как следует, чтобы проверить, куда уходит вода, и уходит ли. А иногда, после немыслимых опасностей и трудов, упирались в стену какой-нибудь ямы, и приходилось все начинать заново. И идти по горам оказалось не то, что по равнинам. Ветер сбивал с ног, катил вперед или назад, уж как повезет, пробирая ледяным холодом до последней косточки. Не раз съезжали так по склонам.

От теплых воздушных потоков гора подтаяла, на склонах образовались ледяные горки, по которым она катилась в своих железных башмаках, как на коньках, полусогнувшись и растопырив руки в стороны. И если ее не успевали вовремя подхватить, откатывалась порой на всю длину веревки, утягивая за собой Борзеевича, если он не успевал за что-нибудь зацепится.

Не лучше было, когда наметенный снег обваливался, открывая непреодолимую преграду, которая нависала вперед. Врубались в стену наискось, и не знали, чего ждать. В любой момент снежно-ледовая стена могла отколоться, особенно, когда подтягивались на веревке, привязанной к непроверенному крюку. В снег колышек из неугасимого дерева не воткнешь, а крюков взяли раз два и обчелся, и не всегда их можно было потом достать. Пришлось их связывать отдельной веревкой. Добравшись до такой преграды, иногда останавливались на ночь, втыкая в нее ветку неугасимого полена, чтобы к утру оттаяла, обнажив скальную породу. Или вдруг начинались такие нагромождения скал, которые острыми концами торчали вверх, точно деревья, напоминая Ад с ее уродливым застывшим прошлым – и не забраться на них, не пройти через них, и не обойти…

Иногда путь преграждал бурный поток, который сбивал с ног и тащил за собой в сторону горных озер. Согретая теплым воздухом благодатной земли гора оттаивала, тонны воды вытекали из образовавшихся в вечном леднике пещер, падая вниз с высоты в сотни метров, обрастая огромными сосульками, которые в свете ослепительно яркого солнца искрились тысячами огней. Ночью температура падала так низко, что даже привычная к холодам Манька вытерпеть их не могла. Прятались в пещерах, в норах, забивались в такие места, где бы ветер не снес их с горы, и не обрушилась сверху лавина, а потом грелись у костра неугасимой рогатины, которая была единственным спасением от холода. И слушали страшный грохот бушующих ветров за стенами их укрытия. Казалось, что в горах ветер только такой и бывает.

Или солнце, отражаясь от белого снега, выжигало роговицу – и если бы Дьявол не повязал ей на глаза косынку из полупрозрачного шелка, непременно бы ослепла. Теперь один ее глаз видел мир в розовом свете, другой в зеленом, вместе получалось серовато-бурое, но скоро она привыкла.

Самое страшное в горах – снежные лавины. Такой беды, пожалуй, больше нигде не встретишь. Снег вдруг ни с чего начинал катиться вниз, набирая скорость, подминая и вырывая с корнем деревья в подножии. Зато после лавины оставалась твердая белая дорога, неровная, но зато можно зацепиться.

Перед каждым таким местом, которое должно было вот-вот обвалиться, Дьявол начинал дико свистеть, сотрясая горы. Если снег не обваливался, свистел еще, а на третий раз производил небольшое землетрясение, скрестив пальцы крестиком.

– Ух ты! – благоговела Манька перед дрожью земли, высовываясь из укрытий, в которые Дьявол их прятал. И кричала во весь голос: – Эге-ге-гей! – когда лавина с оглушительным грохотом прокатывалась мимо. Ощущение было такое, что вот-вот наступит конец света.

Борзеевич обычно падал ниц, раскинув руки в сторону.

– Свят! Свят! Свят! – молился он. А после ворчал, недовольный тем, что падать и кататься ужом приходиться слишком часто, считая опасения необоснованными: – Ведь прошли бы, стена вон выросла, а было полого…

– Ну, – независимо отвечал Дьявол, – хочется иногда поразмяться. Я какой-то маленький с вами стаю, бери меня голыми руками. Ох, Борзеевич, вторая половина зимы, снега накопилось столько, что съехать может с любого места, – вразумлял он старика. – Только я могу так… Мне солнце потушить ничего не стоит! – и снова засовывал пальцы в рот и свистел, но только еще громче, так что свист уже не слышали, но видели, как вокруг сотрясается и падают камни.

– Воистину, Маня, Свят! – подтверждал Борзеевич, когда утихал грохот. – Он беззащитную звездочку проглотит, не подавиться! – и грустно взирая на изменившийся в худшую сторону ландшафт, тыкал пальцем в новую пропасть: – И как нам теперь?

А Манька верила и не верила, размышляя, надо ли тушить звезду, возле которой, возможно, кипела жизнь, молча соглашалась с Борзеевичем, когда высокие непреступные стены открывались своей непроходимостью. Дьявол не казался ей умным. Вернее, умным, но по-своему – мог бы устроить вселенную умнее. Взять тех же вампиров: зачем завоевывать новые земли, если и так земли навалом? Жадность, может, доводила до добра вампира, но зачем же уподобляться кучке собственного дерьма? Кучке положено перегнивать и подъедаться червями, но Богу-то, Богу! Она в боги не метила, шла по нужде, а Борзеевич, тот вообще из любопытства, а не то, чтобы доказать, что мол вот я какой герой. Так неужели нельзя было хоть раз посочувствовать, пожалеть по-божески, если Бог? И надо ли усложнять дорогу, если она и без того полна трудностей? Дай ему волю, замучит до смерти.

Не раз вспоминала она избы и оставленное лето. Сердце осталось где-то там. И только мысль, что когда-нибудь вернется, останавливала ее, чтобы не лечь в снег и не умереть. Естественно, Дьявол не забывал поиздеваться над ними, напоминая, сколько вершин, много выше и круче, покорили вампиры, и не только покорили, но проторили дороги, понастроив подъемники. Никто с ним не спорил, сил не хватало. Лишь однажды Борзеевич буркнул в ответ, что ломами и кирками не вампиры махали, когда дороги прокладывали…

Назвать горы необитаемыми – было бы неправильно. Живность здесь водилась в изобилии. Много было гнезд гордых птиц, белоснежные козлы, дикие хищные кошки – они чувствовали себя в здешних местах замечательно. Олени и сайгаки неведомо как удерживаясь на крутых подъемах. Много раз натыкались на лисьи и волчьи следы, были даже семейства кошачьих, но эти попадались редко. Большинство четвероногих давно спустились вниз, в низину, в сторону изб. Не так голодно, и пищи навалом. Звери будто чувствовали землю, пробираясь к ней отовсюду. Так, внезапно, она однажды обнаружила на реке стаю лебедей. Непонятно откуда взялись домашние гуси, которые и летать-то не умеют путем, или животные, которых, в принципе, уже не существовало.

Спустя неделю после подъема деревья закончились – закончились и животные. Только орлы еще кое-где изредка пролетали над головой. На открытом месте ветра стали еще пронзительнее. Ударили сорокоградусные и пятидесятиградусные морозы. Теперь обогревались лишь ветвью неугасимого полена, которая за ночь успевала врасти в камень, оставляя что-то от себя даже здесь. Но и она не могли согреть этот унылый холодный край, с промерзлыми камнями. Живая вода, наверное, давно перестала бы быть живой, если бы Дьявол то и дело не колдовал над ней, добавляя в бутыль снега, растаивая его над неугасимым поленом и закупоривая на ночь. И чем выше поднимались, тем труднее становилось дышать, кислорода катастрофически не хватало, кружилась голова, от слабости в теле подкашивались ноги. Приходилось останавливаться для акклиматизации, а иногда спускаться, чтобы дать организму перестроится под новые условия выживания. Наверное, поэтому Дьявол их не торопил.

Плюсы в их путешествии были лишь в том, что так высоко даже орлы залетали редко – можно не бояться ни оборотней, ни вампиров. Вернее, не было врага, от которого приходилось бы прятаться. Но Дьявол оставался Дьяволом – ничем врага не лучше. Он ни на минуту не оставлял их беззаботными, то заставляя выбивать в камне ступени, то устраивать грот так, словно собирались поселиться в нем навечно, то исследовать местность и рисовать карту, отмечая горы и горные гряды, которые лежали слева и справа, даже вершины, которые вдруг становились видимыми из-за дальних гор.

А перед сном, пока Борзеевич готовил еду, час или полтора успевал помучить Маньку, несколько усложнив владение посохом, который был то мечем, то доброй дубиной, и стрельбу из лука, когда стрелу могло подхватить и унести ветром в неизвестном направлении, так что найти ее не представлялось возможным. И теперь заставлял взбираться уже не на деревья, а на скалы, иной раз в полной темноте, когда не видно ни зги. А чтобы уж совсем не оставить ей мысли о самой себе, на третий раз завязывал глаза черной повязкой, проверяя, тьма была тьмой, или же она могла видеть, и так ли хорошо запомнила выступы.

В такие часы Манька Дьявола ненавидела. Даже спать приходилось в железных обуви, сжимая в руке посох, чтобы боевая единица открылась ей по-новому.

А как по-новому? Железо, оно и есть железо…

Голод и вправду уничтожал железный каравай, как булку с маком. Никакой другой еды найти здесь было невозможно. Крупу и съестные припасы приходилось экономить, всыпая в кастрюльку щепотками, а до места, где могли вырастить себе еду, было далеко. На седьмой день Борзеевич навострился глотать камни, утверждая, что это съедобно и что не камни это, а какая-то древняя первородная форма жизни, с которой все началось. Манька попробовала их и поняла, что вкуса в них нет, зато они были мягче железа. Но Дьявол и тут облегчение запретил, заявив, что камни те сплошной силикат, что Борзеевичу не повредят, а она станет стеклянной, и, если упадет и разобьется, собирать будет некому. И когда Борзеевич давился силикатным деликатесом, стачивала свои караваи с черной завистью.

В тысячный раз она пожалела, что полезла в горы. Так облажаться!

Она искренне не понимала, почему снизу гора не казалась такой высокой и непреступной – можно было разглядеть вершину, укрытую снежной шапкой, укутанную облаками. А теперь, когда смотрела вниз, голова кружилась уже не от недостатка кислорода, а от высоты, на которую забрались. И когда на пятнадцатый день покорение вершины состоялось, не сразу поверила Борзеевичу, который тут же посчитал в уме, сколько внизу осталось этажей.

Получалось, черепаха двигалась быстрее – в день не более ста этажей – триста метров. А расстояние, которое они преодолели за пятнадцать, человек прошел бы за два с половиной часа. Расчеты столбиком правоту Борзеевича подтвердили.

Дьявол тут же поучительно заметил, что всю дорогу пытался им сказать о том же, как всегда забыв упомянуть, что шли они не по ровной дороге, а поднимались по отвесным скалам, петляя и взбираясь на такие кручи, о которых в избах и не помыслили бы, и, если посчитать их, расстояние увеличивалось раз в десять.

Вид с горы открылся сказочный.

Земля, где осталось лето, с высоты казалась зелеными вытянутым в ленту лоскутками, обрезанными по краям. Но неровно, будто лето боролось с зимой, и снег накатывал на лето волнами. В той стороне, где она хоронила покойников, земля тоже подросла. Два самых больших массива почти срослись между собою, их разделял лишь узкий перешеек. Благодатная земля, по которой она прошла, пролегла как широкая дорога и тянулась до самого горизонта, наверное, до того места, где нашла избы и неугасимые поленья. Манька взирала на благодатную землю с радостью. Если так пойдет дальше, то скоро земля доберется до ее деревни, которая тоже стояла на берегу, и, может быть, когда-нибудь достанет моря-океана – и тогда вернутся она сможет безопасно.

Оказалось, что кроме тех двух селений, которыми часто любовалась по вечерам, сидя на берегу, в той же стороне были деревеньки много больше и населеннее. Она бы не разглядела их с вершины, но в каждом селении имелась церквушка с куполами, покрытыми золотым листом. Купола на солнце светилась, отражая свет яркими бликами, как зеркала, пуская в пространство солнечные зайчики. В бинокль, который Борзеевич не забыл прихватить, их было хорошо видно. Она на глаз смерила расстояние, вспомнив, что у них почти закончилось мыло и соль. Теперь, когда у нее была земля, все необходимое она могла выменивать на сельхозпродукцию. Вряд ли среди зимы люди отказались бы от свежих огурчиков, особенно если прийти в деревню перед праздниками.

Хотя… Она призадумалась – могли и побить!

Дьявол и Борзеевич восхищались исключительно зелеными пятнами на белом снегу. Деревни и городишки их не заинтересовали:

– Парочка вампиров, стайка оборотней и сотни четыре человек на закуску! – презрительно бросил Дьявол, заметив в ее взгляде тоску по людям.

– Не просто оборотни – там злые оборотни, – поддержал Борзеевич, оскалившись. – Мы их только-только разогрели. Им теперь себя оборотнями не чувствовать, пока нас на зуб не положат!

– Вот смотрите, – грустно укорила их Манька, – как не пасть человеку к ногам вампира, если вампиры великолепно просчитывают каждую мелочь, которой можно уловить человека в сети? Среди бескрайней земли их капища светятся, как маленькие звездочки. Там поп и попадья, там горят свечи в медных позолоченных подсвечниках. По всем стенам развешаны картины из жизни Йеси и его портреты. Маленькие просвирники и стопочка красненького винца, магазинчик, в котором продают свечки, иконки, кресты, книги о похождениях Спасителя… – вспомнив, сколько вытерпела издевательств, укорила: – Дьявол, там для человека маленькая надежда, что жизнь его хоть кому-то не безразлична и кто-то ее может облегчить.

Дьявол неопределенно хмыкнул, переглянувшись с Борзеевичем.

– Представь, Манька, если бы я был таким маленьким, нарисованным, и все, чем бы был, память о том, как я уходил в Небытие… – он скривился в презрительной усмешке. – Я не такой, и слава мне! Вот я! – он раскинул руки, и плащ его разлетелся во все стороны, и Манька вдруг явственно ощутила, как летит навстречу пространство, пронзая землю, уходит и вверх, и вниз, и во все стороны. – А это он! – Дьявол кивнул на маленькую звездочку на земле. – Разве звездочка может что-то изменить? Ты правильно заметила – звездочка. Звездочки светят, но согревают только планету, которая крутится подле самого бока. Я не звезда, я интересный собеседник, спутник, исстари прихожу и открываю один и тот же Закон. Не для того, чтобы уговорить жить по Нему, но, чтобы жил по Нему сам. В Законе прописано: если человек правильно позвал, я должен прийти и вечерять с ним. Нет закона свободы – есть свобода в рамках Закона – Закон защищает человека. А если нарушает Закон, то да, ему надо искать надежду и защиту. Закон будет преследовать его повсюду, даже там, где он носит на плечах своего безногого Бога, которому можно нарисовать усики, бородку, украсть или выставить на аукцион.

– Ну тогда плюнул бы как-нибудь в это капище! – возмутилась Манька до глубины души.

– А я плюю… Церкви разваливаются, их обворовывают, там так же убивают и бьются за власть. Мой Храм – Дьявол постучал по Манькиному лбу, – вот здесь. Но разве я не должен сказать человеку: там твой Бог, и там, и еще тут – подбери! Человек все время думает: Бог со мной! И каждый день сомневается: со мной ли Бог? И каждую минуту ищет в каждом своем деле: помогает ли ему его Бог? И если у него получилось что-то, он думает: да, Бог со мной! Не получилось: о, где же Бог?! Неужели тебе нужна такая свобода? – Дьявол недоуменно пожал плечами. – А такой Бог?

– Я не о тебе сейчас, я о себе и о людях, – рассердилась Манька. – Где-то там мой конец и начало. Наверное, это тоже Закон, что мне всегда будет не хватать себя самой.

– Твой конец и начало забил тебя насмерть, чтобы ты искала его всю жизнь и никогда не нашла, – фыркнул он. – Нашла, о чем жалеть!

– Да как же не пожалеть, если часть меня это он!

– А я говорю, не стоит! – строго произнес Дьявол. – Был такой человек, Иосиф. Его продали в рабство. В рабстве его уделом стала темница. Он тяготился, но не умер, как другие узники – я был с ним. Прошло много лет, и однажды никто не смог стать, как Иосиф. Он сделал фараона своим мечом, отомстив обидчикам. И однажды люди, которые продали его в рабство, пришли к нему и молились. Не фараону! Иосиф не унижался, лишь могущество показал он врагам. И распорядился им, как человек.

Манька смерила Дьявола с головы до пят скептическим взглядом, уныло пробормотав:

– Это тот, с которого началось рабство в Три шестом государстве? Благодать была, иди на все четыре стороны. Так нет, пошли, продались чужеземцу, еще и спасибо сказали! Уж не Дьявол ли закончил их золотые дни?! – криво усмехнулась она.

– Ну, тогда еще люди по земле ходили. Человеками были и не обижали друг друга. Задолжал – отработай, но, если не смог, на седьмой год обязан был человек простить человеку долг. Смотри, кому даешь. Помогали друг другу, не притесняли. Люди с такой скоростью не плодились и не размножались, а работник в хозяйстве нужен всегда – вот и приманивали, и выкупали. И сразу землю бери, жену, дом строй. В то время – «раб», в этом – «гостербайтер», только тогда звучало слово с уважением. Работник от раба немногим отличается – корень-то один.

– И что, Иосиф в государстве всех гостербайтерами сделал? – усмехнулась Манька.

– Должниками. Не от радости. Вампиров в стране развелось… И тогда были вампиры, но кто бы позволил руки распускать? Отлавливали, лечили и наказывали – и не беспечно. Как-то же и по чьему-то наущению посадили невиновного Иосифа в темницу. Война с вампирами уже тогда шла повсюду. Ничем не брезговали и подменяли одну идеологию другой. Но у человека был выбор, и никому бы в голову не пришло утверждать, что он Бог. Другие были люди. Выбор у человека есть – в пользу Истины или болезни.

– А семь лет кто в государственную казну зерно сдавал?

– Они и сдавали. Десятину обязаны были. И учителя были, и жрецы, и сироты с вдовами. Помогали же. И от вампиров охранялись. И если имел человек в себе Божье слово, то уважали его. Посуди сама, кто такой Иосиф? Чужеземец, но тот, кто владел Божьим словом, став его вестником. А первый хозяин поставил его над всем домом. И в темнице был поставлен над всеми. Фараон поставил его над всем царством. И ни один не сомневался, что имеет право. Ценили человека за ум, за работоспособность, за беззлобность. А какой вампир стал бы поднимать человека? Да хоть семи пядей во лбу, не нужен ему человек. Приходил народ к Божьему человеку со своими проблемами и учился жертву положить, умывать лицо свое и руки, а не за отпущением греха.

– И что случилось, если так хорошо было?

– Негоже поднимать вампира, который искал знания не для себя, а для того, чтобы убивать душу человека. Сказано – убей, если человек в поле убил другого человека преднамеренно. Они думали: вот поймет вампир, что хорошо быть человеком, что пора ему лечится, и придет, и поклонится, или обиженный им помощи попросит. Но презренный металл не дает покоя ни вампиру, ни проклятому. Дали человеку знания, вышел и понял: если кровь пущу, завтра душа его придет ко мне и полюбит, как душу свою. И не разбирали, шли за вампиром. Одного подкопал вор и унес, а он не подсчитал убытки, второй – убит, дал накрыть себя крышкой гроба. Если полюбился человек, сначала посмотри, что представляет из себя в земле твоей, а не полюбился, кто поливает его грязью. Люди легко соглашаются, зачастую не понимая, что грязью облиты сами, а хвалится в нем ужас. Если человек не ищет меня, почему я должен его жалеть? Закон для всех – это уже не человек, это камрад нечисти. Не так сложно преклонить ухо к вампиру и послушать, о чем он шепчет. Какой вампир смог бы стать Богом? Сколько их было? Все они рано или поздно становятся удобрением, а бинты их горят не хуже бумаги. От меня нельзя укрыться, а вампиры жадные существа – даже прах соблазняет их, которому они умудряются найти применение. Сказал: не сотвори себе кумира, будь как Бог, потому что создан по образу и подобию – а человек все время ищет кого-то, кто бы встал над ним и повел за собой.

– Нашел с кем сравнить… Еще была такая история: жил-был народ, беспечно, ибо ты был среди них. И нашли на него вампиры и убили всех до одного, и камня на камне не оставили – и канул народ в лету. Что же ты не учил их драться? Иосиф… Иосиф был исключением из правил, а тот народ – правилом.

– Разве я не учу? – возмутился Дьявол. – Я учу защищаться! Но попробуй-ка тебя заставить! Всегда так: хорошо человеку – и он уже забыл о врагах. Ты тоже Иосиф: продана в рабство и брошена в темницу, но люди, которые продали тебя, никогда не раскаются. Видишь ли, в твоем случае рубище тебе готовил отец. Так зачем показывать ему и тем, кто был с ним, свою боль? Твой конец и начало – земля, а не бог, который устроил себя на ней. Все они – мертвое жужжание, рана, которая стала язвой.

– Ну, земля хранит Бога…

– Земля прозрачней кристалла, который ты видела. Она не хранит, но имеет запись. А рисует она точно так же, как прямолинейный камень, который в кармане у Борзеевича. Если там шевелится что-то нечитабельное – это мерзость, если у тебя чувства, с которыми не можешь сладить – это тоже мерзость.

– А ты, Борзеевич, что молчишь? – Манька повернулась к Борзеевичу, который жмурился от солнца, разглядывая еще одну гору – выше той, которую, наконец-то, покорили.

– Ну… даже не знаю. Не многие изнуряют себя. Вот ты, знала, что у тебя железо не сношено, но было тебе хорошо – и не жалела о нем, не вспоминала даже, пылилось на чердаке… Так и люди. Им плохо, но жить пока можно – и не ищут спасения. А ведь это железо не только твои гири, и вампир с этой гирей живет. Просто эта гиря для тебя ад, а для него рай. Но так ли ему хорошо с ней, если он больной? В сумасшедших домах и такие есть, которые блаженно пускают пузыри и не могут выйти из этого состояния. Помнить о ближнем каждый день надо, а если вампир – каждую минуту. А народ разве помнит, что завтра к нему придет или Бог, или враг, или брат… Он думает: «вот придет, и разберемся», забывая о том, что враг не придет неподготовленный – прежде он подкопает фундамент.

Он кисло улыбнулся, заметив, как Манька недовольно пнула снег, метя в него. Скатал в руке комок и передумал бросать. Вспоминая о далеком прошлом, он чувствовал свое поражение, и, наверно, сожалел о своем богатом убранстве, от которого остались одни лохмотья. Но что мог сделать человек, окруженный врагом, привязанный к столбу с разложенным под ним хворостом? Весь мир привязан к этому костру, если не слышит крики о помощи. Человек поставил над собой человека, и теперь человек решает его судьбу. Но человек не Бог, он не способен влезть в шкуру другого и почувствовать его боль.

– Если бы я знала, то все было бы по-другому, – оправдываясь, расстроено проговорила Манька.

– Теперь знаешь, – пожал плечами Борзеевич. – Хитрые исторические книги имеет двоякое толкование, только так я смог сохранить остатки памяти. Вампирским умом одно, а счастье в другом. Все это аллегории. На земле две истины – вампира и Дьявола. Одна – крематорий, вторая – вечная жизнь. Ближе всегда та, которая легко достается. Вот ты, всю жизнь прожила в Аду, а встретила Дьявола – и подумала, да разве ж она была Адом? Но когда Дьявол ведет за руку, Ад уже не так страшен. Рано или поздно мир для человека исчезнет, он остается открытый всему, что лежит в его земле. Что сделает человек с червями один на один, когда обступят со всех сторон?

Вся жизнь фараона – со смертями, с борьбой за трон, с жестокостью, окруженная подневольными людьми доказывает, что он был вампиром, который не поднимал человека. Но знание есть знание – не добро и не зло. Им можно убивать, а можно защищаться. И невольно подумаешь: а не было ли сие грандиозное дружественное послание замыслом Дьявола, оставленное человеку? Если бы захотел, ему вполне по силам на него опереться. Люди из прошлого могли помочь только так, переступив через голову вампира, чтобы тот не увидел в сей книге Дьявольской мудрости. Вампиры-то меньше всего могут это знание поднять.

«Я твой сын, о Осирис Ани, чье слово – истина. Я пришел защитить тебя. Я собрал твои кости, и я собрал воедино твои части тела. Я принес твое сердце, и я поместил его на престол внутри твоего тела. Я приведу твой дом к процветанию после тебя, о, ты, который живешь вековечно.»

«Я защищаю тебя этим пламенем. Я отражаю твоего врага прочь от долины могил. Я разбрасываю песок у твоих ног. Я обнимаю Осириса Ани, чье слово – истина. С миром.»

«Я пришел, чтобы рубить на куски. Я не был разрублен на куски, я не позволю, чтобы тебя разрубили на куски. Я пришел, чтобы совершить насилие над твоим врагом, но я не позволю, чтобы насилие было совершено над тобой. Я защищаю тебя.»

Что в этом может понять вампир? Но ты можешь.

Земля твоя – Осирис Ани, писец, чье слово – истина, в который сеют огонь, чтобы защитить, а ты – враг, которого приходят разрубить на куски…

И книга мертвых стала книгой вечно живых.

По ней судят, каким местом люди думали в то время, как жили, а они не думали, они просто жили, но кто-то думал о том, что эта книга однажды поможет человеку возродиться из пепла, как птица Феникс. Он сделал так, что каждый мертвец мечтал лежать с ней в гробу. Но было ли у них знание, если фараоны бились насмерть за то, что один считал много богов – истина, а второй считал, что Бог должен быть один. Разве ты не считаешь Дьявола единственным Богом? Но разве земля твоя не божество? Твой дух парит над нею, и заключен в землю, но что ты без нее? Разве в Аду не она стала твоей опорой? Разве не ее читала ты?

Когда-то знания вампира были совершены, и сводились к тому, чтобы обмануть Дьявола и землю. Но человек ушел с земли, и с ним ушли знания, потому что все знания взяты от человека, который получил их от Дьявола. Не доказано, что Иосиф прошел по земле Египта, но Египет был колыбелью цивилизации, в которой утвердился Царь и престолонаследие. В других местах народ решал, кому доверить себя. Может, египетские пирамиды смотрятся круто, но кто, кроме вампира, мог положить столько камней в одно место?

Вспомни: лежит вампир посреди залы – и свиток на груди мертвеца, и хвалебные песни во славу себя на стенах, и входы и выходы…

А змея на маске?

Могу предположить, что отец Иосифа был душой, тогда кто фараон?

Или наоборот…

Я тогда в лохмотьях не ходил, золота у меня поболее было. Руку дам на отсечение, что не обошлось без меня. Но как вспомнишь, если жалок человек и ненавидит Бога всем своим сердцем, поднимая Мученика до Благодетеля?

Конечно, вампир думает, что пережить ужас ему будет легче, когда ни одна тварь не поднимается на него. Но так ли это, если убивает себя, чтобы расплодиться? Что он будет делать с мертвым самим собой? А с Дьяволом, который откроет и выпустит на него беснующуюся мерзость?

Вот что я думаю: мы здорово влипнем, если не на того нападем! Но если не предупредим удар, обрушится бедствие.

– Мы уже влипли… – с убитым видом произнесла Манька, заметив странное крылатое существо. Заметила лишь потому, что оно зависло в вышине, нацеливаясь на поляну. – Ой, – испугалась она, указывая в сторону земли. – Что это?

Дьявол и Борзеевич, резко обернувшийся, тоже удивленно воззрились на парившее чудо.

– У этой птицы есть имя, – ответил Дьявол спустя минуту, наблюдая за полетом существа. – Знакомьтесь, Змей Горыныч Пекельный. Можно просто: дракон! Существо мифическое, самое, пожалуй, древнее рукотворное существо, но, безусловно, жизнеспособное. Выдержанный, как яд, который поднял его из земли. Врагу не спится, – он усмехнулся довольно.

Борзеевич как-то сразу побледнел, охрип, или потерял голос, издавая надсадный свист из легких.

– Братва, атас! Поджаримся! – он бросился прятаться за скалы. Отдаленное равнодушие слетело с него. Сгребая камни, старик хоронил себя заживо, не обращая внимания на язвительную насмешку Дьявола, бормоча громким шепотом: – Я жил, я жив, я буду жить… Каждый раз наши встречи заканчивались смертельными ожогами! Нет, нееет, на этот раз не дамся! – залез в вырытую яму, вопросительно взглянул на Маньку и, поняв, что она не собирается с ним под землю, начал закладывать себя камнями.

Манька растеряно смотрела то на Дьявола, то на Борзеевича, не понимая, какую позицию занять.

– Это вампиры прилетели посмотреть на чудо – ищут избы, чтобы понять, какая Манька в них погостила! – хохотнул Дьявол. – Им сейчас не до нас, но у Горынычей очень хорошее зрение. Схоронись-ка за камень, – предостерег он, подталкивая ее к валуну. – Не приведи Господь, увидит! Здесь он будет через пять – десять минут, и тогда мне придется карать вас вместе с ним и за присвоение чужого имущества, и за Матушку Царицы земли и неба, и за тетку ее – Кикимору. И за колодец, Маня, и за колодец!.. Что-то поздновато они одумались, – проворчал он, выразив сожаление. – Я столько намеков сделал, даже ты, Манька, сообразила бы, что лень надо побороть и бороться за свое место под солнцем. Теперь, хочешь не хочешь, придется пожинать плоды.

Встревоженная Манька спряталась за камень, наблюдая за драконом.

– Но… как же избы? А вдруг вампиры нападут? – она до боли сжала кулаки и закусила губу, болезненно наблюдая за огромным многоглавым драконом с кабиной на спине.

– Помилуй, Маня, избы не дуры! – Дьявол оттянул ее назад. – Не станут они выходить за границу дозволенного, а дерево не даст их в обиду. Полетают вампиры, полетают, да и улетят. Дерево избам силу прибавляет и ума. Вампиры не живые, им на землю, где полено корни пустило, не ступить. Оборотни – люди, а и те пожалели, что связались.

Манька недовольно посмотрела на Дьявола, обнаружив в нем еще одну неприятную черту – он не договаривал. Или утаивал. Может, знай она, что на земле безопасно, ни в какие горы калачом бы ее не заманили, жила бы себе с избами и в ус не дула. Но если не сказал, значит, так было нужно, Дьявол беды издалека примечал. Ступить не ступят, но похоронить современными тактическими разработками – запросто.

Пока летал дракон, она не спускала с него глаз, особенно, когда он на горе остановился. Теперь она могла рассмотреть его и без бинокля. Выдохнуть с облегчением, получилось только когда он набрал высоту и полетел в обход гор в сторону дороги. Дракон летел очень быстро. И высоко. Выше, чем гора, на которую они взобрались. А зрение у него было, наверно, как у орла.

Шли бы по той же дороге, уже бы поджарились. Манька облилась холодным ужасом.

Из-под камней Борзеевича пришлось выковыривать насильно.

– В спячку впал, – констатировал Дьявол, когда Борзеевич так и не появился на поверхности. – Всегда так! Ишь, чудак, – расстроился он, – сгниет, как есть! Говорил ему, в глиняном кувшине надо, запечатанном сургучом. Лежал бы тысячу лет без ущерба, – и добавил торжественно: – Достань его, Маня, пробил его час!

Манька отвалила валун, разобрала камни. Глубоко Борзеевич закопался и лежал с закрытыми глазами, скрестив руки на груди. Оклемался, лишь когда она вытащила его на поверхность и напоила живой водой.

Спасенный открыл глаза, не сразу признал ее, но Дьявола узнал сразу, заулыбавшись и попытавшись встать на ноги.

– Место ты выбрал удачное. Вот так лежал бы вечность! Прах к праху, – рассмеялся Дьявол. – Кто нашел бы тебя здесь? – проворчал он. – Древности из-под земли собираем, будто Манька у нас археолог, а откуда у нее знания такие? Ведь должен быть диплом государственного образца! И солнце вот-вот сядет… – взглянул он на запад, где разгорался красный закат.

– Ох, Маня, я под землей долго не могу быть! – виновато пожаловался Борзеевич, все еще пьяно блуждая глазами, щупая больную голову. – Как угодил под землю и сверху присыпало, глаза слипаются, сон накатывает. И вижу я, как рассеялся один народ – и ушел в Небытие, и рассеялся второй…

– И тоже в Небытие ушел, – подсказал Дьявол, похлопав Борзеевича по плечу. – Знаю я эту историю. А про месяц ясный под косой, не видал ли? Был бы сон в руку! А то Манька у нас косу увидела, а месяц ей пока не светит! Ох, Маня, сколько неприятностей от тебя… Думаешь, от хорошей жизни тут летают?

– Ах, Маня, спасибо тебе, красная девица! – Борзеевич сложил руки перед собой и низко поклонился, не обращая внимания на сарказм Дьявола.

– Она не красная – это она в крови утопленная, – Дьявол оценивающе окинул ее взглядом. – Не в том веке, – напомнил он Борзеевичу. – У нас все по-простому. Спасибо говорят, подсчитывая, чем расплачиваться придется, жалея, что спаслись.

– Совсем даже… И ничего мне не надо! – ответила Манька, слегка покраснев.

Опять Дьявол спал в ее мыслях. Именно так оно и было, но ведь не со зла подумала, чего у Борзеевича попросить: ну помог бы ей маленько нести железо – ведь не железная она! Но Дьявол решил железом ее убить, выставляя на осмеяние любые мысли, которые облегчили бы ее существование. Это он ей так мстил за то, что в избах про него забыла. Почему он был так против помощи, она не знала, но не обижалась. Борзеевич тоже не пустой шел – нес живую воду, свою одежонку запасную, которую подкладывал ей под голову и на камни, чтобы было чуть помягче, котелки и много чего еще. Но с железом-то не сравнить!

Она последний раз взглянула на землю. Дальше дорога шла вниз к подножию второй горы. Вторая гора была выше, но две горы срослись между собой, и, если подниматься, то примерно столько же. Солнце опускалось за вершину, и выглядела гора, как темная голова великана, увенчанная огненным ореолом.

Борзеевич смотрел в ту же сторону, и взгляд у него был удрученный – еще одной горе он не обрадовался. Оглянувшись назад и заметив Дьявола, он мужественно взял себя в руки, деловито обозревая место для лагеря. Было еще не поздно, но тень второй горы быстро ползла по склону в их сторону. Гораздо быстрее, чем закатывалось солнце. Тень покоренной горы, на которой они стояли, уже накрыла и озеро, и благодатную землю, и реку. Манька, к своему изумлению, внезапно заметила, что тень не проглотила их. От земли тотчас поднялось голубое сияние, которое разгоралось все ярче и ярче, земля отсюда казалась необыкновенно сказочной, таинственной, словно нарисованная неоновыми красками.

Дьявол тоже сканировал местность, чему-то улыбнувшись. Он вдруг взял из ее рук посох, спустившись ниже на ровную широкую площадку, ударил по снегу в неприметном углублении двух скальных выступов, обваливая снежный сугроб. За ним обнаружился вход в пещеру с небольшим залом, а дальше пещера сужалась. Манька и Борзеевич ахнули от восторга – такие пещерки им попадались нечасто, но получалось, что Дьявол знал их наперечет. Оставалось как следует ее прогреть – и выспаться можно было по-человечески.

Они скатились вниз, обгоняя друг друга.

– Наверное, надо как-то отметить покорение первой вершины? – беззлобно предложил Дьявол, заглядывая внутрь и удовлетворенно крякнув.

– Я бы лучше помылась, – Манька вошла внутрь, высоко поднимая ветвь неугасимого полена.

– Я бы тоже… Оброс я. Скоро за бороду начну запинаться, – согласился Борзеевич, по-хозяйски обойдя грот вдоль и поперек, втыкая ветви в землю.

– Одно другому не мешает, – кивнул Дьявол, зачем-то прощупывая и простукивая стену.

Делал он это перстами, крест-накрест.

Манька и Борзеевич с тревогой насторожились. Скрещенные пальцы Дьявола к добру не приводили…

И правда, не прошло и минуты, стена начала вибрировать… Манька и Борзеевич, с вытянутыми лицами наблюдавшие за ним, как по команде, пали на землю, обхватив голову руками. Лежать пришлось недолго, стена сразу же перестала вибрировать, с глухим стуком из нее вывалился добрый кусок гранитной плиты. Обе головы поднялись, рассматривая плиту с недоумением.

– Я подумал, вам понадобится тазик… – пожал Дьявол плечами.

Гранитный тазик оказался что надо. С помощью Дьявольского кинжала вогнутую плиту быстро углубили и поставили на огонь, натаскав снега. Приготовили место для ночлега, убирая острые камни и выравнивая песком. Покорение вершины и обустройство бани не отменило мучений по физподготовке. Борзеевич, заглянув в рюкзак, который со времени их путешествия значительно отощал, и, убедившись, что из запасов немного осталось, решил составить ей компанию. Маньку решение Борзеевича обрадовало, но уже через пятнадцать минут она об этом пожалела, с круглыми от изумления глазами наблюдая, как резво Борзеевич уворачивается и наносит ответные удары почти в то место, где Дьявол должен был находиться. Если бы на месте Дьявола была она, раз десять была бы уже мертвой. Но стоило поверить, что Борзеевич устоял, как он сразу же был повержен десять раз подряд и на десятый взмолился, ругая Дьявола, который насилием над учеником непедагогично отбивал у него охоту изучать искусство боя.

Дьявол помог старику подняться, недовольно попеняв, что Борзеевич потерял форму. Борзеевич не в первый раз занимался с нею, но никогда раньше не демонстрировал свои выдающиеся способности так явно, поставляя себя на многие головы выше.

Это что же, дурили ее там, на лугу, когда она жалела Борзеевича, таская на себе как куль с мукой, когда он, растянувшись под деревом, вопил как пострадавший, когда он его ударила посохом сильнее обычного?

– Ну… – оба повернулись в ее сторону, один снисходительно с ехидцей, второй строго.

Манькины плечи опустились. Из всего она поняла только одно – ее осмеяли. Выходит, зря она собой гордилась, радуясь, что успехи ее превосходят Борзеевские. И вообще старик ее здесь в горах удивлял, демонстрируя ловкость и умение, о которых она никогда бы не подумала.

Борзеевич отправился в пещеру, опробовать баню, а она в этот вечер, может быть, впервые поняла, что никакой физподготовки у нее не было и в помине, или Дьявол забыл, что она человек. В пещеру она вернулась выжатая, как лимон. Пот с нее еще долго струился градом, и живая вода не сразу вернула силы. Мышцы живота, рук и ног болели, будто ее растягивали на дыбе. Порка Дьявола была подобна массажу. Последние метры до грота она ползла, лишившись сил, а когда вползла, Дьявол и Борзеевич – чистый и подстриженный, в трусах, с полотенцем на плечах – постиранные штаны его висели на веревочке, рядом с портянками, в которых просвечивали дыры – сидели на земле, скрестив ноги в позе лотоса, и пили кипяток из кружек.

Заметив ее, Борзеевич молча, с достоинством, поставил между ними еще одну кружку с кипятком, накрытую ровно срезанным ломтиком железного каравая, с кашей вместо колбасы, как бы приглашая присоединиться. Манька приняла приглашение, уминая железо и запивая кипятком, украдкой рассматривая стариковские мышцы. Дряблости в них не было и в помине. Пожалуй, она его зауважала – не стоило судить по внешнему виду о сути. И обрадовалась, когда Борзеевич, накрасовавшись всласть, вышел из образа мастера и вернулся в обычное состояние.

Не хватало ей еще одного Дьявола!

Манька разобрала вещи и протянула ему дополнительно теплый свитер, когда Борзеевич накинул полушубок и собрался выйти, чтобы она тоже могла помыться.

– Полушубок у меня тоже дырявый стает, – она показала ему внушительную потертость на спине, которая просвечивала ветхостью против света.

– Если так дело пойдет, к финишу придем голые, – огорчился Борзеевич, со скорбным выражением постояв над своими изношенными лапотками. Он неохотно достал из рюкзака новые, обулся и вышел. Дьявол вышел следом, сочувственно нарочито громко вздыхая: о-хо-хо, о-хо-хо…

На следующее утро Дьявол поднял их не свет ни заря. Настроение у всех было отличное – предстояло спускаться под гору. Весь предыдущий день стояла хорошая погода, и теплый ветер с долины дул в сторону гор. Не иначе Дьявол готовил ледовую горку.

Покидать нагретую пещеру не хотелось. Борзеевич ненадолго задумался, пока Манька одевала рюкзак и колчан со стрелами, перекидывала за спину запасной посох и лук.

– Знаешь, Маня, когда люди покоряют что-то, они обязательно на этом месте оставляют о себе память. Флаг там, или надпись… – сказал он, решительно порывшись у себя в кармане и вынув уголек. – Я, пожалуй, тоже оставлю.

– Лучше нацарапать, – подсказала Манька. – Углем – это ненадолго.

Она вынула из ножен кинжал Дьявола и передала его Борзеевичу.

«Здесь был мастер Гроб» – аккуратно вывел Борзеевич.

Манька взяла у него кинжал и нацарапала рядом: «и Маня».

В пещеру заглянул Дьявол, недовольный тем, что они долго копаются.

– Думаю, мне тоже стоит напомнить о себе, – заметив, чем они заняты, решил Дьявол.

«и Дьявол» – ровным почерком вывел он уже на другой стене.

Кинжал ему не понадобился. Рука у него враз стала лапой, и по стене он чиркнул когтем, из-под которого посыпались искры, будто надпись он выпиливал. Внизу очертил круг и вписал внутрь размашистую перевернутую букву А с выступающей перекладиной. Манька усмехнулась, погладив крест крестов, который согревал ее, когда совсем становилось холодно. Каким бы холодным ни был ветер, и какой бы ни ударил мороз, от медальона по телу распространялось приятное согревающее тепло, и страх околеть где-нибудь в сугробе ушел. Она даже пока ни разу не отморозила щеки и руки, а Борзеевичу холод, как Дьяволу, был нипочем, простудные человеческие болезни ему не грозили.

– Неровно вышло, – заметил он, рассматривая надписи.

– Сойдет, – буркнула Манька, не совсем довольная, что писать приходится на покоренной вершине, на которую при желании мог бы влезть каждый пятый.

Глава 7. Вперед или назад?

Ледяная горка оказалась как раз такая, как они и предполагали. С горы к подножию второй вершины съехали к обеду второго дня, изредка останавливаясь, когда местность становилась скалистая, или ее пересекали расщелины, или со всего маха въезжали в рыхлый снег, или наезжали на холм, когда дорога шла на подъем. На ночь просто не смогли остановится, потерявшись и катившись уже вслепую. Весь подъем Маньке приходилось держать ноги елочкой, используя оба посоха, как лыжные палки. Зато спине стало сразу легче. Скользкая подошва то и дело норовила укатить не в ту сторону, железные обутки скользили по насту, как взаправдашние коньки, но конькобежец или горнолыжник из нее получился никудышный. Часть пути со свистом в ушах она просто катилась на спине, на заднем месте и на коленях, с ужасом прислушиваясь к тому, как легко рвется полушубок и штаны, цепляясь за случайные выступы острых камней и скал, припорошенных снегом. Благо, снега было много, склон горы под ним был почти ровным, она перелетала через глубокие расщелины и ущелья на немыслимой скорости.

Хуже пришлось Борзеевичу. Его самодельные снегоступы, сплетенные из ивовых прутьев, при спуске оказались бесполезными. Он катился в лаптях, проверяя их на каждой остановке. Наконец, как раненная птица, он испустил вопль, и замотал портянки поверх лаптей, используя запасную пару. Всю остальную дорогу он предпочел, как Манька, катиться на спине или на заднем месте, используя для торможения и рулевого управления рюкзак.

И когда, наконец, они оказались внизу, где их уже поджидал Дьявол, они в полной мере смогли оценить свой ущерб. Он оказался настолько значительным, что даже Дьявол озаботился, расстроено и с тревогой рассматривая порванную в нескольких местах одежду, не думая на этот раз упрекать или поучать их. Козлиный полушубок Борзеевича пока держался, но мех кое-где начал выставляться. Манькин полушубок можно было выбрасывать, вряд ли он подлежал реставрации. Ко всему, внизу было много теплее, чем вверху, снег лежал сырой – Борзеевич и Манька промокли до нитки.

Удрученно молчали все.

Первым заговорил Дьявол.

– Мы, в любом случае, наверное, должны вернуться. Твой полушубок сказал свое слово, – обратился он к Маньке.

Она почувствовала себя виноватой – это она положилась на вещь Бабы Яги. Получалось, что если придется вернуться, то только из-за нее. У старика Борзеевича одна запаска лаптей еще оставалась, а она ничего взамен полушубка не положила, оставив в избе проверенную временем курточку на искусственном меху. Манька с тоской посмотрела вверх на гору, на которую поднимались пятнадцать дней и скатились за сутки. Теперь вершина была так далеко, что ее едва было видно – она тонула в голубой дымке, как когда она смотрела на горы с того места, где хоронила покойников. С этой стороны гора была не такая крутая, но пологий спуск был куда как длиннее, чем подъем со стороны благодатной земли, изрезанный глубокими впадинами. Наверное, путь обратно не покажется легче. И здесь были места, которые пришлось бы преодолевать с трудом. Она смотрела на вторую гору, размышляя. Не могло же быть такого, чтобы там, за нею, была еще одна гора. Да, вторая гора была выше первой и высилась как исполин, но опыт уже был. Всего-то ничего, подняться и спуститься, оказавшись в цивилизованной части государства. Горный перешеек, разделивший государство надвое, состоял из одной гряды.

На всякий случай поинтересовалась, разглядывая то, что осталось от полушубка.

– Дьявол, а что там, дальше? – кивнула она на вторую гору.

Дьявол взглянул на нее загадочно.

– Почему я должен тебе об этом говорить? Понятия не имею, – не моргнув глазом соврал он, заложив руки за спину.

Манька поняла: ни за что не скажет. Он наказывал ее и за шубу Бабы Яги, и за то, что она бросила железо на чердаке избы, и за то, что не предусмотрела многих вещей. По крайне мере, не заманивал вглубь. Еще бы, наверное, впереди не было не оборотней, ни вампиров, там их не ждали, он же всегда направлял ее только в самые опасные места!

Борзеевич притих, то обращая взгляд в сторону пройденной горы, то в сторону еще непокоренной. Заметив дыру на его заднице, Манька достала из рюкзака свои запасные брюки и бросила ему. Он на лету поймал, радостно примеривая на себя.

– Только не обрезай, – попросила она. – Загни и подшей. А ты как думаешь, что там за этой горой? – обратилась она к нему за поддержкой.

– Ой, Маня, не знаю, полагаю, государство! – ответил Борзеевич беззаботно, натягивая штаны поверх рваных. Дыра на заднице, видимо, поддувалась – пощупав ее, он начал стягивать с себя и те, и другие. – Многое о месте сем говорят, но разве упомнишь, если нет человека, который побывал бы здесь и рассказал об этом? – отнекался он. – Я, как ты. Всегда интересовался этими горами, горы – это тебе и хроника историческая, и кладовая, и мудрое созерцание… А за зипун мой не переживай, я в нем ходил, сколько себя помню – заколдованной он, зарастают на нем дыры, как только дырявостью переболеет, – переодевшись, он как-то сразу повеселел.

– И как скоро? – позавидовала Манька.

Борзеевич озадачено почесал пятерней затылок. Пожал плечами.

– Не знаю… Наверно, когда на горах этих козла съем, и будут они мне ровной дорогой. Вот пройдем из конца в конец… Зипун мой, как зеркало моих знаний.

– Ненадежная одежа, – сделала Манька вывод. При ее дырявой памяти она бы вечно голая в таком полушубке ходила – завидовать тут было нечему.

Она тоже переоделась в сухое. В первый раз ей приходилось принимать такое ответственное решение за всех, и о себе она думала меньше всего. Но понять, о чем думали Дьявол и Борзеевич, у нее не получилось: один слюнявил палец и грыз себе ноготь, второй, расположившись прямо на снегу, усевшись на рюкзаки, подшивал свои старые порванные штаны и укорачивал новые.

– Маня, не думай о нас, – рассмеялся Дьявол. – Я Дьявол. Мне и здесь хорошо, и там. Я не раз здесь бывал, но не собираюсь брать на себя ответственность за каждый могильный холмик. Поэтому советовать ничего не буду, а Борзеевича никто не звал – сам напросился.

Манька понуро посмотрела назад, посмотрела вперед, посмотрела на часть ободранной толстой железной подошвы своих обуток и сточенный за пятнадцать дней подъема посох. Вспомнила о каравае, который значительно убыл за эти две недели. Пожалуй, если подняться на следующую гору, то посох и обутки сносятся еще на четверть, посчитала она с некоторым облегчением.

– Дьявол, с тобой свяжешься, не оберешься от себя самой! – не ожидая, что способна сказать такое, выдала она, изо всех сил стараясь казаться решительной. – Немногим пришло бы в голову идти вперед, но немного голов ищут вампира, чтобы отвязаться от него. Пойду-ка я в эту гору! Спустимся вниз, что-нибудь придумаем насчет одежды. Мне смешно, когда вы говорите, что среди людей нет людей. Как без людей-то? Соль, мыло – и те не достать.

Она боялась подумать, что за следующей горой государства, как такового, могло еще не быть. И с тревогой думала о том, что избы могли не послушать Дьявола и впустить дракона с вампирами на землю. Все-таки они знали Благодетельницу с младенчества и доверяли ей, может быть, больше, чем ей и Дьяволу. Значит, новая беда уже пришла на землю. Без изб неугасимое поленье дерево не станет защищать ее. Она хотела верить Дьяволу, но не верила, много раз убеждаясь, что как к плохому, так и к хорошему он относится одинаково ровно. О чем ему переживать, если он всегда может вернуться в свой Ад или Рай, где у него такой земли намеренно? А ей, вполне возможно, возвращаться уже некуда, поэтому Дьявол не сказал ни да, ни нет. Скажет потом: «Еще, Маня, одно дело не довела до конца, а избы в плену в это время были!» А когда узнает, снова придется лезть в горы, чтобы достать дворца Благодетельницы, вызволяя их. Играть в прятки с вампирами становилась все опаснее. Могло быть и такое, что она черным по белому рисовала себе любую опасность, только не ту, которую стоило ждать. Замерзать ей было не в первой. Сейчас вся ее надежда была на крест-крестов и золотую монету, которые пока грели ее. Лишь бы с пути не сбиться и не уйти в ту четверть государства, которая полностью под такими горами.

Манька достала карту и разложила перед собой.

Место под горами было обведено красной жирной линией, как головастик с хвостиком – и вся территория под горами белое пятно. Теперь на карте в этом белом пятне хвостик украшали восемнадцать крестиков и две предупредительные синие черты – означающие глубокие пропасти, замеченную ими слева от первой горы, и еще черточкой была обозначена глубокую расщелина. Отмечали пещеры и места, по которым подъем был чуть легче.

Манька приблизительно смерила расстояние.

Карта была ни то, ни се… – в меридианах и параллелях она не разбиралась.

– Идем дальше, – она сунула карандаш за ухо, как всегда делал Борзеевич, когда вел расчеты и записи. – Нам обратно нельзя. Опозоримся. Шубу я починю, – она повертела одной ступней, второй. – Эх, съехала бы на не на заднице, полподошвы бы уже сносила!

– Учись, катись, – посоветовал Дьявол. – Тут не так круто, одной ногой, второй, разворот попробуй.

– Пока до подъема идем, я тебе покажу, – пообещал Борзеевич. – Есть у меня в запасе парочка приемов. Со второй горы на ногах съедешь! Это у меня… – Борзеевич пнул снегоступы. – Бестолково мы с тобой собирались в дорогу, – констатировал он.

За разговорами прошли еще с полкилометра. Место тут было не ровнее, чем в других местах, но до основного подъема было еще далековато. Борзеевич оказался мудрее, и пока искали укрытие от ветра, закатал по дороге из сырого снега шар. Крепость возвели быстро. Спать на снегу им было не впервой. Но упрятать себя под снегом не получилось.

Стоило воткнуть ветвь в землю, и снег начала быстро таять, утекая в землю с такой скоростью, что Манька и Борзеевич кое-как выбрались из образовавшейся мгновенно ямы, не успев подобрать неугасимую ветвь, провалившуюся под снег.

Очевидно, Борзеевич принял за землю обломок скалы, которая скатилась с вершины с лавиной. Однажды с ними это уже происходило, воткнули рогатину, не докопавшись до земли. Благо, до твердой породы оказалось неглубоко, и поток воды был направлен не в их сторону. Но ту толстую рогатину, которую было жалко до слез, поскольку она могла в считанные полчаса обогреть пещеру, они так и не нашли, и когда снег сошел, еще одну запасную сдвоенную ветку посадили в землю. За ночь ветвь пустила корень и веточки. Отросшие отводки обломили и рассовали по всем местам, подращивая каждую ночь. И оба почему-то не вспомнили об этом, выбирая место для лагеря.

– Маня, там, под нами, похоже, лес! – виновато проговорил Борзеевич, показывая рукой на показавшиеся верхушки в том месте, где только что сидели.

– Мне было бы странно, если бы его не было. Людей нет, пилить некому. Что ж ему не нарасти? – Дьявол, оборачивая себя в резиновый водолазный костюм с трубочкой, очками и ластами, приготовился нырнуть в образовавшееся озерцо, начавшее круговертить. – Попробую найти ветвь и воткнуть ее в землю, чтобы не пропало добро, а вы бегите, пока плыть не пришлось, снег-то под вами еще тает… – разоткровенничался он.

Манька и Борзеевич припустили со всех ног.

Бежали долго, пока не оказались у каменной стены. Взобрались на площадку, и, обернувшись, не поверили глазам: там, где они останавливались, бурлило озеро, вращаясь по кругу и обрушивая в себя тонны снега, образовав воронку, которая пробивала себе дорогу в низину к руслу порытой толстым льдом реки между горными хребтами, через которую они только что перебрались.

– Ну вот, обратной дороги у нас нет! – грустно подытожила Манька, немного испугавшись, что было бы, если бы она повернула назад. – Слава Богу, что мы не туда побежали! – выдохнула она с испугом, заметив, как с горы несется навстречу еще один поток из воды и снега. Очевидно, неугасимая ветвь, оставленная на предыдущем привале, растопила снег, который лавиной несся за ними, пробивая дорогу в леднике, и теперь путь оказался свободен.

Очевидно, Борзеевич думал о том же.

– А у нас ее и не было! – слегка удивленно произнес он, став лицом белее снега.

Оба разом примолкли.

Идти по горам было тяжело. Манька ненавидела и себя, и Дьявола, когда поднялись на вторую вершину и увидели гору еще выше, и еще круче. Она совсем не обрадовалась и горестно вскрикнула, как раненная птица, схватившись за сердце. Борзеевич побледнел и потрясенно застыл с открытым ртом. Тогда как Дьявол немедленно поздравил их обоих с покорением второй вершины, пожав им по очереди руку, и пока они молча взирали на новую беду, вскипятил чаю, разливая по кружкам.

Проходили в день не так уж много, если мерить расстояние километрами. Но тот же Дьявол утверждал, что многие альпинисты еще меньше проходят. Потихоньку набирались опыта и лезли вверх приемами, которые отрабатывали на занятиях по физподготовке. Учились друг друга страховать, перебираться с одной скалы на другую, подниматься по веревке…

Поднимались быстрее, но с ровной дорогой не сравнить.

Третья гора оказалась выше двух предыдущих.

Почему-то с одной стороны горы были крутыми, с отвесными стенами, как поднявшиеся из земли волны, а с другой стороны относительно пологими, так что можно было катиться чуть ли не до следующего подножья, будто кто-то специально образовал их таким образом, мол, покорил вершину – проходи дальше! Но когда оказывались внизу, то сразу начинали понимать, что и с этой стороны подняться на вершину ничуть не легче, чем с той, откуда пришли. Каждая гора оказывалась не только выше, но и круче другой. И не обойти ее, весь горный хребет вздымался ввысь, как крепостные стены, накатывая вперед. Все склоны, и с той и с другой стороны, были изрезаны пропастями и ущельями, поначалу не такими глубокие, как после второй горы. И нередко на дне той или иной пропасти можно было увидеть бурные реки, лаву, копоть, серу, а кое-где попадались горячие источники, которые выбрасывали вверх фонтаны пара. И тут уж Ад Манька описывала Борзеевичу во всем его многообразии, подкрепляя рассказ наглядными примерами.

Но нет худа без добра: в горячем источнике можно было понежиться и погреть косточки, не хуже, чем в бане, по берегам кипящих ручьев росла куцая растительность, которая годилась в пищу, а там, где вода была более-менее остывшей и не промерзала, ловили рыбу и собирали ракушки, которые во многих заморских странах считались деликатесом. Голод как-то сразу ушел на второй план. В таких местах старались пополнить припасы, запасаясь впрок.

Страшнее оказалось с вершины смотреть вниз на ту сторону, откуда пришли.

Вот это была пропасть, так пропасть!

И каждый раз, когда начинали подъем, надеялись, что наконец-то достанут цивилизованную часть государства, на которую Борзеевич наговаривал по вечерам, описывая жизнь и быт цивилизованного общества диким и варварским.

Отчего же тогда все старались перебраться в цивилизованную часть? Или, как поверишь, что все модели чьи-то любовницы и так стали моделями? Неужели не нашлось никого, кто пробил бы себе дорогу талантом? Или, что всеми СМИ заведует Служба Безопасности Их Величеств, и потому на экране одни и те же новости, одни и те же передачи, одинаковые артисты – это было уже похоже на правду. Или, что всем исполнителям воли Их Величеств в горячих точках после чистили память и прививали хорошие манеры электрическим током прямо по мозгам. А это истинно было правдой, Манька знала и без Борзеевича. Был у нее такой знакомый, который рассказывал, что лечили его таким образом от бессонницы, которая мучила его после того, как он посмотрел на множество трупов убиенных врагов и товарищей.

Сидя на вершине и обозревая окрестности, она все чаще задумывалась: а на кой ляд она идет к Благодетельнице, если и так понятно, чем закончиться встреча? Говорить по душам давно расхотелось, даже из необходимости помочь бедным девушкам, которых убивали, чтобы потом умирала она. Могут ли вообще вампиры говорить по душам, если души нет. Скормят драконам, делов-то, или заставят убиться. Может, как-то из-за угла просто грохнуть Его Величество? Но тут была загвоздка: душу даже Египетские фараоны не рисковали забодать открыто, выставляя себя перед Осирисом Ани Спасителями. Значит, и ей не след рыпаться на ближнего. Даже будучи вампиром, он все еще оставался костью земли – носителем ее маленькой, но, безусловно, полезной матричной памяти, которой была грош цена, после того, как вампиры ее испоганили.

Из прошлой жизни ничего хорошего не вспоминалось. И домишко, в котором она прожила столько лет, сейчас казался ей темным пятном, размытым и удаленным из памяти. Кругозор у нее был ограниченным, всевозможные яства или платья мысленно попробовать и примерить она не могла совсем или представляла с трудом. И, как правильно сказал Дьявол, сны ей снились самые убогие: подвалы, развалюхи, заросшая сорняками земля, места общего пользования, военные действия, притоны и места разврата. Только однажды ей приснился санузел, в котором она осталась бы жить: весь зеленый из яркого светлого камня малахита, украшенный лепниной из золота, с высокими потолками, с люстрой из хрусталя, с раковиной и унитазом из цветного фаянса, с золотыми кранами и хрустальными ручками. И пол там был особенный, выложенный плиточным узором. Но сразу же после этого ее вывели на паперть и повели по таким местам, когда человек уже и со скотиной себя не сравнил бы. Даже свое лицо, которое видела каждый раз, как смотрелась в зеркало, она не могла представить в уме, а если представляла себя голубоглазой красавицей с пышными волосами пшеничного цвета, ликом похожую на русалку, воображение как будто просыпалось, рисуя образ живенько. Но тут же приходило понимание, беззастенчиво напоминая, что она как раз этой красавицей не являлась. А так порой хотелось на каждую косточку свою посмотреть, чтобы просвечивало сквозь них солнышко, каждое ребрышко посчитать – но хоть и железо ела, и спала на камнях, шла, отмеряя километры, оставалась без признаков болезненной худобы, о которой мечтали все красавицы в государстве.

Бывает же такое! Может, кость у нее широкая?

Что можно сделать с такой памятью, Манька не представляла, но как ни крути, другой не было. Пораньше бы ей подняться в Ад, да посмотреть, чем голова забита.

На счастье, на мысли о самой себе времени оставалось немного. Втянулись и больше переживали за подъемы, чем вспоминали о вампирах. Все время приходилось думать, как не сорваться в пропасть или найти уступ, на который ступи – не упадешь. Или от порывов ветра укрыться, чтобы не сдуло со скалы. Трудности в горах поджидали на каждом шагу – ближе к вершине даже вода не закипала как следует.

И много раз Маньке и Борзеевичу приходилось благодарить Небо, что Дьявол был с ними. Он рассматривал препятствия, как великое удовольствие для себя самого, каждый раз устраняя по-новому. То скатывал камень с горы, который застревал между двумя берегами пропасти, давая им возможность пересечь ее. То обваливал стены пропасти так, чтобы можно было спуститься и подняться. То отводил их в сторону, где пропасть имела узкий перешеек, по которому можно было перекинуть веревку с помощью стрелы. Последнее решение всегда первым приходило в его светлую голову, а предыдущие лишь в тех редких случаях, когда никакой веревки им бы не хватило, и ей с Борзеевичем часто приходилось висеть над пропастью, раскачиваясь на ветру.

Первые несколько разов на тонкой ниточке над лавой Манька тряслась, как осиновый лист. Трясся Борзеевич, потому что еще ни разу не тонул в лаве и не знал, выживет ли после такого купания. Моток веревки у них был один, и каждый раз ее раскручивали и удлиняли из себя самой. Она становилась все тоньше и тоньше, но зато стрела, к которой ее привязывали, летела все дальше.

Дьявольские стрелы легко пробивали камень, застревая там намертво. И не все стрелы после этого удавалось подобрать, связка таяла с такой скоростью, что, после третьей горы, когда спустились и оказались в глубокой и широкой межгорной долине, с озерами, реками и не полностью заметенными снегом лесами, внезапно разуверившись, что четвертая гора окажется последней, Манька не выдержала и подняла бунт, наотрез отказавшись переправляться на другую сторону пропасти с помощью веревки.

– Стрелу не дам! – заявила она. – Будем спускаться и подниматься по всем правилам альпинизма. А если бы у меня стрел не было?! А если с той стороны нас оборотни поджидают? Не дам!

– Маня, там метров сто! – возмутился Дьявол, глянув вниз пропасти, которая была шириной метров триста. – Если обходить, – он приложил руку козырьком, пытаясь разглядеть конец ущелья, – полтора дня уйдет! Зачем тратить время, если можно перебраться за полчаса? Мы могли бы порадовать Благодетелей на день раньше! А вдруг они уже вырвали дерево и пытают избы?

– Не надо пугать, я пуганная, – непреклонно набычилась Манька. – Вырвали, посадим новое, а избы… Избам они ничего не сделают… Дура у нас Царица, чтобы добро свое уничтожить?

– Могут. Драконы могут. Кто еще мог бы посадить их на цепь? Говорят, торопись – не торопясь. Терять два дня на то, чтобы перелезть через канаву – глупо. А вдруг погоня начнется за нами? Спохватятся, да и пошлют. Полнолуние каждый месяц наступает. Оборотень, например, эту канаву проскочит и не заметит. Хороший спортсмен-альпинист здесь тоже ненадолго задержится! Что им сто метров вниз, сто метров вверх?

– Мы не знаем, что нас ждет с той стороны гор! Я буду вжик-вжик ножичком махать, когда сотня бешеных зверей набросится? Можно же по-другому как-то! – нахмурилась она. – Взял бы да перенес конец веревки на ту сторону… Елки-моталки, мы стрелы тратим не на нечисть, а на себя! – пристыдила она обоих.

– А меня нет, я существо недоказанное! – рассердился Дьявол, разуплотнившись до состояния легкой видимости. – Я ни на этой и не на той стороне – во время военной операции на меня не рассчитывайте!

Борзеевич думал. Думал так, что было видно и слышно, как со скрипом шевелились извилины, глубокими морщинами изрезав лоб.

– Можно было бы использовать бумеранг, если бы там было дерево или что-нибудь, за что можно обвить веревку. Но бумеранг надо уметь кидать – это раз, а второе, там нет ничего. Еще есть специальный пистолет, который выстреливает и прибивает крюк с веревкой, и кто-то один перелазит, а остальные страхуют. Если срывается, вытаскивают. Но у нас такого приспособления тоже нет. Еще можно перелететь…

– Если жалко зачарованные стрелы, возьмите обычные, – с обидой предложил Дьявол. – Но слюнявить не буду, у меня слюна не казенная.

– Где их взять? – Манька не собиралась уступать. Низина поросла лесом, но обычная стрела камень не пробьет и от веса переломится.

– Вырастить! – любезно подсказал Дьявол.

Манька прошлась взад-вперед, косым взглядом пересчитав оставшиеся в колчане стрелы, радуясь, что ее не видят избы. Она молча обругала себя всеми матерными словами, какие нашла в своем лексиконе. Могла бы сама догадаться. Обычная стрела из неугасимого полена пробивала камень не хуже Дьявольской, правда летела по обычной траектории. Зато, если воткнется в землю, через десять минут такую стрелу только срезать, а нарастить до нужной длины и толщины можно было за ночь – и не растает, как Дьявольская.

Выходило, что все это время тратили Дьявольские стрелы впустую.

Место оказалось удачное. Такая низменность в горах им встретилась впервые. С горячими источниками, глубокая, широкая, живописная, поросшая лесными массивами. И тут, и там паслись животные, частью давно вымершие на большой земле. Не так много, но здесь, похоже, им жилось раздольно. Откормленные, с толстой шкурой и длинной шерстью. Скорее всего, животные мигрировали между с севера на юг, между горными хребтами. Недалеко от того места, где они остановились, шумел водопад, закрытый со всех сторон ледяными наростами. Дальше раскинулось большое незамерзшее горное озеро, в котором вполне могла водится рыба, на что указывало множество птиц, которые вили гнезда на прибрежных скалах.

Недельный отдых был как нельзя кстати. Оставшись без еды, на ракушках и камнях, старик начал сдавать, да и Манька оголодала. Неугасимое полено за такой срок вполне способно нарастить зелень, грибы и зерновые. Цельные зерна Борзеевич обнаружил в кармане. Видимо просыпались, когда помогали избам собирать урожай. И одежда требовала основательного ремонта.

Манька очень жалела ноги Борзеевича: лапти его сносились, когда они еще только на третью вершину поднимались, и шел он, обмотав ноги тем что под рукой нашлось. Но тряпичное подобие обуви снашивалось куда быстрее. Получалось, что с нею Борзеевич разделся окончательно. Манька извела на ноги Борзеевича и капюшон шубейки, и пошитые из подола меховые штаны, подшивая остатки лаптей. Очень они пожалели, что первую сношенную пару он оставил в пещере, где заночевали после покорения первой вершины. Подошва получилась бы потолще, чем из двух сношенных пар. Но и эта обувка хватила ему ненадолго. Из носка давно выпирали пальцы, перетянутые портянками, тоже изношенными и похожими на половые тряпки.

Оба понимали: если не придумают что-нибудь немедленно, когда переберутся через четвертую вершину и не увидят государственное продолжение – к ним придет родственник северного песца. Этот недозверек в народе назывался по-разному: хана, капут, трындец… – и был он предвестником великой беды. Вслух об этом старались не говорить, но понимали, конец не за горами.

Деревья были занесены снегом, но оба были уверены, что смогут опознать липу, и не позволяли себе думать, что тут ее может не оказаться. Да не мешало просто отоспаться, плюнув на Дьявола и на его бессовестное издевательство.

– Правильно, Маня, – поддержал ее Дьявол, не дожидаясь, когда она выскажет свои мысли вслух. – А время потратить с пользой и освоить, например, бумеранг…

Манька взглянула на него хмуро исподлобья. С Дьяволом, когда зависишь от него полностью, не поспоришь. Но отдохнуть-то надо! Оба устали, приходилось постоянно рубить ступеньки в скалах, заступы и выемки, чтобы ухватиться рукой или поставить ногу. Горы оказались одна круче другой, а Дьявол оставлял им на отдых лишь столько времени, чтобы сомкнуть глаза и уже подняться.

Не сказать, что гнал, больше времени уделяя обучению премудрости выживания в горах и выкопировке местности, с нанесением на карту проложенного пути.

Последнее ни Манька, ни Борзеевич не понимали – возвращаться в горы они не собирались, но не спорили, неожиданно заметив, что начинают лучше ориентироваться, порой умудряясь приметить издалека каменные развалы, а после опознать место вблизи. В горах то и плохо, что сверху приметил одно, а подошел – совсем другая картина открылась, и не понятно, где находишься, потому что обзор закрывают скалы и деревья. Это с вершины все как на ладони, а ниже все время какие-то ямы, горки, взгорки и прочие препятствия. Кроме того, из Борзеевича вышел бы неплохой геолог, он разбирался в породах и камнях не хуже какого-нибудь профессора. Так что, к этому времени и Маньку можно было считать дипломированным специалистом по минералогии. Она уже точно знала, какой камень можно кайлом долбить, а с которым лучше не связываться, и как определить, в каком камне какое вещество, и какие камни считаются ценными, а из каких лучше дороги строить.

Решив пожертвовать еще одной стрелой, перебрались через пропасть. Небольшой грот нашли несколько в стороне от основного пути, сместившись на километр к водопаду. Постояли, благоговейно взирая на подъем. Им предстояло взбираться на гору, которая по размеру, и по крутизне намного превосходила третью гору. Три предыдущие горы им уже казались холмиками. А когда приблизились к замеченному гроту, застыли, внезапно оказавшись у рукотворной лестницы, с редкими высеченными в скалах ступенями, которые вырезал кто-то до них…

Так разреветься мог только Борзеевич. Он застыл, о чем-то напряженно пытаясь вспомнить, и крупные градинки катились из его глаз. Вспомнить он не смог, обычное дежевю, но как-то вдруг помолодел, воспряв духом, в седине появились рыжие, как огонь, и черные, как смоль волосы, и полушубок его вдруг начал выздоравливать. Манька, пощупав полуразрушенные, поросшие мхом ступени, тоже с удивлением рассматривала их, не веря глазам, даже не пытаясь придумать логическое объяснение.

– Ну, я бы удивился, если бы люди здесь совсем ни разу не прошлись, – обескуражил их Дьявол. – Эта маленькая планетка истоптана вдоль и поперек. Нога человека не ступала только там, где человек никогда не существовал.

– А что, раньше нельзя было сказать, что путь проторен? – возмутилась она до глубины души, высматривая, где, в каком месте ступени заканчивались. – Столько времени потеряно! Борзеевич, сколько мы уже тут?

Борзеевич вынул блокнот, открыл страницу, на которой отмечал дни.

– Два месяца и неделя, – посчитал он. – Сейчас на большой земле середина апреля. Весна, однако, – задумчиво озаботился он, как будто собирался пахать и сеять, а у него еще семена не закуплены. – Заметила, дни стали намного длиннее… А здесь, внизу, уже все признаки весны? Они, видимо, недавно прилетели, – он указал на гнездовья птиц. – В гнездах, наверное, есть яйца, – хлюпнул носом, зачем-то обнюхав ступень. – У меня, Маня, странное чувство… Ничего хорошего нас впереди не ждет.

– И однажды понять, что вы в горах ни к чему не пригодны? – ехидно заметил Дьявол. – Я всеми силами «за»! К чему мне ваша образованность?

Манька с Борзеевичем переглянулись, понимая, что про ступени лучше забыть. Дьявол не собирался восторгаться подъемом. Оставалась надежда найти липу и сплести Борзеевичу новые лапти.

«Вот на кой? – с досадой задалась Манька резонным вопросом. – Мог же нормальную обувь себе позволить!»

В первый день решили очистить от снега участок земли, где бы имелась добрая земля. Рисковать не стали, воткнув ветку неугасимого поленьего дерева в землю у самого входа, и несколько веточек связали в пучок веревкой, бросив на снег. Снег и так уже подтаивал, но после подогрева потек ручьями. Довольные своей сообразительностью, оба отправились обустраивать грот, для начала заложив камнями вход, но так, чтобы можно было свободно зайти и выйти, а при необходимости передвинуть камень и закрыться в гроте совсем.

На этот раз тазик пришлось вырезать самим. Дьявол наотрез отказался стать каменщиком, заявив, что выпрашивать подарки насильно то же самое, что с ножом у горла заставить вынуть кошелек из кармана и назвать его даром. Тазик не получался, зато вокруг валялось с десяток тарелок. Нож резал стену, но ни Манька, ни Борзеевич так и не придумали, как отколупать кусок плиты от стены, чтобы в высоту была достаточная для вмещения некоторого количества воды. Кроме того, стена оказалась не гранитная, а из хорошо спрессованного песчаника и известняка, связанная глинистыми прослойками и камнями, и стоило вынуть кусок и приложить к нему усилие, как он тут же начинал колоться и рассыпаться. Они понятия не имели, сколько им придется копать, чтобы добраться до твердых пород.

Удрученный неудачей, Борзеевич вышел на воздух посмотреть, как идут дела с расчисткой земли. Расстроенная Манька вышла следом.

– Мы с тобой как два глиняных горшка. Если Дьявол содержание не нальет, ничего своего нет, – недовольно проворчала она, покосившись в сторону Дьявола, который обваливал некоторое количество земли, чтобы растаявшая вода уходила в ущелье.

Борзеевич повернулся к ней и как-то без ума, невразумительно, посмотрел на нее, разнервничался и поблекшим голосом уязвлено согласился:

– Мы не горшки, мы те тарелки, которые валяются в пещере! Мы, Манька, пытаемся копировать Дьявола, но мы не Бог. Могли бы уже мараться снова…

Манька с любопытством оглянулась на Борзеевича, который прошелся по образовавшемуся берегу бурно таявшего водоема, ковыряясь в земле, с интересом разминая в руке горсти земли. Наконец он радостно вскликнул, вырыл углубление и, опустившись на колени, начал кидать туда горстями землю, перебирая ее руками.

– Ты чего творишь, горе луковое? – обиделась Манька, рассердившись, что Борзеевич, не пожалев последние ее штаны, заболев какой-то странной болезнью.

– Горшки… – ответил Борзеевич, не взглянув на нее. – Глиняные… Иди-ка сложи печь. Вечером у нас будет столько тазиков, что воды хватит и на помыться и постираться, и на поесть и попить… Печь нужна большая, – он широко развел в стороны руки, улыбаясь во весь рот.

Теперь пришла очередь Маньки без ума посмотреть на Борзеевича. Маленький Борзеевич сразу вырос в ее глазах на целую голову. Настроение поднялось. Дьявол все еще возился с отводом воды в нужное русло, но он, без сомнения, по достоинству оценил бы догадливость старика и, в общем-то, ее тоже. Она отправилась класть печь, не имея понятия, как она это будет делать, печи она никогда не клала, но знала, что для печи нужен хороший кирпич или камень, который не потрескается от жара. Таких камней в округе было предостаточно.

Задержались в долине не пять, а все двенадцать дней. Такой отдых, какой устроил им Дьявол, они не помнили, как покинули благодатную землю. С утра наперегонки поднимались на сотню метров вверх и, цепляясь за уступы, по скалам пробирались к теплому озеру. Первые два дня к озеру приходили лишь к вечеру, но на третий день успели до обеда, а остальные дни дорога не занимала и полутора часов. Объясняя, что это нечестно, Дьявол задание усложнил, заставляя подниматься то выше, то ниже. Но времени дорога к озеру занимала уже ненамного больше. Час – полтора плавали в теплой воде или ловили рыбу и пекли ее в углях. Один раз подло отвоевали у небольшой стаи волков добычу – среднего размера оленя. Жадничать не стали, сняв шкуру и срезав доброе мясо, оставив хищникам кости, внутренности и голову. Ребром вышло им хищение – на следующий день волки угнали стадо на другие пастбища. Именно это обстоятельство, или стечение обстоятельств, убедили их в том, что умнее волка зверя нет. Но связываться с хищниками было опасно: волки уходили последними и – сытая была стая или нет, волки встретили их у озера хищными оскалами и рычанием, ясно давая понять, что конкурентов не потерпят.

Мериться силой с волками не стали, и надо ли? В следующий раз пусть лучше боятся, если встретят человека.

Мяса хватило на неделю. Варили суп, жарили, запекали с кореньями и травами – объедались до отвала. Остальные дни добирали рыбой, травой и подоспевшими грибами, делая припасы на дорогу. Из шкуры Борзеевичу скроили унты, используя нити из неугасимого дерева, и подлатали Манькину шубейку, наставив заплат на все места, где шубейка порвалась. Но лучше бы они этого не делали, из-за экономии унты получились как тапочки, а шубейка рвалась в тех местах, где ее проткнули иглой, еще быстрее. Чтобы не заморачиваться, как заставить унты служить дольше, Борзеевич сплел новые лапти поверх унт, употребив на нужды кору неизвестного дерева. Липа в здешних местах не водилась – обыскали всю долину, а обнаруженное дерево распускать листья не торопилось, оставаясь Борзеевичем неопознанным, зато кора у него была не хуже, чем у липы. Еще одну гору новая обувь должна была послужить, еще пару сплели про запас. Единственный недостаток, кора у дерева была грубой – подниматься в такой обуви вверх было не совсем удобно. Но Борзеевич привык к натуральной обуви и не сомневался, что поднимется.

В путь отправились лишь на тринадцатый день, заготовив и стрелы, сушеной зелени, рыбы и грибов, горного меда, подлечив здоровье и наготовив настоявшуюся живую воду. Манька не сразу освоила бумеранг, но, в конце концов, освоила чуть лучше, чем Борзеевич, который изначально пользоваться бумерангом умел.

С новыми силами подниматься в гору оказалось куда как легче, в первый день осилили чуть ли не четверть горы. Дальше подъем оказался не таким простым, как вначале. Снова рубили ступени в скалах, поправляя старые, которые были и разрушились до них, выбивая посохом и вырезая Дьявольским кинжалом. Ступени были едва заметные, местами отсутствовали, заметить их среди камней и ледовых наносов иногда не представлялось возможным, но они всегда находили их там, где камни и лед не удерживались.

Совсем иначе повел себя Дьявол, решительно отказавшись от первоначальной затеи подниматься другими способами. Он тренировал их, но тренировки не имели к подъему отношения. На этот раз он сам поднимался вместе с ними, ни к селу, ни к городу через каждые тридцать – сорок ступеней втыкая маленькие, в половину огрызка карандаша черенки, заботливо присыпая их землей, иногда делил на части, не тоньше спички. Такая трата неугасимого дерева удивленных Маньку и Борзеевича не обрадовала, но сейчас это было уже не важно – стрел, колышки и просто запасных прутьев наготовили в достатке, а закончатся – могли нарастить снова.

«Веселенькое местечко!» – подумала Манька, изучая срезы на камне, решив поделиться догадками с Борзеевичем.

– Сдается мне, что Дьявольский нож уже побывал в чьих-то руках! – она передала ему нож, обменяв на посох, посохом ступени выбивали по очереди, чтобы не так уставать.

Борзеевич не растерялся и обворожительно улыбнулся Дьяволу, который страховал их снизу. Дьявол улыбку заметил, но совершенно ясно дал понять своим видом, что ничего об этом не знает или новость его не заинтересовала. Он с утра был не в духе и пакостил, зачем-то обрушив на метель с мокрым снегом.

Много интересного узнала Манька о горах, не переставая удивляться и горами, и самой себе. Это ж сколько вытерпела, а живехонькая. К подножию четвертой горы от первого комплекта железа сносилось не меньше половины. А когда поднялись на четвертую вершину, сразу стало ясно, что лучше, чем в горах, от железа нигде не избавиться. И вроде выбилась из сил, и жить уже не хотелось, а как встали на вершине – и словно бочонок живой воды выпила. Криком изошелся дух – летит, как птица, глаза свет узрели, могучая богатырская сила проснулась, и радость, от которой поет вся внутренность. Весело становилось, и снова понимали, что вроде тихо идут, а быстро, и каждый день приносит что-то новое, неизведанное…

Манька полюбила горы, такими, какие они есть. Величественные. Горделивые. Непреступные. Тяжеловесные. Исполинские. Ослепительные в солнечном сиянии. Мрачные в непогоду.

Такие разные!

Как причудливы бывают каменные великаны! Вроде камень и камень, а сколько порой самоцветных камней прятал иной неприметный холмик или пещера, которая на десятки километров уходила в глубь гор, которые они исследовали на досуге в вечернее темное время суток, пока Дьявол испарялся восвояси. Какие подземные озера и разнообразные друзы и миты скрывались в них! И не было на земле места, где бы так перемешивались временные эры – то ракушки находили под ногами, то истлевшие кости предтечей человеческой породы, то останки стойбищ первых людей и рисунки с письменами, оставленные рукой человека. Не они первые и, видно, не последние, материализовавшие мысль выдалбливанием чаши в камне, открывали исторические подробности происхождения земли. Иногда дорогу им преграждали густые непроходимые лесополосы из елей и сосен, врастающих в гранит корнями, оплетающими и дробящие скалы сверху и снизу, редкие озера с чистой, как слеза водой, когда можно увидеть дно на десятки метров, бурные реки и водопады – и удивительный воздух, когда его как будто нет.

Где бы она еще столькому научилась, как не от Борзеевича с Дьяволом? Весь мир, как на ладони. Не с самой лучшей стороны, но повидала, а так сидела бы в своей деревне на краю света да обидами изводила себя…

Борзеевич неизменно составлял заметку о каждой находке, сверяясь с ее представлениями.

– Вот, Маня, – говорил он, тыча пальцем в наскальный артефакт, – видишь ли ты повествование из далекого прошлого, где прыткий художник запечатлел свое видение того периода, в котором жил? Видишь ли медведей и мамонтов, и бегущего за ними с дубинкой человека? О чем поведал тебе сей документ?

– Борзеевич, ну я вроде еще зрячая… Могла ли не заметить, если мы прямо лбом в нее воткнулись?.. Ну, наверное, хотел он сильно есть, и не все животные в то время еще вымерли, – отвечала Манька прилежно, так и сяк рассматривая художественную роспись скалы, на которую им предстояло взобраться.

– Ох, Маня, да ведомо ли тебе, что горы сии были равнинами? И жил тот человек и горевал, если не было живности, потому как основной прокорм его был во много раз больше его по размеру. И чтобы добыть прокорм, объединялись люди в стаю, а в стае надо было общение какое-никакое иметь, и стал человек слово молвить – так получилось человечество! – серчал старик на ее ограниченность. – Но вот медведь, станет ли он ночевать на пустой желудок? Выходит, и прочая живность тут водилась. Живностью, выходит, изобиловала сия земля. Следовательно, климат был другой, росли здесь и травы, и деревья. Ничто, выходит, не вечно в подлунном мире. Где море, там гора встанет, а где гора, морю вскоре быть!

– Вот-вот, – отвечала Манька, – я возьму посох, да и нарисую деревню. И избы, и лес, и нас всех! Это что же, получается, что мы все тут жили-были? А ну как он от скуки рисовал? – спорила Манька, удивляясь, как много Борзеевич умудряется найти на пустом месте. – Может, шел он, как мы, вспомнил о доме, о пустоте своего желудка, о теплой шкуре, да такой, какой ни у кого не было, и решил полюбоваться на свою мечту. Медведя палкой не напугаешь и мамонта не проткнешь. Застряла бы в шкуре-то!

– Не уважать документ не след тебе. Глупостью своей ты бы весь мир насмешила, – отвечал Борзеевич, вразумляя ее. – Не таков был первый человек, чтобы не забить медведя палкой на смерть или череп мамонту не проломить! Силушка в человеке была немереная. Али не слышала, как напуганный человек сверх силы своей втрое сильнее становиться? Страх у него был – первобытный! Всего боялся – сверкнет ли молния, птица ли прокричит, березки в ряд встали, ветер сильнее подул, смерч пролетел. Задумывался он от страха! Так и мысли у него появились! И стал человек Хомо Сапиенсом.

– А чего ему бояться-то было? Если все животные не боятся, так, стало быть, и ему нечего бояться, – пожимала плечами Манька. – Он же от обезьяны произошел! Или, по-твоему получается, упал человек на землю из ниоткуда и понял: или в уме повредился, или Бытие таково, что ума об этом Бытии у него не осталось? Тогда правильно перепугался на смерть – верить можно… Тогда теорию Дар Вина можно смело спустить в клозет. Наверное, из Рая прибыл, наверное, там грозы не бывает, птицы орут по расписанию и ветер не дует, – пыталась она выдвинуть свое предположение происхождения человека. – Только почему он такой ограниченный прибыл, я затылком видела – умнейший народ там живет и в ус не дует.

– Ну, так мы и до зеленого человечка докатимся! – тяжело вздыхал Борзеевич. – Это ж первые люди были, несовершенные еще, н мыли у них не было, ни соли, и угли от случайных пожаров берегли, как зеницу ока, а иначе зимой смерть.

– Ни фига они там с дубинкой шарили несовершенными мозгами, —удивлялась Манька. – Вот так вот взял человек дубину и понял: «Не умно я как-то про себя думаю, а дай-ка мы распределим, где Ра, где Бо, где я, где е, а где мой ду»… А вот я тоже загадаю загадку! – с вызовом отвечала она, и выводила поверх рисунков, а потом уже и просто так оставляя надписи на каждом свободном для подписи месте: «Здесь была Маня! Смерть вампирам!» Рассматривала надпись, отрясая руки: – Пусть теперь и мои документы разгадывают!

– Это, Манька, вандализм! – стыдил ее Дьявол, – Береги свою историю, пусть и не умеющую объяснить человеку, кто хорошо рисует, кто плохо, и по какой причине, – Дьявол зачеркивал «а» в слове «была», надписывал сверху «и» и добавлял «Дьявол и Борзеевич», – Любить надо все, что связано с человеком и его прошлым! – поучал он ее, щелкая по носу или подгоняя подзатыльником. – А прошлым стает все, что есть сейчас. Вот отошла ты, а «здесь были мы!» – уже в прошлом! И так столетие за столетием…

Манька ошибки свои исправляла и в следующий раз, если находилось время, уже писала: «Здесь были Маня, Борзеевич и Дьявол» Неизменно оставляя подлое знамение: «Вампирам и оборотням – смерть!». Иногда документ не умещался, его приходилось разрывать на несколько скальных составляющих.

Чаще попадались места, которые Борзеевичу объяснить ничего не стоило, но были, которые становились для него несомненным открытием.

Глава 8. То, что быть не могло, но было

Лишь на пятнадцатый день троица смогла полюбоваться облаками сверху, обозрев вдали еще пятую на их пути горную гряду, протянувшуюся с севера на юг непреступной крепостью.

Переночевали в теплом гроте, а с утра скатились по льду, которую неделю готовил Дьявол. Этим и объяснилась сырая погода с обильными снегопадами, которые выровняли неровности, а резкое похолодание за одну ночь сковало сырой снег в твердую прочную корку, которая выдержала бы и стало слонов.

На этот раз проявили смекалку, вырезав из ледяной глыбы санки, чтобы Борзеевич сидел впереди и направлял их посохами, а Манька, позади него, притормаживала ногами, которые касались подошвой железных башмаков земли.

У подножия пятой горы были уже к вечеру, с ужасом вспоминая, как на полной скорости перелетели через две пропасти и один раз упали с высокого обрыва, чудом уцелев. По всем физическим законам они должны были расшибиться в лепешку. Санки раскололись на куски, а их потащило дальше, и не потерялись лишь благодаря тому, что перед тем привязались веревкой. Оба понимали, что без Дьявол не обошлось: он снова спас их, остановив время и замедлив скорость падения, смягчив удар о землю. Скорость, с которой они катились, даже ковру-самолету не снилась.

На следующий день начали подъем в гору. О том, что ждет их за этой горой, уже не думали. А тайне, конечно, надеялись, что гора окажется последней, но вслух не говорили, чтобы не сглазить. О том, какой сегодня день, тоже не вспоминали. Борзеевич отмечал дни в блокноте машинально, обводя дату кружочком. Оба знали наверняка, что зима для них еще долго не закончится. Все дни были похожи один на другой, однообразные пейзажи приелись…

Но на пятой покоренной вершине произошло нечто, отчего и Манька, и Борзеевич разинули от изумления рот, рассматривая город, который предстал перед ними, будто перенесенный сюда по волшебству. Молчаливый, грозный, как призрак на своей панихиде, обнесенный крепостной стеной из толстой кирпичной и каменной кладки.

Не без страха Манька и Борзеевич ступили за широко распахнутые городские ворота…

Город был каким-то ненастоящим – призрачным, стоял, скрывая скалы и вершину, но чувствовалось, что он еще жив. Люди выглядели по-другому, не как в современное время. Наверное, когда-то были красивыми, если подкормить и нарумянить, но сейчас их лица были изуродованы темными кругами вокруг глаз и мукой, начертанной на их челе. Все они выглядели больными и страшненькими – скелеты, обтянутые кожей. Казалось, что каждое тело приковано к своему месту – никто не гнался за пришельцами. Жители, мимо которых Манька и Борзеевич проходили, то и дело пытались ухватить их за подол. Но, видимо, они для жителей города тоже были призрачными: плотные пространственные тени врывались в плоть и, не найдя ничего для себя, отступали, не причинив им вреда, оставаясь лежать в той же позе, в какой их замечали. Но цепей или веревок на них не было. Кто-то умирал на улице, повалившись наземь. Кто-то корчился в агонии, оставаясь в доме, то за столом, то в постели, а некоторые стояли у двери, будто открывая дверь гостю.

Но гостей тоже не было видно…

Картины, виденные в Аду, так напоминали сие место, что теперь уж Борзеевич представил Ад так точно, что мог бы утверждать, что побывал там.

Удивляя своей живучестью, город был таким древним, которому, наверное, были тысячи и тысячи лет. Все записи на стенах и на вывесках были сделаны странными знаками, не то иероглифами, не то рунами, но сколько бы Борзеевич тупо не пялился на надписи, он не увидел сходства ни с одним знакомым ему алфавитом, в которых он считал себя абсолютным профи. Борзеевич заглядывал внутрь домов, изучая помещения, и выходил наружу, снова рассматривал надписи, слюнявил карандаш и пытался скопировать знаки в блокнот, который всюду таскал с собой и берег пуще глаза.

– Вот здесь, должно быть, написано «булочная», – решительно заявлял он, просчитывая количество знаков.

Манька с сомнением качала головой.

– Или «столовая», или «кафе», или «трактир», или… название какое-нибудь… «Червяки на затравку» …

– Тогда, – не соглашался Борзеевич уступать, – надо найти еще такой же дом с печью, прилавком и столами. Если название повторится, то прав я, а не ты!

– Ночь пришла и уйдет, – сердился Дьявол. – К чему изучать мертвый язык? Он мертв, и все что вело его к гибели, делали люди, которые говорили на мертвом языке.

– Ну, не такие уж они мертвые, – раздраженно спорила Манька, обходя старца с пробитой головой. – Что-то да здесь было. И этот ранен, и этот…

От города исходило что-то нехорошее. Манька так же чувствовала эманации в избе, когда та была больная. Но там она чувствовала боль и надежду, а здесь эманации подавляли и вызывали страх. Волосы вставали дыбом от вида мрачного умирающего города. Даже дышалось тяжело: воздух в этом месте удивлял своей спертостью, словно город стоял не на горе, где дули безумствующие ветра, а в каком-то другом месте, и солнечный день становился тьмой, где город врастал в камни – в городе царила ночь.

Пересекая его, они словно бы погрузились под воду…

То тут, то там в общей картине имелись некоторые пробелы – места, где вообще не было домов. В таком месте и Манька, и Борзеевич понимали, что все, что тут есть, им только чудится, а на самом деле они все еще идут по горе, и там, за пределами мрака, все еще день.

– Манька, нам здорово повезло! Мы идем по Проклятому городу! – Борзеевич вдруг остановился, к чему-то прислушиваясь.

Он мгновенно вспотел, потирая виски, раскраснелся, разволновался, будто только что получил крупную премию. Манька перевела взгляд на Дьявола, который снисходительно поглядывал на Борзеевича сверху вниз.

– Что еще за Проклятый город? – мрачно озираясь, она шагнула ближе к Борзеевичу.

– Можно услышать… – с рассеянным, туманным взглядом невнятно пробормотал он. – Проклятый… Там стонут тени, перекрывая голос ветра, и ночь не опрокинется с утра… О, время!

– Мне кто-нибудь что-нибудь может объяснить?! – раздраженно, нарочито громким голосом спросила Манька, словно хотела отпугнуть притаившегося за углом зверя. В прочем, так оно и было – голос она повысила, чтобы рассеять страх. Но голос утонул, и стало еще страшнее.

– Не мешай, – осадил ее Борзеевич, глядя вдаль, будто тоже ждал, что зверь вот-вот появится. – Манька, если мы отсюда не выберемся, мы тут навечно останемся… Сведения скудные, но доподлинно известно, что самые страшные колдуны отправляли в такой город людей, избавляясь от них. И никто не знает, что с ними произошло. Лишь однажды вернулся некто, по имени то ли Алладин, то ли Нидалла… Может, были еще, но в моей голове заархивирован только этот случай. Очень богат стал. Историческая хроника упоминает о некой чудесной лампе, в которой живет джин, исполняющий три желания…

– И что с ним стало потом? – не унималась Манька, усвоив навсегда, что все сказки лгут, но намекают на толстые обстоятельства, тем более она тоже про подобное слышала.

– В общем-то, ничего нового. Некая мадам, вызнав секрет лампы, выкрала ее, убедив своего любовника первым желанием отправить мужа-героя обратно… История бы забылась, но тот человек оставил подробные описания проклятого города, о его несметных сокровищах, среди которых обрисовал занятные вещицы. Некоторые из них порой появлялись в том или ином месте и исчезали так же внезапно…

– Их сто раз уже растащили, – успокоила его Манька. – Если описал, то обязательно растащили бы…

И вдруг остановилась, как вкопанная.

Они, наконец, вышли на городскую площадь. Груды золота и украшений лежали, будто родившись по их слову. Борзеевич споткнулся, опрокинув глиняный кувшин. Золотые монеты со звоном покатились к ее ногам.

Борзеевич тоже застыл, раскрыв от изумления рот.

– Не растащили! – сдавленно прошептал он, задохнувшись и не отводя глаз от мерцания драгоценных камней, освещенных внезапно вспыхнувшими факелами на столбах, украшающих площадь по кругу по самой ее границе.

Манька едва успела схватить его, грубо отпихнув в сторону, когда он потянулся за монетой.

– Сомневаюсь, что они нам не снятся! – отрезвила она Борзеевича, который и сам приходил в себя. Все-таки богатства он видел. Его больше привлекла древность, которую он не знал, не помнил, которая прошла мимо.

Манька приложила к куче сокровищ ветвь неугасимого полена. Куча засветилась, заискрилась и заиграла каменьями еще ярче. Манька растерялась, она была уверена, что куча сгинет или начнет ржаветь, как золотая сабля из сундука Бабы Яги, или растает, как мираж, который настигли.

– Если бы это золото можно было взять, поверь, оно бы тут не лежало, – с сомнением проговорила она, высматривая в темноте Дьявола. – Что-то мне подсказывает, если мы что-то возьмем, вся эта свора голодных призраков не даст нам отсюда выйти. Это ли не разумное объяснение тому, куда подевались наши предшественники? Это проклятый город, значит, сокровища в нем тоже прокляты.

Она не сразу различила Дьявола среди теней. Он поотстал и стоял, всматриваясь вдаль. Плащ его, при полном безветрии, трепало ветром. «Он не в городе, он на вершине», – догадалась она, едва не прослушав Борзеевича.

– С другой стороны, место глухое, города ни на одной карте мира нет, – возразил он, зябко поеживаясь. – Нам бы парочку таких монет…

– На что они нам? Мы на них здесь ни еды, ни одежду не купим, а Дьявол нас обязательно проклянет, – торопливо предостерегла она друга. – Я его знаю!

Последние слова прозвучали с такой печалью в голосе, что и Борзеевич не удержался, подзавывая ей. От сокровищ разбегались глаза. Такое она даже в кино не видела, ну сундук, ну два, а тут сундуков и шкатулок было десятки и сотни. И украшенная алмазами, изумрудами и рубинами посуда, и статуэтки, вырезанные из драгоценных и полудрагоценных камней, даже небольшие статуи были, которые поместились бы в доме, кольца, серьги, браслеты, украшения на голову и на шею, россыпи драгоценных камней, золотые и платиновые слитки, кучи монет из драгоценных металлов… А самое подозрительное было в том, что кто-то притащил их сюда, чтобы спрятать. На вершине горы. Не в пещере, не в земле.

И узкий проход через всю площадь, на котором сокровищ не было. Они лежали кучами слева и справа, будто тропинку подмели…

– Пойдем, мой друг – генератор идейного проблеска, – скорбно позвала Манька. – Если богатыми не станем, вернемся. Город тут не одну тысячу лет простоял – постоит еще немного. Похоже, мы одни такие дураки, которые в горы прут, а не в обход.

Они не торопясь пробирались между разбросанными сокровищами, то и дело останавливаясь и что-нибудь рассматривая, переворачивая вещицы железным посохом или неугасимой ветвью. Борзеевич иногда с возбужденно вскрикивал, открывая то один удивительный артефакт, то другой. И когда достигли середины площади, он наверняка знал, чем занимались эти люди, о чем думали и мечтали, как отдыхали и чем питались. Очень часто встречалось изображение змеи и странных животных, вымерших много тысяч лет назад. Были изображения драконов – поедающий человека или крылатый человек, убивающий дракона, иногда друг друга, иногда совместно, иногда поодиночке. Много изображений прилипших друг к другу спиной мужчин и женщин. Человек бегущий, охотящийся, управляющий повозками, запряженными в плуг волами, читающий, поедающий, любвеобильный, преклоняющий колени, но более всего попадались колосья и прочая растительность, изображения солнца, каких-то инопланетных существ, а еще источники вод. Мастера того времени умели работать с камнем и с металлами, будучи искусными художниками, резчиками и ювелирами.

В общем, все, как обычно. Жили люди – беды не ждали.

И вдруг Манька поняла: настоящая тут еще каменная статуя человека, похожая на саркофаг, которая находилась как раз посередине площади и никак не могла считаться сокровищем. Статуя была выполнена небрежно – грубо обтесанная, из камня, который показался ей странно знакомым – черный, как тот, что она держала в руке, когда хотела запустить им в черта. Человек, вернее статуя, покрытая черным камнем неровно, похоронив его в себе, будто бы застыла в безмолвном крике. Вопль разве что не вырвался из ее открытого рта. Изображенный на лице ужас был так хорошо передан, что и Борзеевич снова перешел на шепот, удивившись, откуда доисторическому первобытному скульптору так много известно о мимическом строении и науке передачи чувственных эмоций. В руках статуя держала медную лампу, которая тоже казалась настоящей – не было в ней ничего, что делало бы ее сокровищем. Обычная медная лампа в виде небольшого кувшина с носиком, в который заливали масло. Человек будто бы прикрывался лампой от неведомой опасности. Она споткнулась о нее, когда хотела перешагнуть через статую. Лампа выпала из рук каменного человека и с глухим звуком ударилась о булыжную мостовую.

Манька и Борзеевич на мгновение испуганно застыли, удерживая друг друга, прислушиваясь, не проснулся ли город. И вздрогнули, когда за спиной прозвучал неестественно живой голос.

– Манька, смотри сколько всего, тебе на всю жизнь добра хватит! – Дьявол нагнал их, неожиданно появившись за спиной.

Оба обрадовалась – без Дьявола было жутковато. С его появлением как будто рассыпались чары, наводящие ужас на это, не имеющее право на существование место.

– Так обманка же! – возмутилась она, с интересом рассматривая лампу. – Если можно взять, тогда почему они, бледные и худые, сами свои сокровища не подберут?

– Так для них сокровища не настоящие же, – развеял Дьявол ее сомнения, разведя руками в недоумении, что догадка не пришла к ней самой. – План другой!

– Слышала я, болезнь такая есть, которая целый город может скосить – не заразиться бы! – засомневалась она, нахмурившись. – Мне своего железа хватает… И вообще, у меня такое ощущение, что это ловушка. Я прямо слышу, как в ухо кричит кто-то: спасите, помогите, потрите… Не нравиться мне это все. С тобой поведешься – от тебя наберешься, не все то золото, что блестит.

Борзеевич оглянулся, бледнея.

– Я тоже слышу, – прислушиваясь и содрогнувшись, торопливо отступил он от кучи сокровищ, которую только что ковырял посохом как бомж, выискивая среди колец, сережек, браслетов, прочих драгоценностей и украшений, горшки и шкатулки с изображениями богов, людей и животных.

– А что же они тогда лампу к этой страшной статуе приладили? – задалась она вопросом. – Хоть кто откажется! Нет уж, я пока не разобралась, никому помогать не стану. Надо порыться в источниках… С дуру поможем, а нам кто потом поможет? Читали мы с Борзеевичем про это нехорошее место, там колдун строго-настрого предупредил: сокровища не брать, иначе все эти зомби кинуться нас ловить, как нард Египта народ Моисеев. Пошли, Борзеевич, мы тут и так задержались.

Она закинула мешок и собралась уходить, но Дьявол внезапно решил удариться в воспоминания.

– Это вампиры потрудились, – не слишком сочувствуя стороне пострадавшей, разоткровенничался он. – Выпитая кровь и мумификация от проникшей в тело слюны. Давно это было… – и задумался о прошлом, уставившись в пространство с отрешенным видом. – Ой как давно! Вампиры-то поначалу не искали вожделения, пили всех без разбору и до последней капли. Нападали ночью и уничтожали всех жителей. А потом поняли: выпитый человек становится ямой. Зачем нападать из-за угла, когда можно прекрасно сосуществовать с человеком, имея пищу на каждый день, если немного отвратить человека от мыслей о самом себе. Без маски вампир выглядит ой как некрасиво: ребрышки бы их на свету пересчитала – просвечивают, красные глазоньки выдают – спят неурочно, а зубики… Когда зубики открывают – подвид саблезубых позавидует. И стали думать, как обойти людей, которые искали вампиров по всему свету.

– Получается, теперь они хуже вампиров, которые из меня кровь пьют? – ужаснулась Манька. – Получается, мы среди вампиров? – она кивнула на зомби, не существующего в их времени, который лежал неподалеку и пытался ползти в их сторону. – Они же покусанные!

– Ну, не совсем, – ответил Дьявол, отпихнув от нее зомби ногой. – Вампиры по всему свету искали села и города, в которых давненько не видели вампиров и в которых люди их не ждали. Не имея примера перед глазами, люди гнали тех, кто мог найти вампира и вырвать ему клыки, уверенные в том, что брат, или мать, или другой родственник таковым оказаться не может. Они ж с малолетства друг друга знали – и не отдавали им тех, на кого человек показывал. И ни живой воды у них, ни осиновых кольев, землю давно не считают благим даром, рассматривая в качестве орудия производства. И как только вампиры находили такой город, они нападали на него, забирая сокровища и ценные вещи, выпивали всех, кого смогли найти в городе, а после совершали магический ритуал, чтобы скрыть следы преступления. Но от укуса человек не сразу умирает, поэтому, во время такого ритуала жители уходили в безвременье не живые, но и не мертвые. И вроде бы стоит город на том же месте, а видят его в другом. Наверное, одни руины от него остались, но все еще жив. Я долго смотрел, как проклинают жители города вампиров, умоляя Бога вернуть их на день вперед и помнить. И я дал им такую возможность, положив в городе лампу, которая может исполнить три желания.

– И что? – заинтересовалась Манька.

– Ничего, – ответил Дьявол. – Спроси у этой статуи, что было дальше.

– Так она мне и расскажет! – не поверила Манька, скептически усмехнувшись. – Похоже, твое милосердие не привело его к добру. Всегда так: не делай добра, не получишь зла. Иначе не валялся бы посреди площади в неприглядном виде.

Манька с жалостью посмотрела на статую, от которой отшатнулся Борзеевич, рысцой покидая площадь. Стена, которой был обнесен город, сужалась. Противоположные ворота возвышались впереди, еще заслоненные домами, но арочный вход, украшенный колоколом, был виден издалека. Наверное, чтобы, когда ворота ломали, колокол будил весь город.

Получалось, жители впустили вампиров сами, раз не держали в руках оружия.

А за колоколом брезжил закат.

Так и должно было быть – день на вершине пятой горы заканчивался.

Дьявол улыбнулся и зашагал в сторону противоположных ворот, которые вели из города. Манька все еще стояла, то прислушиваясь к голосам людей из прошлого, то взирая на молчаливую статую, которая поведать уже ничего не могла, то сокрушаясь, столько добра пропадает, еще теша надежду найти способ что-нибудь умыкнуть, если совсем нужда припрет. Например, привязать сундук на веревочку, а после вытянуть его из города и посмотреть, что станет с сокровищами за городской крепостной стеной. А вдруг никто до нее таким способом достать отсюда сокровища не догадался? И сокрушалась, как тащить этот сундук на себе, если гора окажется не последней.

Через несколько шагов Дьявол обернулся и спросил то ли сердито, то ли ехидно – как-то средне спросил:

– Мы идем, или будешь тереть лампу? Может, желание есть? Или будем вытягивать сундуки за веревочку? Умно… – усмехнулся он. – Об этом я не подумал.

– Не подумал он… – Манька сразу отказалась от своей затеи: Дьявол не мог не подумать – значит, на этот счет у него имелся прием против вора. – Есть, желание есть, – грустно призналась она, отгоняя кощунственно алчные мыслишки, – домой вернуться! К избам! – она потупила глаза, поковыряв носком землю, недовольно размышляя: – Лишняя тяжесть мне ни к чему, обойдусь как-нибудь. Вампиры мне спасибо не скажут, что я оставляю лампу здесь, но три моих желания закончатся, а потом наступят три их желания. Правильно Борзеевич сказал, первым своим желанием, они окружат меня заботой… Но мы ведь прорвемся? Мы вернемся? Вот сейчас город закончится, и я увижу, как внизу горят огни, и вьются дороги между селами и городами… И дворец… Нет, пожалуй, во дворец еще рано, железо – будь оно неладно! – она уже догнала Дьявола, который взял у нее котомку, которую она еле тащила от усталости. Отдохнуть в проклятом городе они не рискнули, а шли уже часа три. Город был огромный, еще и любопытство, которое останавливало их на каждом шагу. – Покойники не покойники, умереть бы ты им дал, – попросила она. – Пусть бы не страдали. Ведь больше покойники.

Дьявол недовольно повел бровью, воззрившись на нее с осуждением.

– Именно об этом я как раз-таки воплей не слышу. Они молятся о возвращении, а не о смерти, – и проворчал недовольно: – Во все времена человек знал, что он, без сомнения, может стать бессмертной территориальной автономией. Только одно неприятное условие забыл – бессмертие не дается за красоту богатого воображения.

Наконец, все трое покинули город. Последние метры до ворот Манька бежала вприпрыжку, воспользовавшись тем, что Дьявол тащит ее ношу.

И только они вышли за ворота, город вдруг начал рушиться на глазах!

Манька и Борзеевич едва успели отбежать, обернувшись с разинутыми ртами.

Но стены не падали на землю – они с грохотом рушились и внезапно таяли, будто само время летело над ними. Город то был объят снегом, то лили дожди и сверкали молнии, то светил на него день, то ночь, падали крыши, камни, крошились опоры и крепостные стены, а потом растаяли и руины,

Благоговейно, с великим трепетом взирали Манька и Борзеевич на кончину города, бывшим когда-то великим. Уходили в прошлое богатые дома с резными колонами, и усадьбы, сыпался кирпич и глазурь с плиточных украшений, и обваливались вымощенные дороги, и даже камни не выдерживали, трескались и смешивались с грязью. Немного прошло времени, когда от города не осталось ничего – он ушел в небытие. Только вечернее, закатившееся за шестую вершину солнце посылало ему прощальный запоздалый луч, освещая застывших в изумлении Маньку и Борзеевича.

Они не сразу заметили, что там, где была городская площадь, от города все же кое-что осталось. Статуя вдруг треснула и раскололась, и из нее вышел человек.

Но это был необычный человек…

Человек был призрачный, как город, который они только что видели. Он улыбался им, будто старым знакомым, и о чем-то говорил, но ни Манька, ни Борзеевич его не слышали. Только Дьяволу немота не мешала понять его. Человек, устроившись рядом с неугасимой ветвью, грел свои руки и смущенно улыбался, когда Дьявол пытался его поучать, задавая немые вопросы. Манька и Борзеевич примерно догадывались об их разговоре, ужасаясь, что Дьявол мог поступить с ними точно так же, засунув в камень. Наверное, этот человек все же пожалел город и потер для жителей лампу…

Но размышления его не походили на размышления расстроенного и обиженного человека. Глаза его светились довольством и радостью.

Манька так и не смогла вспомнить, где она его видела, но, несомненно, они встречались…

Одет он был в лохмотья, босой, и страшные язвы по всему телу, но не расстроился, когда Манька протянула ему свою одежонку согреться, а он не смог ее взять.

– Маня, надо, наверное, ему живую воду надо дать, а то он весь больной… – предложил Борзеевич нерешительно, не отрывая любопытного взгляда от человека без прошлого и настоящего. – Неугасимое дерево его согрело, может, и живая вода подействует.

Манька заторопилась, протягивая бутыль.

Воде человек обрадовался больше, чем своему освобождению. Раны у него за ночь зажили, и когда утром он встал на краю обрыва, глаза его светились такой могучей силой, что невольно и Манька, и Борзеевич почувствовали себя ущербными пигмеями рядом с исполином. Глаза у него были ясные, светлые и добрые, тело сильное, умытые шелковистые волосы развевались на ветру своими кудрями, а ветхая его одежонка ничуть не портила его царственную осанку.

– И… вот бы мне так-то! – позавидовала Манька, когда человек, улыбнувшись белозубой улыбкой, развел руки в стороны, бросившись вниз, и полетел, едва касаясь ногами снега…

– Это ты о способе передвижения или о том, чтобы выглядеть красавицей писаной в лохмотьях? – уточнил Борзеевич, поразившись способу передвижения человека не меньше Манькиного. Человек был уже далеко внизу, иногда прокатываясь по снегу с какой-то безудержным весельем.

Наверное, и они бы радовались, вырвавшись на волю из тысячелетнего плена…

– И о том, и о другом… – пояснила Манька, вспомнив про свою поганую душонку. – Думаешь, вампир совсем каменный? Не влюбился бы, если бы я красивой была?

– Маня, ты что? – подозрительно уставился на нее Борзеевич, испуганно прянув от пропасти назад, и успокоился, лишь когда заметил, что Дьявол летит впереди, с тем человеком. – Им кожу с человека снять, как кору у дерева ободрать! Какая разница, какой красоты лицо твое, если боль вынимают и питаются ею? Представь вола, сильного, красивого, выносливого – разве на нем перестали бы пахать или забивать по осени на мясо, лишь потому, что он красивый, сильный и выносливый? Поверь, я по свету немало хаживал, столько красивых девушек продают и покупают, и бьют, и пьют кровь, и ссат в рот, и рвут внутренности, и держат на привязи, в клетках, продавая за гроши, что прятали бы лицо, если бы знали, что будет им за красоту их, или отрезали бы себе руки! Красота в нашем веке, Маня, и продается, и покупается, но не Дьявол ли первым обратит такую красоту против человека?

Борзеевич приноровил свои худые снегоступы, подбитые с нижней стороны полосками кожаного ремня, на выступы ледяных санок, которые выстругали наскоро из ледяной глыбы еще с вечера, оплавили их, чтобы к утру хорошенько промерзли. Манька села за его спиной, уперевшись железными башмаками в землю, чтобы скользить и тормозить. Решили, что катиться будут чуть медленнее, чем в прошлый раз. На этот раз это было возможно, снег был сырой и рыхлый, навалив сверху льда – опять Дьявол обо все позаботился. Борзеевич задавал направление посохами, работая ими как веслами. По дороге Манька размышляла, рассердившись на саму себя: какая муха ее укусила? С ума сошла, чтобы среди снегов и камней помечтать о вампире? Нет, не должна была она думать так – как будто предала Дьявола и Борзеевича.

И себя!

И она сердилась на Дьявола, который с утра не удосужился поговорить с ней, даже не поздоровался, как обычно, разом променяв и ее, и Борзеевича на человека из города. Он будто специально не обращал на них внимания, предоставив самим себе, пока они сооружали транспортное средство.

Шестая гора от пятой отличалась лишь тем, что была чуть выше и круче пятой, но сам ли Дьявол, или человек знал эти горы не хуже Дьявола – путь их лежал через проторенные подъемы, когда ступени приходилось лишь подправлять. Манька подозревала, что дорога была и в трех первых горах, просто шли они, не исследовав подъемы, как следует. Борзеевич с лабораторной точностью отмечал их путь на карте, пока она выбирала место для ночлега и готовила костер, заваривая чай из сушеных трав на живой воде, чтобы и человек мог с ними почаевничать, и проверяла, что еще потеряли за день.

Белое пятно на карте становилось менее белым – однажды человек, на радость Борзеевичу, прямо на снегу начертил проходы и в тех местах, куда они не заглядывали, отметив горные гряды налево и направо, и чуть ли не в половину заполнив хвост головастика.

Место во времени оказалось достаточно оживленным, если человек успел побывать здесь не единожды. Получалось, она не одна рассуждала как дура, которая горы не обходила, а топала напрямик.

Каждую ночь перед подъемом Дьявол обваливал снег и катил лавину за лавиной вниз, мешая спать. Уснешь тут, когда земля ходит ходуном. Но зато на следующий день каждый молча благодарил судьбу, что Дьявол не где-нибудь, а с ними. Не единожды, особенно поначалу, Манька и Борзеевич срывались в пропасть и камнем летели вниз, и замирали мгновения, когда хватало времени приземлиться и покатиться кубарем, чудом оставаясь в живых. Или успеть схватить веревку, намотав ее на себя. Однажды Маньке довелось после трех дней подъема потерять все три дня, начав подъем сначала, взбираясь вверх без страховки и помощи со стороны Дьявола и Борзеевича, которые остались вверху, дожидаясь ее с тем человеком. Но странное дело, сама дорога стала намного легче, она нагнала своих спутников уже к вечеру второго дня.

Совсем по-другому поднимался человек из проклятого города – много уверенней и очень ловко, иногда умудряясь устоять там, где бы и птице места не хватило, а иногда исчезая в одном месте, и вырастая в другом, совсем как Дьявол.

На вершину шестой горы поднялись к обеду.

И все повторилось точь-в-точь. Там тоже стоял призрачный город.

Торопились пройти мимо. Хотелось отдохнуть, выспаться, пожевать, хотя бы железо. Даже Борзеевич не особо рассматривал раритеты, чтобы узнать о жителях и времени, в котором существовал город. Но Манька видела, как ему тяжело. Он иногда промаргивался и хлопал глазами, но как-то странно, будто фотографировал в уме. Отсутствующих домов здесь было вполовину меньше, чем в первом городе, поэтому тьма была гуще. Шли в полной темноте, освещая дорогу ветвью неугасимого дерева. И человек в городе лежал, заключенный в статую, и лампа желаний в руках его, и сокровища на площади – вдвое больше, чем в первом городе, и жители плакали.

Их болезный вопль-мольбу Манька слышала уже лучше. Но особо не задерживались, понимая, что город исчезнет, как только они его покинут, и, может, еще один человек присоединится к ним. Наверное, торопились именно из-за него, пролежавшего здесь тысячи лет.

«Только как они будут жить?» – удивленно думала Манька, наблюдая за человеком, который шел через город в скорбном молчании, думая о чем-то своем с презрительной усмешкой на губах, брезгливо переступая через изможденных призрачных людей, ненадолго задерживаясь в местах, где дома отсутствовали. Он был совсем как город, призрачный, и не во что ему было одеться, кроме лохмотьев, которые когда-то были на нем, и не было ему пищи. Было его отчасти жалко. Сожалела, что не может поговорить с ним сама. Ведь как давно жил человек, и сколько мог знать…

– А почему они в городе лежат? – спросила Манька у Дьявола, когда они проходили мимо человека-статуи.

– Ну… – задумался Дьявол. – Жители не могли потереть лампу, и я сказал им, что придет в город человек, и, если загадает, чтобы лампа исполнила их желание – они вернутся в свое время на день вперед и будут помнить.

– И-и? Почему люди остались в городе в неприглядном виде, если исполнили предначертанное?

– Ну, – опять задумался Дьявол, – всего не упомнишь… Но, сдается мне, что было там еще какое-то условие, которое осталось незамеченным.

– Филькина грамота оказалась твоя лампа? – догадалась Манька, возмутившись до глубины. – Умеешь ты поставить человека в неподходящие для него условия! Ведь пожалели! Целый город пожалели и о себе не подумали! Вот окажись человеком – и просидишь в таком саркофаге миллион лет!

– Ну так, он же не свои желания загадывал, – равнодушно пожал плечом Дьявол. – Когда берешься выполнить чужие, надо быть очень осторожным!

– Но ты же лампу не для человека положил – для жителей города! Что же с таким человеком стало? – хитро прищурилась Манька, понимая, что Дьявол никогда никому ничего просто так не дает, если человек не вампир и не оборотень.

Дьявол вздохнул, слегка усмехнувшись:

– Если бы человек взял лампу и загадал свои желания, он бы получил их, но потом лампа досталась бы его врагам. А потом исполнитель желаний убирает лампу обратно в город, где она ждет своего часа.

– Вот! – назидательно с осуждением воскликнула она, поучительно подняв кверху палец. – Что и требовалось доказать! Слышала я про эту лампу, и про юношу – достался ему прошлогодний снег. Подарил он принцессе дворец и украшения, и перенес ее во дворец, а она забрала лампу и передала другому, который снова сделал его нищим. Там к истории всякий конец насочиняли, но дворец принцессы стоит еще, а юношу никто больше не видел… Не такая уж она безопасная эта лампа!

Дьявол, хитро прищурившись, усмехнулся снова:

– Вот видишь, как иногда полезно историю изучать. А не напомни тебе Борзеевич, вспомнила бы сказку-то? А ведь ты ее и читала, и смотрела…

И второй город превратился в ничто. И еще один человек присоединился к ним и пошел следом. И разговаривали уже трое: два человека и Дьявол, будто старые знакомые.

Был тот человек не стар, но в годах, выглядел он старше Дьявола. Седые виски серебрили его голову. Одет был скромно, но богато, как в старину, но по-походному, как раз для гор, и при оружии. Лук, колчан со стрелами, меч. Поздоровавшись с человеком из первого города, он сразу же отдал ему свой плащ, украшенный дорогим шитьем и меховой подкладкой. И знал Дьявола не так, как первый человек – на каждое его слово загадочно улыбался, будто понимал вредность Дьявола, тогда как первый был юношей и слушал Дьявола, совсем как она, которая чтила, но знала: всяким местом он может размазать ее, как соплю по стенке, будучи Богом Нечисти больше, чем другом.

Следом за вторым их призрачным спутником пристал к ним такой же призрачный оборотень, будто лежал в той же статуе, что и человек. Откуда он только взялся, но мелькнула тень, и Манька заметила, что человек как будто ожидал его увидеть – сразу же развернулся, встречая оборотня лицом к лицу. Манька и Борзеевич застыли на месте, они стояли ближе к оборотню всех. Манька мгновенно стянула с плеча лук и вытащила из колчана стрелу. Но оборотень словно не видел их, подпрыгнул и проскочил мимо – он смотрел только на человека, которого преследовал, видел только его.

Манька выстрелила.

Стрела пролетела сквозь оборотня, будто оборотня не существовало, ударилась о скалу и отлетела со звоном. Манька выхватила вторую стрелу, нацеливаясь на зверя. Но призрачный седовласый мужчина улыбнулся ей, останавливая жестом, выхватил странный меч из-за спины, размахнулся и одним взмахом снес оборотню голову. Голова откатилась, приобретая человеческие черты – и тут же обернулась прахом.

Безмолвная битва заняла не больше пятнадцати секунд.

Манька бросилась искать стрелу, но та исчезла. Она расстроилась. Дьявольских стрел, которые взяли с собой в дорогу, оставалось не больше десятка – и неизвестно, что ждало их впереди. Даже те стрелы, которые нарастили для своих нужд, подходили к концу, а Дьявол продолжал тратить их на ступени, к ее и Борзеевича неудовольствию. Благо, что дорога, по которой от пятой вершины их вел опытный горец, по большей части проходила по таким местам, где у каждой пропасти или ущелья уже были готовые переходы. Манька сразу догадывалась, доказывая Борзеевичу, что именно Дьявол водил сюда всех людей до них. И каждый следующий рубил проходы и ступени, поправляя те, которые разрушились. Даже переходы через пропасти всегда имелись, или в виде обвала, или соединенные обвалившейся скалой или каменным затором, по которым при некоторой сноровке можно было перебраться, как по мосту.

Борзеевич не спорил, он пытался обмозговать Дьявольские способности и дать им хоть какое-то разумное объяснение. Получалось, он знал не только прошлое, но и будущее, или надеялся, как обычный человек, на благоприятный исход.

В эту ночь они остановились в пещере чуть ниже вершины, куда привел их человек с мечом. К пещере вела пологая ложбина, а перед нее имелась ровная площадка, с которой можно было любоваться седьмой горной грядой и закатами, пока не надоест. За площадкой начинался относительно пологий спуск к подножию седьмой горы, которая была еще выше и круче шестой, хотя вроде дальше уже некуда. Наверное, спуститься и подняться можно было только здесь, слева и справа от межгорной седловины, соединившей два горных хребта, открывались глубокие пропасти. Внизу по обе стороны от перехода открывался вид на межгорные долины, покрытые лесами, еще покрытые снегом, но уже с широкими оттаявшими прогалинами, с лентами рек, блюдцами озер и множеством горячих источников, которые с периодичностью били горячими фонтанами на высоту нескольких сот метров, казавшиеся отсюда не более чем игрушечными дымящимися струйками пара. Глядя вниз, от такой высоты сразу начинала кружится голова.

Вход в пещеру был широким, метров десять в ширину и четыре в высоту, так что через него мог проехать большой железный конь, которым землю пашут. Сразу за входом, в виде ответвления, располагался еще один широкий и высокий грот и длинный сужающийся и ставший ниже проход – метров семьдесят в длину и три в высоту. Грот с боку представлял собой вместительный зал, метров тридцать в длину и в ширину, с высоким, семь – десять метров потолком. В центре потолочной его части зияла дыра, которая вела неизвестно куда: света в ней не было, а под дырой расположилось некое рукотворное сооружение, больше напоминающее очаг, но только большой очаг. А дальше, по основному проходу, была огромная, просто необъятная, метров на четыреста в длину, и примерно на двести в ширину зала, с высоким сводом, который поднимался в высоту метров на пятнадцать – двадцать. Если мерить огородами, которыми Манька привыкла мерить землю, то тут легко вместилось бы больше тридцати – сорока ее огородов.

Посередине залы разливалось вытянутое на всю длину залы глубокое и широкое озеро с каменной плитой посередине, как будто ее специально кто-то туда положил. Прямо над плитой нависла огромная гранитная сосулька, не доставая до плиты метра полтора. Кому и зачем он понадобился, для Маньки и Борзеевича осталось загадкой, все равно топить его было нечем. Но не так думал человек с мечом. Он чувствовал себя здесь, как дома, водил другого человека за собой и что-то показывал и рассказывал, постукивая по стенам пещеры, указывая на плиту посередине озера, а второй ему отвечал, проявляя живой интерес. По ширине озеро было почти от стены до стены, но позади него и впереди расположились большие ровные площадки с валунами в рост человека. Стены у пещеры были тоже не то гранитные, не то состояли из какого-то другого материала с включением металлических гранул, которые привели Борзеевича в некоторое замешательство.

Сама пещера показалась Маньке сказочно уютной и красивой, и что немаловажно, поросшая густым и мягким мхом, лишайниками и еще какой-то растительностью и на земле, и на стенах, как в лесу, только гуще. Холодный пятидесятиградусный мороз с улицы в пещеру почти не проникал. В ней было необыкновенно тепло, даже душно, и оттого влажно. Испаряясь, вода конденсировалась на стене и на потолке, капая сверху крупными дождевыми каплями.

– Хотел бы я послушать, о чем они говорят! – Борзеевич кивнул на призрачных спутников, высаживая недалеко от входа неугасимую ветвь. Он прошел к озеру – и сразу заставил Маньку испугаться. Глаза у него сделались круглыми, как пятаки, а палец застрял во рту, которым он попробовал воду на вкус.

– Маня! Она живая! – сказал он каким-то не своим голосом.

Манька недоверчиво прошла к озеру и тоже застыла с изумленным видом – да, вода в озере была живая! А на дне озера плавала какая-то светящаяся живность.

Борзеевич прошел по бережку. Берег у озера был песчаный, но дальше – камни, скрытые под темно зеленым ковром.

– И как он здесь растет? – удивился Борзеевич. – Даже грунт какой-никакой есть… – он не мог поверить глазам.

– Живая вода, вот и растет, – ответила Манька, не особо впечатлившись, первое ее изумление прошло. Она устала, хотелось помыться, поесть, отыскать относительно сухое местечко и выспаться. Присутствие двух посторонних людей ей и нравилось, и не нравилось. Вроде должно было стать веселее, но пока получалось наоборот, Дьявол вообще на них забил. Она снова почувствовала себя сиротой – чужой и лишней, и вздохнула с облегчением, когда Дьявол и оба человека куда-то исчезли.

Она достала котелки, обойдя пещеру по краю озера, собирая по дороге мох для того, чтобы сделать постель, вытряхивая насекомых и жирных червей. Борзеевич пробовал выудить непонятного вида белую рыбу, которая плавала в глубине огромными косяками, проверяя на съедобность и ее, и обнаруженные водоросли. Рыба оказалась жирной и вполне съедобной.

Вскоре два их спутника и Дьявол вернулись, озадачив Борзеевича еще больше. Каждый из них нес на себе черные и бурые камни, хитро на них посматривая. Манька не знала, что и подумать, но обида прошла – значит, по делу уходили.

– Маня, это уголь и железная руда, – опознал камни Борзеевич.

– Наверное, решили поесть себе приготовить? – предположила Манька, тоже удивившись. – Замечательно, теперь нас трое железоядных.

– Они и так все время жуют, подбирают камни и жуют, – сказал Борзеевич, не обратив внимания на ее иронию. – Я видел. Они плавить его собрались… Там, в гроте…

– Думай, что говоришь, это же не домна, – засомневалась она, не понимая, зачем человеку железо, если снашивать не надо. Люди, несомненно, были железные, но к ним железо не приставало, что не могло не вызывать зависть.

– Но у нас ветвь неугасимая, а она самая что ни на есть домна! Веришь, нет, санки будут нам делать… или лыжи! – с волнением в голосе догадался Борзеевич и просиял. – Мы вчера с Дьяволом говорили о них! Изо льда разбиваются сразу, как только на камень наскочили. И делать их каждый раз приходится заново, их в гору с собой не поднимешь, тяжелые.

Глава 9. Добро иногда побеждает

На следующее утро Манька проснулась в дурном расположении духа. Так болела голова, что и живая вода помогла не сразу. Всю ночь из кузни раздавался грохот, как будто били молотом по наковальне. Впрочем, так оно и было. И сразу поставила вопрос ребром: кто понесет железо на следующую гору, но, увидев совершенное изделие, которое должно было облегчить ей и Борзеевичу, раскрыла рот от изумления, пытаясь разобраться в хитрой конструкции.

Санки получились небольшие, но вместительные. Широкие загнутые полозья, которые, при желании, можно было использовать как лыжи, два легкие перекладины для сиденья, которые становились частью лыжи в разобранном виде, место для для поклажи, руль, в который можно было вставить посох, чтобы управлять передней подвижной частью полозьев, а сбоку от сиденья были приделаны трубчатые отверстия для ее железных посохов, чтобы иметь возможность притормаживать санки или быстро останавливали их, которые становились ручками, чтобы толкать санки в горку впереди себя. Ноги ее доставали земли, она дополнительно могла притормозить или попридержать санки железными башмаками. Разбирались санки так же легко, как собирались, и весила конструкция не больше одного посоха.

Руки у спасенных людей росли откуда надо, и головы работали смекалисто – таких удобных санок Манька в жизни не видела.

– Железо – бремя, но это доброе железо. Санки позволит выиграть время, – пробуя санки, резюмировал Дьявол. – Мы с горы спускаемся как черепахи.

– А они как же… – Манька кивнула в сторону пещеры, где спутники готовили себе завтрак после трудовой ночи. Она уже корила себя за раздражение. Люди думали о ней и о Борзеевиче, а она им это в вину поставила.

– Они крылатые, им долго вас с Борзеевичем ждать приходится, – признался Дьявол.

И вдруг Манька вспомнила, где видела обоих: там, на границе Рая и Ада…

Был еще третий…

Жалко, что она не могла сказать им об этом… Как? «Я видела вас в Раю?!» Сумасшедшей посчитают. Может, их и не было в каменном саркофаге? Как они могли одновременно наслаждаться жизнью там и лежать здесь?

И сразу облилась холодной испариной: а вдруг это она их каким-то образом на землю вернула? Спасибо они ей за это точно не скажут.

С шестой горы катились, как на крыльях. Дьявол с призрачными спутниками – впереди. Снег летел в лицо, а за ними смерч от Манькиных башмаков и полозьев. Перелетали пропасти, взлетая на подъемы, на которых обычно застревали и ползли по пояс в снегу. Снег в низинах был сырой и тяжелый, но теперь оставалось только дотолкать санки до самой верхней точки, и снова можно было катиться вниз. Но и подниматься оказалось легче, дорожная поклажа не давила спину, а держась за ручки перестали проваливаться в снег.

– У нас и санки и лыжи в одном лице, – констатировал Борзеевич, сожалея, что не подумал о такой конструкции раньше. У оборотней лыжи были, но жили в лете, и все лыжи он сам же и убрал с глаз долой, огородив ими грядки изб от случайных любителей капустного листа. Зайцы хоть и держались от огорода особняком, но, когда избы оставляли огород надолго, перебирались поближе, да и козы поглядывали на капусту с интересом.

Борзеевич так некстати напомнил об избах. Манька сразу же с грустью задумалась, забыв о кипятке.

– Маня, осторожнее, – он поддержал кружку, которую она чуть не смахнула локтем.

– Борзеевич, а там за горами весна скоро закончится… – взгрустнула она, вдруг ужаснувшись, что совсем забыла о времени. – Ты дни считаешь?

– А как же, сто двадцать дней… Конец мая… – достал Борзеевич свой блокнот. – Скоро и тут все растает… Ну не все… – он окинул взглядом вершину, которую предстояло покорить, на которую и смотреть-то было страшно, а еще на торосы, преграждавшие путь, которые медленно, тысячелетие за тысячелетием, образуя огромные ледяные завалы, как застывшие реки, продвигались куда-то на север, скатываясь по склонам гор.

– То-то я смотрю, не высыпаюсь, а бессовестный Дьявол молчит! Это просто дни стали длиннее, а ночи короче. Ну ни в чем ему веры нет! – возмутилась Манька, раскрыв еще одно Дьявольское издевательство, сердито посмотрев в сторону спутников, которые молча весело болтали между собой. Она невольно позавидовала: отоспались, наверное, за всю свою жизнь. Себя она уже не винила, подумав о том, если она вернула их с того света, то почему они ее не вспомнили? Не исключено, что она видела их в будущем, здесь они как бы остались в далеком прошлом.

Кто бы мог подумать, что можно и так живой оставаться!

– Угу, – промычал Борзеевич, с набитым какой-то черной гадостью ртом. – День длиннее стал, а мы все еще меряем его по закату и по восходу… Надо выставить Дьяволу ультиматум и устроить забастовку, – предложил он, сердито посматривая в сторону его новых дружков. Очевидно, Борзеевич чувствовал то же самое, без Дьявола и он заскучал.

На подъемах по большей части Маньке и Борзеевичу приходилось замыкать колонну. Они молча плелись позади всей компании, даже не берясь предполагать, о чем призрачные спутники шумно и весело безмолвствуют. Ни звука не доносилось от них, хотя губы их шевелились и растягивались в улыбках, и, если бы не видели глазами так же ясно, как себя самих, ни за что бы не поверили, что существуют такие люди. Борзеевич так и не смог объяснить этот феномен и помалкивал, доставляя Дьяволу радостное наслаждение покоем, когда авторитет его вдруг восстановился неизвестными людьми из прошлого, о которых Борзеевичу ничего не было известно. Борзеич чудовищно воспринимал возраст людей, когда в настоящем он мог оказаться младше юноши с пятой вершины, который на вид казался не старше Маньки. Этим феноменом Дьявол поставил в тупик не только Маньку, но и Борзеевича, а уж он повидал на своем веку сверхъестественного.

Иногда троица останавливалась, призывая их доброжелательными и ободряющими улыбками сократить расстояние между ними. Догоняли, стараясь не показывать недовольство, но улыбки получались натянутыми. И как они так быстро перемещались?

– Временная петля… – однажды произнес Борзеевич, но больше ничего вразумительного сказать не смог. Он морщил лоб, хмурил брови, хмыкал многозначительно, как будто даже догадываясь, но Дьявол ничего объяснять не стал. В колдовство Борзеевич верил, но, опять же, лишь с точки зрения не раскрытого природного закона. В данном случае никто не колдовал, разве что Дьявол, а Дьявол – существо недоказанное.

Подниматься с новыми спутниками было тяжеловато. В том смысле, что подъем для них нужно было готовить особо – еще один парадокс. Иногда они будто не видели выступов, пытаясь ступить на землю в пространстве, но земля не пускала их, имея твердое основание и смещение по времени. Получалось, что в настоящем они должны были пройти по прошлому. Только глубокая ступенька могла приблизить их к тому месту, на которое они могли ступить. Наверное, все, что было из настоящего, и ее с Борзеевичем, они видели так же призрачно, как они этих двоих. Единственно, чем спутники могли воспользоваться, чтобы воздействовать на сущее – ветка неугасимого полена и живая вода. Например, кружка с чаем на живой воде становилась для них как бы в их настоящем, тепло неугасимого дерева и сама ветвь тоже были для них настоящими.

Дьявол и хотел бы помочь – но, как всегда, открыл столько причин, чтобы увильнуть, что даже Борзеевич на этот раз обозвал Дьявола всеми нехорошими словами, а его лексикон был побогаче Манькиного.

– Козел – он и есть козел, – поддержала его Манька. – Мудрые люди портрет Дьяволу рисовали.

Наконец, Дьявол сдался, но первая причина, открытая им, оказалась до недоумения банальной.

– Маня, как? – изумился он, отчитывая обоих. – Перед Садом-Утопией? Вот так взять и миной подложиться? Ведь не попадут в Рай! Пострадать и претерпеть должны до конца!

– А они попадут? Они и в самом деле попадут? – обрадовалась Манька, вспоминая обоих другими. – Ты как Сын Человеческий заговорил!

– Но ты же их там видела? – подтвердил Дьявол. – Маня, я не Сын Человеческий, я не даю венец жизни по смерти – я даю жизнь, а скорбь не длится десять дней, когда темница выходит из среды человека. Но человек привыкает думать стенами темницы и сам становится ею. Думаешь, легко человеку вдруг остаться без мечты, понимая, что все, что у него есть, кучка вампиров? Они все после укуса дней десять лежать мертвые, скорбя о себе новою душою смертельно. И оживают, и поднимаются, получая вторую жизнь, не изведав смерти первой, не вспоминая, что смерть вторая – это смерть, и надеяться уже не на что, – он кивнул на спутников. – Они не умирали, они избрали другой путь.

– А я? – полюбопытствовала Манька.

Дьявол тяжело вздохнул.

– Жизнь в тебе теплиться едва-едва… Но ты не темница, ты в темнице…

Манька недовольно покосилась в сторону двух призрачных спутников: получалось, что в Сад-Утопию они въедут ее тяжелым трудом. Насколько же обидно это было! Они не первые от плохой жизни уходили в жизнь в облегченном варианте, исключительно с ее помощью.

Вторая причина была более существенной. И это тоже никак не укладывалось ни в Манькиной голове, ни в Борзеевской: со времени безмолвствующих людей горы как бы наехали на пропасть, сдвинув стену на десять – пятнадцать сантиметров. И когда Дьявол обваливал скалы – а делал он это уж как получится, часть земли, которая была в их время, обваливалась тоже, и получалось, что ступить им вообще было некуда, в отличии от Борзеевича и Маньки, которым в настоящем было без разницы, ибо от временной петли они не зависели. Спутники их наступали на пустое место и катились вниз, потому что на самом деле были не там, а здесь. Взлететь чуть выше мог только человек с мечом из Проклятого города с шестой горы, а юноша с пятой летал из рук вон плохо, получалось у него только с горы. Он виновато улыбался, и ждал, когда ступени буду готовы. Даже место для сна они выбирали с учетом разницы состояния земли в прошлом и в настоящем, выбирая такие, которые остались с того времени на месте, в основном, пещеры и гроты. Или они спали на воздухе, а Манька и Борзеевич устраивались по-царски, если грот или пещера образовались по времени много позже существования людей из прошлого.

Этот парадокс заставлял Маньку и Борзеевича искать место, где бы под ногами людей из прошлого была земля. Но горы здесь были относительно устойчивыми. Манька молилась с благодарностью всем богам, что гора не сдвинулась за несколько тысячелетий, разделявших ее и спутников во времени, на метр или больше. Какая вроде бы разница, нет земли – иди по воздуху, но что-то мешало им, они провались в землю, как будто в трясину, шагая с трудом, и оттого поднимались медленно. Манька долбила стену пропасти без устали, расширяя ступени, а Борзеевич помогал, используя сношенный до трех четвертей ее железный посох. Сил уходило столько, что к вечеру оба падали замертво, просыпаясь, когда солнце уже всходило полностью. мозоли на руках задубели. В последнее время им даже поговорить времени не находилось: пожелание сна прерывалось на полуслове добрым погружением в сонное состояние, когда тени расползались в уме и начинали проникать во все видения, и тело порой договаривало такое, что никак к пожеланию спокойной ночи отнести было нельзя.

Но внезапно случилось такое, о чем Манька и не мечтала…

На четвертую ночь от начала подъема на седьмую гору, она как обычно обирала рюкзак. Дьявол куда-то удалился по своим делам. Оба спутника крутились неподалеку, с любопытством разглядывая и ее, и Борзеевича, и тем, чем они занимались. Наверное, сравнивали себя, пытаясь по их скарбу определить, как живут люди в настоящем. Борзеевич и Манька, естественно, сразу сникли. Что они могли им показать? Наверное, эти люди думали, в какой темный век попали – не было ни одной стоящей вещи, которая бы раскрыла содержание достижений настоящего времени, кроме пластиковой бутылки. И Манька чуть не проворонила Дьявольский кинжал, отложенный в сторону, которым перед тем срезали ветвь неугасимого дерева.

Она уже выходила, когда юноша внезапно вырос перед нею, показывая назад. Манька обернулась. Человек прошел к кинжалу, нагнулся и дотронулся до него рукой и тут же отдернул, замерев с широко открытыми глазами. Потом снова поднес руку, вынул кинжал из ножен, рассматривая его с восторгом, будто узнал. Руны на лезвии заиграли синим и оранжевым – и взгляд у него стал таким выразительным, что и Борзеевич догадался, что когда-то кинжал принадлежал ему. Он вдруг весело ухмыльнулся и, прослезившись, воткнул лезвие в сердце и повалился наземь…

Борзеевич бросился к нему, перепугавшись насмерть. Манька не сдвинулась с места.

– Выпендрежник! – процедила она сквозь зубы. – Верни кинжал.

– Маня, ты в своем уме?! – схватил ее Борзеевич за руку, потянув назад. Он был испуганным.

– Я тоже так умею, – спокойно сказала она, заметив, что человек уже открыл глаза и наблюдает за ними, вставив кинжал в ножны и протягивая ей.

Манька взяла кинжал, изготовившись ударить себя.

– Маня, не делай…

Договорить Борзеевич не успел.

– Убог человек, если пьет кровь брата! Умри вампир! – Манька гордо воткнула кинжал в свое сердце и руны заиграли огнем от красного до черного.

В сердце кто-то запричитал, но Маньке было не до него. Кинжал, как все Дьявольское, был во все времена, не имея временных ограничений. Ей бы раньше догадаться… Она безо всякого сомнения протянула Дьявольский кинжал своим спутникам, оставив Борзеевский вопрос «как?!» без ответа – она и сама не знала, как.

Дальше дело пошло веселее. Сила у спутников была мужская, а кинжал резал любой камень, как масло. Теперь они готовили себе подъемы сами. Маньке и Борзеевичу оставалось лишь поправить ступени, сбивая снег и камни, которые могли завалить лестницу.

На седьмой горе – просто наваждение какое-то! – повторилась та же самая история. Город стоял в целости и сохранности, но лишь до того часа, как они вышли за ворота. Проклятый город встретил их воплями жителей, еще более жалостливыми, чем в двух первых городах. Но он был много мрачнее, сокровищ втрое больше, а отсутствующих домов не было вовсе. Город тонул во тьме, освещаясь лишь ветвями неугасимого дерева, которые держали в руках, но даже свет пылающих факелов проникал недалеко, лишь освещая им дорогу.

Фигуры людей внезапно вырастали перед ними, с ухмылками на лицах, ехидные и озлобленные. В каждом доме шел пир, люди разговаривали с гостями, которых с ними не было. Манька догадывалась, что это за гости, и не понимала, как, празднуя, можно одновременно молиться? Мольбы летели к ней и к спутникам со всех сторон, громкие и отчетливые, и даже Борзеевич затыкал уши, чтобы не слышать эти лживые завывания.

На лицах спутников был написан ужас. Наверное, они вспоминали себя и сравнивали свои города с этим местом. Ни того, ни другого вопли жителей не трогали – город прошли быстро, будто его не существовало на свете. Каменный человек в этом городе лампу не держал, она валялась неподалеку, а сам он лежал на земле лицом вниз, закованный в черный камень.

– Умер? – на пару минут Манька задержалась у статуи, пытаясь понять состояние человека.

– Пройдем город, узнаем! – ответил Борзеевич, торопливо направляясь к выходу.

Оба спутника тоже остановились у каменного гроба, одновременно побледнев и склонившись на колени. Дьявол поднял обоих, подталкивая в сторону городских ворот.

– И правильно, – процедил Борзеевич сквозь зубы. – Раз попробовали – и будет им. Если умер, ему уже ничем не поможешь, а если жив, то придумаем потом, как помочь. А так, вдруг еще в сети уловят… и все же мне любопытно, что здесь произошло.

Манька оказалась права. Она шла впереди и вышла из города первой, дожидаясь его исчезновения у городских стен. Но город не рухнул, как обычно, он просто растаял, проваливаясь во тьму, а человек так и остался лежать в каменном саркофаге.

Как только город исчез, все бросились к нему.

– Надо как-то разбить его! – испуганно вскрикнул Борзеевич, доставая нож и сковырнув от него. Но нож лишь слегка его поцарапал.

– Помоги мне, – попросила Манька, пытаясь перевернуть распростертую на земле скульптуру. Саркофаг оказался тяжелым, и будто прирос к человеку. – Живую воду! Быстро! – приказала она, обнаружив у человека в саркофаге место, где должно было находиться ротовое отверстие. Она попробовала расчистить отверстие, но камень не поддавался.

– Манька, вдарь посохом! – прокричал Дьявол. – Пока жив! Сейчас отлетит – из Ада мы его не достанем!

– А вдруг… – испугалась Манька, но договорить не успела.

– Вдарь! – приказал Дьявол. – Ему не повредит – его тут нет!

Манька с испугу вдарила в полную силу. Скульптура треснула, но поддалась не сразу. Она ударила еще и еще, пока, наконец, камень не раскололся. Человек остался лежать на земле, весь бледный и обессиленный, будто из него выпили всю кровь. Голова его была слегка повернута, глаза широко открыты и лежал он в неестественной позе, будто перед этим пытался ползти.

– Дьявол, мы не можем его поднять! – простонал Борзеевич, чуть не плача.

Они и в самом деле не могли нащупать ничего из того, что видели. Человек был, но его не было. Только обломки каменной скульптуры были настоящими и валялись на земле с оттиском его лица, запечатлев его ужас и предсмертные крики, и рядом валялась лампа. Бедняге пришлось туго – все его тело покрывали язвы и раны о ожогов, нанесенные неизвестно кем. Его жестоко били – он был весь в крови, руки и ноги сломаны, пробита и почти отсечена голова, как его члены, удерживаясь лишь на оловянных тоненьких нитях, едва приметных, а из-под нитей начала просачиваться кровь…

Очевидно, город ушел в безвременье вместе с вампирами, а после возвращения в свое время, когда он потер лампу, его жестоко избили, признав виновным в мучениях всего города и казнили.... И не удивительно, история знавала случаи, когда вампиры в бедах умудрялись обвинить и крыс, и коров, и лошадей, и всякую тварь, лишь обелить себя.

На счастье, подоспели два других их спутника, пытавшиеся найти хоть что-то, чем могли бы разбить статую. Они тоже взялись за человека и легко перевернули его, поднимая ему голову и разжимая челюсть. Борзеевич начал вливать воду в рот. Руки от волнения у него дрожали, больше половины Борзеевич проливал мимо. Безмолвствующие люди подставляли руки и ловили каждую каплю, обрабатывая умирающему человеку раны.

Наконец, человек вздохнул и открыл глаза, на лице его заиграл румянец и смущенная улыбка, когда он увидел Дьявола. Все с облегчением выдохнули, кроме Маньки.

– Стой! – испуганно округлив глаза, благим матом заорала она, перехватывая руки Борзеевича. Вода в бутыли осталась на донышке, и если он наклонит ее еще раз, то живой воды у них не останется. Как бы плохо не было этому человеку, потерпеть часок, пока будет таять снег и настаиваться живая вода, он уже мог.

– Ой! – испуганно вскрикнул Борзеевич, заметив, что только что чуть не лишил их последней надежды выжить в горах.

– Черт! Умрем же! – напуганно прикрикнула она, когда он перевернул бутыль в безопасное положение, смертельно побледнев.

Борзеевич пролепетал что-то невнятное в свое оправдание, прижимая бутыль к груди, и побежал черпать снег, где города не было, памятуя о том, что черт его знает, какая зараза могла после него остаться, а Манька, слегка успокоившись, когда убедилась, что вода у них еще есть, торопливо пошла искать убежище, которое обнаружила вскоре. Она воткнула в землю ветку неугасимого полена в центре небольшого грота, защищенного от ветра. Пространство убежище быстро прогрелось, дав приятное тепло. И быстро вскипел кипяток для чая.

Безмолвные спутники перенесли больного в грот. Он молчал, не разговаривая даже с Дьяволом, уставившись в огонь, думая о чем-то своем. Маньке, когда она смотрела на него, иногда казалось, что она понимает его. Наверное, тяжело было вспоминать, как спасенный им народ убивал его. Она бы не простила, но он был спокоен. И без сомнения простил и недоумевал, как мог поскользнуться на ровном месте. Каждый раз, когда он чувствовал, что она смотрит на него, он улыбался в ответ, но потом снова отворачивался и смотрел в огонь.

Никто ему не мешал.

Манька улеглась спать, подумав о том, что, если человек улыбнулся, значит, выжил.

– Дьявол, – спросила она, – а почему, столько сокровищ лежало на площади?

– Это то, что вампиры собрали в городе, чтобы унести с собой, – ответил Дьявол, так же задумчиво глядя в огонь, ни о чем не спрашивая третьего человека.

– А почему они оставили их? – удивилась Манька.

– Они не оставили. Это жители помнили, что сокровища лежат там, на площади. Материализация мысли. Разве они остались, когда город исчез?

– Зачем столько драгоценностей вампирам? – удивилась она, рассуждая сама с собой, и усмехнулась: – Ну да, лежишь бывало в гробике, увешанная браслетами и кольцами – и понимаешь, королевой лежишь… А и в самом деле, зачем, если они нуждаются только в крови?

– Клыками разве соблазниться человек? – засмеялся Борзеевич. – Не оборотень же человек, кровь ему не нужна. И помнил бы, что вампир ее пьет, бежал бы от него. А вот увидел кучу добра на вампире – и сразу вампиром стать захотелось. Не просчитались вампиры. Попали не в бровь, а в глаз, – и добавил серьезней, устраиваясь ко сну в уютной ямке: – Драгоценности для человека, что мои горошины. Их даже бросать не надо, показал – и бери человека голыми руками. Посмотрел человек и сразу понял: знамо дело, благ перед ним человечище, раз такое добро привалило! Мои горошины имеют замечательное свойство – они не оставляют после себя следов, а это – вечность!

– М-да, – задумчиво протянула Манька. – А ведь лежали, как настоящие! Если бы их не было так ФАНТАСТИЧЕСКИ МНОГО, я бы подумала, что они и есть настоящие! И взяла бы… – призналась она.

– Они и были настоящими, – скептически хмыкнул Дьявол, устраиваясь удобнее на своем плаще. – И взять их мог каждый…

Манька и Борзеевич разом уставились на него с вытянутыми лицами.

– Но только взявший оставался в этом городе навсегда вместе с жителями, – успокоил он, обнаруживая опасность. – Как можно вынести то, что уже вынесли? Это надо попасть в безвременье, когда сокровища еще лежали там, собранные вампирами. Каждому человеку, попавшему в город, предоставлялась такая возможность.

И тут же послышались два облегченных и разочарованных выдоха с протяжным стоном:

– У-у-у-у! А вампиры? Они тоже могли попасть в прошлое?

– Вампиру не войти в проклятый ими город.

Дьявол, видимо, рассказал историю спутникам, которые, посматривая на Маньку и Борзеевича с хитрыми усмешками, переговариваясь о чем-то своем. Засмеялся даже тот, который лежал больным в стороне от всех, греясь у огня. Он повеселел, привстал, приняв сидячее положение, и протянул к огню руки.

А на следующий день катились с горы, и третий человек шел вместе с теми двумя, которые подхватывали его и несли на себе. Раны и язвы все еще покрывали его. Воды осталось так мало, что за ночь она не успела настояться. Он больше слушал, но иногда высказывал свою мысль, после чего думать и молчать на какое-то время начинали все. И у него тоже был меч, как у спутника из второго проклятого города, богато и нарядно украшенный. Только Дьявол был, как всегда, вредный для Маньки и Борзеевича, и очень снисходительно мудрый с теми тремя.

Ступеньки теперь приходилось делать еще глубже – третий человек в их команде оказался много старше двух предыдущих, так что гора на разделяющем их отрезке времени подвинулась почти на полную ее ступню с запасом. Но теперь у Маньки и Борзеевича были сильные мужественные помощники.

На вершину восьмой горы они поднялись лишь на одиннадцатый день.

– Если и на этой горе будет город, – поклялась Манька, когда до вершины оставалось метров десять, – я возьму лампу и убью ею Дьявола!

– Согласен, – сказал Борзеевич вполне серьезно и с обидой в голосе. – Мы сделаем это вдвоем!

– Я существо бессмертное, – напомнил Дьявол, который шел вслед за ними, помогая подниматься людям после него. – Лучше я пообещаю вам приятный сюрприз!

– И это ты называешь приятным сюрпризом? – спросила ошарашенная Манька, поднявшись на вершину склона и заметив еще один город.

– Ну, пошли Маня! – сказал Борзеевич, сумрачно и с угрозой взглянув на призрачный город. – Искать лампу!

Но неожиданности начались сразу же, лишь только они прошли ворота.

Ночь в городе была, но какая-то вечерняя. И сразу же поднялось настроение. Дома в городе были – и богатые, и бедные, и не было ничего, что указывало бы, что жизнь в их времени велась как-то иначе, чем в трех первых городах. Но немногие люди искали бы вампира. Никаких воплей они не слышали, а только смех, хотя многие люди были убиты – и женщины, и дети, и младенцы, и даже животные. По улицам текли реки крови. Страшнее всего оказалось у самой площади, куда они пришли вскоре. Люди там лежали вперемешку с теми, кто напал на город.

Манька впервые увидела вампиров без маски, не как человека, а как существо иного мира. Страшные лица их пугали своей худобой и клыками, длинными и острыми, как лезвия, и все их тело приближало их к тому, чтобы считать себя скорее мертвыми, чем живыми. Но их тут было немного, а люди…

Люди закрывали своими телами дома и семьи, и даже дети падали с оружием в руках. Разорванные или наколотые на колья младенцы, вспоротые девушки и женщины, собаки, отчаянно защищавшие своих хозяев. Отрубленные головы были повсюду. Многие люди были свалены в баррикады, как мешки с песком…

Именно на площади Манька поняла, что не многие жители города были богаты. Сокровищ на площади не оказалось вовсе, а на земле не было каменного изваяния и лампы. Зато лежали пуховые перины и теплые одеяла. Вся площадь была устлана коврами, на которых стояли кувшины с водой, с едой, с вином…

– И что? Вампиры сюда за едой приходили? – удивилась Манька, растерявшись после трех городов, в которых успела побывать.

От еды потекли слюнки. Вся еда и вино не казались примитивно изображенными в трехмерной проекции, а были вполне свежими, как будто еду и питье только что приготовили. Даже масло еще кипело на сковородках. Запах еды распространился по всему городу, но среди крови и ужаса она выглядела не менее устрашающе, чем смех и праздничные песнопения, которые звучали отовсюду.

Борзеевич тоже хлопал глазами, утирая слезы. Ему, ценителю тонких кулинарных изысков, терпеть муки голода было невыносимо. Желудок у него заурчал, будто внутри него проснулся зверь.

– Маня, не трогай это! – взмолился Борзеевич, облизываясь, скорее уговаривая себя, чем Маньку. – Я понял! Страшное наваждение! Были такие звери, ставят перед человеком еду и не дают…

– Что-то мне это напоминает… – пронастальгировала Манька, разом вспомнив нездоровую жажду у колодца с мертвой водой. – Плюнуть надо…

– Не знал бы я, думаете? – обиженно ответил Дьявол и захихикал. – Обещал же сюрприз! Ешьте и пейте, разрешаю. И спите в теплой постели.

Манька не поверила ушам. Услышать такое от Дьявола показалось ей куда как подозрительнее, чем еда на площади.

– Чем докажешь? – не поверила она, непроизвольно блуждая по перинам взглядом, который уже выбирал куда сесть и чем укрыться, и что попробовать первым.

– Вы не сможете унести ее с собой. Даже если вынесете с собой, она не исполнит желания и вряд ли утолит голод. Это здесь она свежая, а там время настигнет ее скоро. За ночь она успеет перевариться – и получится, что вы в этом времени как бы поели, а в том…

– Я так и знала, что есть какой-то подвох! – расстроилась Манька.

– Но будете помнить, – подтрунил Дьявол с усмешкой. – И сыто, и пьяно проведете ночь. Но нельзя же, в самом деле, один раз поужинав, запомнить и всю жизнь оставаться сытым!

– А прах? – изумилась Манька, припоминая, что и с этим уже сталкивалась, когда пыталась отвоевать у Дьявола скатерть-самобранку. – Прахом решил нас накормить?!

– Помилуй! – изумился Дьявол больше, чем она. – Еда придуманная! В желудке она перестанет быть тем, что есть. Где ты еще столько деликатесов заморских попробуешь?!

Трое спутников уже уселись на площади, уставившись на яства с таким же интересом. Они с любопытством посматривали на Маньку, всем своим видом давая понять, что поймут, если она уйдет или останется, однозначно высказываясь за второе.

– Ну уж нет, – наконец, решилась она, вцепившись зубами в железную горбушку каравая. В животе урчало и сводило судорогой. – Пошли Борзеевич! – она потянула Борзеевича за рукав, который уже не просто облизывался, плакал от умиления.

– Послушайте! – сказал Дьявол.

– Ну! – ответила Манька с вызовом. – Я честно хочу выбраться из города и дойти до своих изб! Они меня вкуснее накормят, когда я вернусь.

Борзеевич промолчал, но всем своим видом дал понять, что с ней был согласен, хоть и тяжело.

– Не меня, вы жителей послушайте! – попросил Дьявол мягко.

Манька прислушалась и удивилась не меньше, чем, когда увидела сам город и яства на городской площади. Жители не просто не плакали и радовались, что им было хорошо в этом городе – они просили чужестранцев пройти мимо, ибо вина лежит только на них.

– Вот видишь – это неправильный город. Ешь и спи, и пусть тебе присниться сон, какой захочешь, – посоветовал Дьявол, первым приступая к трапезе. – Здесь твои мучители еще не родились, и тебя как бы нет – тебя нет ни в настоящем города, ни в его прошлом. Но эти трое есть – это их время, им город. И, может быть, ты тоже станешь чем-то для него. Они тоже обязательно тебя запомнят.

– А почему они не едят? – недоверчиво поинтересовалась Манька, покосившись в сторону троих своих спутников.

– Видишь ли, еду они видят, а зуб неймет. Они ушли с теми городами каждый в свой век, и только ты можешь поднять и соединить это время в одной плоскости. Ты – рука времени. Оборвать нить и завязать в узел может только тот человек, который придет в город и выполнит условие договора.

Манька разжала зубы и сунула свой железный каравай в котомку.

– Ну ладно, – милостиво согласилась она. – Но, если я окажусь в каменном саркофаге – позор, Дьявол, падет на твою голову! А я встану! – пригрозила она. – Встану и поквитаюсь с тобой!

Она подошла к троим своим спутникам и опустилась рядом, налив себе кубок вина и отломив кусок пирога. Пирог оказался вкуснее, чем она о нем думала. И вино, сладковатое и терпкое одновременно, пьянило. И сразу услышала, как затрещало за ушами у Борзеевича.

– Манька, в следующий раз, когда куда-то направимся, сделаем себе меховые мешки, – предложил Борзеевич, закутываясь в одеяло и наваливаясь на нее. – Смотри, какое легкое и теплое! Перьев я у наших пташек надергаю.

– Я помогу, – ответила Манька, засыпая. – Я тебе птиц буду ловить!

В сон она провалилась как-то сразу, едва успев заметить, что и Борзеевич заснул, не успев доесть свой деликатес. Он так и остался в его ослабевшей и безвольно поникшей руке.

Трое спутников и Дьявол остались сидеть на площади уже без них.

И Маньке всю ночь снилось, что она разговаривает со своими товарищами. Голоса у всех троих оказались такими, какими она их себе представляла. И сами они нисколько не походили на проклятых – люди, как люди. Юноша из первого города оказался сыном крестьянина, у которого было пять сыновей – и все они жили неплохо. Но в последнем матушка обнаружила проклятие и послала его идти по белу свету, наказав не забывать про Бога, который пойдет рядом с ним, думая своей головой. Дьявола он почему-то называл Ра…

Парень оказался веселым, он сразу же выдал свою версию его происхождения:

– «Я Ра!» – так обратился Ра к человеку. Человек остановился, прислушиваясь к себе: «Е-е-е-е!» – открыл он новое слово. Бог Ра поправил: «Нет, Е – там, Я Ра… Просто Ра!» И так человек понял: простоРАция у него началась, простРАнство с ним заговорило.…

– И сразу захотелось ему пожить, как Ра, – одурел Борзеевич от простоты, с которой Ра появился на свет. – А чего в городе понадобилось?

– Мимо шел. Обратились, помог… – ответил человек, пожав плечами. О том, что случилось, он не сожалел, потому что многим помог спастись.

Второй, из второго проклятого города, который носил с собой меч, был почти что царь, вернее, волхв, один из сорока, которые управляли государством. Но, как водится, чтобы удостоверится, что имеет право занимать такой ответственный пост, должен был обезвредить дракона или убить его. Драконы в те времена сидели в проклятых городах и носа из него не казали, а в город тот не войти и не выйти. Еще раньше, во времена его отцов, они на речку Смородину залетывали, а как половину извели, не осмеливались. Убить дракона было очень почетно, человек сразу становился героем. Понял: надо найти проклятый город и заставить дракона или выйти из города, или убить прямо в городе.

Добрый Батюшка Род разубеждать его не стал…

Он тоже смеялся над произошедшим, нисколько не сожалея.

Тот, который больше всех пострадал, из третьего города, который тоже имел меч, как у человека из второго города, был из краев и времен таких далеких, что и объяснить толком не получилось откуда. Место на карте он показать не смог, был в том месте океан-море синее. И насколько Манька и Борзеевич помнили, сроду там никакой земли не было. А по человеку выходило, что была земля. Он даже расстроился, разглядывая карту. Имя у Дьявола было непроизносимое, но сокращенно уже тогда его звали Ра. Когда Манька объяснила, кто такой Дьявол, и как объективно его рассматривают люди, он засмеялся и тоже стал называть его Дьявол, сразу согласившись с нею.

– Да, Да-Я-Вол, ты поразил меня, но я не жалею! – сказал он, обратившись к Дьяволу, и гордо добавил: – И если бы я снова шел по тому городу, я поступил бы точно так же, чтобы та женщина и двое ее детей – спаслись!

Борзеевич внимательно посмотрел на него, покачав осуждающе головой. Манька, усмехнувшись, ткнула его в бок, кивнув на благородного индейца, но Борзеевич с отсутствующим взглядом отмахнулся, словно, как Дьявол, умел быть в другом месте – и был не с ними, а там, в проклятом городе на седьмой горе.

Спутники не только рассказывали, как попали каждый в свой город, как нашли сокровища и лампу, как услышали вопли жителей и не прошли мимо, но печально поведали, как жители города отказались исполнить вторую часть договора: принести им поесть, омыть ноги и отдать все, что унесли вампиры. Неведомая сила убивала их на глазах всего города, и ни один из них не смог подняться – и каждый остался жив лишь благодаря тем, кто все же вспомнил об условии. Все трое смеялись, вспоминая, как жители прятали свои сокровища в подвалах, в хлеву, и даже в навозе. И пытались бежать, обзывая друг друга, прятались, или готовили угощение для дорогих гостей. И как никто не смог выйти из города, вынося сокровища на себе, кроме людей, которые уходили из города голыми через площадь. И как пришли вампиры и люди встречали их хлебом-солью, думая, что те пожалеют их.

Маньке было не до смеха. Она ужасалась и удивлялась, что после всего, что с ними произошло, они не требуют у Дьявола сатисфакции. Ирония судьбы исключила их из жизни на многие тысячи лет.

А еще ей снилось, что пока они насыщались, жители города обмывали ноги ее товарищам, несли и несли вкусные угощения, так что ими была уставлена уже вся улица. И груды золота и драгоценностей росли и росли, и была та куча выше и больше всех сокровищ, которые они видели в трех городах, если сложить их вместе. Люди отдавали не только то, что забрали вампиры, но кто что имел. И каждый житель Проклятого города просил ее спутников стать им правителями. А потом, наотрез отказавшись уйти из города, потому что это был их город, вооружались живой водой – ее брали из колодца, в который вылили воду из пластиковой бутыли, оставив чуть-чуть и снова наполнив до краев, и веточками неугасимого полена, втыкая их у порога. Самую толстую ветвь воткнули рядом с колодцем, и она росла и росла на глазах, как только житель исполнял условие.

На Маньку жители смотрели с удивлением и просили прощения, что не могут помыть ей ноги и отдать сокровища, чтобы она взяла их с собой. Она была для них призраком.

Кто-то пытался ее пощупать…

Поздно вечером на город напали вампиры – и началась жестокая битва…

Маньку вампиры не видели, ее как бы не было с ними. Она ничем не могла помочь ни людям, ни своим товарищам. Но ее и не просили, справлялись сами. Вампиры не сразу поняли, что земля стала другой. И жители легко убивали их, связывая и бросая в огонь посреди площади, куда каждый принес уже свою маленькую веточку неугасимого поленьего дерева.

Тогда вампиры разбудили дракона о девяти головах. И пока один из товарищей, отвлекая дракона, рубил ему головы, которых сразу стало двенадцать, двое других достали в том месте, где она сидела, из земли черный каменный круг, шутя преломив его в нескольких местах одними лишь словами-загадками.

Как только черный каменный круг был сломан, дракон о девяти головах рухнул и превратился в пепел…

Битва на этом закончилась.

А потом, когда наступил рассвет, часть жителей, пока другая рушила дворец бывшего правителя, повязанного с вампирами, разбирая его на камни и вытаскивая на свет вампиров, сумевших уйти от возмездия, свезли драгоценности в богатый дом, который был куплен ее товарищами, чтобы им было где жить и править своим народом.

Потом они с грустью прощались. Каждый ее спутник пожал ей руку, но только условно, потому что Манька в их времени была чуть больше, чем они в ее, но все же, по большому счету, ее с ними не было.

А жаль, ей там нравилось. И Борзеевичу нравилось, тем более, что каждый просил его остаться. Но Борзеевичу пришлось отказаться. Он был не из их времени. А, может, из их, но себя в том времени он совсем не помнил. Тем более, что Дьявол во всеуслышание заявил, что такой старичок есть и у них, только еще не успел оборзеть и состарится, был простеньким и незамысловатым, не катил горошины людям в глаза, а знал столько, сколько Борзеевич, наверное, уже никогда знать не будет.

Даже в Манькином сне Дьявол сумел посмеяться над страшно обиженным стариком, за которого она обиделась. Дьявол сразу сделал удивленные глаза и напомнил, что без Борзеевича она в горах останется одна, и что избы, если не вернутся вместе, ни за что не поверят, что он живехонький, не простят предательство, и что людям в ее времени без Борзеевича будет совсем худо.

Конечно, ей не хотелось расставаться с Борзеевичем. Он, как Дьявол, был не добрый и не злой – он был Друг.

Пока они прощались, жители толпились рядом и смотрели так, будто старались ее запомнить навсегда…

А когда города коснулся луч солнца, она проснулась…

Глава 10. Вершина Мира

Борзеевич уже проснулся и сидел, завернувшись в одеяло, тараща глаза во все стороны. Ветка неугасимого полена была воткнута там, где ее воткнули с вечера, бутыль с живой водой оказалась полной, а колодец, который она видела во сне, пропал. И города на месте не оказалась. Они сидели среди камней и снега, а вокруг завывал беснующийся ветер, и не будь скалы, которая защищала их от ветра, их бы сдуло.

Как только Манька открыла глаза, оба одеяла на глазах стали ветшать, быстро обратившись в прах. Сразу стало холодно. Пришлось быстренько искать убежище.

Пока завтракали, вернулся Дьявол. Он был довольный, в глазах прыгали веселые искры. Манька и Борзеевич его доброго, заряженного оптимизмом настроения не разделяли, расстроившись, что ничего из того, что съели ночью, в желудке не осталось. Маньке непременно хотелось что-то сказать Дьяволу по этому поводу, язвительное, в грубой форме, но она сдержалась, вгрызаясь зубами в железную краюшку. Наверное, ей тоже следовало порадоваться за спутников, без которых сразу стало скучно, за город и его жителей, но впереди маячила такая высокая девятая гора, которой все покоренные не годились в подметки, что ее собственный настрой остался где-то под плинтусом.

Второй ее каравай, наконец, почти закончился. Недоеденными ломтями она вбивала на подъемах колышки или чистила ото льда ступени, срезая лед и нарезая ребром шероховатости, чтобы не катилась нога, а носить ломтики можно было в кармане – не топор, который в руке держать тяжело и неудобно и из рюкзака доставать накладно. Выпав из руки, кусок снова оказывался в руке через минуту. Она уже и последний каравай в дело употребила, от него оставалось чуть больше половины, и в общем-то и посохи истончали и сносились – столько ступеней было ими выдолблено, не сосчитать. Разве что запасные башмаки пока оставались нетронутыми. Но пара, которая была на ней, просила каши, железо местами просвечивало. Могла бы отдать Дьяволу, но она не торопилась. Лучше железо сносить до конца – худые не худые, а на ноге держались, чем точить об него зубы.

А потом они снова летели с горы на санках, только уже втроем.

И понимались на самую высокую гору…

Небо здесь было не голубое, не темно-синее, а черное, как ночью. Звезды висели как новогодние шарики, видимые и днем. И ветра уже не было, зато стоял такой холод, который невозможно объяснить. На девятой вершине снега как такового не было вообще – так, легкий иней. Его и на восьмой уже было немного, видимо, снег испарялся в космос. Лезли по прямым отвесам, вгрызаясь в скалы, как черви-камнееды, не чувствуя отмороженных рук и ног. Но ступеньки приходилось рубить только для себя, которые редко, но были, поэтому уставали меньше и двигались быстрее.

Поначалу шли, не выпуская из рук древки стрел. Здесь был такой холод, что крест крестов и монета не справлялись. Стрелы давали еще чуть-чуть тепла, но мешали держаться за выступы – и тогда Борзеевич придумал разломить древко и обложить им все тело, пришив к одежде. Скрепя сердце, Манька выдала ему на обогрев три стрелы, а две использовала для себя. Последние четыре стрелы она убрала подальше. Увы, остальные стрелы были пожертвованы в пользу жителей четвертого города, борющихся с вампирами и драконом, вот их-то как раз недосчитались. Оставались еще две ветви неугасимого полена, но здесь, на такой высоте, они практически не росли надземной частью, оставляя после себя лишь корень.

Стрелы было жалко до слез, но или так, или замерзни.

Дела их снова обстояли хуже некуда. Обувка Борзеевича, которую изготовили у четвертой горы, сносилась, как и его лапти, еще когда поднимались на восьмую гору. Он опять шел почти босиком, обернув ноги в последнюю рубаху и в Манькины лохмотья, которые она снимала с себя и отдавала ему, раздевшись чуть ли не до гола. Тело прикрывал лишь вязаный заячий свитер, остатки полушубка, и рушник избы, который грел чуть лучше, чем лохмотья полушубка. Последние ее брюки обрезали до колена, низ брюк она пожертвовала Борзеевичу перед подъемом на девятую вершину. Если бы не тепло неугасимой ветви, и Дьявол, который укрывал их иногда своим плащом – Манька и Борзеевич не сомневались – остались бы в горах навечно, как застывшее напоминание об увечности проклятого человека и человеческих знаний.

По времени на девятую вершину поднимались вдвое больше, чем на восьмую гору – двадцать пять дней. Она была не только непреступной, но такой высокой, что даже Дьявол забеспокоился, когда от внезапного головокружения Борзеевич, который утверждал, что высоты не боится, полетел вниз с широкой площадки, на которую долго поднялись по ступеням.

Высоты просто раньше не видел, не имел о ней правильного представления.

Но все когда-то заканчивается. И жизнь, и боль, и потери…

– Вершина Мира! – наконец, торжественно провозгласил Дьявол, вставая во весь рост на уступе, до которого Манька и Борзеевич еще не добрались.

– Эге-ге-ей! – заорал он, сотрясая основы Бытия.

Двое изможденных его спутника взобрались следом, подобрали веревку, обошли скалу, которая уходила в небо в виде стелы еще метров на двести, поднялись чуть выше, прошли метров сто, спустились вниз с другой стороны, оказавшись рядом с Дьяволом, свалились совершенно обессиленные.

– Эй вы, замороженные, подъем! – попинал их Дьявол по очереди. – Нельзя оставаться на таком холоде, окочуритесь, будете на все времена новой загадкой…

– Представляю, – простонал Борзеевич. – И будут гадать, кто и на кой ляд забрался так высоко, чтобы принести жертвенных агнцев кровожадным богам, будто внизу нельзя было зарезать… Самые умные умы будут спорить, изучая наши черепа, в поисках покалеченности – и будут правы!

– Ага, и кулачные бои устраивать, доказывая, что не все явленное уже явно нетайное, – еле ворочая посиневшими губами, поддакнула ему Манька. – Слушай, Дьявол, а почему твоя Вершина Мира усеяна костями? Это что же, Борзеевич, мы опять с тобой не первые?! – через силу усмехнулась она.

Борзеевич приподнялся, осмотрелся, воззрился на нее с растерянностью, соображая, по определению умно она сказала или нет. Потом повалился, отвечая согласным протяжным нечленораздельным стоном.

– Ну ты, Маня, скажешь тоже, – с осуждением произнес Дьявол. – Меньше полугода в горах, а вы так расклеились! А люди всю жизнь в горах живут – и ничего… Это – желающие высказать свое мнение по мнению уже высказавшихся. Поверьте, вы не первые и не последние. Подняться сюда можно многими путями. Иначе, зачем-то же я установил Вершину Мира здесь и назвал так, на кой черт она сдалась бы мне самому? – он расправил плащ и присел рядом, давая им отдышаться. – Всем интересно посмотреть, как выглядит мир с точки зрения Бога. А когда взглянули, не так много желающих спуститься вниз, – он неопределенно кивнул в сторону костей. – Мой магнетизм замечательно подходит для медитации. Тут, дорогие мои, самое спокойное место. Никто не отрывает достойного величия от созерцания – и столько открывается интересных моментов, что невозможно оторвать взгляд. То я являюсь совершенномудрым во всем своем многообразии редчайших форм, то самопознанием себя, то трансформацией из одного вида в другой, то реинкарнирую по головам исключительно достойнейших людей. И как одно из многих проявлений Бога, нисходит на человека благодать, заполняя пустоту пространства многочисленными картинами блаженных мироощущений.

Дьявол впервые в горах взвалил Маньку на плечи, подхватил в другую руку Борзеевича и легко доставил их в укрытие. Достал ветку неугасимого полена, зажигая ее. Стало теплее, но дышать как будто было нечем, воздух здесь был слишком разряженным.

– Сто пятьдесят пять дней! – возмутился Борзеевич. – Внизу уже весна закончилась, середина лета, а тут – лета не бывает!

– Я вас в горы не гнал, Манька дорогу выбирала, – хмыкнул Дьявол. – Зато сколько впечатлений… Можете считать себя специалистами по альпинизму, имеете полное право. Я даже немножко вас зауважал. Не каждый может покорением стольких высот похвастать. На двух пальцах могу пересчитать.

Он чуть подвинул скалу, прикрывая вход. Ветка запылала ярче, и скоро стало еще теплее. Но горела она не огнем, а светилась, но как-то наоборот, будто вбирая в себя огонь, который полыхал внутри ее.

– Силу набирает! – Дьявол восхищенно наблюдал за нею. – Дерево твое, Маня, сейчас тоже на Вершине Мира, по той ниточке, которую мы с вами протянули. Там, в Благодатной земле, в эту минуту такая красота, такую красоту белый свет, может, только разок другой и посмотрел. Но не понял! И перестала красота существовать.

Но Манька и Борзеевич его уже не слышали, они мгновенно уснули, даже не успев подумать о горячем кипятке, который хоть и не кипел здесь, но согревал.

– А вы все чудо рождения продрыхните! – проворчал Дьявол, укрывая их своим плащом, тихо про себя улыбнувшись, когда из ветви неугасимого дерева вышел луч и ушел в космос.

Когда Манька проснулась, она не сразу поняла день или ночь. Небо было черное, слегка подернутое голубой дымкой, со звездами – но светило солнце. Только не такое, как его можно было видеть с земли. Пылающий шар катился в черном небе, и луна неподалеку казалась не желтой, а черно-серо-бледной, испещренной кратерами и провалами, и сразу стало ясно, что нет в ней ни тепла, ни жизни. Ветра как такового тоже не было, но кругом все равно завывало со страшным свистом. Она лежала и смотрела на ветку неугасимого дерева, прислушиваясь к Дьяволу и Борзеевичу, которые спорили между собой, прихлебывая горячий кипяток, заваренный оставшимися травами. Аромат мяты расползался по гроту, щекоча ноздри, и от этого грот казался по домашнему уютным.

– Вот и Маня проснулась! – весело воскликнул Борзеевич, заметив, что она не спит. Он отогрелся и стал похож на себя. – Доставай каравай и наливай себе в кружку – празднуй! Мы покорили Вершину Мира! Под горку скатимся, как два колобка…

– Да уж, – проворчал Дьявол. – Празднуй, Маня, празднуй, твоя взяла! Недолго тебе осталось… Радоваться.

Последние слова прозвучали зловеще. Сразу кольнуло сердце. Дьявол таким грустным был только раз, когда сообщил, что предстоит битва с оборотнями – опять беду предвещает?

На этот раз она не подала виду, что обеспокоилась, улыбнулась от уха до уха. Ведь правильно сказал Борзеевич, под гору в своих железных башмаках покатится, как на лыжах, а с санками только успевай смотреть, чтобы не свалиться в пропасть. Она уже умела грамотно удержаться в равновесии, управляя посохами, как штурвалом корабля, вовремя остановиться, если впереди обвал или трещина. Под гору железо снашивалось даже быстрее, чем в гору, а за Вершиной Мира непременно будет цивилизованная часть государства.

Достала из котомки большой каравай, отрезала сколько отрезалось. В рушнике железо оставалось мягким, будто пластилин, пропитавшись запахом пирогов избы.

– Мань, а вот если бы мы лампу взяли, ты чего бы загадала? – спросил Борзеевич, явно о чем-то помечтав.

– А ограничения у нее были? – поинтересовалась она у Дьявола.

– Естественно, – ответил он. – Она ж не просто так там лежала, на дело. Нельзя загадать, чтобы тебя полюбили, – загнул палец, – нельзя пожелать никому смерти, – загнул еще один. – Нельзя загадать благодеяния всему миру… Там, Маня, такая хитрость, что все желания вне города исполнялись лампой с некоторой нечестностью. Все, что пожелал человек, изымалось другим.

– Тогда ничего полезного, – подытожила Манька разочарованно. – А почему в трех городах лампа лежала, а в четвертом нет?

– А меня спроси! – Дьявол расплылся в широченной улыбке. – Замануха такая, чтобы история о проклятых городах не забывалась, и каждый мог убедиться, что все желания человека не стоят выеденного яйца.

– Ну, не скажи, – оторопел Борзеевич. – Если б я заказал себе новую одежонку, чем плохо? Я в своем зипуне хожу с тех пор, как себя помню, – укорил он Дьявола.

– А ты Маньку попроси – она сошьет, а ворованное носить, это знаешь ли… – пристыдил его Дьявол.

– Ворованное? – Манька и Борзеевич переглянулись.

– Я с ума сойду, если у меня на пустом месте начнет нарастать, а в другом убывать, – покривился Дьявол. – Я на этот случай утвердил Закон сохранения материальности. Относительный. Для моих Благодетелей.

– Да ладно вам, после лампа вампиру достанется – ох уж он посмеется над нами… А мне вот интересно, что с теми тремя произошло, как они в проклятые города попали и что с ними там случилось? Мы о вампирах больше вспоминаем, чем о товарищах, будто они были по колено в крови.

– Уверен, я мог кое-что прояснить! – Дьявол хитро прищурился.

Манька и Борзеевич переглянулись и дружно промолчали, дожидаясь, что Дьявол сам сообразит – ждут продолжения.

– И вот, вампиры проклинали город. И становился он невидимым в том месте, где стоял, и видимым в том месте – где его не было. Как бы запечатанный. И не было в нем времени. Но я над временем, сыт и пьян, как вампир, – голос Дьявола прозвучал таинственно и торжественно. И тут же обратился в виноватый. – Дело в том, что вампиры, которые ограбили и прокляли город, уже давно забыли о нем и ушли из жизни, а у меня такой город всегда перед глазами. Я бессердечен, но не кровожаден. И молили меня жители вернуть их на день назад и сохранить память о том, что случится вскоре. Все они считали себя безвинно пострадавшими. Вот и подумал, чем черт не шутит, а вдруг кто-то откроется с другой стороны? Дам возможность человеку праведному выйти из города.

Борзеевич посмотрел на Дьявола и покачал с одобрением головой:

– Помню, в стародавние времена один человек сказал: «Если праведность выше, то кто как не ты должен поднять праведника? Неужели, изливая гнев, прольешь его и на голову праведника?» Мудрый был человек! – похвалил Борзеевич.

– Ну, этот вопрос поднимался не раз и не два… – скептически пожал Дьявол плечами. – Взять ту же Гоморру или Содом. Если в городе пятьдесят праведников, то можно ли утверждать, что город достиг критической точки грехопадения? Вряд ли… Но если один или два, не проще ли вызволить праведника и устроить показательную порку?

Манька недовольно покосилась на обоих.

– А о человеке, который взял да спас город, ты подумал?

– Разве не справедливо, что я дал ему спасти и праведника, и не праведника, и получить плату, которую платят они за свою жизнь? Зато теперь каждый из троих знает, что жизнь не всегда в руке Бога, и чем плата праведника отличается от платы не праведника. И лучше бы понять это на чужом примере, – посоветовал Дьявол. – Только дурак учится на своих ошибках.

– Но как узнаешь, кто праведник, а кто не праведник, пока не спасешь и не получишь плату? – не согласилась Манька. – Я о себе не знаю, а что говорить о других? Возьми мою деревню, кто побежал бы мыть кому-то ноги, поить-кормить и осыпать кровно заработанным имуществом? И я бы подумала: с чего? С какой радости? Посмотрела бы на соседа слева, на соседа справа. А если сосед, который всегда был умнее, не пошел – то разве я должна? Я того человека не знаю, и вся деревня засмеет меня, подумала бы я, когда день придет и уйдет, и ничего не случится. Лучше пойду-ка и пересижу эту ночь где-нибудь. И получается, что все бы поравнялись на кузнеца господина Упыреева, который первый, кто проклял бы деревню, чтобы забрать то, что имеют. Скажи-ка я против него – враз заплюют. Тем троим повезло, что не мою деревню спасали, и нашлись люди… И что четвертый город оказался не из нашего времени. Жители поддержали не царя-вампира., который отдал город на разграбление. А много ли найдется завистников пролежать в каменном саркофаге тысячелетия, чтобы потом прожить обычную человеческую жизнь? Я бы точно не согласилась, даже ради злата-серебра.

– Вот поэтому, Манька, Сад-Утопия ни с какой стороны тебе не светит, – по-простому объяснил Дьявол, развеяв все ее сомнения. – Дурак я, чтобы крысу себе на уме в амбаре с зерном поселить? Я же говорю, проклят человек и мерзок. А как бы жила потом, когда умер бы человек на твоих глазах?

– А мне кажется, что ты, Маня, не пожалела бы, – возразил Борзеевич. – Трудно разве покормить, омыть ноги и отдать бижутерию за жизнь?

– Ну, может быть… – задумчиво согласилась Манька, и тут же разуверилась. – Это мне, так мне ведь и отдать-то нечего. Моя бижутерия даром никому не нужна. А если целый мешок настоящих украшений, колечки и сережки из настоящего золота? Кто знает…

– Человек ценит сокровища, когда они у вампира, а когда в руке, он не ищет их, – уверенно заявил Борзеевич. – И строит дом, и дает в долг, и помогает сироте… У человека сокровище не задерживается.

Манька ненадолго задумалась, испытывая себя.

– Вот если бы валялся на дороге пьяный человек и замерзал, не подобрала бы, – покачала она головой. – Что мне с ним одной делать? Может, соседей бы попросила или милицию вызвала, чтобы забрали, но одна бы не стала спасать… Может. если бы в лесу нашла… – Ну, сделала бы шалаш, костер развела… Но ждать, когда очухается… Нет, вдруг маньяк или оборотень на охоту вышел, а его серебром или живой водой перекрестили… Так откуда знать, что пожалела бы того, на площади?

– На кой черт тебе в дом тащить могильный камень? Я первый, кто вышиб бы из тебя дух этим упырем, – успокоил ее Дьявол. – А червяки из него непременно полезли бы. Больной человек и добрый – два разных определения. В условии был пункт: вернуться на день назад и ПОМНИТЬ!

– А третье желание?

– Безопасно покинуть город. Оно предназначалось праведникам… Но вы меня перебили… – поморщился Дьявол. – И вот, дал я городу лампу с тремя желаниями и сказал: если в город войдет человек и услышит их, то у них один день и ночь, чтобы спасти ему жизнь – и будут спасены.

Много людей приходило в проклятые города, и проходили мимо, не замечая их. Многие брали сокровища, оставаясь там навсегда. И было: уносили лампу. И получали, и теряли. Но нашелся для каждого города человек, который потер лампу, попросив, чтобы она исполнила желание жителей – и они вернулись и помнили.

Но как только время поворачивалось вспять, люди начинали прятать сокровища, чтобы ни один вампир не нашел, прятались сами, или наоборот, готовились к приходу дорогих гостей, уставляя столы яствами, пока человек, который один и мог бы их спасти, умирал на площади. Любовь и ненависть, мысли о прошлом и будущем напитали их снова, и немногие поверили в чудесное спасение. Они снова хотели есть, пить, веселиться. И в тот же час появились новые рассуждения: «вот, скроюсь с добром, и будет мне хорошо, и никто не узнает!». Они помнили лишь о том, что в ту ночь нападут вампиры, и каждый должен одному человеку на площади омыть ноги, накормить, и отдать сокровища, а не о том, как пролетали тысячелетия и каждый пил чашу гнева, и как проливалась их кровь. Они хотели изменить не судьбу, а обойти меня – состариться, не увидев своего проклятия. Но судьба их была уже предрешена – думали они о том, что им не дано.

– Не все… В первом городе праведников было много. Во втором вполовину меньше. А в третьем… – Манька задумалась, испуганно подсчитывая.

– Один дом на окраине, – хрипло отозвался Борзеевич. – Я думал это хлев. Там, наверное, и сокровищ-то не было.

– Были. Оловянное колечко, три яблока и сухарь, который женщина нашла на помойке, за домом богатого работорговца, – засмеялся Дьявол. – Она долго думала, отдать ли его, не оскорбит ли тем человека, и когда положила, предложила решить самому: нужно ли ему.

– И он взял?

– Сухарь съел, кольцо не имел права вернуть, а яблоки вернул, чтобы она могла накормить детей перед дорогой. Но разве дело в сокровищах и в еде? Чем их менее в наличии, тем они более значимы.

– Вот! – вставила Манька, поучительно подняв палец. – Спаситель то же самое сказал… Хоть и вампиром был!

– Она не подала, она отдала, не Богу, а человеку! Чтобы спасти его, а не себя, – поправил Дьявол. – И спасла. Я плел нити из того самого кольца, чтобы сохранить ему жизнь. Манька, если бы люди жертвовали на больницы и дома для малоимущих столько, сколько жертвуют на храмы и церкви, которые есть в каждой деревушке, и все украшены, как царские палаты, в государстве не осталось бы бедных. Все, кто служит при храмах и церквях, зарплату получают вовремя. Эти огромные организации, как спрут, охватывают все, чем живет человек, и нет среди служителей ни одного, кто мог бы сказать, что слышит голос Бога.

И вот, четвертый город прокляли вампиры, и опять стали просить жители, чтобы я помог им. Тогда показал им три города, и тех троих, которые умирали мучительной смертью. И дал время подумать. Мне нравился этот город, вы видели, как они защищались. Но, честное слово, если бы они и дальше стали просить о том же, я отвратил бы лицо.

Они долго совещались. И вдруг стали просить, чтобы ни один человек не пришел к ним, а если придет, не услышал бы их. «Нам не надо лампы, и пусть мы останемся проклятыми или умрем, – сказали они, – но не убьем человека, который придет нас спасать, потому что мы не уверены, что выполним условие. Человек слаб духом и телом, каждый из нас хоть раз согрешил!»

И тогда сказал: пройдет по трем городам человек, услышит и увидит, но не соблазниться, и перестанут существовать проклятые города вовек, а мертвые восстанут – и если придут в их город, то должны будут они исполнить то, чего не сделали жители первых трех городов, и город будет жить.

И тогда они просили меня: дай нам одну ночь, и пусть это будет день, и, может быть, мы успеем!

Вот, все так и вышло! – закончил свой рассказ Дьявол.

– Успели? – спросила Манька, затаив дыхание.

– Ну, не стоял же город на прежнем месте, когда проснулись. Добрая была битва.

– А я тут при чем? – поинтересовалась она, в тайне подозревая, что в этой истории сыграла не последнюю роль.

– Ты не при чем, – засмеялся Дьявол. – А у тех трех три желания все же сбылись. Они их не загадывали, но получили. Я подумал: чем черт не шутит, наверное, именно это заказал бы человек, который держал в руках лампу и отказался, чтобы дать другим то же самое. Получили три человека и богатство, и уважение, и славу. И самое обидное для тебя, ты сидела на самом важном месте – попой на ключе дракона, а тебе кукиш без масла достался! Ведь не будь тебя, не спаслись бы и не спасли – когда еще на свет родилась бы такая дура? Семь чудес света рядом не стояли!

Манька встала от костра, потянулась и вышла.

История – Небыль, если слушателю ничего не досталось – ей не досталось, значит, то была Сказка. А если Сказка, о чем ей жалеть? Правильно, так бы она себе представляла историю с хорошим концом. Не свою, конечно. Вообще, бывали ли у Дьявола истории с хорошим концом? Чтобы раз – и хороший конец… Миллион лет жди… Наверно, только у вампиров получалось. А вампиров развелось – тем троим, в страшном сне не приснится. Всем Дьявол пакостил, но как-то так, что обижаться не получалось. Закончится ли когда-нибудь ее история и с каким концом – это надо еще дожить!

Она зябко закуталась в рушник. Возможно, изба обидится, что разрезала и пустила его на одежку, но он грел лучше любого свитера. Хорошо, что настояли, чтобы взяла его с собой. Холод был космический, и дышать было нечем, но Дьявол держал их с Борзеевичем за руку. Кровь ее, не иначе, невероятным образом превратилась в антифриз, как еще можно объяснить, что она до сих пор живая.

Мимо пролетел пылающий метеорит и погас, не долетев до облаков. Манька постояла, наблюдая за небом, на котором были и ночь, и день. С вершины было видно четверть мира. Не все, конечно, и не глазами, а сердцем. Борзеевич обрадуется, когда поймет, что всю карту может с одного места нарисовать, а рисует он хорошо. Где-то далеко за горизонтом бушевал океан, на берегу которого она стояла всего лишь полтора года назад, в немом молчании застыли все восемь пройденных гор – и еще три, которые предстояло пройти. Такие же высокие и непреступные горы уходили и налево, и направо, занимая всю северо-западную часть государства, еще не изведанные, грозные, застывшие. Их было так много, что даже с Вершины Мира невозможно понять, где они начинаются и заканчиваются. Она заметила и такие, которые по высоте не уступали гордости Дьявола, а многие чадили и выбрасывали серу и пепел. Отсюда они казались черными, огненные потоки стекали по их склонам, вливаясь в огненные реки – и одна из таких рек огибала Вершину Мира, преградив им путь.

Съехать-то на санках с Вершины Мира не получится, с другой стороны Вершина Мира была такая же крутая, как с той, с которой они на нее взобрались.

Заметив реку и оценив ее ширину, Манька слегка испугалась. Даже с Вершины Мира она казалась широкой, а какая же была вблизи?! Пожалуй, и на ковре-самолете через нее не перелетишь. Жидкая лава бурлила, пенилась, выстреливая вверх огненными струями, как жидкая каша на раскаленной плите. Наверное, Дьявол припас какую-нибудь хитрость, лишь бы не перепутал Поднебесную с Адом, а то с него станется – заставит лезть в огонь…

А еще она видела далеко внизу облака, которые скрывали бескрайние просторы с лесами, полями, реками, озерами, селами, городами и деревнями. Голубой и зеленой отсюда казалась земля, укрытая дымкой и облаками, с яркой радугой по краю горизонта, темная с одной стороны и наполненная солнечным светом с другой. Где-то там стоял дворец, в котором жил человек, давший кость ее плоти, ставшей ее землей. Получалось, что был он как бы Отец – родил ее, и Брат – раз жили в одном пространстве, и Ближний – только он мог видеть и слышать ее на расстоянии, и ее беда была его бедой, а его беда – ее бедой… Был бы Мужем, если бы не променял на вампиров, которые разделили их самих в себе.

Смогут ли они когда-нибудь понять друг друга, простить, стать друг другу опорой?

Она не сомневалась: ни за что на свете. Да и она бы… постеснялась обращаться к нему, как к близкому человеку. Враг. Худший враг. Страшно, если враг – не убежишь, не спрячешься, не закроешься. Безусловно, цивилизованный, элегантный, воспитанный, интеллигентный, аристократичный. Он был другой. Она всегда это чувствовала. Он не понимал, как Бог мог требовать сидеть за одним столом с человеком, которым тяготился. Она была для него не как человек, а как хмурый пасмурный день и слякотная дорога, по которой он шел-шел, и никак не мог пройти ее. Он не видел ее, она была лишь основой, началом, точно так же, как не видела она, воспринимая не лучше – темная ночь и великая скорбь, неизбежность, вселяющая страх, и обреченность, хотя в душе он продолжал оставаться идеалом, недостижимой мечтой, с кем она могла стать счастливой. Но он был достоин лучшего – той же Идеальной Благодетельницы, которая билась за него всеми правдами и неправдами, положив своего ближнего к его ногам. Разве она, сама, смогла бы отказаться от счастья и поменять любимого человека на неизвестность? С одной стороны, вампирша защищала вампира-душу от нее, и, наверное, душа-вампир был благодарен Помазаннице точно так же, как она благодарна Дьяволу, который вытащить ее из ада, дать ей надежду. И сколько бы она не думала о ближнем, признавала – выбор его был обоснованным и, возможно, правильным. Как она могла осуждать, если все, о чем он просил – получил?

Глупая случайность… Что могло объединить их, Царя и деревенскую простушку? Все мечтали повторить судьбу Золушки, но удавалась это единицам. Она таких Золушек только в кино видела, но даже там Золушки не из сараюшек вылуплялись, а жили в замках, которые по праву наследования принадлежали им и были захвачены злой мачехой и сестрами обманным путем.

Неровня она ему, но, слушая себя, она научилась понимать его.

Ему не нужен был ни Дьявол, ни Борзеевич. Он просто ждал, что она уйдет и разверзнется завеса. Вернее, ждали те, кто накладывал на него проклятия, но раз позволял, значит, был с ними согласен. А, может, вообще не думал о ней, она была для него абстрактным объектом, который должен отстегнутся. Дьявол не раз доказал, что вампиры, убивая человека, закрывают себя от всего, что мешало бы им, и закрывают человека, чтобы никто его не услышал, и в тот день и час, когда ближний произносил клятвы над ее бесчувственным телом, он знал, ждал и предвидел, каковы будут последствия, придумывая себя, чтобы изменить предначертанное бытие.

Но кто на его месте поступил бы иначе, зная, сколько приобретет за одного ненужного человека? В конце концов, что ему сотня или тысяча таких ненужных людей? Для правителей не существует тех, кого они посылают умирать за свои интересы. А сколько проклятий за это время вампиры положили на нее. Она чувствовала, как день за днем предают ее, избивая, и земля несла боль, чтобы умыла и избавила ее от пролитой крови. Разве на той стороне кого-то жалели? И каждый раз она убеждалась, что стоит протянуть ближнему руку, злоба и проклятия обрушиваются с новой силой. Вампиры не мучились сомнениями, если им что-то было нужно, они убивали ближнего, чтобы получить желаемое. Закрывали со всех сторон, всаживали в информационное поле столько боли, чтобы он не смог бросить взгляд в сторону.

Наверное, это делалось, чтобы однажды она устала бороться и отказалась от себя…

Но вот она – живой пример, когда никакие клятвы не могут изменить ее. Каждый день, просыпаясь, она понимает: она – все та же. Вопреки Дьяволу, она не верила в заклятия. Да, душа ее отказалась от нее, обрекла на смерть, но она не умерла, не потеряла себя, цепляясь за то, что ей дорого. Дьявол и Борзеевич – вся ее маленькая жизнь. Она полюбила их всем сердцем, полюбила избы. Это был ее выбор, и какой демон мог бы приказать разлюбить их? Да, заклятия прятали человека, обманывали, она не раз видела, как менялись люди, но сделать человека другим, с другими способностями и привязанностями – это вряд ли. Стержень, на который опирается человек, лишь соглашается с заклятием или не соглашается, выбирая болезнь, и тогда железо открывается человеку.

Неужели без заклятий он не мог сказать: это мой выбор! Чего боялся – себя? Почему не спросит себя: зачем? Ведь плюет на себя, уродует свою матричную память…

Если бы вампиры не заливали их землю кровью, чтобы отравить само ее существование, разве стала бы препятствовать? Зачем топить себя и ее в крови, если река, из которой он пьет, и которую она может поворотить вспять, берет начало здесь? И как не поверишь Дьяволу, если приходится врачевать раны, которые открывает земля и боги приходят за кровью, а вопли и угрозы вампиров крутятся вокруг ее головы и тычутся в землю, уже не доставая?

Как бы то ни было, она не могла жить с таким позором, когда ею помыкали и называли воловьей тушей, назначив тащить повозку, в которой веселились вампиры – и ели, и пили, и думали, что никогда не сможет противопоставить им себя.

Могла!

Любой смог бы!

Как оказалось, убийц легко услышать, стоит посмотреть на небо, налево, направо, за спину и в сердце. Сложнее выставить стражей, перекрывая доступ в свое пространство. Каждый страж нещадно хлестал человека всеми болезнями, какие имелись в матричной памяти. Но она давно не обращала внимания на боль, зная, что она такая же призрачная, как города, которые рассеялись, стоило ей пройти по ним. Она привыкла к боли, которую несла их река. Даже лоботомия, которую сделали ближнему, чтобы мыслил в правильном направлении, и еще одна, которую он видел и не осознавал, лишь посмешили ее.

Страшно проклят он, а не она. Немногие люди, даже вампиры, согласились бы пережить такую операцию.

Наверное, Благодетельница отслеживала каждую его здравую мысль о себе, предварительно не прожаренную на огне, направленную против мучителей. И наказывала, как хозяйка всех угодий, которой уже, наверное, не являлась в той мере, в какой была в начале пути.

А ведь она тоже могла бы закрыть себя, причинив земле боль, чтобы он слышал эту боль и жил ею – и пил ее. Но так беду не поправишь. Она поступит хуже – она вынет Бога, который ползет, как тень, и кричит: люби! И каждый раз, как Бог придет за кровью, она поднимет и скажет: вот твой бог!

И тогда увидят, чьи клыки длиннее и острее!

Манька улыбнулась своим мыслям.

Вот она, простая деревенская дурочка, проклятая душой, прошла непреступные горы, стоит на Вершине Мира – и прямо перед ней лежит полмира…

И снова усмехнулась – эти полмира принадлежали поганому вампиру и Благодетельнице… Пока у Благодетельницы защищать Его Величество получалось лучше, чем Дьяволу ее, Маньку. Да, Дьяволу принадлежала Вселенная – но как-то беззлобно…

Хотя…

Поставить полмира на колени и прокричать, что они твои, еще не значит обладать ими в той мере, в какой Дьявол мог сказать, что мир – это он. Огромный мир, безусловно, правильно понимал, что тот, кто пришел и уйдет, не имеет права называть его своим, если мир останется после его ухода. Правильнее сказать: в этом огромном мире получал свое маленький червяк, которому скоро придется залепить собой дыру в бюджете. Он заплачет – но кто услышит? Пока она не могла пересилить вампиров, это было понятно без расчетов, но у жизни не было конца до тех пор, пока она ищет в своей земле богов, чтобы назвать их чужими.

«Храни вас Бог!» – подумала Манька, не испытывая никакой злобы. Но одного взгляда было достаточной, чтобы понять, что терпение у нее закончилось. Его не существовало. Тяжелый был ее взгляд, безмолвный, как камни, на которых она стояла, тверже железа, которое питало и согревало ее. Стальными стали голубые глаза, и не было в них ни смятения, ни капли сомнения, ни ожидания чуда. Что-то общее нашел бы заглянувший в ее глаза с глазами Дьявола, в которых Свет и Тьма были едины. «Безусловное у них преимущество, – подумала она, вглядываясь в просторы бескрайнего государства, но думалось спокойно, как перед битвой. – Но сломалась ли я?» – и крикнула во весь голос:

– Ваши клятвы знаю и признаю их ложными! Клянусь землей, которая слышит!

– Правильно, Манька, – услышала она за спиной, вздрогнув от неожиданности. – И перестань удивлять покойника. Вампир не дышит, ему не слышна ни одна твоя здоровая мысль, а только собственные сочинения, которые поел в день своей смерти. Извини, что снова спровоцировал, но разве мало любви в твоих мыслях? А теперь представь, что все это вампир услышал и принял, как мудрейшие рассуждения его жены, которая и в радости, и в горе ищет ему оправдание… Лучше протяни разум к звезде, почувствуй орбиту и послушай, как страстные наставления обивают твой порог. Вырви из сердца и сунь ее… куда-нибудь… в отхожее место… – благословил Дьявол, махнув рукой.

Манька с удивлением посмотрела на Дьявола, на небо: поганить такую красоту не хотелось.

– Маня, он не об этих звездах, – услыхала она голос Борзеевича. Он стоял в проходе, раздумывая, поморозить себя или задвинуть славное покорение Вершины Мира и не искать глубокую философию там, где ее могло не быть. – Он о звездульке, которая из ума не выходит. Вампиры не думают о тебе, а почему ты о них думаешь ежесекундно? Есть у меня тут одна… рукописи… Вот… Нашел в древнем хранилище, от которого руины остались.

Борзеевич порылся в кармане и вытащил на свет мятые оборванные со всех сторон свитки, испещренный знаками. Посередине первой простенькой схемы, поделенной на четыре части, был нарисован круг, а в нем еще два. Получилось четыре триады, и каждая носила имена бога и демона, а под ними рисунок, отражающий их суть. Манька в таких схемах уже разбиралась, Дьявол частенько рисовал их, чтобы она работала с информационным полем не в слепую. «Дагон – Левиафан – Трезубец» обращались к вампиру, ноги их росли на ее стороне. «Анубис – Бегемот – Рука», собственно, и были вампиром, его состоянием и образом мышления, которое отзывалось на Трезубец. Триада «Некас – Сатана – Ключ» давили на ее сознание, обращаясь к ее сознанию. Ключ был безусловно важной составляющей, здесь она расшифровала послания с той стороны. «Атон – Ваал – Колпак» то, что представляла собой она. Колпак – он есть колпак. Темница, в которой она сидела. Второй рисунок был сложным, детализированным, но суть его сводилась к тому же. Тут были прорисованы и Владыки, и Отбросы, и повозка с пленниками, и поле ужаса, и рыба, которой ее кормили, и секира, и трезубец… Тот, кто составлял эту схему, обозначив его «Проклятым писанием», знал, что кому-то она будет подспорьем расшифровать того или иного демона, древнего вампира или пограничное чудовище, понять, в чьей матричной памяти проросло слово. Условно схему «Печать Владыки» тоже можно было разделить на четыре части. Верхние две части изображали информационное поле вампира, две нижние – проклятого. Схемы, наверное, и к оборотням можно было приложить. Они тоже были меченными, но двумя печатями. Первая, когда оборотень сам убил своего ближнего. Такие оборотни оставались зверями в любом состоянии, даже если принимали обличие человека. Вторая, когда оборотня через убийство ближнего укусил другой оборотень – эти становились зверями в полнолуние.

Интересно, где Борзеевич брал такие раритеты? Иногда до ужаса хотелось порыться в его карманах. С виду карман был абсолютно пуст, но он мог вытащить из него толстенную книгу, о которой она не слыхала. У него и легкое чтиво всегда можно было позаимствовать.

– Здесь написано: «Прокати звезду по небу да подыщи слово, которое замкнет уста твари, открывая врата в царство безликого бога, который ва-алит с ног и кричит: «бегём-а-тон-не-дагон-нишь лави-а-фан-тастическую меня…»

Борзеевич сунул исписанные старые листы в ее руку.

– У меня нету памяти на то, что люди уже не помнят, но ты, если посмотришь, разберешься. Тогда и я вспомню. Безликий Бог светит, но не греет. Если б у него была только боль, он бы сразу отвалился, – Борзеевич ткнул пальцем в чертежик, как в карту. – Но где-то здесь спрятали благодатный огонь, а он – естественная потребность каждого человека. Поэтому человек тащит его на себе вместе с тем, кто им помыкает. Для двух голубков, которые занимались любовью на твоей стороне, время остановилось.

– Он есть и там, и там, – посовестил ее Дьявол. – Направленный на тебя достаешь помаленьку, но пора и тот развернуть, что лежит в твоей земле. Тебе решать, ловить голубков в силки, чтобы порадовать себя бульоном, или стоять мертвым деревом, позволив дятлам долбить твою плоть.

– Мне кажется, любовь и желание близости – обычное чувство, – не слишком уверенно ответила Манька, рассматривая схемы. – Как я без боли могу думать, что не нужна… э-э-э… своей душе? Все мечтают найти свою половинку. Это же так естественно!

Дьявол и Борзеевич смотрели на нее с ожиданием.

– Но я справляюсь, – торопливо заверила она. Нахмурилась, приложив свои чувства на вампира: это для нее естественно, а для вампира очень даже противоестественно. Он сделал свой выбор, а она для него была не более чем отвратительным прицепом, с которым он не желал иметь ничего общего.

Тогда почему она должна страдать от неразделенной любви?

– Ну да, да… – согласилась она. – Если свое убрать, их заклятия и тот благодатный огонь, что идет от них, по сути останутся голые, ведь они трахались на моей стороне всего лишь раз, два… Это там они, как кролики… Ох, но почему так тяжело убрать то, что лежит в своей земле?

Дьявол разочарованно покачал головой, а Борзеевич развел руками.

– Охо-хо-хо… – вздохнул он. – Маня, в твоей земле они друг с другом, а на той стороне только она может оргазм словить, а он валяется бесчувственным бревном. Все, что прошло через ваши сознания, демоном не становится. Посеять в землю можно не только слово, но состояние того, кто в это время находился рядом. Для земли естественно делать запись пространства, запоминая электромагнитные волны, после прикладывая их на тебя. Когда сознание спит, земля, как вода, выходит из берегов, и все, что направлено на нее, она принимает на свой счет. Так боль людей и животных, которых калечат и убивают на той стороне, становится твоей болью. И сунуть в матричную память можно не только боль, так благодатный огонь людей, с программными установками, становится твоим содержанием, и стоит тебе уткнуться в него, ты начинаешь мечтать о вампирах, перестав искать причину, что же они на самом деле хотели от тебя или от него. А пока ты мечтаешь, твой ближний радуется и одаривает твою подмену ответными чувствами, потому что для земли она – это как бы ты.

– То есть, чем больше я думаю о нем, тем сильнее он любит Ее Величество? – озадачено уставилась она на Дьявола.

Он утвердительно кивнул.

– Наложи грех на грех – и из двух грехов земля выберет меньшее зло. Примерно так: больно – когда много «больно», а без «больно» – уже не больно. Чем живут вампиры? Тем, что земля кричит о желании видеть их, любить, совершать ради них подвиги. А если ты совершенно противоположное изрыгнешь, как оно без любви-то им будет? Ради этого можно и умереть… Я бы без раздумий умер, чтобы постыдное одеяние на себе не носить.

– Это о чем? – насторожилась Манька. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Если Дьявол заговорил о своей смерти, умирать придется ей.

– Мы о твоей смерти, – подтвердил Борзеевич ее худшие опасения. – С проклятием твоим далеко не убежим. Жили тихо-мирно, людей не трогали, они нас… А теперь что? Духам войну объявили… Все с ног на голову. Не будет нам покоя… – Борзеевич махнул рукой и расстроенный скрылся в гроте. Высунулся, договорив: – Но умереть надо умно, чтобы грех не на тебя упал, а на Благодетелей. :::

– Опять умирать? – возмутилась Манька.

– Смерть смерти рознь, – Дьявол заглянул в простенький рисунок, повертел в руках. – Проткнуть зад трезубцем? Отчего же мне быть против? – пожал плечами. – Лишь бы трезубец торчал не из твоего зада! Ты и так в Аду, только еще не полностью. Предлагаю совершенно радикальный способ облегчить свое состояние в Аду, лишив вампира бессмертия… Если бы я был адвокатом и понимал, что наказание неизбежно, я предложил бы именно такой вариант, который сведет наказание к минимуму. Ты не представляешь, как мерзко приготовляют тебя ко встрече с Судьей, и я бы на твоем месте лучше вернул долг, пока есть такая возможность.

– Я бы тоже – где столько добра взять? – наотрез отказалась Манька.

– Видишь трезубец? – Дьявол сунул рисунок ей под нос. – За этот трезубец я повешу на тебя все грехи, которые вампир совершил под принуждением. Он торчит из твоего зада, направлен на вампира. И втыкается в него, когда тот начинает сомневаться. А обесточить его можно таким грехом, который все их грехи перекроет.

– ??? – Манька тупо пыталась понять, о чем Дьявол говорит.

– Предположим, земля имеет противозаконный ужас, который исторгается в ум вампира, как призыв к действию. Ты обвиняешь землю в содействии преступлению и всаживаешь такой заряд добрых помыслов, что из двух мудрых наставлений ей приходится выбирать самое убедительное… Я, правда, Маня, сделал все возможное, чтобы помочь, – мягко оправдался Дьявол. – Мне жаль… Ты не плохой человек. Если тебе так легче, то да, я чувствовал бы горечь сожаления, что твою жизнь пустили под откос… Если бы умел… Я никогда… редко, во всяком случае, обманывал тебя, – он сочувствующе прослезился, смахнул слезу рукавом, взял себя в руки, голос его стал тверд. – Устранившись сейчас, потом ты сможешь отсудить у вампира все дни, которые он украл у тебя, чтобы пройти по земле еще раз и собрать червей.

– Это как? – Манька силилась понять Дьявола.

– Когда-то я сказал: «Припомни мне – станем судиться, говори ты, чтобы оправдаться» Я от своих слов не отказываюсь. У тебя будет такая возможность. Но, если трезубец все время торчал над вампиром, как дамоклов меч, как могу не потыкать им в тебя и согласиться с тем, что ты доброе начало? И когда будешь обвинять вампира, как Судья обязан сказать: «Маня, не он, а ты ограбила его! Да, виноват, но ты – первопричина!» Ты, Манька, не приносишь мне агнцев во всесожжение, жертвами не чтишь меня… – обвинил ее Дьявол. – Я не заставляю тебя служить мне хлебным приношением, не отягощаю фимиамом, ты не покупаешь мне благовонной трости за серебро, туком жертв не насыщаешь, но грехами твоими затрудняешь, беззакониями отягощаешь. И долго мне терпеть? Вампир проклял тебя, но это не повод, чтобы переложить на него всю вину и ответственность за вас двоих. То, что сделано людьми, под силу исправить человеку.

– У меня агнцев нет, одни образины, сам говоришь, пустыня… – откуда жертвы? – возмутилась она. – И как, интересно, я могу служить хлебным приношением, если фимиам ума не достает? Благовонной трости… Кто станет слушать проклятого? Найди такого дурака, который помолится на тебя! И какой тук, если больные уходят из жизни, не интересуясь, это суицид от болезни или по жизни? Ведь даже ты смотришь туда же, куда люди смотрят!

– Вот, так и скажешь, когда будем судиться! – подучил Дьявол. – Но истинно, каждый день усугубляешь грех перед душой. Вот ты стояла тут и думала: «Добрая душа моя, интеллигентная, отказалась от меня не во славу себя, а от немощи моей, как жить-то ей было?» – и оправдала преступление ближнего, – он взглянул строго. – Земля его изнемогает от тяжести наложенного бремени, гудит день и ночь, не отдыхает и не закрывает уст, работает радио двадцать четыре часа в сутки, качая силу земли. А ты, вместо того, чтобы понять и пожалеть ее, положила еще в огород один камень. Если вампир виновен, помнить надо каждую минуту, утвердится в мысли, чтобы иные автоматически отметались, как у вампира добрые мысли о тебе.

– А что, нельзя там… на земле… с избами? Ну, пьют кровь, ну и пусть пьют, мне-то что? Как на духу, Дьявол, мне от этого уже ни холодно, ни жарко. Единственное, о чем болит… – она хотела сказать «душа», но запнулась. – … голова, так это об избах и о земле, как сохранить это все.

– Маня, эка тебя куда понесло! Было бы твое! – опешил Дьявол. – Документ покажи! Может, вампиры не смогут войти в ту землю, но что мешает им продать это все людям, которые придут и скажут – теперь это наше, иди-ка ты, откуда пришла! И закончилась твоя сладкая жизнь, – похоронно произнес он. – Осталась в прошлом. Я долго думал… Посмотри, вот полмира, которые принадлежат Благодетельнице, а за ним еще полмира, которые тоже кому-то принадлежат. Избавлюсь ли я когда-нибудь от этой язвы? – Дьявол тяжело вздохнул. – На Крыше Мира истаиваю от своего проклятия…

Он поманил ее за собой, откуда они спустились вниз. А когда подошла, встал сзади и поставил кругляшки из своих пальцев к ее глазам. Кругляшки из пальцев Дьявола оказались лучше любого бинокля. Да что там бинокля – она случайно поймала в обозрение звезду, которая стала как солнце, только еще больше, и глазам не больно.

А она-то смеялась над ним…

– Смотри! – сказал Дьявол, направляя окуляры из пальцев за первую вершину.

Видела она только край своей земли, мешала гора, но…

О, Боже, небо было закрыто тучами и охвачено огнем. Зарево тянулось от края до края. Земля горела, над нею поднимался черный дым, копоть, сверкало и полыхало, будто гроза, только молнии были другими.

Ужас вошел в оледеневшее сердце и разум сковав кости ужасом.

– Вампиры. Твой Мучитель и Благодетельная Царствующая Особа. Я надеялся, кинутся по нашим следам в горы, и тут, среди тающих снегов мы укроемся где-нибудь. Но нет… – Дьявол повысил голос. – А как ты думала, будут терпеть некую Маньку, которая отхватила кусок государства, не заплатив ни копейки? Да еще и Благодетельницу разорить решилась!

– Но ты же… Сам же… – Манька оперлась на скалу, чтобы удержаться на ногах. Лицо стало каменным, мышцы отнялись, коленки ослабли и подогнулись.

– Я – Дьявол, мне положено сделать беленькое черненьким, а черненькое беленьким… – с издевкой напомнил он. – В общем так, Маня, мы посовещались и решили, или мы все, или ты одна… Если Его Величество перестанет быть человеком, смысла воевать со мной и моими мудрыми исполнителями у вампиров не будет. Так они оставят в покое и землю, и избы, и Борзеевича… Там водяной, там лесной, там все, кем я дорожу, а теперь все они под угрозой исчезновения… Вампир не станет рассуждать, кому и с кем намылить шею: кто не с ним – тот против него. А когда против никого не будет, вроде как и прибить-то некого. Пока избы у тебя – они будут их домогаться, не будет тебя – забудут в тот же миг. Маня, верни им долг раньше, чем оберут нас до нитки!

– Как? И Борзеевич? – выдохнула она с отчаянием. Проглотила ком и подошла к краю пропасти – глянула вниз. И отпрянула. Дна было не видно. Где-то там, на половине высоты девятой вершины, плыли облака. Перистые, кучевые остались ниже. Она взглянула на Дьявола с замиранием сердца. Ну, конечно же, вот сейчас он ей скажет: «Нет, все не так! Ты неправильно поняла…»

– Маня, прыгай! – настойчиво попросил Дьявол, кутаясь в плащ, уступив место на уступе. – Но я посоветовал бы более изысканный способ. Например, проткнуть сердце Дьявольской стрелой! Мы все же с Борзеевичем рассчитывали, что когда-нибудь, когда все уляжется, достать твой замороженный трупик и предать земле. Чего ему тут сделается? А там… – Дьявол ступил на край пропасти и тоже посмотрел вниз, – от тебя, пожалуй, уже и не останется ничего…

Манька знала, что Дьявол всегда был бессовестным циником.

Но не до такой же степени!

Она сверлила его взглядом, искренне пожалев, что ни разу не поранилась стрелой. Стрелы у Дьявола были не простые – могли убить, а могли, как его кинжал, достать врага там, где враг был неуязвим. Смерть или не смерть предлагал он ей? Да, а какую совесть надо иметь, чтобы заточить человека на сто тысяч лет в каменный саркофаг только за то, что соблазнился мольбами и потер лампу?! Он миллионы, миллиарды, триллионы человеческих сознаний хладнокровно отправлял в Бездну каждый день, каждую минуту, как будто чиркал спичками по коробку, собирая огонь, который исторгался в виде некоторого количества энергии, из которой лепил атомы.

Вот дураки-то! Встали и пошли… Даже не обиделись… А она бы не простила… Правильно, наверное, тяжело тысячелетия с обидою лежать. За год не такое простишь, а там – вечность…

Значит, убить себя – это и была та самая правильная мысль, из-за которой она пустилась в столь далекое путешествие? Надо же, какая горькая ирония судьбы.

– Опять?!

– Что значит – опять? – испытующе строго взглянул на нее Дьявол. – Тогда ты… умерла, но не полностью, а сейчас… Оборотни же умирали!

Правильно, Манька прищурилась, никто ей не предлагает поверить в себя… Жалко, что стрелы остались в гроте, а то поранила бы себя прямо сейчас, чтобы проверить… Стоило лезть в горы, истязая себя железом, чтобы убиться на глазах у целого мира!

– Никто, Маня, смерть твою здесь не увидит, – убил ее Дьявол безжалостным откровением. – Просто посмотри на мир! Видишь, какой он огромный, а тебе в нем места не нашлось.… Везде тебя вампиры достают, даже на Крыше Мира! Как в голову пришло молится на вампира, когда он, – рассерженный Дьявол ткнул пальцем в сторону земли, – уничтожает в это время все, что я дал тебе? Тьфу на тебя, тьфу! Это, Маня, была последняя капля… И Борзеевич со мной согласился, – он стал мягче. – А железо сносить надо было, потому что оно и в Ад за тобою попрется. Ты была свидетелем: если от Ада не бежать, через него переступить можно, а с железом – как переступишь? Обо что там его сносишь? По Аду можно только голой. Я, можно сказать, раскрыл тебе секрет дороги в Сад-Утопию… Вот, три человека – а как они туда попали? А разве они отличались от тебя? И самоубийцы попадали бы в жизнь вечную, если бы знали, как обратить свою смерть против врага. Не я вешаю человеку ярлык «проклятый» – вампиры! Просто они знают, что человек никогда не пойдет на самоубийство, если кто-то не отрезал его от себя самого. У незащемленного человека в мыслях такое не поместится… Ладно, уговорила, – согласился он совершенно спокойно, как будто вопрос был решенный, – завтра утром умрешь, а пока поищи ключ, а то скоро стемнеет.

– Какой ключ? – сердито буркнула Манька, подозревая, что над ней опять поиздевались, наказав как паршивую овцу. Шмыгнула носом, с болью высматривая вдали землю, которую из-за нее убивали. Издевались над ней или нет, а земля горела и избы, возможно, уже раскатали на бревна. Реветь она себе не позволила: от нее ждали мужественный поступок – но сопли забили нос.

И как Дьявол мог ломать комедию в то время, когда мудрый и щедрый ее мирок уходил в небытие?

– Откуда здесь ключи? – буркнула она.

Дьявол стоял со снисходительной ухмылкой, опираясь на красную трость. Ту саму, которая была при нем, когда они встретились. Ну нисколько не изменился с тех пор!

– Он имеет некоторую особенность: вроде и нет его, но светиться призрачным светом, а если в руку возьмешь, то поймешь, что стал обычным. Это такая фенька с загибулинами, которая все замки открывает, даже несуществующие, – примирительно объяснил он. – По ряду причин, не могу держать его на виду у всех в доступном месте. Благодетельные вампиры от него не балдеют. Им и так любой замок нипочем, но они вежливые: проникают внутрь лишь в присутствии хозяина – и уничтожают такие ключи, чтобы, не дай Бог, кто в их пенаты без приглашения не ввалился, когда они народу ямы роют. Приходиться держать здесь. Ключ этот одноразовый: один раз открыл – и снова лезь в гору, – Дьявол добродушно похлопал ее по плечу. – Я подумал, вдруг он и тебе на что-то сгодится.

– Ладно, – согласилась Манька, заинтересовавшись ключом. Может, именно ключ поможет ей спастись. Неспроста, наверное, предложение убиться поступило в таком месте, где лежал ценный артефакт. Если завтра Дьявол не передумает насчет умирания – бери табурет и вешайся. Ада она не боялась, но из Ада можно было и не вернуться. В тайне все же надеялась – передумает, а иначе, зачем просить нечто, что не пригодится? Если не здесь, то там. Крест крестов и золотая монета еще как пригодились, без них бы живой с того света не выбралась.

На всякий случай она пошмыгала соплями еще. Если умирать, может, отложит смерть на немного, чтобы неугасимое поленье дерево вокруг дворца Помазанницы посадить. Глядишь, поджарятся вампиры…

Опять же, на кой черт тыкать себя стрелами, если день другой – и все они обернутся в уголек там, внизу, под горой, в огненной реке?

От ее прищуренного взгляда Дьявол не убился. Он хмыкнул и ушел, уверенный, что она справиться без него.

Манька приценилась к площади, которую ей предстояло обыскать. Не удержалась, сунула руку за пазуху и вынула щепку от стрелы, ткнула в руку, проверяя действие неугасимого дерева на себе. Капелька крови выступила, но боли не было. И едва успела спрятать щепку за спину. Дьявол обернулся и, перед тем как спустится к гроту, крикнул:

– Ключ на Вершине Мира! – и пробубнил что-то еще, но Манька уже не услышала.

Она осмотрелась, решив, что Вершина Мира еще выше. Иногда Дьявол говорил буквально, а выглядело так, будто шутит, а иногда наоборот, вроде шутит, а на самом деле…

Когда они достигли вершины, Дьявол отнес их чуть ниже. Манька вскарабкалась выше. Здесь была еще одна площадка. В центе стояла скала, но такая ровная и гладкая, что можно было подумать, будто принесли издалека. Стены ее казались отполированными и как будто смазанные маслом, жирные на ощупь. И уходила отвесно вверх метров на двести, увенчав Вершину Мира высоким шпилем. Человеческие кости, в основном, беспорядочно валялись здесь, ниже костей она не заметила.

Если сказал: «Вершина Мира» – это наверняка она и есть.

Но если ключ на самой вершине, разве его достанешь?!

Манька чуть не заплакала от досады. Знала ведь, что Дьявол всегда такой!

«Нехорошо как-то, надо бы похоронить», – подумала о костях, наступив на скелет и услышав под ногами хруст. Только хоронить здесь было негде – кругом гранит и какой-то неопознанный минерал, который был, наверное, тверже гранита, и он был только здесь, наверное, чтобы Вершина Мира не выветрилась со временем.

Вряд ли она могла бы расковырять этот прочный камень, но почистить площадку не мешало, все-таки туристическая достопримечательность.

Обошла кругом, ногой сгружая кости в кучу, толкая их к краю и сбрасывая вниз. В одном месте обрыв был прямо у скалы, пинать черепа и скелеты далеко не пришлось.

Сами кости были не совсем обычные, будто стеклянные. Подняла один из черепов, изучая. И как-то сразу раздвоилась. Она была на вершине Мира и одновременно в подпространстве, которое внезапно стало видимым. В подпространстве скелет выглядел обычно, выбеленный временем. Наверное, он был там, а на Вершине Мира материализовалось его отражение, но не полностью, а кристальной чистотой. Рассмотреть подпространство не получилось, второе бытие сталось смазанным. И не застывшим. Вокруг скелета сновали не то люди, не то тени, шли жаркие споры, но, опять же, лишь угадываясь, суть их осталась за гранью понимания.

«Мудрые, наверное, были люди, сильные и смелые, – подумала она, бросив череп и отряхивая руки, – если сумели взобраться на такую высоту таким нестандартным способом. Я бы не смогла!» И уловила в уме насмешку Дьявола: «Кто бы тебе позволил? Тут только избранные!»

Отошла метров на тридцать, обойдя скалу кругом.

Была ли это скала, она уже сомневалась, слишком напоминала рукотворную стелу. Серые пейзажи и холод напомнили ей об Аде, но там было тепло, и воспоминания об Аде были почти теплыми. Манька наказала себе подсказать Дьяволу, взглянуть на Вершину Мира с другой точки зрения. Разнообразие Аду не помешало бы. Собралась позвать на помощь Борзеевича и тут же одернула себя – он, наверное, спал после тяжелого дня. Ну не предатель разве, если сговаривался за спиной об ее смерти. «Может, это у них ролевая игра: плохой хороший сатана?! – с горечью подумала она, обойдя скалу по кругу. – Как будто предложили на юг съездить, к теплому морю! Ад вообще-то не Рай, сам бы туда попробовал хоть раз заглянуть… – возмущение поднималось с новой силой. – Ничем не лучше Дьявола!»

Она вдруг сообразила: Борзеевич очень редко припоминал людей, с которыми сталкивала его судьба – и никогда ни о ком не расстраивался. Он и ее-то после каждой потери памяти вспоминал с трудом…

Тяжело вздохнула, потрогав ранку: дьявольской стрелой зайца в поле не убьешь – но себя, наверное, можно. А иначе, почему не предложили пырнуть себя кинжалом? Убить древнего вампира, который прибежал пососать кровушки, можно было еще так.

Она как-то сразу успокоилась, придумывая, чем пошутить в ответ. Конечно, однажды наступит день, когда придется отойти в мир иной, – но это будет не завтра.

Интересно, что же там с землей происходит? Почему горит? Может, серебро плавит? Или дерево расцвело? Она вдруг вспомнила, как Дьявол что-то говорил о красоте, когда она уже почти уснула. Там, за горами, уже лето. А здесь, в горах, только снег, камень и холод.

Впрочем, там, куда они собирались, сразу за огненной рекой – тоже лето, санки придется тащить на себе.

Странные горы…

Девятую, самую высокую гору, как будто с маха воткнули в землю-матушку, проломив кору, и расплавленная жидкая мантия устремилась в небо огромными волнами, словно цунами, которые покатили во все стороны и внезапно застыли, образуя пейзаж, который она сейчас видела. Все прилегающие горы были относительно пологими с этой стороны, зато с другой – пропасть, а Вершина Мира была непреступной со всех сторон. Спуск будет опасным и трудным. Она уже успела убедиться, что иногда залезть проще, чем спуститься: не видишь, куда ступаешь и на что опираешься.

М-да…

А у Борзеевича ни обуви, ни одежды путем не осталось, и у нее один рушник. Козлиный полушубок Борзеевича, которые умел себя реанимировать, передавали по кругу. Последний теплый свитер остался метрах в сорока под вершиной. Выбивая ступени, Борзеевич сорвался, и она бросила ему первое, что сумела вытащить из рюкзака, а когда подтянула его и обмотала его руку веревкой, свитер полетел вниз и застрял на острой скале. Спускаться за ним, конечно же, никто не стал. Дьявол поклялся, что для них это последняя зима в этом году, и, если они бросят свитер, через три дня наступит время, когда о нем уже не вспомнят, но будут помнить и проклинать до последней минуты, если полезут за ним, ибо с этой стороны Вершины Мира вниз еще никому не удавалось спуститься.

Можно подумать, с другой стороны ходят!

Манька пнула камушек, который долго летел вниз, пока не исчез из виду, скрывшись в туманном облаке.

Главное не разбиться, внизу лето, напомнила она себе, а по теплой земле можно и босиком…

Обошла скалу-стелу еще раз, изучая каждый сантиметр.

И вдруг заметила чуть выше оплавленную часть дуги. Такой оплавленный гранит оставался в том месте, где Дьявол чиркал ногтем, прибавляя к ее записям: «и Дьявол». Она отошла еще дальше и усмехнулась.

Это и в самом деле была стела, с выгравированным на нем знаком: круг, а в круге буква «А» с размашистой перекладиной, явно попахивая буквой «Д», но здесь она не была перевернутой. Этот знак болтался у нее на шее с того времени, как она достала в избах крест крестов и золотую монету.

Она покачала головой, припоминая, как он обливался слезами, роняя чудовищные слезы, сулившие миру гадости, когда нашла крест крестов. И она ему поверила! Дьявола пожалела! «Никогда в жизни!» – закляла она себя.

Только что ей делать со скалой? Медальон не мог помочь взобраться на стелу. Надела медальон на себя, прощупывая гладкие на ощупь стены.

Может, вернуться и сказать, что она не нашла ключ? Каким Дьяволом он думал, когда поставил здесь украшение? Выше этой стелы уже ничего не было. На планете, во всяком случае. Вершина Мира – увековеченная стелой Вседержителя Мира…

Манька радостно вскрикнула и кинулась к убежищу, в котором спали Дьявол и Борзеевич.

Конечно, одноразовый – кто же стелу утащит?

– Я нашла! Нашла! – заорала она радостно, прямо над ухом спящих друзей.

И Дьявол и Борзеевич смотрели на нее спросонья шальными глазами. Дьявол, наверное, как всегда прикидывался.

– Я ключ нашла! – радостно воскликнула Манька чуть тише.

– Да ну! – недоверчиво удивился Дьявол.

– Кто как не ты может открыть любой замок и любую мечту!? – ткнула она в него пальцем.

– Ну-у-у! – неопределенно промычал Дьявол, сел, почесывая затылок.

– Светлая голова! – произнес Борзеевич, снова накрываясь полушубком.

– А разве нет? – расстроилась Манька, все еще не понимая, то ли она угадала, то ли нет.

– Манька, я ни за что не хочу быть ключом, но ты угадала. Поэтому – одно желание за тобой. Да, ты залезла на Вершину Мира и опять нашла меня. Чудовище, которое использует все средства, чтобы открыть тебе глаза: Манька, я Бог – Бог Нечисти! Вот как высоко я могу поднять вампира! И еще выше, но там даже им не выжить без соответствующих приспособлений.

– А почему ты сказал, что он светиться в темноте?

– Хороший вопрос, – кивнул Дьявол, – задай его себе.

– Потому что все-все знаешь? – спросила Манька, поставив на неугасимую ветвь котелок, вода в котором успела остыть и оледенеть. – Знание – свет, незнание – тьма.

– Знание – сила, – пробурчал из-под укрытия Борзеевич.

– Это если его приложить к чему-то можно, а если нет, то хоть ложками ешь: свет – есть, а силы не прибавляет, – не согласилась с ним Манька.

– Примерно, ответ правильный, – не стал Дьявол спорить. – Загадывай желание: поесть, попить, согреться? Чего твоя душенька желает?

– Э, нееет! – хитро прищурилась Манька, покачав у него перед носом пальцем. – Утро вечера мудренее, я до утра подумаю!.. А сам бы ты чего пожелал? – она налила себе в кружку чай и села рядом.

– Чего я могу пожелать? – искренне удивился Дьявол. – У меня все есть, мне даже помечтать не о чем… И нет никого, кто смог бы исполнять мои желания.

– А я, может, завтра умирать не захочу! – она лукаво покосилась на Дьявола. – Подумаю еще…

Дьявол не подал виду, что обратил на слова внимание.

Манька поставила кружку наземь, залезла под бочок к Борзеевичу, который занял у костра лучшее место, прижалась спиной к его спине. Подложила камень под голову и уснула, думая, чего бы ей хотелось. Дьявол укрыл их плащом, и Манька уплыла в невесомость. Плащ был теплым и мягким, как пуховая перина в четвертом городе. Ее сознание уже летело к избам, которые ждали ее и встречали теплом и вкусными пирогами. И больно сжалось сердце: если напали вампиры, устоят ли, но надежда всегда умирает последней…

Она и не знала, что самое сокровенное желание улыбалось ей в этот миг.

Глава 11. Заповедники Дьявола

На следующее утро Манька совсем забыла о своем желании. Не столько забыла, сколько не смогла придумать. Все ее желания были вполне исполнимы. Единственную возможность получить невозможное не хотелось тратить на пустяки.

– А можно, чтобы с избами ничего плохого не случилось? – спросила она робко.

– Вряд ли это можно назвать желанием, это золушкина мечта вернуть золу в первоначальное состояние… – разочарованно скривился Дьявол. – Загадывать надо что-то исполнимое… Я же не волшебник! Откуда мне знать, как избы к этому отнесутся? Они в Раю щиплют кустики, а я им: придется вернуться в ад, там Маня вас заказала…

Манька вдруг сообразила, что Дьявол или врет, или говорит правду, но правда не на стороне вампиров. Ясно же, что избы не могли сгореть. Там рядом река, а бревна у избы с противопожарной защитой. Стало бы там все громыхать и сверкать, если бы избы уже сдались? В крайнем случае, пробегутся вдоль реки. Не такая маленькая благодатная земля, чтобы не найти место, где укрыться. И везде есть корни дерева, которые при необходимости вырастут еще раз до дерева с такой же кроной, как то, которое поднялось из земли.

Наверное, вампирам придется несладко, если рискнут напасть…

Она сразу повеселела. Хотела бы она посмотреть на мудрствующую Благодетельницу, которая пытается убедить оборотней, что дружественные избы захвачены в плен неким врагом.

Если вампиры не искали ее в горах, значит, не знали о ней ничего…

Первым делом Дьявол объяснил, как протыкать себя его стрелой, выискивая в сердце откровенное богохульство в отношении себя самого и Борзеевича.

Под заклятиями человеку было тяжело помнить о себе и своих близких и о своем. Вернее, помнил, но в уме их не было, а если смог устоять, то близкие оборачивались на человека, как вампиры. И привел несколько случаев из жизни. Были в деревне муж и жена, которые сына забили насмерть – дня три не дожил до дня рождения. Тихий был, не жаловался, и ведь никто синяками не заинтересовался, не поговорил ни разу, будто парнишки не существовало еще раньше, до смерти. В соседней деревне привязали к кровати, чтобы до холодильника не достал, а собаку кормили, и сами на глазах у него ели. Парнишка умер с голоду, и ни один сосед не обратил внимания на издевательства, когда в гости заходили. Или мать с дочерью разговаривает. Пока мать к дочери с любовью, дочь мать не слышит – огрызается и ненавидит ее, заклятие повернулось – и вот уже дочка с душой, а мать одержима ненавистью.

И все перечисленные персонажи с необыкновенной теплотой думают о Благодетелях…

Манька и сама не раз себя ловила на том, что внутренне, помимо воли, приписывает вампирам внутреннее благородство и добрые помыслы. И слава богу, что Дьявол и Борзеевич людьми не были, заклятия на них не действовали.

Протыкать себя стрелой оказалось не смертельно, но остались лишь три стрелы. От кинжала стрелы отличались тем, что кинжал не оставлял следов, по которым вампир мог открыть, что его уличили, а Дьявольская стрела самым подлым образом являлась вампиру от души, как «Здравствуй, милый!»

Дьявол, экономя боевые патроны, расщепил древки и преломил их на такую длину, чтобы хватило до сердца, затачивая концы и смазывая наконечники слюной. Слюна Дьявола обладала ядовитостью, но избирательной, исцеляя душевные раны не хуже живой воды, которая врачевала раны телесные, а антисанитария оказалась самым действенным способом справиться с любыми переживаниями или сомнениями.

После лечебной процедуры глупые рассуждения в голову не лезли.

И как-то сразу, пусть и ненадолго, она внезапно понимала, что вампир не умеет самостоятельно выбирать людей.

Странно, раньше ей в голову не приходило задуматься, по любви там живут вампиры, или так себе, без особой… Своими мыслями получалось – по больному. Но хитрая наука выживать у вампиров формировалась в такие далекие времена, что отучить их думать по-вампирски было бы равносильно отучить каннибала любить человечинку.

Жалко, что стрелы быстро закончились. Пораньше бы Дьявол предложил ей свое нетрадиционное средство!

Перед дорогой Дьявол осмотрел их. Дырявые обмотки на ногах Борзеевича, или то, что старик собирал и разбирал поутру, оплакивая свои многострадальные ступни, Дьявол выбросил вон. Даже портянки Борзеевича походили на дырявые во всех местах носки, у которых не было ни подошвы, ни верхней части, каким бы местом он не старался их наложить на ноги. Чего, спрашивается, носил? Но Борзеевич во всем любил порядок, без портянок он чувствовал себя голым. Осознание, что они на него надеты, давали ему еще одно осознание, что он соблюл приличия.

– Что же мне босиком по таким камням? – возмутился он.

– Не каждому, понимаешь ли, дается быть обутым! – ответил Дьявол. – И босыми люди ходят. Зато, какое чувственное и проникновенное будет твое знание о босоногости!

– Мы вообще-то в горах, и не по земле, а по острым камням и по снегу ступаем. Одно дело – босоногость, другое дело – инвалидность. Я бомж, мне пенсию никто платить не будет. Да у нас и врачей таких нет, чтобы здоровье мне поправили, – грудью встал Борзеевич на защиту своих выброшенных портянок.

Поздно, они летели вниз с ускорением эм*же*аш, с поправкой на ветер, который крутил портянки в воздухе, как осенние листья. С зубовным скрежетом и слезой на глазах, Борзеевич провожал их взглядом, пока они не скрылись в облаках.

В принципе, Манькины башмаки и посох второго комплекта пора бы уже примять к караваю. Манька надеялась, что Дьявол столчет железо в порошок. Обещал же! Но он почему-то засомневался, предложив башмаки и посох Борзеевичу, который сначала от предложения опешил, отказавшись наотрез. Но когда Дьявол оторвал от края своего плаща две замечательные портянки, которыми можно было всего Борзеевича обмотать, если растянуть материю во все стороны, нехотя согласился, поглядывая на портянки с тяжелыми вздохами тайной радости.

Железо прилагалось к портянкам, как непременное условие.

– В горах оно ничем не хуже твоих лаптей, – отрезал Дьявол. – И ногу не проколешь. А спустимся вниз, я сам наплету тебе лаптей, – пообещал он, протягивая Борзеевичу сношенные до дыр железные старые башмаки и новые портянки. Ступни у Борзеевича были чуть меньше Манькиного размера, портянки заполнили пространство у носка и смягчили трение железа о кожу. И сразу же стали в горошек, как и все, что у него было, кроме полушубка. Полушубок был то черный, то белый, то неопределенного среднего цвета, в зависимости от того, в каком настроении пребывал Борзеевич.

Старый посох оказался ему коротковат, он даже на трость уже не тянул, но дробить камень самое то.

К железу на ногах, привыкший к натуральной и легкой обуви, Борзеевич питал не самые лучшие чувства, а кроме того, как только он ощутил на себе влияние железа, на него обрушились глубокие мысли: как он докатился до такой жизни, как память потерял, как нашли на него вампир и оборотень, сколько голодных в мире, сколько убогих, сирот и вдов, как справиться со всеми болезнями и выжить в чудовищных условиях…

Борзеевич аж взмок, обнаружив у себя столько проблем, сколько их было в мире.

Зато Дьявол остался неумолим и доволен, потому что хватило полчаса, чтобы к Борзеевичу вернулась память о истинном положении дел в государстве в настоящее время.

На этот раз Манька тайно позлорадствовала, пожалев, что не додумалась раньше дать Борзеевичу примерить железо на себя, чтобы между ними наступило полное взаимопонимание. Она бы и открыто усмехнулась, если бы не знала, каково это быть обутым в железо. Она тоже переоделась в новое.

Ну как, новое…

Посох немного уже сношен, когда его использовали для санок и выбивания ступеней, каравай почат… Новыми оказались только башмаки. В котомке из железа теперь лежал только каравай, остальное: разобранные санки, котелки, топорик, ножи и прочее горное снаряжение поделили поровну. Рушник разрезали еще на две части. В ту, которая была поменьше, обернули каравай, чтобы оставался чуть мягче и не нарастал, как в избе, когда Манька оставила его на три недели, сначала путешествуя по Аду – причина уважительная, а потом наслаждаясь сытой жизнью, которой у нее быть не могло, пока железо не сношено. Из второй части рушника скроили штанины и пришили к старым поверх ее изношенных брючин, в которых уже не осталось живого места. Для утепления и реставрации Борзеевских штанов использовали полотенца, наружные карманы рюкзаков и ушили его собственные шаровары.

Гора была слишком высокой – спустились в лето лишь на пятый день. Каменистые склоны, повсюду – выступы и острые скалы, и чуть не разбились, когда Дьявольский плащ, который использовали, как парашют, занесло ветром. Чуть полегче стало на половине горы, когда покатились по снегу, используя по лыже, на ровных спусках. Впрочем, таких мест было немного, всю местность изрезали разломы и ущелья, по дну которых текли широкие огненные реки.

Стало понятно, почему Вершина Мира была усеяна костями и черепами. Причина оказалась до банального простой: спуститься оттуда без Дьявола никто не смог.

Похоже, дальше Вершины Мира никто не хаживал…

Спали на открытом воздухе, наконец-то наслаждаясь летним теплом и ночной прохладой, если ветер не приносил сернистые испарения и вулканический пепел, забивающий легкие. Они настолько привыкли обходиться без воздуха, что теперь, когда кислород появился в достатке, снова кружилась голова, а тридцатиградусная жара после семидесятиградусных морозов казалась невыносимой.

Все-таки умел Дьявол похвастать адом. Полгода в горах – и Борзеевич представлял Ад так ясно, как будто провел там полжизни.

Не без содрогания рассматривали огненную реку, которая окружала Вершину Мира полукольцом, отделив от десятого на их пути горного хребта, пики гор которого были в половину ниже Вершины Мира, но отсюда горы казались такими же непреступными, как прочие, которые они уже покорили. Огненная река заполнила собой долину в подножии гор. Из-под огня то и дело вырывались огненные столбы, достигающие высоты в сотни метров, разбрасывающие жидкую лаву, пар и камни на километры. Не иначе в этом месте был какой-то разлом, магма выходила на поверхность, утекая обратно под горы, не успевая застыть и образовать кору.

Борзеевич так и не смог поверить, что в Аду в огненную лаву можно было войти и не сгореть заживо, а Манька крошила в руке камень и показывала, как огонь выходит отовсюду, и как горы, еще круче и выше Вершины Мира, в одно мгновение проваливались под землю.

– Ничего удивительного, – подтверждал Дьявол ее рассказ, – и люди из Помпезного города не миновали Суда. Если я обрушил на людей огонь и серу, это же не значит, что они от меня сбежали!

Пытаясь найти узкое место или переправу, облазили подножие Вершины Мира вдоль и поперек. На третий день остановились, обнаружив широкую террасу, на которой решили задержаться, чтобы вырастить новые стрелы.

Все пять дней, пока стрелы размножались на небольшом клочке земли, Дьявол выжимал из обоих до двенадцати потов, исследуя их способность удерживать себя на самой тонкой веревке, которая могла получиться из веревки, сплетенной им самим. Это была уже не веревка, а нить. И каждый день не мог успокоиться, пока не заставит их скользить по этой нити.

Манька и Борзеевич уже давно перестали удивляться своим сверхспособностям. Ни одному человеку не выжить в горах с голым задом, да еще с железом, которое намертво к коже прилипает. Ни одному человеку не простится, если он в расщелину с тридцати или пятидесяти метров упадет. Ни одному человеку не пришло бы в голову рассуждать о мировых язвах на пустой желудок… Да в общем и железо мало кто согласился бы добровольно открыть, обычно, даже носом в него уперевшись, люди сначала бегут к святому Отцу, потом к экстрасенсам, а после к врачам, которые долгими задушевными беседами пытаются закрыть им глаза на духовную болезнь.

А они все еще живые…

Дьявол феномен объяснил так:

– Это не вы, это я вас удерживаю, но, если вы разуверитесь во мне хоть на миг, мне вас не удержать. Сорветесь лишь по той причине, что вам не хватит ума вытерпеть сверхспособность до конца.

Естественно, с Дьяволом согласились.

Хуже оказалось то, что терраса была сухая. Живую воду не тратили, собирая по утрам росу, а поскольку от огненной реки поднимался жар, то роса по утру высыхала мгновенно. Да и трава тут почти не росла. Пить хотелось больше, чем жить. Вода была – тонны кубометров в секунду – но немногим ближе, чем другой берег огненной реки в самом широком ее месте. Водопад с шумом прокатывался по склону с паром и шипением впадая в лаву, будто издеваясь над ними, и каждый день над водопадом сияла радуга.

Уже к вечеру первого дня, когда разбили лагерь, Манька и Борзеевич заподозрили, что оказались так далеко от водопада неспроста. И не ошиблись. На третий день, когда поняли, что уже не срываются с веревки через каждые пару метров, Дьявола решил опробовать их сверхспособности на менее опасном участке.

На всякий случай веревку сложили вдвое, привязали к стреле, выстрели и подождали, чтобы стрела не только укоренилась, но и пустила ветви. До воды добрались сравнительно легко, все-таки на отвесную стену пропасти, вдоль которой перемещались к водопаду, можно было опереться, и не столько висели, сколько переступали с одного выступа на другой. Главное, веревка выдержала обоих.

Добравшись до водопада, падающего в кипящее озеро с километровой высоты, напились и помылись, наполнив бутыли. Еще несколько дней шныряли туда обратно, отрабатывая приемы: скатываясь на посохе, перебирая веревку руками, вися вниз головой. Задача у обоих была одна удержаться на тоненькой веревке. На шестой день до водопада просто скатились – и на такой толщине, на какой веревку предполагали протянуть над огненной рекой.

А на седьмой решили рискнуть.

На всякий случай, использовали не простую стрелу, а Дьявольскую, последнюю, отправив ее далеко за пределы противоположного берега. Натягивал веревку сам Дьявол, закрепив на выступе высокого утеса с одинокой сосной, неведомо как выжившей в суровых условиях и на такой высоте – угол съезжания вниз на другой берег оказался приличным. На этот раз конец веревки отрезали и разделили надвое, соорудив две страховочные петли.

Могучие фонтаны вздымались ввысь, и брызги летели во все стороны…

Но они пропустили все самое интересное, поскольку скатывались вниз с закрытыми глазами, и открыли их только, когда Дьявол поймал сначала Борзеевича, а потом и Маньку. Естественно, никто о не увиденном не жалел, вряд ли там было что-то интересное. Веревку вытащили и скрутили. Сделанная из неугасимого дерева, она в огне не горела, в воде не тонула – и, вообще, цены ей не было.

А дальше началось покорение десятой вершины….

Сложность перехода была такова, что Манька начла подозревать, что Дьявол преднамеренно приготовлял к смерти покорившего Вершину Мира. Она осталась далеко позади, и так высоко, что ни Борзеевич, ни Манька не могли ее разглядеть. Пик ее исчезал в вышине, скрытый облаками и маревом испарений – и когда смотрели на нее, не верилось, что она осталось в прошлом.

Потом был снова снег и лед: на вершину десятой горы с их-то опытом подняться оказалось просто, а спустились кое-как. Если бы Дьявол не указывал на тайные тропы, пожалуй, спуск был бы не менее опасен, чем с Вершины Мира. На этот раз пользовались только веревкой и своими конечностями, о парашюте могли только мечтать. «Может, еще железо предложите сносить вместо вас?!» – оскорбился и изумился Дьявол, когда у него попросили плащ… Теперь и Борзеевич убедился, что на Дьявола рассчитывать не стоит.

Манька и Борзеевич удрученно взирали с вершины, пытаясь рассмотреть где-то там внизу дно пропасти и за что можно зацепиться на отвесной стене. С этой стороны гора еще больше напоминала формой вздыбившуюся волну, накренившуюся вперед. Выветрившись, порода стала непрочной, один неверный шаг – и вниз летели тонны камней, снег здесь не задерживался, обваливаясь вниз.

– Это еще что! С этой стороны на Вершину Мира еще никто не поднимался. А с последней горы можно только слететь! – обрадовал он их.

– И что? И по веревке не спуститься? – покривилась Манька, как от зубной боли. Она давно боялась меньше, когда Дьявол пугал – хуже, когда он заманивал в беду елеем.

В настоящее лето, без серы, без лавы, с травой и деревьями, попали как-то неожиданно и сразу. Спускались на веревке, не особо рассматривая пейзажи, и вдруг раз – и лето, и все цветет, благоухает, пахнет.

В низине, между десятой и одиннадцатой горными грядами, расположились благодатные богатые угодья – на много дней пути между грядами и на день пути поперек, от гор до гор. Цветущие долины, изрезанные холмами и сопками, множество ручьев сливались в горные бурные потоки, впадая в чистые озера, минеральные горячие источники, несметные полчища орущих птиц, которые обживали и изгаживая горные склоны, огромные мирные стада разнообразных животных. Горы покрывали мшистые лесные массивы с вековыми деревьями, цветущие луга, будто кто-то специально насадил цветники, и цветы, как на подбор – или редчайшие, или вряд ли известные миру…

Наконец-то наелись до отвала. Душистый мед, земляника, орехи, фрукты, сладкий травяной чай… Радость Борзеевича омрачало только железо, которым он тяготился, испытывая непреодолимое желание от него избавиться и обрести, наконец, твердость ума и духа, которые при таком бремени то и дело норовили его покинуть. И как только набрели на липу, Манька остановилась, тяжело вздыхая. Железо было предназначено ей, а не Борзеевичу, не часто ей доводилось перекладывать его на чьи-то плечи. За то время, пока спускались с Вершины Мира и покоряли десятую вершину, железо Борзеевича износилось окончательно, напоминая его выброшенные портянки.

Борзеевич обрадовался и просиял. Но когда и Дьявол остановился и, как всегда, уязвил старика, собираясь выполнить данное ему обещание – запротестовал.

– Прахом я стану, если железо меня напугает. Я не человек, чтобы смотреть на приятное, а не на явное. – Борзеевич покраснел до кончиков волос, покосившись на золотую монету в оправе креста крестов на ее груди, тяжело вздохнул, лицо сделалось печальным, он как-то сразу ссутулился, подбирая брошенный рюкзак. – Я не рукотворный, это человек должен икать меня, а не я человека. О чем я смогу ему поведать, если сам железо в руках ни разу не подержал. Маня, избавляйся от таких друзей, как я, предаст и мучителей приведет, и не по злому умыслу, а по глупости.

Манька и расстроилась, и обрадовалась, и защемило в груди. Никогда у нее не было такого надежного и верного друга. Она видела, как старик болезненно поморщился, когда взгляд его упал на свои ступни.

Горбушку из его кармана и посох она забрала, чтобы хоть один из них мог порадоваться вполсилы голубому небу и летнему теплу в полную силу. У Борзеевича был свой посох, хоть и деревянный, который служил ему верой и правдой. В горах от него толку было мало, но здесь он уже мог им пользоваться.

– Тогда надо избавляться ото всех, – усмехнулась она. – Потом расскажешь, что чувствуют без железа.

Дьявол с одобрением обнял Борзеевича за плечо, пристроившись рядом.

– Вишь, как с железом поумнел! – удивительно проникновенно похвалил он старика. – Ты лучше, чем о себе думаешь, ты – луч света в темном царстве.

Но вместо того, чтобы обрадоваться, Борзеевич вдруг хмыкнул, хлюпнул носом, и глаза его стали грустными и влажными.

И внезапные перемены настроения были Маньке хорошо знакомы. Она перевела взгляд на железные башмаки, которые остались на Борзеевиче: «Уйди, совесть! – обругала себя, подавив мгновенный порыв снять с Борзеевича и железные обутки. Борзеевича было жаль, но вместе железо снашивали быстрее. Последние железные башмаки на ее ногах уже не выглядели новыми, да и посох на четверть стал короче, а тот, что дали Борзеевичу, выглядел как огрызок. Она улыбнулась старику во весь рот, чтобы хоть чуть-чуть поднять ему настроение.

Через день остановились у подножия одиннадцатой горы, которая в горной гряде была чуть ниже остальных, но также упиралась вершиной в небо, теряясь в облаках.

– М-да… – засмотрелась Манька на представшее перед ними препятствие. Горы любой высоты ее уже не пугали. После Вершины Мира она чувствовала, что ей и море будет по колено.

– Это правильная гора. Здесь тайна великая скрыта, – ответил Дьявол, загадочно улыбаясь. – Мы пришли. Можете расслабиться.

– В смысле? – удивилась Манька.

– Во всех смыслах, – ответил Дьявол. – Железо лучше снашивать в горах. Будем прятаться здесь, пока от него не освободишься. За этой горой еще одна, а за нею царство-государство, где вас вампиры и драконы обыскались.

Никто с Дьяволом спорить не собирался, тем более, местечко он выбрал живописное и, на первый взгляд, хлебосольное. Обрадовались. Столько времени провели среди камней и белого снега, что теперь, когда снова было на что смотреть, глаза разбегались и никак не могли насытиться яркими живыми красками. Красоту пили, как живую воду, и лечились от нее, обращая внимание на такие мелочи, какие раньше не замечали. И дышалось здесь полной грудью: воздух – чист и свеж, насыщенный ароматом в изобилии цветущих растений.

Остановились на берегу огромного озера. В ширину – километров двадцать. Полдня шли по краю, пока озеро не уперлось в скалистые гребни в подножии гор. В длину озеро протянулось до самого горизонта, а какова была глубина – один Дьявол ведал. В озеро впадало много рек и речушек, местами образующих красивейшие пороги и водопады. Мальков и прочей живности в речушках плавало много, значит, и в озере рыбы было предостаточно. На это указывало и огромное скопление водоплавающих и сухопутных птиц, облепивших скалы и гнездившихся в камышовых зарослях в устьях рек. Горные склоны покрывали густые хвойно-лиственные леса и дубравы, в низине расположились сочные пастбища с многочисленными стадами животных и мирными хищниками, которые не торопились уничтожать комовую базу. Многих животных даже Борзеевич видел впервые, а многие по ту сторону гор считались вымершими. Он обзывал их то одним мудреным словом, то другим, а некоторым успевал заглянуть в рот и пощупать за шерстку.

– Вот тебе и разгадка, почему неизвестный художник изобразил охотника на мамонта, – высказала Манька Борзеевичу новую версию по поводу наскальных рисунков. – Бывал, просто, в этих местах… Мы тоже будем бегать с дубинками за мясом.

– Но-но-но! Никто ни за кем бегать в моем заповеднике не будет! На еду брать рыбу, мясо и подножные корма разрешаю, но не в ущерб – от целого мамонта у вас рожи треснут, – пригрозил Дьявол. – Размножу, когда человек вымрет, – окинул он влюбленным взглядом стада доисторических животных.

Поднявшись выше в гору, нашли небольшой безопасный грот. Внизу вполне могло затопить. Огромные потоки вод стекали в теплое озеро с горячими источниками, обрушивая тонны льда и снега, которые за зиму накопились на склонах и на вершине. Может, ледники круглый год в озеро сползали, но решили не рисковать, избегая потенциальных мест подтопления паводком. И птиц, которые метили нагадить сверху, тут было значительно меньше. Заложили вход камнями, чтобы дикие звери не забрались. Нарубили хвойных веток, сделав мягкие лежаки, насобирали сено с сенного дерева, устраивая постели. С одного такого дерева сена получалась целая копна. Обустроили место для костра на прилегающей ко входу площадке, почистили грот от глины и песка, подсыпав гальки, чтобы грязь не таскать. Собрали с запасом хворост и раздобыли кое-что к столу, чтобы легко перекусить. Время обеда давно прошло, а для ужина время еще не наступило. Собирали на скорую руку, больше осматривая место и примечая, как и куда пойти назавтра, и что вообще местность из себя представляет.

На ужин замочили в рассоле утку, которую подстрелили во время тренировки, предполагая запоздалое празднование по случаю покорения Вершины Мира. Таких уток в мире осталось еще много – Дьявол против праздника не возражал. Запекли на деревянных шампурах, изготовленных по случаю, грибы. Время грибов, видимо, здесь еще не пришло или место выбрали не грибное – было их немного, грибы себе каждый собирал сам. Борзеевич нашел два белых гриба, Манька – штук пять сыроежек, а Дьявол собирал исключительно ядовитые поганки. Зато в достатке обнаружили луковичные и пряные травы, коренья и земляные орехи.

Манька из любопытства обменяла одну сыроежку на поганку, вкусовые качества которой нахваливал Дьявол, попробовала на вкус и тут же выплюнула. Еда Дьяволу не требовалась, таким образом он поддерживал компанию, вникая во все их тяготы, и переварить мог все, что угодно. Другое дело Борзеевич, который побаловать едой себя любил. Без еды он становился раздражительный, нес всякую околесицу о вкусной и здоровой пище, насильно посвящая их в тонкости местной и заморской кухни. От его рассказов начинало урчало в животе и, не переставая, текли слюнки, которые не успевали глотать.

После перекуса Манька и Борзеевич расслабились, наслаждаясь девственной природой и жмурясь от солнечного света. Манька жалела только об одном: она так и не увидела весны, а без весны, без подснежников, лето было неполным, даже такое красивое. Думать о будущем не хотелось, но мысли приходили сами собой. Оставалось не так много времени, когда они достигнут цивилизованной части государства. С Вершины Мира она видела, гор на их пути осталось всего три – одну они прошли, и она лениво размышляла, чем проткнуть Благодетельницу и вампира: осиновым колом, стрелой, или пытать их живой водой и крестом крестов…

За приятными мыслями на не сразу вспомнила о Горынычах, а когда вспомнила, настроение упало ровно наполовину, вынудив ее вернуться в бытие. Борзеевич лежал на траве и, облизываясь, рассматривал в бинокль гнезда орущих птиц, облепивших прибрежные скалы. Манька с любопытством проследила за его взглядом. Она бы тоже не отказалась от яичницы. Заметив, как Борзеевич рассматривает толстого ленивого гуся с красным гребнем и грудью, Дьявол привычно его отчитал.

– На чужой каравай роток не разевай, посмотрел и забудь! Это, Борзеевич, человеку уже не увидеть.

Борзеевич отложил бинокль, стянул ботинки, развернул портянки, проверил состояние своих ног.

– Ни единой потертости, – удивился он, поднеся портянки к носу. – И не пахнут, чистые!

– Сносу им не будет, – заверил Дьявол, принимаясь за разрез в своем плаще. Место выреза уже срослось, но неровно. Сделал надрез и обрезал лишнее, сметав ниткой, которую вытянул из обрезка. – Ты так и не загадала желание, – напомнил он Маньке.

– Что-то в голову ничего не приходит, – пожаловалась она, подсаживаясь ближе. – Давай помогу.

– Нет, Маня, не суметь тебе! Это такой плащ, который волочится за мной повсюду, и, если скажу ему стоять – будет стоять вечность, пока не заберу.

– Да ну, – не поверила она, вспоминая, как уютно ей под этим плащом спалось. – И взять никто не сможет?

– А ты попробуй, – ухмыльнулся Дьявол.

Манька протянула руку, собираясь дотронутся до плаща, но плащ внезапно набросился на нее, мгновенно объев плоть до кости, как будто растворил ее – кожа и мясо просто исчезли, объеденные костяшки пальцев болтались непонятно, как и на чем. Она взвыла белугой и упала, катаясь по земле, слезы бежали ручьем, мир как будто исчез, оставив ее с болью наедине. Вся боль, о которой она знала, не достала бы сотой доли той, что волнами врывалась в ее сознание, и вроде уже должна была потерять его от болевого шока, но продолжала оставаться в сознании, а пораженная кожа чернела и таяла, захватывая новые участки так быстро, что не оставалось сомнения: материя плаща впрыснула в нее какой-то смертельный яд, который действовал, как сильнейшая кислота, оставляя выбеленную кость.

Зажимая ее запястье, Дьявол начал колдовать, чтобы остановить распространение заражения.

Борзеевич, заметив необычное свойство плаща, вскочил с круглыми от ужаса глазами, далеко отбросил портянки, которые повисли на ветке дерева и, поддавшись всеобщей панике, перегрызли ее, упали и поползли в его сторону. Борзеевич, петляя, бросился наутек, спрятавшись за спину умирающей Маньки, которая уже только всхлипывала.

– Борзеевич, отойди от меня! Сейчас еще твои портянки меня начнут убивать! – в ужасе заорала она, отпихивая его ногой и заползая за Дьявола, продолжая выть от боли. Боль смещалась по руке к плечу.

Дьявол паники не ожидал…

– Борзеевич, подбери, а то обидишь! – потребовал он, хватая старика за шиворот. – Так и мир миру недолго скормить… Я же сказал, подбери, черт ты этакий – они чувствуют твой страх! – швырнул его к подползающим портянкам, которые пробовали на зуб все, что попадалось по дороге. И как только Борзеевич оказался рядом, они набросились на него, обмотавшись вокруг ног, и тут же успокоились, согревая его светлыми чувствами, отчего по лицу его потекли умильные слезы, в которых было все: и как приятно портянки носить, и как страшно он ими напуган, и как напуган Манькиными воплями и оголившейся до кости рукой…

– А что мне делать-то, чтобы не кусались? – прохрипел Борзеевич осипшим голосом.

– Погладь их, они это любят! С такими портянками тебе никакие оборотни не страшны… – бросил Дьявол сердито. – Тут у меня больная… Делов-то пальцы отреставрировать, а теперь всю руку придется лепить! Будь добр, принеси живой воды!

Борзеевич встал на цыпочки – осторожно ступая по земле, побежал к бутыли, которая стояла у костра.

– Быстрее! – заорал на него Дьявол, сверкнув глазом.

Борзеевич припустил бегом.

– И ты не кричи! – устав от воплей, устало попросил Дьявол, положив вторую руку на ее лоб, отчего боль утихла, или ей только показалось. Манька вдруг увидела себя со стороны. Как в Аду, когда вдруг потеряла связь с матерью и со своим телом, сознание начало блуждать, то вселяясь в птицу, то в Борзеевича, то еще в какую-нибудь тварь, из которой она могла за собой наблюдать.

Тело ее повалилось наземь, придерживаемое Дьяволом. Борзеевич влил в рот живую воду. Плащ Дьявола присосался к ее руке, обернувшись вокруг, после чего оголенные кости на руке начали обрастать мясом и кожей, а боль, которую она продолжала чувствовать, как эхо, даже будучи вне тела, внезапно прошла. Дьявол снова положил руку на ее лоб – и она внезапно снова оказалась сама в себе.

– Ну вот! Как новая! – Дьявол проверил состояние ее руки.

– Не болит, – удивилась она, пошевелив рукой. – Что это было-то?

– Плащ у меня, Маня, коричневая чума на все, что мне не хочется видеть. Образчик параллельности и воспитан до ужаса, проткнувший Рай и Ад, – похвастался он. – Мы с ним Край земли и Начало. Вреден, знаю, но вредностью от меня заразился. Только идиот может на него покушаться, ведь мы с ним одно целое.

– Ну, вообще-то, и без него не особо отваживались бы, – криво рассмеялась она, покосившись на плащ, мирно лежавший рядом. На нем даже шва не осталось.

Значит, для устрашения у Дьявола был не только Ад…

– Так ты, Маня, желание еще не загадала, помнишь ли? – напомнил ей Дьявол.

Борзеевич, убедившись, что материя плаща способна не только искалечить, но и вернуть в первоначальный вид, успокоился совсем, радуясь, что и у него есть такие проткнувшие Царствие Божье и Царствие Небесное параллельные кусочки материи.

– Манька, – подсказал Борзеевич, – проси себе такой же! Смотри, какие портянки! Гадом буду, если мне насолить! Бог сказал – Бог сделал! Лови на слове!

– А можно? – представила она, как плащ закусывает вампирами.

– Ну, это ты загадала! – с озабоченностью задумался Дьявол. – Нет, Маня, пока вампир судиться с тобой, нельзя. Съест он тебя, если вампир переизбран будет. Но желание твое принял. Будет, когда сможешь носить его.

– Значит, никогда, – расстроилась она, понимая, что желание пропало. Лезть снова в горы ради одного желания ой как не хотелось. Пропасть на пропасти, крутизна. С той стороны хотя бы готовые ступеньки были, а с этой… – Ну, Борзеич, дернул тебя черт за язык, – обиженно укорила она друга.

– Не торопи, да не торопыгой будешь, – рассмеялся Дьявол, сочувственно взглянув на виноватого старика. – Говорят, поспешить – людей насмешить.

Борзеевич опустил сочувствующий взгляд, вздохнул, развел руками. Молча, пока Дьявол смотрел в другую сторону.

– А можно, я себе лоскуток возьму? – попросила Манька, заметив оставленный Дьяволом обрезок плаща.

Дьявол, похоже, про него забыл. Или думал, что лоскут куда-нибудь исчезнет сам собой. Но тот лежал и ждал, когда хозяин плаща вспомнит о нем.

– Ах… Занимаюсь вами… – осерчал Дьявол, – Ладно, – милостиво разрешил он. – В лицо бить ногами не будет, но и врага не тронет, но предупредит об опасности: черное станет красным, а красное – черным. Он всему моему Закону обучен, хоть и лоскуток. Береги его, а если предупреждает, беги изо всех сил, как только сможешь, даже если Борзеевич станет убиваться и расписывать истинную благодать, и сама будешь видеть ее – никому не доверяй, даже себе! – он повязал лоскуток на ее запястье, как браслет.

– Борзеевич хороший, я ему верю, – ответила Манька, обидевшись за старика.

Дьявол громко рассмеялся, взглянув снисходительно на покрасневшего старика. Борзеевич кряхтел, пыжился, но не оправдывался.

– Ага, вместо мозговых извилин у него в голове идейное просвещение. Сам же вампиров сделал… Борзеевич, своего рода, тоже черт – образный перевертыш, – предупредил он. – Так что, портянки его не покраснеют и черными не станут, оставаясь в горошек. И не все его горошины правильно понимают. Есть те, кто горошину читает наоборот. И сам того не желая, он может помочь вампиру или оборотню проникнуть в твой удел – так он устроен.

Манька помолчала, раздумывая над словами Дьявола. Какой спрос с Борзеевича, если сама была не лучше. Наверно, не стоило старику лишний раз напоминать, что он не совершенен. Никто таким не был, даже Дьявол.

– А почему мы остановились тут? Надолго? – спросила Манька, вспомнив об избах и дыме над землей. Она переживала. Может и нет у нее никакой земли, и изб уже нет.

– Стар и млад ищут вам беду. Вспомни, как ловко люди из проклятых городов рубили головы дракона и вампиров. А если бы на тебя враг охотился – смогла бы так? Или дракон? За перевал перевалимся, как раз в самое пекло угодим. Там только бегом придется бежать. А к такому марафону нужно подготовиться.

Манька закусила губу. Одно дело, стрелять из укрытия, другое – врукопашную…

– Пришло время ускоренным курсом пройти курс молодого бойца, – посвятил их Дьявол в свои планы. – Против вас с Борзеевичем государство выступило единым фронтом, война началась самая настоящая, а на твоей стороне – ты да Борзеевич, которому в военное время доверять нельзя…

– Съел чего-нибудь? – наконец, не выдержал и обиделся Борзеевич, которому надоело, что Дьявол опять назвал его врагом. – Ты поганку-то выплюни! Я же бил оборотня? И как бил! Положил в рядок, а вы раскидали врагов по всему полю.

– Это пока ты моей головой думаешь, а ну как в плен угодишь? – Дьявол не засмеялся, не стал как всегда насмешливым, давая понять, что такой вариант не исключался. – Станут тебя пытать, да вызнавать секреты, сможешь выдержать? А в бою преимущество на стороне секретной стратегии и тактики.

Борзеевич оглянулся, убеждаясь, что еще не в плену.

Манька заинтересовалась последними словами Дьявола, а после ее бросила в жар. Как это, все государство? Мысленно помолилась за избы, за дерево, за землю, за водяных, лесных и зверей, за всех, кто остался на благодатной земле. Даже в самых страшных мечтах отомстить за себя, воевать против государства она не планировала. Посмотреть разве что, склонить к сотрудничеству… найти компромисс или компромат… обложить дворец неугасимым деревом, плеснуть живой водой в лицо…

– Ну, не съем же я свой горох, – буркнул Борзеевич.

– А ну, как устоит кто против твоей горошины? Я ведь не сказал, что предашь, я только сказал, что твоей голове награда втрое против Манькиной обещана! – сообщил он старику.

Борзеевич побледнел.

– Да-да, и тебе предстоит стать молодым бойцом. Железо вам недолго осталось носить, и Маня железом пропиталась – всем железякам железяка. Меча ей только недостает, которым и голову дракона можно срубить.

– Меч?! – Борзеевича нахмурил лоб, как будто пытался вспомнить что-то важное.

– Где? – обреченно развела руками Манька. – На дороге, поди, такие мечи не валяются.

Наверно, иметь при этом меч, было престижно. В Утопии у всех мечи были, и у спутников ее, которые лежали в каменных саркофагах. И она подозревала, что те мечи были не простыми, простой меч вряд ли можно было забрать с собой в Царствие Небесное.

– Достанем! – обнадежил Дьявол. – Зря железо ела да плавила у живого огня? Зря живой водой закаливала? Зря протыкала себя стрелами, пробивая колодец бездонный? Может ли земля не дать тебе меч, зная, что вампиры придут за нею? Материализация – не хитрая наука. Для меня, во всяком случае. Ты такая железяка стала, что меч, конечно, можно бы уже достать. Но сомнения меня берут: ковал его дядька Благодетельницы нашей – Упырь. Гнилое он подложил тебе железо, нарастает на ржавом месте втрое против прежнего. Я сам замерял, пока вы спали. И вот что думаю, пока СенСей учить вас будет, железо должно съесть и износить по правилам, чтобы ни грамма не осталось. И есть у нас железо, которое Упырем не задевалось. Санки, например. Своими людьми ковано, проверенными, из горной руды плавленое. Лишнее железо не повредит, разве что гемоглобин повысит, а меч должен быть не длинным, не коротким, как раз по руке, и чтоб железа в тебе осталось в огне не сгореть, а лишнее потом само выйдет.

– Ох, – выдохнула Манька с облегчением. Похоже, ни резать, ни совать в огонь, ни посылать, куда Макар телят не гонял, Дьявол ее не собирался. И рассудительно заметила: – А вот кабы не нашли мы Бабу Ягу, да живую воду и поленья неугасимые, не бывать бы мне железкой?

– Так все герои сначала к Бабе-яге идут, – то ли пошутил, то ли объяснил Дьявол. – Кто о герое узнал бы, если бы он сам о себе не рассказал? И все они стали героями после встречи с Бабой Ягой. А что с остальными случилось, которые не в ту сторону подались, история умалчивает.

– Ну, – мудро заметила Манька, вспомнив о покойниках в подвале. – А как же те, которые до меня приходили и живыми не остались? Значит, не в Бабе Яге дело.

– Не просить надо было, а требовать! А требование подкрепить делом, – не сомневаясь, обвинил покойников Дьявол. – Старушечка была – божий одуванчик, приходили к ней здоровые детины – заломи руки да согни в бараний рог. А она сама себе руки заломила – тот и ум потерял, не спросив ни себя, ни ее, а на что она их ломит-то перед ним…

– А стрелы куда подевались, когда я их в сердце втыкала?

– Куда они могли деваться, если в сердце твое вошли? Ясен день – прошли навылет, – рассмеялся Дьявол. – Мои стрелы не вдоль бьют, а поперек. Так вампира не убьешь, стрела убивает древнего вампира, который передачки туда-сюда таскает, но думаю, приятным сюрпризам на той стороне порадовались. Мой яд в яичной мути ложка дегтя в бочке меда горчит, открывая прыщи.

– А пусть не лезут на рожу нашу! – хихикнул Борзеевич.

– Торопиться нам некуда, вампиры никуда от нас не убегут. Теперь их очередь бегать за вами. Окопаемся тут, пока воевать не научитесь, нет в государстве более надежного укрытия, чем мои заповедники.

Манька вынула утку из рассола, нанизала куски на приготовленные прутья, сложила над костром, поворачивая из стороны в сторону.

– Как-то тихо железо снашивается, – расстроилась она. – Дома, бывало, купил лопату, не успел грядку перекопать, а она уже сгнила. И вил не напасешься. А это не железо, а черт знает что. И как дядьке Упырю после такого богатым не быть.

– Ты бы давно его сносила, если бы не прорастало прямо на тебе. Но убывает помаленьку. Последний комплект донашиваешь, – рассердился Дьявол. – Еще и Борзеевича подключили.

– Может, достанем меч, а железо после сносим? – расстроенно полюбопытствовал старик.

– Быстрее Баба Яга получается, – ответил Дьявол. – А неподготовленной в гости к вампиру идти не след. Нынче злые они, а Горынычи еще злее, Маня их источника силы лишила. Ну, если есть желание… Любой выбор уважаю, даже такой. Но, когда посадят на кол и придут побивать палкой, на мою помощь не рассчитывайте.

– Это не выбор, – осудила Манька, – это смерть. Зачем же еще палкой бить?

– Видишь ли, если человек не ступал по земле, пока был жив, в Аду он тем более не найдет куда ступить. Так до Суда и врачует вампира, подливая масла в огонь. Так разве он не на колу сидит или палкой его не бьют, если проклятие над ним продолжает висеть и вампир белее снега? До суда будет на колу вертеться и побои сносить. Судьи они, Манька… Строгие и справедливые. Спаситель сказал: «врагов же моих, тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мною.»

Манька ужаснулась, представив себя на колу. Представила так ясно, как протыкает кол все ее внутренности, вырывая кишки вдоль позвоночника, будто видела и на себе испытала. И не удивилась – видела, а иначе откуда пришла эта ясная мысль? Опять вампиры пытали живую плоть, пока ее прицеп валялся в отключке. После того, как она побывала в Аду, земля ее ближнего часто показывала ей то, что творили вампиры на той стороне. Иногда во сне, иногда в чувствах и ощущениях. И она уже не пугалась и не удивлялась, досматривая до конца свои видения и объясняя земле, кто и для чего издевался над нею.

– Если поймают, мне хана! – вздохнула она. – Зачем я туда прусь? – осудила она себя.

– Не плакаться, а с гостинцами! – наставительно одобрил Дьявол. – А все едино смерть, если бы не заметила, что рядом иду. Помочь не могу, я Бог по сути, а не по признанию, караю и милую, но – Законом! Но могу научить.

– Был бы правильный Бог, – в сердцах бросила Манька. – А то все муки на меня собрал!

– Манька, я Бог Нечисти! Сердце мое безраздельно принадлежит вампиру. Любуюсь им и думаю: вот он, а вот я, но как мы похожи! Я перед Бездной боец, он передо мной боец. У меня есть Сад-Утопия, и его окружает Сад-Утопия, у меня есть Ад, и он не отстал. Я творю всякую тварь в своей земле, и он творит в земле своей тварюшек, я Судья, и он судья, я молюсь Небытию, и он молится Небытию, я поставил себя над костью, и он… Стоит ли сердиться на муравья, если оставил тебя без внимания? Впрочем, – Дьявол с грустью задумался, – с человеком такое может статься! И муравей ответ держит, если прополз по человеку. Ну, муравей, ладно, а стадное поголовье бизонов, чем человеку помешало? Не лает, не кусает, телится, доится, травку щиплет.

– Как чем, а пастбища? – усмехнулась Манька.

– Волшебное слово «надо!» – и человек умер, не успев родиться, – Дьявол вошел в свое обычное состояние, оставив депрессивный тон. – Сорока миллионам бизонов поживиться было чем, еще пара миллионов свиней, коров и лошадок упали бы с голоду? Теперь слоны и киты. И пустыня не радует – скорпионы под ноги бросаются. Человек не создавал, чего ему церемониться? И безжалостно вырывает мои глаза и уши. Пусть распнет меня человек и ограбит, думаю я, когда вижу, с каким цинизмом преподносит вампир «Здравствуй Папа!». От меня не убудет. Я помогу поднять его ношу и донести до границы моих владений и остановлю себе всякую мысль, которая бросилась бы ему вслед и прокричала: «Ты убил меня!» Разве есть человек, который понес бы на своих плечах мертвого слона или тех же бизонов? Человек человека убивает и не совестится. За благополучие в целом всегда приходится чем-то жертвовать – если план сработает, а он сработает. – глаза Дьявола заблестели, в глубине их снова загорелся голубой огонь, – не такие стада народятся!

– Ты сначала занимаешь позицию «моя хата с краю», а потом плачешь о китах и бизонах, – укорила Манька. – Есть те, кто жизнью рискует, чтобы кита спасти, а ты их на землю вымениваешь, объявляя осликами.

– Это загадка, на которую я не могу поднять руку, – строго произнес Дьявол. – Сама подумай, сколько бы вампир не издевался над человеком, человек все равно к нему идет на поклон. Есть в нем нечто, что приятно пахнет. Представь, пал вампир в поле. И пришел бы я и сказал: вот, Маня, освободил тебя от того, кто ездил на твоей спине долгие годы – подала бы мне руку-то? Не исторгла бы на меня проклятие, если бы я ударил вампира на твоих глазах? Вроде великое сделал дело – но кто как не ты, бежала бы с поля без оглядки? Зато вампир с радостью положит за тебя плату и порадуется, что поле ему досталось дешевле, чем если бы стал его выкупать. В том и разница. Человек не дорог мне, как вампир —благодарить не умеет. А нечисть правила знает, мудрость имеет – свою, богоумную мудрость. Я помогаю тебе не ради тебя, а ради земли, которой поклялся, что, если обретет сознание, станет больше, чем просто земля. Историю вспомни, как буквоед пресыщался и падал на ровном месте – и бил, и гнал, и поражал. Только Законом может спастись человек от моего гнева.

– Я Закон знаю только с твоих слов, – напомнила Манька.

– Закон на все времена высечен на двух скрижалях, – Дьявол постучал пальцем по ее лбу. – Здесь. Открой и прочти. Если не напали, ну и не лезь, а напали – бей! Вампир в зуб, и ты ему в клык, чтобы каждый видел красоту прикуса. Он в глаз, и ты в глаз, что бы каждый знал, каким глазиком обесточить пытался. Руку отсек, а ты обрубок перед собой выстави: смотрите, какой рукой калечил! Закон – это не бой с тенью, это добрая старая заповедь: и следи за ближним своим, как за самим собой. И тогда я не смогу помогать вампиру против тебя, ты увидишь заговор раньше. Посмотри на треугольник-то! Ты можешь позвать на помощь людей, все в твоей власти. Открой вампира – пусть станет как те, древние. И убей раньше тех, кто придет убивать тебя. Это труднее, но железное твое начало отразит удар.

– Значит, буду есть железо, страшно переедая, не я первая начала… Только почему-то нет у меня ничего этого внутри, почему я осталась такой, какой была? – призналась Манька. – Иногда чувствую себя такой же беспросветной дурой. Скажи мне, я хоть немного поумнела с тех пор?

– Ну ты, Маня, вопросы задаешь! Как бы ты побила оборотней, если б не изменилась? А как бы через Неизведанные Горы прошла, которые только единицам в веках одолеть под силу? Давай-ка, положим железо в огонь, и посмотришь завтра, как очистится от ржавчины!

Дьявол забрал у нее и посох, и башмаки, и каравай, и у Борзеевича забрал.

– Ну, ладно, Манька, Бог терпел и ей велел, а мне оно на что?! – тяжело вздохнул Борзеевич, передавая изрядно сношенные обутки Дьяволу. – Вот уж не думал, что меня ждет не уважаемая старость, а язвы и бег наперегонки со смертью.

– А вдруг дракон на тебя огнем подует? – добродушно пожурил Дьявол. – Железный устоишь, а пока он удивляется, что за чудо на него свалилась, успеешь пятки показать… Или, выпустит Манька меч из рук, а ты и подать не сможешь… Меч-кладенец только тот может взять, кто железо распробовал.

Манька вдруг заметила, что пока готовили утку к ужину и вели неторопливый разговор, лес подвинулся ближе. И опешила: лесные! Их было много.

Дьявол махнул рукой – и стройные деревца обернулись девицами красавицами… сучковатыми немного, а корявые деревья мужской частью лесного населения. А вслед за ними на берег вышли водяные и русалки со смазливыми личиками…

Борзеевич протер глаза, а после сразу расцвел, будто его подменили. С духами у старика были особые отношения: он их редко помнил, зато они его знали. Выбросив из головы железо и забыв про утку, он сбежал вниз по склону, и духи обступили его, щупая и показывая всем видом, что они рады его видеть.

Манька проводила его с добродушной усмешкой: без общества он в горах одичал.

Получалось, что у них гости… Или они в гостях…

Обычно лесные и водяные не жили большим сообществом, так, чтобы присматривать за участком леса или реки, а здесь был именно народ. И этот народ пришел поприветствовать Дьявола, который был духам и хозяин, и отец, и заступник. Поклонившись ему, народец начал расходиться, остались только лесные красавицы и русалки, которые бесстыдно щупали старика, сплетя ему венок из водяных лилий и полевых цветов, которые цвели тут буйно и пестро, но, когда он пытался их поймать, с хохотом разбегались.

На нее внимания обращали мало: окинули взглядом, покачали головой и забыли.

Ну, она к этому привыкла…

Дьявол отодвинул шампура с готовым шашлыком, бросил железо в костер, огонь вспыхнул и достиг высоты самого высокого дерева, опалив ее, и деревянные шампура с превратившимся в уголь шашлыком разлетелись в разные стороны, и то ли послышалось, то ли вправду было, Манька услышала громкий человеческий стон, который внезапно поднявшийся ветер тут же унес в сторону озера. Раскаленное докрасна железо осталось лежать, а огонь снова стал таким, каким был, тихо потрескивая сучьями.

Ужин был безнадежно испорчен.

На вопль прибежал Борзеевич.

Заметив, что Манька собирает остатки ужина, отколупывая черную сажу от мяса, он сделал вид, что расстроился, но глаза у него светились от счастья, а на Дьявола он смотрел с любовью.

– Маня, брось, нам не в первой без ужина.… – махнул он рукой. – Что это было-то?

– Это Упырь помирает, – задумчиво проговорил Дьявол, глядя в огонь. – Столько прожил, а вот, нашел, наконец, смертушку. Отмучилась и душа его. Голая была, ведическое знание имела, а проходила мимо дома Бабы Яги, да и заглянула, а обратно не вышла. А ведь могла бы силой стать против силушки вампирской. Не было любви к вампиру, но горсть земли отдала добровольно, и до конца дней пылала головней, мечтая лишь о конце. Вот как срам ее прикрыть?

– Да ну! – обрадовалась Манька, проводив улетевший в небо вопль кузнеца господина Упыреева опасливым взглядом. Получалось, долг перед ним закрылся как бы сам собой. – Не вернулся бы, – озаботилась она, и осторожно поинтересовалась, кивнув на железо: – А ну как булатным станет? Я его тогда от него век не избавлюсь.

Дьявол тяжело вздохнул и сделался усталым.

– Знамо дело, станет, это тебе не семечки щелкать. А ну, как вампир найдет булатом прошитый? Зубы у тебя от железа уже не крошатся, пора на твердую пищу переходить.

– Так ведь не сами по себе, от живой воды, – еще больше усомнилась Манька.

– А ты попробуй, – Дьявол протянул ей конец посоха. – Каравай одно, у него свои правила, а вот железо, которое само по себе… Надкуси-ка!

Манька погрызла железный посох и изумилась, мягким ей показался посох – а ведь гранит им ломали. Пожалуй, прав Дьявол, зубы наросли свои.

– И надолго мы тут застрянем? – деловито поинтересовалась она.

– Как СенСей решит, – неопределенно ответил Дьявол.

Борзеевич с заинтересованным видом сел напротив на Дьявола.

– Что за СенСей? Меч не игрушка, а страшная сила, – назидательно поднял он палец. – Колись, кого прячешь.

– Пригласил я одного моего доброго знакомого из страны далекой, из старины глубокой, из-за моря океана, с острова Буяна, учителя вам строгого, но справедливого. Врагов у него нет, и дела на острове не запущены, но скука смертная, три метлы повесились бы со скуки, если бы ума хватило.

– Этого СенСея не Дьяволом ли кличут? – усмехнулась Манька.

– А тебе о том откуда ведомо, дивная девица? – подковырнул Дьявол.

– Кто еще смог бы лучше него махать мечом, который в Аду плавлен, в Раю закален, землею обточен?

– Он самый! Но с утра! – Дьявол с нерадостным лицом осмотрел испорченный ужин. – Остались без ужина, – констатировал он. – Придется вам заморить червячков подножными кормами. М-да, а завтра у вас день тяжелый, подниму ни свет, ни заря.

Если Дьявол поднимет рано, остались не только без ужина, но и без завтрака. Травы здесь были сплошь незнакомые, а за грибами, наверное, надо было в лес идти. И Борзеевич расстроился: русалки здесь оказались не такие, как дома, диковатые – и посмотреть бы, какие у них тут правила и распорядки, но спросить было уже не у кого, духи разошлись по своим делам, старик вернулся без рыбки – встречать хлебом-солью их тут не собирались.

– Подружимся, – успокоила она старика, осматривая местность.

– Когда успеем-то? – возмущенно проскрипел Борзеевич. – Ведь жизни не будет!

– А когда она у нас была?

– Заездют они нас – это же духи! Пожалели… Рыбу пожалели! – хмуро проговорил Борзеевич, отправляясь в пещерку.

Манька пожала плечами. Русалки ее мало беспокоили, спать она решила лечь пораньше. Хотелось с утра посмотреть, что это за земля. Она утонула в душистой копне сена, закрыла глаза и подумала о Дьяволе: и как он успевал быть во всех местах сразу? Она уже никаким его способностям не удивлялась, знала, что много его – но всегда мало, когда ешь с ним из одной плошки одной ложкой.

Другое дело Борзеевич…

Глава 12. Как тайное стало явным

– Я не думала, мне надо! Ты хоть понимаешь, есть такое слово НАДО?! Ты карьеру… жизнь человеку сломал! Это нужные мне люди, а ты на дверь им указываешь! – Ее Величество топнула ножкой, прохаживаясь по гостиной. Волосы ее взбились, сама она пылала гневом. – Тебе – дела, а мне – почет и уважение достойной жены! Я – первое лицо государства, искра божья, ко мне слетаются, как мотыли ко свету… Ты хоть понимаешь, чего мне это стоит?

Ее Величество хмуро побарабанила пальцами по раме зеркала, остановившись возле туалетного столика, заправила выбившуюся прядь локона.

Вот еще, придумал, указал на дверь – и кому? Самому известному певцу из Три-соседнего государства, который с известным цирюльником дружбу водил! Столько времени потратила, столько средств, чтобы заманить во дворец, можно сказать, в семью влезла… А ведь могла не записываться унизительно в очередь. А какой почет, какое уважение, и каждый видел бы – царице все дозволено, а прически, каждый день от самого модного стилиста… Чего на драконах-то не слетать? А теперь, пожалуй, придется еще одно состояние израсходовать, чтобы на обычный прием попасть, по записи.

Твердый взгляд Ее Величества заставлял Его Величество нервничать.

– Я бы не указывал, если бы ты, если уж решила переспать с кем, спала бы так, чтобы каждая собака дворцовая не доносила! Понимаешь ли, какая ответственность на мне? Я состояния плачу каждой твари, которая тебе при дворе самая что ни на есть нужная, так мне же еще и рогатому ходить? – возмущенно отозвался Его Величество.

Ее Величество повела бровью: донос на нее, на государыню? На Благодетельницу?! Собственному мужу, который и волоса не посмеет тронуть без дозволения? Это какая же сволочь осмелилась? Она прищурилась, вглядываясь в лицо обиженного мужа. Придется кого-то на кол посадить, чтобы знали, на кого доносят. Главное, не спустить, пока зараза крамольная не расползлась по дворцу, а после на государство не перекинулась. Разве ж она первая тет-а-тет аудиенцию нужному человеку назначает? Где, в какие времена, государи шашней не заводили? Взять ту же Катьку Великую, или Ваньку Грозного… Или честные все при дворе? Указывать ей, государыне, с кем, когда и за какие заслуги! Шашнями государство испокон укреплялось – и к телу нужного человека подпускали, и головы рубили, и на кол сажали, и землями торговали – да кто бы посмел пальцем ткнуть?

– А ты покажи мне доносителя, и никто больше шептаться не станет, – потребовала она. – Много в стране изменников мечтают народ развратить да дела государства развалить. Только, если ихние праведные жены по мужьям сохнут, чего эти комолые на государственном троне не сидят? Разве ж мы с тобой не одно дело делаем? Мы, чай, не простые люди, чему удивляться-то, что шептунов много вокруг нас?!

– Это какое еще дело? – с обидою покосился Его Величество на жену. Конечно, сразу было обговорено, что, раз жизнь у вампиров долгая, хранить верность будет затруднительно – соблазнов много, но он еще не привык к той легкости, с какой вампиры относились к физической близости. И ведь знал, что ревнует напрасно, сколько раз сам изменял жене. Желание накатывало, как физическая потребность, а после встал, отряхнув партнершу, как прах с ноги, и никаких чувств нет, как будто не было ничего, и смотреть на нее неприятно. Любил он только жену – всем сердцем, всей душой, всем существом, готов был ползать у ног, лишь бы она была довольна и счастлива.

Ему не нравилось, что снова чувствует себя провинившимся школьником, но решительность давно улетучилась. Черт, квашня квашней, будто каша во рту. Он уже жалел, что сунул голову, куда не следовало.

– Я сам не вижу, как льнешь к каждому, кто мне в подметки не годился бы, если бы не отваливала им злата-серебра! Много, заметь, злата-серебра, из государственной казны!

– Ой, ой, ой! Злата-серебра пожалел! – прищурилась Ее Величество, едва сдержав гнев. – А кому? Все ж нужные люди! Это ты при живой жене чего-то стоишь, а без меня кто? Сядь! – приказала она, усаживаясь на диван и указав на место рядом с собой. – Клевещут на меня, а ты и уши развесил? – взглянула, нахмурив брови.

– А как мне не обижаться-то, когда заграничные козлы имя государево, честь и достоинство имеют во всякое место? И было бы чем! Вот времена раньше были, – помечтал он, – закрыл жену в монастырь – и голова не болит.

Его Величество был разобижен и раскраснелся, чего с ним бывало редко. В последнее время сам себе не рад и все наперекос – на сердце муторно, на душе тошно… Не то чтобы уж слишком, но… Кто-то не так посмотрел, кто-то – хочешь бы подмять, ан, нет, неспокойно как-то и отступишься, а то вдруг головушка начнет болеть, сил нет терпеть. И только Ее Величество могла боль унять. Гладит, бывало, рученькою белою, слова ласковые шепчет, как заговор, а голова раз – и успокоилась. И вроде сомневаться начинаешь, а Царь ли, коли у жены под каблуком, но то одного Царя на себя приложишь, то второго – вроде не хуже и симптомы те же: то внезапные перемены настроения, то вдруг Указ с языка слетит, то, наоборот, уста замкнуло, и не можешь слово вымолвить, а то вдруг начнут убиенные в углах мерещиться. И удивляешься: век другой – болезнь не оставляет…

– А ты обиду-то проглоти! – сказала Ее Величество с издевкой, не зная, что и думать. – Если бы почаще захаживал в спаленку, может, и не говорил бы народ обо мне! Все музыку сфер сочиняешь? А что делать мне? Ну, чего вылупился, бери меня! – Ее Величество в сердцах начала оголяться, срывая с себя платье. – Бери, вот она я! Чего ждешь?!

– Закройся! Противно смотреть, наимелся уже… Как я могу, если все ходят, подглядывают, подсматривают, – он тяжело вздохнул. – Вроде встал, а тут раз, и толпа набежала, чтобы трусы снять и омовение сделать – до постели ли мне?

– А мне противно, что стал таким недееспособным. Знал бы отец, от стыда бы умер, за кого дочь выдал… Раньше тебя такие мелочи не смущали, подвиги вершил – все государство завидовало.

– Я так устал, – Его Величество закрыл лицо руками. – В последнее время сердце все время ноет. Боже, что со мной? Лучше умереть, чем так жить. В отпуск бы, – проговорил он мечтательно. – В горы! Чтобы никто в душу не лез, не искал… И избы из ума не выходят… Как они там?

Ее Величество улыбнулась, наконец-то она услышала, о чем хотела. Проклятая все еще была в избах – любовалась на горы. Неужто, совсем умирать собралась? В последние дни такое бывало, когда проклятые отваливались – скорбела душа смертельно и печалился вампир. Вот и Спаситель долго болел перед обретением Отца.

И тут же встревожилась, а она-то где? Почему муженек о себе речь ведет? Почему мысли о смерти проклятой на нее не приложил? В такое время ни за что бы от нее не отошел, уговаривая не покидать его.

Нет, не умирать проклятая собиралась…

Она места себе не находила, как появилась эта проклятая земля, где укрылись свора предателей с мужниной поганой душонкой. Как раз для проклятой: тепло, светло и мухи не кусают. А как вампирам скажешь, что проворонили добрую часть государства, попустив какой-то своре недоносков? Да еще на государственной земле! А как старым вампирам объяснить, что война затевается исключительно в личных интересах? И как муженьку объяснить, что клялись над его ребром, вставляли персты между его ребрами?

Внемля совету дракона, шумиху решила не поднимать, изучая феномен. Ждала, когда вампиры и оборотни сами прибегут, требуя защиты и содействия. Ан, нет, не бежали. Зима и отсутствие дорог сдерживали толпы любопытствующих. Земля лежала за горами, места нехоженые, благодаря стараниям оборотней и матушки, любившей места уединенные, поселений там почти не осталось. Слухи ходили, но принимали их безо всякого энтузиазма, никто им значения не придавал. А как пропали оборотни, посланные на поиски Матушки – и сия братия обходила те места стороной.

И свалить-то появление проклятой земли не на кого…

Ей бы сразу самой за это дело взяться, но как сразу поспеть за всеми делами?

Для развертывания полномасштабной операции нужны были доказательства, но предатели ничем себя не обнаруживали, не подавая признаков жизни. Но на лето готовилась, укрепляя армию людей и оборотней, и вампиры призывались в элитные подразделения, пока лишь на обучение, но с таким расчетом, чтобы по призыву, в случае чего, прошла полная мобилизация. Постоянно приходилось выкручиваться, придумывая одну правду за другой, а иной раз не объясняя ничего. В конце концов, царица она: прикажет умереть – обязаны умереть.

С того времени, как она узнала о проклятой земле, прошло два с половиной месяца. Было это в середине февраля, а теперь уже апрель на исходе. И каждый день молилась, чтобы весна наступила ранняя. Но снег, как назло, не таял, или таял, а потом наваливало снова, как зимой. Земля только-только оголилась местами, но такой паводок начался от таяния снега, что про войну пришлось забыть. Воевать в государстве получалось только летом, в другое время ни своя армия, ни чужая не выдерживали – климат не тот. А так хорошо все продумала: одолеют ее вампиры – «Вызволите, Ваше Величество, землю-матушку!» И она грозно встанет, хмуро взглянет, и скажет громовым голосом: «Да как же вы, ироды, землю проворонили!» И полетят во все концы вестники, мол, помогите – свалилась беда, по какой причине неведомо!

Но никому дела до той земли не было…

Хочешь, не хочешь, а придется признаться, что знает она, по какой такой причине…

Как это мерзко! До чего же не хотелось брать на себя роль недоброго вестника! Но времени уже не осталось, еще неделя, и армию можно будет выводить под ружье. Тайные агенты докладывали, что проклятая земля растет, как на дрожжах.

А Его Величество тем временем становился каким-то уж слишком самостоятельным, скрытным, подозрительным, требуя отчета и ущемляя в интересах, в первую очередь, ее, поостыл к своим, открывая недостатки в проверенных вампирах. И стали у него появляться совсем больные мысли о всяком возвышенном: философские труды перечитывал, о вечности задумывался, про Бога Святых Отцов пытал, внезапно проникшись любовью к Спасителю и к Его непонятому гуманизму …

А уж как интерес к женушке упал!

Пропадал в кабинете с утра до поздней ночи, слава Богу, занимаясь не столько государством, сколько выискивая секреты соседей, которые имея лицо не менее клыкастое, оставались пушистыми и бессовестно ущемленными, когда строили козни, ущемляя государство и в политике, и в экономике, и во всем, чего бы им не пожелалось. Она чувствовала, что там, в его сознании, есть кто-то еще, ясно улавливала вибрации – но прочитать, как ни старалась, не могла. И проклятым не выглядел – проклятые про усталость обычно не говорили, загибались, но работали, в один день спуская жалкие гроши, а муженек со вчерашнего дня управлять делами государства еще не садился, собирая сведения, уличающие ее в измене. Слава Богу, выводы Его Величества от ее собственных выводов, сделанных давным-давно, мало чем отличались: не иначе, государство было проклятым. Вроде все как у всех, даже лучше, ан, нет, больное какое-то, и как начнешь разбирать – все болезни не свои.

Значит, Зов… Значит, враги о царстве мечтают…

Так-то! Не дураки. Ставить на проклятую не имело смысла. Много не наживешь, взять с нее было нечего, в раз разденешься и разуешься. Но, если позвали – маеты достанет. Слушая бредни Его Величества, она уже не сомневалась, что манят для заклятий в избы. Поди, и жену новую приготовили, надеются обвести ее вокруг пальца… Неужто, думают, что не сообразит она? Ну, это мы еще посмотрим: свои клятвы крепче железа булатного – муженек ее назвал единственной, кому позволено его карать и миловать.

Она мгновенно успокоилась. Успеет еще забросать государство бомбами. Если беды не избежать, пусть будет – но после. Мысль Его Величества об отпуске была ко времени – и чем дальше они его проведут, тем лучше. Мол, произошло, когда себя дома не было, а министры пускай ответ держат. А за то время, глядишь, наконец-то вампиры и оборотни в той части государства образумятся – и выйдет, как задумала.

Ее Величество широко улыбнулась,

– Услышал! Слава Богу! Так и я о том же, давно пора… Вот она я, душа твоя родимая, перед тобой сижу, скорблю смертельно. Вспомни, что сам архимандрит нас соединил, а что связано на земле, связано на небе. О чем желаешь поговорить со своею душою? Отдохнуть? Замечательно! Но там, где я скажу – с душою надо считаться.

Ее величество лукаво улыбнулась, Его Величество усмехнулся.

М-да… С женой не поспоришь – родимая…

Родимый, которого родил. Кого можно назвать «родимый»? Детей разве что… Еще идея могла быть родимой. А родители, или родина – эти родившие.

Вот опять…

В каждом слове заковырки стал искать: услышал слово, и по ушам резануло. «Душа» в последнее время тоже бьет по ушам. Много он думал о душе. И так, и так выходило, что душа его – собственная жена. Но вампиры все время проговаривались, что души у них нет, замолкая сразу же, как только начинал расспрашивать. Почему-то эта тема была у них под запретом. Перебирая в памяти лица народных представителей и особ особо приближенных, он не видел таких взаимоотношений, какие были у него с супругой. Немногие ему нравились, еще меньше, как они жили, позволяя искать утешителей на стороне от родимых. У него с женой тоже не все было гладко, но ему повезло, к консенсусу приходили. Друзей у него почти не осталось, а те что были, остались еще с деревни, в которой половинку свою нашел.

А так просто вышло все, что самому не верилось.

Жизнь в то время как-то не складывалась. Вроде все было: достаток, мечты разные, дороги открытые – а каждый день душа болела. И сколько не бились батюшка и матушка, хворый был, будто порчу навели. А тут раз, и понял, надо на шахту наниматься, богатое было предприятие, перспектива, карьерный рост, будто в ухо шептал кто: пойди, пойди, наймись к богатому владельцу горной шахты! Чувствовал – повезет. Все-таки образование у него заграничное, языки знает, царских кровей, хоть и далеко. И отчего-то знал, что есть у владельца шахты дочка – загляденье, на выданье, красавица писаная. Еще не видал, слышал только, а уже тогда о ней мечтал.

А как столкнулись, дар речи потерял, руки ноги отнялись – все в точности, как он представлял себе.

Работать он умел – и вскоре заметил его ее отец. Руку и сердце отдал сразу же, благословив на житие-бытие. Но перед свадьбой разрешил ему закурить при нем, поведав страшную семейную тайну, от которой помутилось в глазах.

Род их древний восходил ко временам Потопа, были в нем и ведьмы, колдуны великие и вампиры… Жена его, будущая, относилась к последним – соблюдая все традиции. Ибо так у них повелось, что обрели они в очах Бога благословение и землю унаследовали, за что наградил их Господь, в лице Спасителя Йеси, фактически бессмертием и всеми щедротами, какие водились в земле.

Так и порешили на семейном совете, что и он должен стать вампиром, крестившись огнем. В очах Всевышнего дело угодное, тем паче, что Сам Спаситель – общенародный Бог, был из их числа.

Огонь этот оказался огнем благодати…

Но тогда он засомневался. И первый вопрос дядьки Упыря привел в замешательство:

– Огнем Спаситель крестил, а каким огнем? Жар-птица у тебя в руках! Дух Святой поднимется и пойдет впереди тебя! – поклялся он. – И станешь мне сыном единородным.

Господин Упыреев быстро развеял сомнения, прикрутив, как на гвоздик, многие изречения Общедоступного Сына Человеческого, которые, человеку не ведающему, могли бы показаться мудреными. Только вампирам дано было понять их тайный смысл, узрев в сказанном и учение, и пророчество на все времена.

Например, разве возьмешь грех на себя, если грех тот весу не имеет и пощупать его нельзя? Как бы еще человек мог переставить грех с места на место? А Спаситель смог – и взять, и поднять, и на себя положить, оставляя человеку свою кровь и плоть. А все почему? Да потому, что кровь и плоть в руке у человека – кому хочет, тому и отдает. Слово, сказанное умно и к месту, становится плотью, обращаясь на человека или против него от имени сказавшего.

И пьет человек кровь и ест плоть.

Или еще пример… Что бы попросил человек? Миру мир, здоровье, долгие лета. Добренькими все хотят казаться, а потом жалеют себя. А Спаситель был без лукавства: золото, смирна и ладан… И получил. И золото в карман, и смирение паствы, и елей на голову. И избранные его имеют. Стада на то и разводят, чтобы стричь, доить и насыщаться. Овец всегда было много, но без доброго пастуха дичали и любой мог положить на зуб, а пастухов мало. Глупо быть овцой, когда можно прожить долгую жизнь пастухом.

Ничто человеческое Спасителю было не чуждо. И прятаться ему приходилось и от Ирода, и от Архелая, но пришло время, набрал мытарей и грешников, поселил в них благодетельную духовность, открывая душу и направляя пути ее в Царствие Небесное – и так утвердился в Царствии Божьем. А как велика была награда мытарям и грешникам, когда всякий стал принимать их с почетом и служить имением, с того времени повсюду их ждал и дом, и стол, и многие женщины, готовые облить слезой и умастить елеем. Умел Спаситель посмеяться над человеком неискушенном в знаниях нечеловеческих: «Радуйтесь и веселитесь, блаженные, ибо велика награда ваша на Небесах – так гнали и пророков, бывших прежде вас!» Кому придет в голову понимать это буквально, как насмешку, если сказал святой Сын Божий, который уже и не человек как будто, а кто-то другой, который Богом вошел в разум и стал Духом Святым.

– Вот ты, хочешь ли, чтобы там, на Небесах, гнали тебя? – хитро подмигнул отец жены, который присутствовал на разговоре. – А погонят, если Царствие Небесное не достанешь в Царствии Божьем! Дурак всякий, кто ищет правду, ждет милости. Алчущие и плачущие, и жалкие. Если злословят на тебя – значит, не так понимаешь Святое Евангелие. На избранного злословить не осмелятся, да и язык не повернется. Сказано: «не нарушай межи ближнего твоего, которую положили предки в уделе твоем, доставшемся тебе в земле, которую Господь Бог твой дает тебе во владение. Недостаточно одного свидетеля против кого-либо в какой-нибудь вине и в каком-нибудь преступлении, и в каком-нибудь грехе, которым он согрешит: при словах двух свидетелей, или при словах трех свидетелей состоится дело…» А где возьмешь свидетеля, если заранее не позаботишься? И готовим мы свидетелей, избранные, заранее, обличая ближнего в лжесвидетельстве, замыкая уста его! Так-то вот!

Понял тайный смысл разумного писания не скоро. Вроде и видишь, и понимаешь, а через минуту глянул, и снова ни ума нет, ни разумения, лишь вера, что мудрое слово перед тобой. Но главное уразумел: все на тебе – и грех, и преступление, и вина, если свидетеля нет, а если сразу же оправдался, то чист.

Спаситель был не первый, кто решился крестить человека огнем – многие пытались. Говорить о крестах с человеком было невозможно, видели в крестах василиска, приколотого к кресту, и каждый крест рассматривали с тщательным изучением, выискивая змея. Люди силу креста понимали, боялись, что крестом крещение выйдет. Но тот же Ванька Креститель, который водою в покаянии вразумлял народ, показывая, где таиться грех, много ли сумел помочь, если сам сидел в пустыне и носил не роскошные одежды, какие носили во дворцах?

Праведность, праведность…

Правильно извели: не лезь наперед батьки в пекло – народная мудрость. Лишь Святый Дух мог и себя поднять и всех, кто с ним. Зато открывшие василиска проповедями Ваньки Крестителя, когда приходили каяться и мылись от греха, прекрасно осознали явление Спасителя, который мог Духа Святого поставить впереди человека, зная все его входы и выходы. Великолепно приготовил он стези Господу Йесе, а мытарям, проституткам и грешникам, которые не имели, но хотели иметь, возможность положить на себя маску Благодетеля. Всем им Дух Святой пришелся по вкусу, когда перестали их гнать, отдавая по неотступности его тайного вразумления.

– Итак, прежде надобно приблизить Царствие Небесное, – тоном, не терпящем возражений, порешил господин Упыреев. – Только так утвердишься в Божьем, которое вкушает человек, не изведав смерти. И всякий может жить в нем долго и счастливо, если умен и Духа Божьего при себе имеет.

Долгая беседа пошла на пользу. Многое осталось непонятым. Не верилось, что он вдруг станет таким же светочем, на который полетят мотыли, как летели на жену и отца ее, или на того же дядьку Упыря. Но одно понял с предельной ясностью – себя надо обелить, приготовив царственные одежды. Идея показалась особенно заманчивой, когда отец положил перед ним его родословное древо, в котором он, имея корни царственного происхождения, в престолонаследии занимал не последнее место.

Далековато, но чем черт не шутит…

Тогда еще молодой юнец, он удивился всему, что услышал и открыл для себя, может быть, еще сомневаясь, но получить бессмертие оказалось заманчиво, тем более, что и безо всякого ниспослания свыше, чувствовал, как бьется сердце при виде невесты.

Странность обряда посвящения в вампиры прежде всего заключалась в том, что клятву скрепляли кровью над некими людьми, которых вампиры и прочие умные люди называли проклятыми, поскольку жить им оставалось недолго. Они об этом не знали, но практика показала, что и тут отец был прав – умирали. И очень скоро – сегодня был, а завтра весь вышел. Мир не покорялся тем, кто расстраивался из-за него; проклятым места в мире не было, слишком велики были грехи в предыдущих жизнях, слишком были неприспособленными, слишком другие – и вскоре должны были унести на Небо клятвы последних, чтобы то, что связали на земле, завязалось и на Небе. И как только до Бога доходила клятва, Он проверял, насколько правильно молодые сочетались, а если все было исполнено в точности, тут же изливал на избранных любовь и благодать. Сначала было жалко, но потом привык, пройти испытание было делом чести – а после испытания многие себя не узнавали, внезапно обретя второе дыхание. Значит, правильно учил Спаситель. Поиском проклятых занимались специально обученные люди. Если умирают, почему бы не использовать смерть во благо?

По серьезному обставили дело: сначала клятву давали над парнем, который был чуть старше его. Он видел его раньше – жили с ним по соседству. Никогда бы не подумал, что и он проклятый. Вроде не болел, и не сказать, что неудачник, в одно время и сам был бы рад оказаться на его месте, весь мир успел посмотреть. Родители его были не бедными. Над парнишкой клялись быстро, и когда на третий день ничего в чувствах его не изменилось, клятву решили повторить.

Выбор отца упал на некую деревенскую клушу. Заманили ее на шахту всякими обещаниями приставить к ответственной работе за хороший заработок. Она должна была символизировать белый свет, от которого клялся он перед Богом беречь свою невесту. И как птица Сирин прокричала жена клятву верности и клятву любви, пожелав стать его душою.

Обряд был немного странным…

Проклятую то приводили в чувство, то снова убивали до бессознательности, а она ползала перед всеми, молилась, унижалась. Как ей приказывали. Когда она была в чувствах, ее унижали и гнали, а когда умирала, про нее как будто забывали. Он изображал Царя, жена его душу и любимую, он клялся, что никогда не станет искать другую, особенно ту, которая лежала в чулке.

Конечно, не стал бы! Стыда не оберешься. До сего дня чувствует к таким людям одну неприязнь, как в тот раз, будто кто ножом у горла водит. Он никогда ее раньше не встречал, но именно тогда понял, кто такие проклятые. Мерзкие, постыдные. Пьяная, наверное, была. И все пыталась встать, через силу, внезапно пробуждаясь, скрежеща зубами, порой поднимая на себе четверых, которые в это время держали ее или седлали, называя ослицей.

Видимо, на сей раз, клятвы были искренними. Буквально на третий день он вдруг понял, что не врал отец невесты, теперь уже жены. Бог действительно соединял людей в одну плоть. Словно родился заново. Ушли сомнения, ушла боль, ушли в прошлое многие обиды. Принял Спаситель или Отец Его клятвы и открыл его жене, а ее ему, кем они были на самом деле. Он знал о жене столько, сколько она о нем, читали друг друга на расстоянии. День ли, ночь ли, все мысли были о ней, и о том, как стать ей милым. Не было дня, что бы он забыл сделать ей подарок. Жена означала для него и свет, и жизнь, и все, чем он мог стать и стал. Он не верил, что мог жить иначе, прошлое стало чужим. И проклинал всякого, кто не имел представления, как соединялись души. Там, в его жене билось его сердце, его ум, его плоть. С ума сходил, когда думал о ней. Ее тело отныне было для него свято, и сама она была для него святой. Пришли такие чувства, о которых только в книжках читал и представлял иногда. Зажили душа в душу, никогда не вспоминая, что жена его вампир и сам он почти вампир. А кроме того, все произошло в точности, как рассказал ему ее отец – он стал избранным. Не успел подумать, как желания исполнялись, вернулось здоровье, люди стали относиться к нему по-другому.

Но пришлось принять и то, что любила жена кровь, которую он доставал ей правдами и неправдами, выманивая у человека и выменивая у разбойников на дороге.

Но чего не сделал бы ради души своей?

Жили богато. Да разве можно жить с душою по-другому? Все, чего бы не пожелала жена, давалось ему легко. От шахты отца поднимались на царство, перешагивая через две, а то и через три ступени. Родственники помогали всем, чем могли. Связей было немало, сказалась древность и его рода, и дядьки Упыря, который жену любил, пожалуй, больше, чем родной отец. Вампиры видели в нем своего вожака, а кто сомневался, исчезал быстро и незаметно. Так хотела его жена, так решили драконы, которым она стала кормилицей в ответ на какие-то заслуги ее матери. Вампиры от огня их горели не хуже простого человека, который не имел представлений о вампирах, и о том, что на самом деле творилось в государстве. Перед драконами даже самые ретивые становились покорными, склоняли головы. А когда на трон взошел, достался ему меч, старинный, переходивший от Царя к Царю как скипетр, и тут уж он сам выбирал, кого карать, а кого миловать, потому как меч этот рубил головы вампиров, будто остро отточенная коса мягкую траву.

Сомнения закралось, когда однажды застал жену с другим.

По секрету подсказали… И было бы с кем…

Свидетеля того он отучил свидетельствовать против жены, но жене даже сказать не посмел, что видел ее в объятиях друга. И ревновать стал, когда жена его, душа его, проводила время не с ним. Готов был у ног валяться, землю грызть, лишь бы остановилось время, и не ушла бы она к другому. И чем дальше, тем больше находил различия между собой и ею, не смея поверить в увиденное и услышанное. Попробовал изменять сам – но чувствовал вину, и любил так, что огнем пылало все его нутро. А она, если и любила, то совсем не так, как представлялось ему – холодно, сдержанно, капризно…

И понял, не так все просто, как вампиры малюют…

Начал искать ответы, и натолкнулся на сведения, что проклятые – самые настоящие проклятые, которых проклинают, чтобы избавиться от них…

Сначала испугался, потом вздохнул с облегчением. От той проклятой, которая унесла его клятву – избавится не грех. Расстраивать Ее Величество своими знаниями не стал, но теперь потерять ее боялся пуще прежнего. И сразу же встал вопрос: а как влюбился безоглядно, с первого взгляда? Если не душа, если не та самая половинка? Выходило, не он ее, а она его первой приметила и позвала. И правда, сбывалось то, что на ушко шептали. Потом он и сам много раз участвовал в ритуалах, сам шептал, когда приглашали посаженым на обряд посвящения…

А как она обратила внимание, если не кость от кости, не плоть от плоти?

Неужели Бог миловал, открыв ему душу, и отвел глаза проклятой от него, соединив с той, которая стала его жизнью и дыханием? Может, собиралась она от него избавиться, чтобы самого его сделать проклятым, да Бог выбрал достойного и положил ее перед ним, даровав ему свободу и помазав на царство? Кто еще такой высокой чести удостоился?

Сомневался он и не мог понять, откуда приходят к нему такие мысли, ибо сознание не сомневалось, что жена все так же чиста и невинна, как в первую их встречу. И глаза, которые искал бы по белу свету, если бы не встретил ее – красавицу, легонькую, как пушинка. И тот же голос, который снился по ночам. И нежные руки – стоит глаза закрыть, как чувствует, будто стоит рядом и обнимает его. И так же готов за ней в огонь и в воду. Но действительность порой была далека от желаемого, от чувств, от того, что он знал. Хорошо ему было рядом, но вдруг стал замечать, что душа огнем горит, а глаза зрят холод, как будто любовь осталась там, и он тоже там, а жена в будущем – и есть, и пьет, и думает о чем-то о своем, и не скажет, о чем думает, так и не догадаешься. А стоит подумать, что разлюбила, боль в сердце становилась такой сильной, что иногда казалось проще умереть. Разве не дорог ему каждый миг их встречи, которыми и поныне он не может насытиться, целиком отдавая себя? Пусть бы выпила без остатка, но не мучила. И прощал, старался лишний раз не мозолить глаза, чтобы окончательно не надоел, а в последнее время размазней стал: смотрел и умилялся до слез, а до как дела дошло, в душе муть какая-то, пустота, да так что страшно вспоминать.

Возможно, запутались в паутине доносов, государственных дел и заботах о благополучии, совершенно не думая о чувствах, давно не говорили по душам, накопили каждый свое и не разобрались… Но как исправить, если стоит начать разговор, как она тут же требует пройти обряд очищения, как будто нет места другим мыслям, если они не способствуют укреплению брака. И он понятия не имеет, что она творит, когда соглашается умереть в очередной раз. Страх появился, приходится скрывать сомнения и внезапную тоску. Ни один вампир не истязал себя так, один раз наложили заклятия – и забыли. Если она на себя насылала проклятие – где оно? А если на проклятую, где обещанный покой и уверенность?

Ясно же – магия не работала…

Может, поумнеет когда-нибудь?

И снова он чувствовал себя виноватым.

Но это было только началом. Внезапно стало нездоровиться, как-то вдруг пропали ощущения, которые испытывал при близости с нею. Проблема свалились, как снег на голову, будто платок из кармана выпал.

Не он первый, не он последний…

А она ждала, да и сам он тянулся к жене всем своим сердцем. Уж не одного целителя вызывал к себе тайно, и все как один вздыхали, проча отдохнуть где-нибудь от государственных дел с женою, в надежде, что чудо произойдет, и все станет как прежде. И вампиров пытал о всяких интимных подробностях, но они почему-то не радовались таким разговорам. Оказывается, и у них было не все было так гладко, как хотелось бы.

Неужели их брак обречен? Станет ли она терпеть его, не способного выполнить супружеский долг? Нет, он не мог этого допустить – и еще глубже зарывался в государственные дела…

Страшно жить…

Или все же та проклятая – его душа? Сдохла, поди, как собака под забором. Или не сдохла? При одной мысли о страшилище, он ненавидел ее еще больше. Училась бы, жила бы как-нибудь умнее. Стыдно! Стыдно быть Царем при такой голодранке, которая ни на что не способна. Ни одной приятной мысли о ней. И забыть бы, но Ее Величество постоянно напоминает. Не приведи Господи, если вдруг разоблачат его и выяснится, что нет у него никакого права быть подле жены!

Может, он это чувствует, подсознательно знает, и от этого так болит временами сердце?

Разобраться бы – да надо ли?

Ее Величество протянула мужу буклет с вложенными приглашениями. Приглашение подписал сам Управитель Три-десятого государства, с которым у обоих Величеств сложились теплые дружеские отношения.

– Визит вежливости! В половину нам будет это стоить! Ты только посмотри, какой отель предложили! Весь двор поместится… А бассейны, а побережье… И семь чудес света – семь! Не то, что у нас – ни одного! У нас не государство, а головная боль.

Его Величеству ехать не хотелось. Особенно со всей челядью. Но он знал, если жене приспичило, придется. Тем более, звала она его не столько из-за него, сколько положение обязывало. Да стоило ли мучиться в лесу, когда к услугам все условия: бары, рестораны, игровые залы, магазины со всем заграничным.

Его Величество представил Ее Величество в лесу и усмехнулся снисходительно. Когда-то они умели отдыхать по-другому, и Матушку она часто навещала, но не задерживалась. Мученье ее было на лице написано, когда возвращалась, а после курорта ахи, вздохи, впечатлений на год, новые знакомства, идеи.

Но как же душа просится на волю!

– Было бы и у нас чудо, если бы уговорила избы жить рядом со дворцом. Тоже раздавали бы свои фотографии, как мумии их. В такую даль, конечно, никто не попрется, чтобы поглазеть на две избы. А так… Они должны были на твое «ципа-ципа» прибежать? Не ручные, дикие! Поймать надо, усыпить, а когда поймут, как хорошо с нами, привыкнут и ни в какой лес уже калачом не заманишь…

– Избы – рядом со дворцом? – ужаснулась Ее Величество вне себя от возмущения. – Соображаешь, какой бред несешь? Не чудо, а вечное унижение. Это чудо света нам все виды испортит! Вот если бы мавзолей построил и уговорил древнего вампира в нем полежать, или Спасителя изваял, чтобы видели его в соседних государствах, или дом Божий, какого ни у кого бы не было, чтобы сам Спаситель приехал полюбоваться… – Ее Величество недовольно и сумрачно глянула в окно. – Не государство, а серость и убожество! В люди с таким царством стыдно выйти!

– Серость и убожество, а от ложек отбою нет! Ведь полмира на хребте газицирует! – заметил Его Величество ядовито. Ему государство нравилось – не нравилось, что басурмане и всякая иноземная шваль носы воротила.

М-да, переборщил – пора мириться. Ладно, возьмут с собой яхту, а там на необитаемый тропический остров, чтобы недельку побыть наедине со своими мыслями. Но за державу обидно. Что же, в своем отечестве и отдохнуть негде?

Ее Величество не могла не признать правоту мужа, но и признать тоже не могла. Всеми силами старалась она поднять страну. Да разве такую поднимешь, где всяк себе на уме? И каждый в уме вампир. Даже проклятая. Столько бед наворотила, что расхлебывать придется всем царством. Где еще могло такое произойти? В тамошних странах законы свято чтили честь, достоинство и имущество вампира и охраняли от всякой неожиданности. Если что, сразу хватали недостойного – и в тюрьму на пожизненно. Там даже вампиры по струнке ходили, считая каждую каплю кровушки как общенародное достояние. Чужую – сколько угодно пей, а свою ни-ни…

И пили…

В государстве кровушка была какой-то слишком доступной. Сама в ноги иностранцу бросалась, лишь бы не своим. Поток оттока крови приходилось останавливать всякими способами. Скрывали испитие по-всякому. Только слухами и неожиданными фактами вскрывались факты воровства ресурса: кто-то целомудренных дев вывозил, уготовленных вампирам на разные непотребства. Кто-то органы выкупал и вырезал, так что не доживал пригубленный до положенного. А еще хуже, болел потом орган у самого вампира, ибо матершинники и пересмешники резали, понимая, что вампир на другом конце – забивали так, мало никому не казалось: был вампир и вдруг истаивал, как свечка, сам превращаясь в непотребство: в уме вампир, а на лице хирург-оборотень зубы скалит – и все как один шарахаются от него, и дела не идут, и жаба точит. Сироток вот, навострились вывозить: мол, не справляетесь – поможем! А свои только за – нам же крови хватает, почему не слить пару тысяч литров, если платят!

Кровушка стоила дорого, дороже, чем нефть…

Взять почку – семнадцать тыщ литров чистого бензина! А здесь покупали за копейки. Тамошние вампиры только на контрабандной крови и выживали уже. И такая у них тишь и благодать – никаким местом не подкопаешься. Умели показать себя, как будто все государство из одних вампиров состоит.

А почему в ихнем государстве так не получалось? Вроде бы все информационные каналы на имидж работали. И обаятельные, и мудрые, и день деньской в работе и в заботах, бомонд из одних красавиц писаных, какую не раздень, всегда один и тот же размер: девяносто-пятьдесят-девяносто, нос прямой – чуть вздернутый, губки бантиком, глазки томные… А каковы добры молодцы! Мышцы железные, плечи – косая сажень, ягодицы – тверже кокосового ореха…

А как народ начнут показывать, смотреть тошно. Что ни семья, то крыша течет, то краны проржавели, то денег нет, то работу просит, то ворюги, то казнокрады, то пьянь и рвань, а то хуже бывает: с виду вроде проклятый, а крови выпил, будто Бога на него нет.

– Ой, ой, ой! – покачала Ее Величество головой. – Денег куры не клюют, вот и рассовывают по всем местам! Были бы у нас, и мы бы рассовывали. Передачи смотри! Кредиты надают, а после – платите кровушкой! Срам-то какой, из без денег – деньги выдумывают!

– Так и у нас надо, чтобы в кредит жили! На наш, на государственный! – развел руками Его Величество. – Обложим, а человек – раз! – и запылал! Не может быть такого, чтобы ему всю жизнь везло. Или с работы уволят, или заболеет… А раз не заплатил – и ставка другая, и штрафы… И ему не обидно – сам виноват, и мы в чести – даем, помогаем. К нам за кредитами не ездят, у нас только такие государства берут, которым в кредит не дает никто – и взять с них нечего, все время приходится прощать, а вот если б мы за землю давали, то все Черное Земноморье было бы нашим! – Его Величество блаженно улыбнулся, помечтав. – Не заплатил за газ – извиняйте, выселяйтесь, наша теперь земля и все подходы к морю синему…

– Да где же столько взять? – изумилась Ее Величество. – Для государств – у одних взяли, другим отдали, а для народа – кто столько даст?!

– А мы на черном золотишке поднимем идею, или на голубеньком! – воодушевился Его Величество. – Вон у нас его сколько! На три сотни лет хватит! Пусть и народу что-то перепадет! Ведь не бесплатно… Нет, зря так расточаем, надо бы поэкономнее, а то берут-берут, а потом раз, упала цена вчетверо – пересчитали и ухмыльнулись… И как у них так получается?!

– Бога благодари, что у нас берут, а не в Три-двадцать третьем, – рассердилась Ее Величество. – Да если бы я ихнего шаха не уговорила переводить деньги на смертушку, разве стал бы цены-то поднимать? Так и получали бы по копейке!

– Ну, подняли, а толку? С нами воюет, не с ними… Ну, скупает он бойцов со всего свету, а мы разве не пускаем? Он своих не травмирует, а я, что ни день, солдат и меряю, и меряю. Не приведи Бог, подрядим на смерть сынка вампира роду древнего. От деревень, почитай, не осталось ничего, мужики перевелись: кого съели, кого убили, а кто в исправительном заведении учится широко мыслить… Все против нас, силой взять не смогли – измором добивают! И самих не тронь, обложили санкциями по самое нутро!

– Мужика пожалеем, когда родина в опасности?! – грозно глянула Ее Величество.

– Так ведь и хлеба нет! – Его Величество смотрел на Ее Величество и понимал, что она в государственных делах мыслит так же мало, как он в ее нарядах. Смешно сказать, раньше он полагался на нее больше, чем на себя. – Газы продали, хлеб купили. Газа нет, а они хлебушек снова народят! Так на какие такие средства должен я строить вам, Ваше Величество, чудеса света?

– А ты хлеба не покупай, – не уступила Ее Величество. – Кому надо, сам у иноземцев купит. Была бы кровиночка, остальное приложиться. Я ведь не раз и не два говорила об этом!

– Ну, хорошо, а как вдов и сирот удержать? – поинтересовался Его Величество, определенно зная ответ жены. – Уезжали и уезжают, и не допытать куда – и съедены, и выпиты. Многие ли домой вернулись? Забыты, будто их не было.

– Им там разве медом намазано или хлебом кормят вволю? Показали картинку – и уезжает. Ну, так и ты показывай! Показал, вон, подъемные на десять лет вперед, и не за первого, за второго только – пол страны забеременело.

– Это ты умно придумала, – согласился Его Величество, признав, что поторопился с выводами насчет Ее Величества. Иногда ее вроде бы самодовольные и высказанные сгоряча идеи становились истинно мудрым решением. – Надо бы повысить, а то не каждая торопиться вторым обзавестись. Может, и сирот по домам разберут. Тоже головная боль. Осатанели мы совсем, а ведь это задел землицы на будущее, резервы наши. Если так бездумно разбазаривать кровушку, скоро самим работать придется. Хотя… так бы и впряг некоторых! Поставили производство вампиров на поток, а у кого кровь станете пить, если человека не останется?

– А ты не с нами? – приподняла и выгнула бровь Ее Величество.

– С вами, да только обошелся бы, – уверенно ответил Его Величество. – Не пойму, почему без крови прожить нельзя? Ведь смотрю на тебя, ну какой ты вампир? И добрая, и умная, и пригожая. Не пила бы, да разве ж вампир? Как только попал человек к вампирам в руки, обязательно надо из него черте что сделать. Пока не искалечат, не успокоятся. Видел я. Смотрю, завистлив стал, доверить ничего нельзя – тут же умыкнет, если сам шелуху не снимаю. Почему нельзя оставить его в покое, если человек хороший? Разве плохо жить душа в душу? Ну, отыскали бы половинку, да и произнесли клятвы над кем-нибудь, кто вот-вот с жизнью расстанется, а не над тем, кто мог бы жить и жить. В больницах каждый день кто-нибудь умирает. Каждый день молюсь, что встретил тебя, а ведь мог бы таким же стать, как они.

– Ага, – процедила Ее Величество сквозь зубы, – думаешь легко душу-то отыскать?

Ее Величество смотрела на мужа с изумлением: как у него получалось ходить вокруг да около знания и не поинтересоваться, как оно работает? Умела Матушка посмеяться в лицо, чтобы не дать человеку увидеть то, что не казалось ей надобным. Так и объяснила: «Будет ему казаться все, чего нет в наставлениях, умным или убогим, но не станет он слушать, что не ты – душа его. Сто раз ему скажут, и за букварем будет сидеть, умрет добровольно или распятым, а только собственные клятвы вышибут из него дурь через минуту!»

Проклятая тоже клятвы давала: не помнить, не ведать, не испытывать. Мозги ей промывали основательно. На всякий случай из памяти стерли все, что могло натолкнуть на размышления о болезни. Обещала ведь убить себя, и никакой мужской пол в уме не должен был задерживаться…

Сильная была: от такой дозы препарата мужики без памяти валялись, а она все порывалась встать, валилась и махала руками, хватаясь за воздух, и плыла вместе со своей болезнью…

Может, права Матушка, живые мысли лучше тайных молитв и обещаний, но что теперь – хватит, все есть, пора перестать вонять, остается только свалить на нее вину за проклятую землю. Хорошо, что вампиры не знают пока, что драконы на голодном пайке, вцепятся в глотку, не оторвешь. Да и сами драконы – голодные твари, не станут вникать в ее проблемы, если не сумеет добыть для них энергию сознаний, большую часть которой выдавливала из проклятой. В последнее время их, скорее, удерживает разве что собственное любопытство и недоумение…

Бред какой-то, не могут достать человека…

Звали, манили, шарили окрест, не переставая, сканировали, а все без толку. И, вроде бы, вот оно, сознание – бери и пей, а раскровить не можете – ваши проблемы! Словно не вампиры проклятую в плену держали, а она их…

От этой мысли Ее Величество бросило в жар…

Они что, преклонили перед проклятой колени? Каждую минуту умоляют обесславить имя их, раздавить, как вошь? Откуда в ней такая железобетонная сила появилась? Это ж как надо искренне на проклятую молиться, чтобы драконов обвести вокруг пальца? Матушка и дядька Упырь день и ночь пуще глаза ее стерегли, ни на одном наложении Зова ее быть не могло. И что это: месть, захват трона, или случайные обстоятельства свели проклятую и вампиров вместе?

В последнее время тошно становилось, как будто в лицо кто плюнул…

За своими размышлениями Ее Величество не сразу заметила, как изменилось выражение в миг посеревшего лица Его Величества. Зрачки его расширились, взгляд стал испуганным.

– Что? Что так смотришь? – прикрикнула она.

Тот да не тот вдруг увидел Его Величество лик жены – будто тень накатила, оскверняя лицо любимой…

– Клыки! – тихо ответил он, не отдавая отчета сказанному.

– Что? – взревела она, нервно передернувшись, невольно бросая взгляд в сторону зеркала. – Как смеешь оскорблять меня, меня! Свою душу! Прочь! Пошел прочь!

Но Его Величество уйти не смог. Он сделал шаг, другой, схватился за голову и с тихим стоном повалился на пол.

– Прости! Прости! – схватился за сердце, мелко затрясшись от страха. Губы его посинели. Он простонал едва слышно: – Врача! Пожалуйста!

Просьбу она больше прочитала по губам, чем услышала ушами. Вроде бы испустил он ужас в ее сторону, но всеми мыслями летело ее сознание к его боли.

– Врача! Срочно! Врача! – закричала Ее Величество, кинувшись к дверям, перепуганная больше, чем муж.

По дороге она успела краем глаза взглянуть на свое отражение. Маска, хоть и смазанная, была на месте. Но придуриваться он не умел. Значит, увидел ее настоящую.

Ко всем бедам только этого ей не хватало!

Дворец заходил ходуном, затопал сотнями ног, наполняясь испуганными криками.

– Врач скоро будет, – сообщила вбежавшая служанка, кидаясь к графину с водой. – Придворный врач в спальне вашего дяди, господина Упыреева! – проговорила она скороговоркой, испуганно проливая воду на полотенце и обтирая лоб Его Величества. – Ему совсем плохо, говорил с утра, будто летит в пропасть, холодно и голова кружиться, так что подняться не смог. Но, даст Бог, отойдет!

– Да что же это такое? – взорвалась Ее Величество и, взяв нежно мужа за руку, спросила слабым голосом: – Обождешь врача?

– Подожду, – ответил он, боясь пошевелить головой. Боль выходила откуда-то из сердца, передавая по буквам и отпечатываясь в сознании по буквам: «У—Б—О—Г Ч—Е—Л—О—В—Е—К, Е—С—Л—И П—Ь—Е—Т К—Р—О—В—Ь Б—Р—А—Т—А! У—М—Р—И В—А—М—П—И—Р! З—А—К—О—Н – Я—Д Д—Ъ—Я—В—О—Л—А!»

Войдя в сознание, послание смазалось и растворилось…

Прибежал напуганный до полусмерти врач, бросился прощупывать пульс, впрыскивая инъекцию в вену. За доктором в комнату вошли еще несколько придворных, ожидая приказаний.

– Ваше Величество, мы поднимем вас и перенесем на софу, – предупредил доктор, приготовляя место для больного. – Осторожно, осторожно! – придерживая его, покрикивал он на слуг. – Под голову подушку подложите! Как вы, Ваше Величество?

– Уже лучше, – слабым голосом проговорил он, зевая. От укола сразу накатила слабость, захотелось уснуть.

– Как произошло, как случилось? – нетерпеливо перебил его врач, прослушивая сердце и снимая показания давления.

– Что с ним? – испуганно спросила Ее Величество, которая стояла рядом со скрещенными на груди руками.

– Сердце, дорог…, Ваше Величество, – поправился доктор. – Сердце!

– Какое сердце? О чем это вы? – застыла Ее Величество, бледнея. – Откуда у него сердце?

Испугаться было от чего. У вампиров сердце сбой не давало. Это она, прикрученная намертво и к мужу, и к проклятой, определяла, кому и чем болеть. Если только предатели с другой стороны не обвинили ее во лжи, накладывая свои заклятия.

Неужели ее догадки стали явью?!

– Доктор, убедите меня, что вы правы!

– Ваше Величество, если бы вы послушали его сердце, вы бы, без сомнения, мне поверили! Пульс нарушен, давление скачет…

– Доктор… – слабым голосом проговорил Его Величество. Глаза его слипались. – Мне нужно… вам рассказать… – он умоляющим взглядом обратился к жене. – Милая, проси уйти… всех…

– Вон! Все вон! – закричала Его Величество, указывая рукой на дверь.

Доктор испуганно вскинулся, но Ее Величество жестом остановила его, провожая остальных взглядом.

– Закрой дверь, дура! – крикнула она замешкавшейся служанке.

Та вздрогнула и вылетела пулей, громко хлопнув дверью.

– Да, милый, расскажи все доктору! Он посвящен в тайны семьи, ты же знаешь, ему можно доверять, – попросила Ее Величество мягко.

Его Величество смешался, взглянув виновато на жену.

– Сначала я увидел… о, боже! На тебе… Нет, я не могу!

– Вы все должны рассказать! – потребовал доктор настойчиво.

– Это не передать словами… Тень на твоем лице! Страшную тень, а под ней лицо… клыки, ужас! Потом закололо сердце, и… и… слова в сознании…

– Какие слова? Какие? – нетерпеливо и тоскливо потребовала Ее Величество, сжимая его плечо и не давая уснуть.

Его Величество, все больше погружаясь в бессознательность, вдруг подумал, что совсем не знает свою жену, что не помнит ее лица таким, каким видел его сейчас. Боль и страх читал он в ее лице – и тень… его собственная тень пыталась ему улыбнуться с ее лица. Но он вдруг понял, что такую ее, слабую и напуганную, он любил ее еще больше, чем ту, какой она была всегда.

– Я не помню, – мучительно вспоминая, скрыл он послание. – Что-то про брата и кровь…

– Можно чуть подробнее, – попросила она, успокаиваясь. Если он слышал слова заклятия, оно должно было потерять силу.

– Я не помню! – устало сказал он, закрывая глаза.

Доктор и Ее Величество переглянулись.

– Правильно, душечка! Это провокация! Кто-то использует его, настраиваясь на частоту его мозга. Как точно угадали подлецы! Но, ваш Призыв оказался сильнее, – подтвердил он ее догадку. – Нужно обеспечить ему круглосуточную охрану. И непременно, непременно найдите чудовище! Чем быстрее, тем лучше для нас всех! Думаю, они попытаются встретиться с ним наедине…

– Я поняла вас доктор! – ответила Ее Величество твердо.

– Что поняла? Кого найти? – бессильно прошептал Его Величество, вопросительно глядя на обоих.

Ее Величество колебалась в нерешительности. А рассказать-то придется. Без его осмотрительности, им вряд ли удастся уберечь его от встречи. Предателем мог оказаться кто угодно, а находиться рядом с ним двадцать четыре часа в сутки у нее не получиться при желании. Только сам он мог обнаружить в себе внезапное притяжение к другим вампирам, которые надеялись склонить его на свою сторону.

Одно смущало, как у них получилось заставить его заглянуть под ее маску?!

Впрочем, и она не испытывала трудности, когда убивала в человеке всякую привязанность к определенным лицам. Просто протыкала ум несколькими фразами, отдавая приказ и усиливая болевой шок, и человек, или вампир переставали замечать не угодный ей объект, если он не участвовал в Призыве или наложении Проклятия, держа в руке благодатный огонь.

Но она-то рассматривала себя с обеих сторон!

И если со стороны чудовища прокричали о ней нелицеприятно, то на его стороне стражи должны были рассмотреть и заглушить заклятие…

«А они и просмотрели! – вдруг догадалась она, холодея. – Но Призыв был настолько мощным, что отключить его стражи смогли только вместе с сердцем!»

– Но вы же врач, сделайте что-нибудь! – потребовала Ее Величество.

– Пока я дал ему успокоительное, поспит часиков эдак пять. Часа через два придет в норму, и можно будет воспользоваться его состоянием, чтобы нанести ответный удар. Голубушка, мне ли объяснять вам? Если известная вам личность, находится в руках известной вам компании, мы с вами в лучшем случае бессильны, в худшем можем сделать из вашего мужа растение.

– Пусть будет так! – упрямо заявила она, сжимая кулаки. – Но я не отдам им ничего! Ничего! Я отомщу! Мать, дядя, тетка… Сколько еще им нужно моих слез? Знайте же, я лучше соглашусь на мужа-растение, чем на условия, которые они мне выдвинут!

– Пока они нам ничего не предъявили, лишь продемонстрировали, что имеют способ влиять на Его Величество, – остановил ее доктор. – Я бы на вашем месте соглашался на любые условия, чтобы заполучить чудовище в свои руки. Да боже мой, что стоит вам похоронить в земле все их проникновения, если чудовище окажется в нашей власти? Не стоит паниковать раньше времени. Вот если бы мы могли быть уверены, что Его Величество на нашей стороне… Поймите же, наконец, вы сами колебались не долго, почему думаете, что ваш муж сделает другой выбор? Мы пока, хвала Спасителю, можем правильно объяснить ему сложившиеся обстоятельства! Чем дальше, тем будет хуже…

– Я – другое дело, я выросла в такой обстановке, когда выбор был сделан моими родителями. Но он так привязан к своим иллюзиям, так привязан! – Ее Величество закрыла лицо руками и разрыдалась. – Боже, ну сделайте что-нибудь!

– Мы полностью на вашей стороне, дорогая! – доктор взял ее за руку, успокаивая. – Пока, я думаю, нужно провести мощное заклятие, чтобы сломить волю чудовища и преподнести сюрприз, заставив ее разувериться в своих благодетелях! Но вы же видите, их проникновение обошло ваши клятвенные заверения, в которых он участвовал сам. Пусть он знает, как это работает. Нам не обойтись без его самостоятельного желания стать тем, кем он уже является. А мы поддержим и вас, и его. Наш выбор – единственное, что есть у каждого из нас. Наш разум принадлежит нам, слава Спасителю, и наш выбор мы делаем сами!

– Доктор, призовите всех наших, – распорядилась Ее Величество.

– Вы совершенно правы! Это уже не слова расстроенной женщины, а мудрое решение правителя государства, – поддержал ее доктор. – Вам нельзя быть одной в такой тяжелый для всех нас час. Мы с вами, мужайтесь!

– Как правильно начать? – Ее Величество закусила губы. – Вы скажете ему? – Она села в изголовье мужа, вглядываясь в его усталое, но спокойное лицо.

– Вы разрываете мне сердце, голубушка! Мечтал бы я быть на месте вашего мужа! Он пока не может называть себя чистокровным вампиром, свободным от всех обязательств, но он лучший из нас, он – наша надежда. Кем бы мы были, если бы отказали вам в поддержке?! Поймите же, наконец, когда умрет его… чудовище, нам все равно придется объяснить ему произошедшую с ним перемену.

– Доктор, да, прошу, объясните… Я умираю? – пробормотал больной, вырываясь из плена помрачнения. – Только правду!

– Нет, голубчик, жить вы будете долго и счастливо с вашей женой… Которая делает вам замечание: почему вы еще не спите?

– Да, доктор, я сплю! – ответил Его Величество, расслабляясь полностью.

Доктор обернулся к Ее Величеству.

– Мне нужно часа два, чтобы собрать всех наших, которые в городе и пригороде. Я имею в виду – доверенных лиц нашего клана. Поймите, наконец, если вы потеряете власть, мы все ее потеряем, наша жизнь не будет стоить выеденного яйца. Если к власти придет Престолонаследник, начнется передел имущества. Он силен, ему принадлежат земли десятой части государства. И вам необходимо подумать над этим, забрав у него земельные угодья и Манилкины рудные и газовые месторождения.

– Идите! – прошептала Ее Величество, утирая слезы. – Я буду здесь, я не оставлю мужа… Постойте! – вспомнила она, жестом удержав доктора. – Как там мой дядя?

Доктор, уже собравшись уходить, вернулся – выглядел он растеряно.

– Какое-то невероятное убийство! Силы уходят из него с каждым днем. Ночью он восстанавливается, но не настолько, как нам бы хотелось. Мы перепробовали все способы. И нет ни единой зацепки, чтобы понять, что с ним происходит! Будто порчу на него навели.

– Так разрушить мою жизнь! Так сесть на шею! После стольких лет ожидания! – возмущенно отозвалась Ее Величество, рассеянно теребя в руках носовой платок. Пальцы ее побелели от напряжения.

– Почему вы не убили чудовище сразу? – без обиняков поинтересовался доктор. – Вы же знали! Ваша Матушка, Царствие ей Небесное, собаку на проклятых съела. Вы отпрыск древнего рода, и кому как не вам знать, что чудовище – мощное оружие против вас! Разве нельзя было устроить несчастный случай?

– Пробовали! – ответила Ее Величество сквозь зубы. – Эта тварь смогла оставить с носом нескольких моих посыльных.

Ее Величество нерешительно заглянула в глаза доктора, который был внимателен, как никогда. Она вдруг решила, что сейчас, пожалуй, самый удобный случай подготовить его к разговору с вампирами. Он бы нашел что им сказать – он был и на Зове, и на Проклятии почти у каждого. Она могла ему доверять: он поднимался вместе с нею, и его ненавидели во всех домах престолонаследников. «Серый кардинал» – назвала бы она его. И этот серый кардинал знал все ходы и выходы в ее покоях.

– Моя мать, – она запнулась, внезапно лицо ее исказил гнев. – Моя мать, будь она проклята, была против, уж не знаю по какой причине! Сколько лет вы знали ее? – заметив, как доктор удивленно воззрился на нее, продолжала яростно: – Много знала я людей, но только ей удавалось убивать нас безнаказанно! О, вы не знаете! Она собрала отличный арсенал орудия убийств наших сестер и братьев! Я не могла никогда понять, как она жила в таком месте, где ее дочь, ее родная кровиночка, не могла находиться и дня! В доме все было пропитано моей смертью, а она даже не замечала этого! Вы бы жили рядом с живой водой? Или поленья… О, вы и не представляете, что бывают такие! – Ее Величество помрачнела. – И сейчас все это в руках предателей! – закончила она, уронив слезу.

– Что вы говорите?! – в ужасе воскликнул доктор, хватаясь за сердце. – Ваша мать? Ваша Матушка?! Но ведь… она столько сделала для нас! Для всех нас! Разве мог бы я стать чистокровным вампиром, если бы ваша Матушка не сломила волю той воловьей туши, с которой мне не посчастливилось родиться? Каждый из нас в ноги бы ей поклонился!

– Да знаю! – воскликнула Ее Величество. – С помощью каких-то там приспособлений, которые убили бы и вампира, если бы Матушка не произвела над ними некоторые манипуляции… Не знаю, как ей это удавалось… Именно таким проверенным способом она собиралась избавиться от чудовища, и когда мы приказали проклятой идти к матушке, кто бы мог подумать, что она угодит в лапы шайки бандитов, которые разглядят в ней душу моего мужа и используют против нас всех? – Ее Величество, убедившись, что страх доктора искренен, решила, что пора разделить с кем-то ношу. – Вы знаете, что некоторые из ее орудий убийства стали неуправляемы, и уничтожили столько земли, что я просто в ужасе и не знаю, как сообщить об этом вампирам? Нам необходимо самообладание и объединение всех, кто на нашей стороне! И людей, и оборотней, и вампиров. Да-да, и вампиров! Нам придется перекопать зараженные земли, завалить, взорвать… Я уж и не знаю, чем можно вывести эту гадость!

Доктор стоял, остолбенев, осознавая сказанное, и пришел в себя спустя лишь минуту.

– Боже мой, какие ужасные новости вы поведали! Значит слухи обоснованы?! – он был растерян и подавлен, отказываясь верить. – Ваш муж нужен нам всем, как никогда! – голос доктора стал тверже. – Вы понимаете, что нам придется убить и ЕГО, если он не примет нашу сторону?

– Да, конечно, – ответила Ее Величество обреченно.

– Вы будете обречены оставить трон, если не подышите Ему замену! – вкрадчиво проговорил доктор.

– Простите, вы не должны говорить об этом, пока мой муж жив! – не менее твердо произнесла она, взглянув на доктора и убирая его руку от своей. – Вы можете подумать, но ваше мнение оставьте при себе! ВЫ НЕ БУДЕТЕ ИЗБРАННЫМ, мой муж очень знатного рода, которого нет у вас! В другое время при других обстоятельствах … не исключено, что мы будем близки… – мило улыбнулась она, подавая ему надежду. – Но в данной ситуации, если у вас мелькнула мысль, что мой муж мог бы не получить соответствующее лечение, вы будете первый, кто ответит за его смерть, вы меня поняли?

Доктор кивнул.

– Идите! Идите! – жестом приказала она, указывая на дверь.

Глава 13. Как лечить вампира

Два часа протекали в томительном ожидании. Ее Величество не находила себе места, то переставляя вазы с места на место, то замирая, уставившись в окно, из которого не доносилось ни звука, не нарушая покой спящего Величества, то усаживаясь подле мужа. Служанка принесла дров и растопила камин. Был конец весны, но замок еще не прогрелся.

Другая служанка поставила перед Ее Величеством поднос с свернутого в рулетики едва обжаренного фарша и большой графин еще теплой крови.

– Вы обязательно должны подкрепиться, так распорядился врач, – служанку приняли на службу недавно, по рекомендации давнего друга. Люди во дворце исчезали быстро, и ближайшее окружение приходилось набирать из вампирских семей. – Для восстановления железа. Ваша анемия может усугубить стрессовое состояние. Пожалуйста! – она налила теплую кровь в хрустальный бокал.

– Да, спасибо, милочка, поставь! И иди, я хочу побыть наедине с мужем!

Служанка мгновенно исчезла.

Эта, пожалуй, задержится…

Ее Величество залпом выпила кровь, налила себе еще, чувствуя, как силы возвращаются. Она успокоилась и расслабилась. Нет, она не должна была повесить нос, чтобы вампиры видели, как она уязвима без мужа. Все, о чем она мечтала и добилась, могло рухнуть в одночасье. Она почти не заметила, как проглотила мясные рулетики под ореховым соусом, лишь в конце ощутив сладковато-солоноватый привкус нежного мяса. Оно было нежным, как у ребенка. Нет, не все ее предали. Поставщик мяса и крови умело изыскивал возможность обойти досужих любителей обсудить пристрастия господ…

Придвинулась к мужу, положив руку на его шею, надавливая пальцами на солнечное сплетение:

– Кто дал тебе право вмешиваться в мою жизнь? – твердо, с усмешкой на губах произнесла она. – Оглянись, нас окружают вещи, недоступные твоим приятелям. Ни у тебя, ни у них нет ничего, что могло бы навредить мне. Моя семья древняя и благородная, а ты оборванка, не знающая своих поганых подзаборных родителей! Проклята ты и твои мысли! – скулы и желваки выдавали неистовое желание причинить мужу невыносимую боль, чтобы, если чудовище попробует сопротивляться ее словам, узнала бы, что она полностью в ее власти. И только болезнь мужа удерживала, чтобы не убить Его Величество вместе с той, которой предназначались слова. – Умрешь! Умрете все вы – нас много, и они не спасут тебя от моей руки! Мы слышим свору лающих псов! О да, повеситься для тебя единственное спасение! – ее слова стали насмешливыми, и для чудовища должны были прозвучать обидно. – О, я знаю, нищая, бомжа, никому не нужная, прилипчивая, убогая… Все гонят тебя, все используют, и нет никого, кто не обманул бы тебя! Не печатают денег для проклятых!

В дверь постучали. Она вздрогнула от неожиданности, оглянулась, но руки с шеи не убрала, еще сильнее вдавливая палец, прильнула к уху мужа и, другой рукой заткнув второе ухо, прошептала, обдав его горячим дыханием:

– Вампиром будешь, значит, будешь жить! Если нет, умрешь! Ум твой – мой ум! Твоя жизнь – моя жизнь! Любить меня, служить мне, верить мне – о, это твое наслаждение! Ты и я – мы связаны с клятвой и кровью! Отринь Врата в Ад! Иди ко мне! Иди ко мне! … – закончив, она убрала руку, громко крикнув: – Войдите!

Гостиная постепенно наполнялась людьми.

Они старались не шуметь и разговаривали полушепотом, отчего в комнате гудел шелест, словно ветер в верхушках деревьев. Собрались молодые и старые вампиры, но все они, казалось, были полны сил, и каждый излучал необъяснимые поэтами очарование и многоликость, закрытые поволокой манящих вибраций души, отчего у простого человека то и дело случаются необъяснимые порывы кинуться в объятия самой опасной силы на свете. Самим вампирам это состояние было незнакомо, и вряд ли они обращали внимание на такие мелочи своей внешности. Аура комнаты изливала столько лучистости, что любому другому показалось бы, что он попал в Рай, где его окружали херувимы. Но люди собрались для другого, больше напоминая ситуацию, когда знакомые и близкие хоронят одного из них, с той лишь разницей, что покойник был еще жив. И мужчины, и женщины помоложе украдкой бросали в сторону Его и Ее Величеств любопытные взгляды, старшее поколение смотрело без всякого стеснения, осуждающе качая головой.

Наконец, один из вампиров не выдержал, подошел, низко поклонившись, произнес негромко:

– Ваше Величество, разрешите дать совет старому вампиру! Не держите в себе, высказывайте, что накипело! Здесь все свои собрались, мы одна семья. Неужели вы могли подумать, что мы осудим плачь убитой горем женщины?

Ее Величество наклонилась к его уху и прошептала с дрожью и отчаянием в голосе:

– Благодарю вас! Но я боюсь убить моего мужа! Он так слаб… Вы же знаете, он пока не такой, как мы. Он даже не знает многое из того, что знаем мы! Ах, если бы он был полноценным вампиром, разве заставил бы меня так волноваться? Попросите доктора, пусть он сделает что-нибудь! Я боюсь, что чудовище и предатели оказались сильнее, чем мы о них думали!

– Ну что вы, – успокоил ее вампир, – кто мог бы разрушить заклятие, созданное самим человеком? Нет, вы преувеличиваете! Не мог бы человек, или даже вампир убрать его, нет таких знаний на земле! Хвала Спасителю, не иначе, сам Дьявол побеспокоился, чтобы ничего из древних знаний не осталось на земле, – он обернулся к толпе, громко хлопнул в ладоши несколько раз, и произнес во весь голос: – Ну что, ребятушки, покажем нашим дорогим голодающим братьям и сестрам наши клыки?! Я надеюсь, все в курсе, зачем мы здесь собрались?

Гул одобрения и радости пронесся по гостиной и улетел в открытое окно, где на опустевшей площади бил хвостом один из драконов, не принадлежавших Ее Величеству. Она то и дело посматривала на Престолонаследника, который стоял у камина в компании двух спутников, не привлекая к себе внимания. Его сюда не приглашали, но он был здесь – и отказать ему войти в собрание никто не посмел.

Но кто рассказал ему? Кто привел его с собой?

Ее соперник на трон, заметив ее взгляд, низко поклонился, устраняя подозрения в свой адрес.

– Извините, Ваше Величество, я ждал приема с вопросом необычайной важности и срочности, когда Его Величество потерял сознание… Новости по дворцу разносятся быстро … Жизнь Царствующих особ у всех на виду. Я решил, что моя прямая обязанность – поддержать вас.

– Человека надо! – крикнули из толпы.

Снова одобрительные возгласы.

– А лучше двух, и собак, – предложил старый вампир, спутник Престолонаследника, потомок древнего царского рода. Говорят, когда-то он сидел на троне, но вынужден был уступить его молодому и сильному вампиру, и после этого уже никогда не претендовал на трон, предпочитая уединенную жизнь в своем замке. – Проклятие должно работать. Только так мы могли бы заставить… ваше чудовище – обозначить себя идиоткой, которая ввязалась в крупные неприятности. Я полностью на вашей стороне, Ваше Величество, но мне хотелось бы прояснить, кто посмел угрожать нашему древнему народу.

Он поклонился еще раз.

– Неспокойно стало у нас в государстве, – продолжил он, отрешенно разглядывая языки пламени в камине. – Я видел, как уродливый свет спускается на земли за рекой. Да-да, не все уже могут его увидеть, но я вижу огонь смерти.

Воцарилось молчание, при котором присутствующие потянулись к нему, не решаясь выказать свое любопытство в присутствие Ее Величества. Лица старого поколения вампиров, и без того бледные, побледнели еще больше, молодые недоверчиво улыбались, насмешливо поглядывая на старых вампиров без кровинки в лице. Но и у них улыбочки сошли с лица, когда Ее Величество произнесла свои слова, повергнув старых вампиров в шок, а молодых заставила насторожиться:

– Свет неугасимых поленьев, – она отвернулась к окну, чтобы не видеть направленные на нее взгляды.

– Значит, это правда! И вы знаете… – сказал старый вампир, все так же глядя в огонь в камине. И вдруг повернулся к Ее Величеству с совершенно взбешенным лицом и заорал, будто был Величеством, а она служанкой, не угодившей своему господину: – Мы же утопили их все! Как они оказались у нас?

Ее Величество вздрогнула и задохнулась от слез.

– Вы меня спрашиваете? Меня? Моя мать хранила у себя несколько штук по приказу драконов, которым пришло на ум, использовать их как анафему против вампиров! Она хранила их две тысячи лет, и вот – предатели убивают ее и выпускают наружу адское пламя! Что делать мне? Кто сказал мне о них? Ах, если бы я знала, если бы я только знала, что они такое! Почему скрывали правду вы? Разве ж я смогла бы молчать столько лет, сколько вы? Мать не была вампиром, она была ведьмой, могущественной, но человеком! Будь она проклята на земле и на небе! – Ее Величество содрогнулась всем телом в рыдании, закрывая лицо ладонями.

– Она и так проклята, – качнув головой, высказался второй спутник Престолонаследника. – Так значит, вот она как убивала наших… Ваш отец пострадал, почему вы скрыли причину его смерти?

Престолонаследник сурово взглянул на обоих товарищей, сделав жест, который не остался незамеченным. Он слегка наклонил голову, загораживая их обоих собой.

– Он умер не от огня, он умер от своей руки, – ответила Ее Величество грустно. – Он проткнул сердце осиновым колом, бросившись на него. Впрочем, вряд ли вы можете обвинять мою Матушку. Вы знаете, что есть древние духи, которым ничего не стоит их достать. Драконы сочли, что у матушки неугасимые поленья будут в большей сохранности.

О прочих добытых трофеях предателей она решила умолчать. Поленья стали для вампиров столь сильным потрясением. Многие не могли вымолвить ни слова, оставаясь в том положении, когда услышали о внезапной угрозе – с вытянутыми лицами и застывшим ужасом в глазах. Молодняк просто слушал, открыв рты. Старые страшные легенды оживали на глазах. Многие из них пока еще не могли понять, отчего так забеспокоились старые вампиры, которые помнили те времена, когда велась война между людьми и вампирами, в их представлении цивилизация шагнула так далеко вперед и никакое полено не смогло изменить существующий порядок. Многим молодым вампирам озвученные названия вообще ни о чем им не говорили.

Доктор незаметно наступил на ногу Ее Величества, поднося палец к губам и тут же поправил волосы. Он подумал о том же, предлагая ей не сообщать все подробности сразу.

– Простите моих друзей, они расстроены и погорячились, – сказал устало Престолонаследник. – Мы как раз спешили к вам с известием… Я вынужден сообщить еще одну неприятную новость… Колодец, в котором драконы черпали свою силу, стал непригоден для питья. Сейчас в нем мертвая вода, которая убивает даже оборотней, не говоря уже о вампирах.

– Но вы же были приставлены следить за ним! – воскликнула Ее Величество гневно, будто впервые услышала об этой новости. Наконец-то, она могла взвалить на чьи-то плечи часть ответственности.

– Виноват… Не стало его в одночасье, прошлым летом. Господи, он стоял тысячи лет! – взмолился Престолонаследник. – Мы втаптывали его в грязь, взрывали, мы перепробовали все, но он пробивается наружу и начинает размножаться… И каждый раз отравы становится больше. Поэтому оставили попытки и решили посоветоваться с вами. И вот мы здесь, напуганы не меньше вашего.... Я помню, ваша Матушка в прошлый раз прошла мимо и плюнула в него, после чего он стал для нас основным источником, который мог утолить жажду драконов и, насколько мне известно, наших братьев и сестер. Вам что-то известно об этом? Как она смогла сделать его целебным для нас?

– Больше ничего, – всхлипнула Ее Величество. – Вы же знаете ведьм, которым дана власть спускать на землю силы, которые нам не подвластны. Насколько мне известно, – Ее Величество примирительно обратилась к Престолонаследнику, который встал рядом со старым вампиром, поддерживая его за руку. – Не время выяснять отношения. Мне кажется, ваша женщина вполне могла бы ее заменить.

– Вранье! – торопливо ответил Престолонаследник в пренебрежительном тоне.

Не многим нравилось, что вампир имел жену-ведьму с проклятой душой, не имеющую Зова. Недостойная прикасаться даже к обуви своего царственного мужа, она жила в его дворце на правах хозяйки, не подпуская к нему ни одну женщину-вампира. Как ей удалось смастерить Призыв без души, которая уж как две сотни лет дожидалась его в Аду, оставалось только гадать, но свои секреты она не выдавала. Каждый понимал, что никакой любви испытывать к Престолонаследнику ведьма не могла, но все же продажная тварь въехала в его дом и у всех на глазах устраивала вечерние балы для своих приспешниц, поражая воображение великолепием и пышностью, сравнимые разве что с балами Их Величеств. Престолонаследник потакал ей во всем. Впрочем, она была не из бедной семьи, в ее роду было много не менее знаменитых вампиров, и если не стала вампиром, то не по ее вине.

На Престолонаследника посматривали с опаской – драконы служили его семье на протяжении тысячи лет. Теперь понятно, за какие заслуги драконы отвечали взаимностью…

Ее Величество вздрогнула от своей догадки, помертвев. Не иначе, противоборствующий клан в своих казематах тоже хранил поленья, и, возможно, их доверили ведьме. Тогда договариваться с его драконами изначально было совершеннейшей глупостью.

Вот тварь! Не вампир, а клыки крепче, чем у любого вампира! Достойная соперница – избавляться сначала надо от нее. Матушка была много мудрее, чем она себе представляла. Каждый день утрата становилась ощутимее.

Престолонаследник заюлил, меняясь в лице, будто прочитал ее мысли.

– Нам всем дано спускать силы на землю, – сказал он успокаивая всех. – Но не всем манипулировать этой силой. Моя жена не смогла определить причину, повлиявшую на колодец. Оборотни только учуяли человека в железной обуви. И, скорее всего, он сам не смог бы объяснить, как умудрился запоганить чудный источник. Проклятые везде и всюду приносят несчастье. Ваша Матушка, – напомнил он вампирам и Ее Величеству, – была в чести у вампиров, которые своей чистотой затмили бы и меня. Не мне судить столь великую женщину, – сказал он мягче, чем следовало.

Вампиры прекрасно поняли его ход, но он достиг цели, примирив себя с каждым из них.

– Я думаю, вряд ли ваша Матушка могла ослушаться драконов. Только человек может взять их в руки. Она взяла, но за свою долгую жизнь ни разу не воспользовалась ими против нас. Ваша Матушка была верна нам до последнего вздоха. Вы – лучшее тому доказательство! Нет, она не была и не будет проклята вампирами! Никто из нас не посмел бы, и не посмеет, – он, сделав ударение на последнем слове, обведя тяжелым взглядом присутствующих в гостиной, и каждый понял намек: он не спустит никому, если кто-то посмеет выступить против его жены, – объявить недовольство ее дочери! Тот, кто убил ее, дорого заплатит нам… Я буду собирать силы для нашей первоочередной задачи – искоренить зло! Мы будем ждать вашего приказа, Ваше Величество, – он поклонился. – Беда пришла, откуда не ждали, и она общая для нас всех. В противном случае, мы скоро снова окажемся там, откуда вышли, и многие погибнут, как уже было. Кто-то объявил нам войну.

– Благодарю вас за поддержку, Ваша Светлость, – изобразив благодарную улыбку, мягким тоном произнесла Ее Величество.

Престолонаследник поклонился и вышел из гостиной. Его двое спутников направились за ним, скрывшись за дверью одновременно с хозяином дракона. Вампиры не двигались с места, наблюдая, как Ее Величество осторожно подошла к окну, провожая взглядом своих врагов до самой площади, чему-то улыбаясь. Не так началось, как она хотела, но закончилось именно так, как планировала. И выдохнула с облегчением, когда дракон взмыл в высь, отчего в комнате поднялся ветер. Несколько вампиров поторопились тут же закрыть окно.

– Мне кажется, проще всего исполнить волю Вашего Величества, это послать проклятой приятные ощущения и надежду, – сказал немолодой вампир, склонившись в глубоком поклоне. – Мы должны ее позвать.

Со всех сторон послышались возмущенные голоса и возгласы:

– Что? Призыв? Проклятой? Как посмел?

– Я тоже не меньше вашего обеспокоен, – выкрикнул вампир торопливо, защищаясь от воинственно настроенной толпы. – Но как еще мы можем настроить чудовище против предателей? Никому из нас не дано отринуть любовь, которая делает нас теми, что мы есть. Если предатели попробуют убедить ее в обратном, она сама возненавидит их и обвинит во лжи, только так мы расстроим их союз!

– Вы уверены, уважаемый коллега, что чудовище имеет хоть какую-то свободу? – насмешливо прозвучал голос другого вампира.

– Я бы на их месте заковал ее в кандалы, связал веревками и бросил на съедение зверям… Но она жива, а это главное! Они держат ее, чтобы внушить определенные мысли Его Величеству и всем нам. Но что ей помешает вырваться на свободу, если представится такая возможность? А без нашей помощи она может ее упустить. Любовь, как известно, окрыляет даже проклятых. Вы только представьте, лежит она в куче дерьма, связанная, невменяемая, а тут вдруг веревка ослабла… Мы защищены, лишь грубое насилие, когда кричат проклятия в наш адрес, можем почувствовать. Его Величество почувствовал – следовательно, боль и обвинения в наш адрес были сильны, враги прокричали о себе, взывая к его сознанию. Но ведь и мы можем обратиться к проклятой. И если мы дадим ей немного возможности проявить себя, она осознает, что с ней происходит!

– Невероятно! Невероятно! – вскричал доктор, с изумлением воззрившись на вампира, который замолчал и скрылся за спинами. – До чего же все просто! – он обернулся к Ее Величеству. – Они обвиняют вас, Ваше Величество, что вы занимаете место рядом с Его Величеством незаконно, а Его Величество, не усомнившись в вас, ибо он лично давал вам клятву верности, стал сопротивляться – и потратил столько сил, что сердце не выдержало. О, вы можете в нем не сомневаться, Ваше Величество! Да! Да! Именно! Он смог противостоять Зову!

– Получается, что Его Величество не слышит их? Вернее, никак не воспринимает их слова? – удивленно спросил вампир, который стоял неподалеку. – Раз боль поднялась? И такое может быть?

– Да, наша способность любить поражает воображение… – задумчиво проговорила Ее Величество, удивившись, как не догадалась сама.

– Но вы представляете, что предложили? Разбавить кровь Его Величества, лишив его возможности стать чистокровным вампиром! – подал сомневающийся голос кто-то из толпы.

Последнего говорившего поддержали, выискивая того, кто предложил наложить Призыв. Сама мысль вампирам казалась кощунственной. Они всеми силами пытались вырвать проклятого из жизни, лишив его всякой силы, которую мог бы получить от вампира вместе с надеждой. Проклятие обеспечивало проклятому оторванность от живых людей, когда они, в любом проявлении интереса к ним, видели неприязнь к себе. Точно так же оно действовало на людей рядом с проклятым, которые чувствовали Проклятие, оставаясь равнодушными к его судьбе. Проклятые притягивались друг к другу, как притягивались вампиры, но любви или уважения между ними не возникало, поскольку метод подавления одного другим лишь усиливал свойства проклятия обоих. Призыв мог обернуться против вампира. Как проклятые не могли достать призыв, наложенный на них, так и вампир не имел возможности вырваться из плена. То же самое, что проклятие на призыв – имея его, вампиры чувствовали некоторую ущербность, давление, когда на другом конце противной стороны кто-нибудь обнаруживал внедрение и уловление в виде наложенной субстанции долгоиграющей мысли. Оба были обречены влачить жалкое существование: поросята примыкали к своим, внезапно обнаружив, что правдами и неправдами сообщество уязвляло их в их интересах, проявляя недопонимание их нужд и потребностей. Выходило это само собой. Просто каждый вампир привык отмечать у себя некоторые флюиды, испускаемые человеком, и, если они не содержали любви, такому отказывали, особо не разбираясь, прав он или виноват. Или внезапные перемены могли сбить брата с пути точно так же, как проклятие людей на стороне проклятого. Это случалось редко, практически никогда. У проклятых, которые догадывались о своем проклятии, не было ни единого шанса заполучить в свои руки вампира, чтобы наложить призыв, направленный в их сторону. Вампир, который однажды прошел обряд посвящения, ни на минуту не забывал о своем поверженном враге, успокаиваясь лишь, когда смерть его была подтверждена многими свидетелями.

Получалось, что некто из своих предложил услужить проклятой и тем, кто искал крови Его Величества…

Толпа не унималась, гневно и возмущенно гудела. В противовес своей рассудительности и разумности Его Величество мог обнаружить признаки неустойчивой психики, слишком эмоционально воспринимая само существование проклятых.

– Мы и так потеряли слишком много времени. Болезнь Его Величества с таким же успехом могла быть вызвана проклятием! – напомнил вампир, который первым предложил использовать призыв, выступив на обозрение толпы. – В противном случае, мы можем вызволить его с помощью современных методов проникновения в область ментальной памяти – я слышал о таких разработках. Мы можем только надеяться… что предатели не учинили злую шутку и им нужен именно он! Вы же знаете, у проклятого нет способности противиться призыву, он нам ноги станет лизать, – и снова скрылся в толпе от разъяренных собратьев.

– Зачем им нужна проклятая? – усмехнулся еще один вампир, который склонился над схемами, лежавшими на столе. – Им все царство подавай и нас в придачу… Чего непонятного?

– Кому как не им знать, что шутка им обойдется втридорога, если они именно Его Величество не достанут, – внезапно поддержал дерзкого вампира еще один.

– На кол я их посажу! – гневно воскликнула Ее Величество, сверкнув глазами, в которых, в отражении огня в камине, как у оборотня, загорелись угли.

– Я и не надеялся, что вы поймете меня! – выкрикнул вампир, сожалея о проявленной инициативе.

– А что, идея неплохая, коллеги, – выступил вперед молодой человек, щегольски одетый по последней моде заграницы. Его знали. Один из тех молодых отпрысков разбогатевших семейств, которые тратили на гардероб огромные состояния. Только такие богатые семьи могли позволить себе воспитывать человека до того времени, когда детородная функция будет снабжена соответствующим семенем. И зачастую воспитывали проклятого сами с раннего возраста.

– Проклятой? Призыв? – вскинулась Ее Величество. – Правильно я вас поняла, господа? Я могла ждать чего угодно, но не духовной смерти моего мужа!

Щеголь выступил вперед с поклоном.

– Я знаю верный способ убрать ее последствия, – уверенно проговорил он. – Мы ведь так же ищем сомнамбулу, приманивая ее. Почему мы не можем сделать то же самое еще раз?

В гостиной воцарилось молчание. Элегантный молодой вампир был известен во многих домах. Ее Величество молодому человеку оказывала покровительство и часто принимала его у себя, играя с ним в карты и слушая его воздыхания. Чистокровен, как не всякий с тысячелетним древом. И все были наслышаны о некоторых сомнительных экспериментах, которые проводили в его знатной семье, в которых и вампиров использовали без угрызений совести, совершенно не обращая внимание на общественное мнение. Этому щеголю удалось из отбросов собрать вокруг себя такое общество, которому позавидовал бы старый вампир, не имеющий счет времени. Для многих он был завидным женихом, но заманить и поймать его оказалось ой как непросто.

– Говори! – приказала Ее Величество.

– Способ достаточно прост. Вы накладываете Призыв, и получаете, как я уже упоминал, сомнамбулу. Призыв не дает им такие преимущества, как наши Призывы, которые мы накладываем на проклятого. Проклятые не сами Зовущие, для них это неестественное состояние, и, таким образом, они не в состоянии его контролировать, а тем более стать Зовущими. Поверьте, вам это ничем не грозит. В любом случае, хозяином положения останется тот, кто его накладывает. А после объясняете мужу природу его человеческой неуравновешенности. Приглашаете на просмотр фильма и прокручиваете столько раз, пока хоть один образ для него что-то значит. Вы увидите, что Призыв – это лишь один из видов зомбирования, но, безусловно, полезный, раз дает нам такие преимущества и фактическое бессмертие. Мы получаем чашу Грааля, и пьем проклятого, как воду из реки, обращая часть их энергии на братьев и сестер, подпитываясь и подпитывая.

Толпа угрожающе сдвинулась, но Ее Величество устало махнула рукой.

– Я прошу всех успокоиться! А вы, молодой человек, осторожнее в выражениях! Из чаши Грааля пил наш Спаситель на тайных вечерях!

– Так и мы пьем тайно, – усмехнулся молодой вампир, оскаливаясь в усмешке. – Пьем в то время, когда ночь опускается над проклятым, когда у нас только день. Все проклятые лишены внутреннего зрения и слуха. Время Ночи – время нашего пришествия! Ваше Величество, неужели и мы, совершенный народ, должны лгать себе, как проклятый нами человек, которому уже не на что надеяться? Путь к свободе – это знания, которые наделяют нас силой! Такими знаниями обладали наши прародители. Неужели мы должны отринуть их голос, примеривая на себя Проклятие? У нас есть способ проникнуть в ум человека, поднимая себя на такие высоты, о которых те, которые лежали в гробах, могли только мечтать! В свое время, не без нашей помощи, знания ушли с земли, но суть знаний в том и состоит, что они содержат информацию о предмете, и как таковое знание остается, хотим мы этого или нет. Мы уничтожали не знание, мы уничтожали информацию об этом знании…

– Но наш Спаситель уладил отношения с человечеством, которое добровольно – заметьте, добровольно уступило нам первенство! – не согласилась Ее Величество. – Станут ли люди добровольно, я еще раз повторяю, добровольно допускать нас в свой план, будь у них наши знания? Все тайное для нас становится явью. Сколько на свете вампиров, мечтающих поднять проклятого или проклятую до своего уровня? А сколько проклятых, не согласных с нашим приговором? А сколько людей, испытывающих болезненное состояние, когда рядом с ними проклятые уходят из жизни… Мы не можем рисковать. Ваши знания, молодой человек, зараза, от которых я немедленно прикажу избавляться, как только мы решим, наконец, что делать мне. Пусть будет Призыв, но ограничимся необходимой малостью, который чтобы работал исключительно на сознание чудовища. Все прочее будет замазано тем же Проклятием. Ваша идея вполне меня устраивает. Итак, кто готов помочь мне?

Вперед выступили несколько вампиров.

Его Величество осмотрела добровольцев, остановив свой выбор на пяти мужчинах, одним из которых оказался молодой щеголь, и четырех женщинах.

– Сама я буду влюбленным чудовищем… Вы встанете позади, и будете высмеивать любовь вампиров к чудовищу… – Она указала на две пары. – На всякий случай, чтобы нейтрализовать действие Призыва… Мало ли что им там придет в голову… Ты будешь наживкой, ты и ты другом наживки и боковым зрением, а вы двое устроите замазывание… И принесите Котофея Баюновича! – приказала Ее Величество. – Он будет началом. Выйдите все, на Призыве будем только мы… Не обременяйте собой страдания Его Величества…

Присутствующие немедленно удалились в другую гостиную.

Девять вампиров, одним из которых оказался доктор, расстелил покрывало на полу, Его Величество перенесли и уложили, положив под его лицо зеркало. Один из вампиров вышел и вернулся, захватив по дороге букет цветов и прижимая к себе кота, который за два месяца подрос, но слова пока выговаривал плохо и все время шепелявил.

– Цветы зачем? – удивилась Ее Величество.

– Люди цветы очень любят, для них они как праздник… Не деньги же! – ответил он радостно.

– Ладно, потерплю, – согласилась Ее Величество.

Наложение Призыва заняло полчаса.

Две пары сзади занимаясь любовью, объяснялись с мнимыми собеседниками чудовища, объясняя несуразность и стяжательское отношение чудовища к любви, когда бы любое ее слово, любое действие вызывало у них гнев и отвращение – и приводили в пример себя, свои отношения, лишенные какого-либо умысла. Сама Ее Величество разделась донага и уселась на спине Его Величества, проклиная себя за то, что не имеет возможности продать душу Дьяволу, чтобы заполучить в кавалеры вампира. Вампир, тот самый щеголь, предназначенный стать образцово-показательным в глазах чудовища, в это время объяснялся в любви, в насильственно открытые глаза Его Величества, приблизив лицо к его лицу. Ему предстояло вечно влюбленной волной лететь в сознание чудовища, и он успевал и проклятую соблазнять, и ласкать Ее Величество, занимаясь с ней любовью, чтобы проклятая, став Ее Величеством, непременно испытала те ощущения, которые испытывала Ее Величество. В общем, крутился как волчок.

Не сказать, что Ее величеству это не понравилось, К концу ритуала оба так вошли в раж, что несколько удивленный доктор позволил себе напомнить, что Призыв предназначался проклятой, а не вампиру.

Два других вампира, как бы создавая замок с теми, кто занимался любовью на спине, уговаривали чудовище со стороны глаз Его Величества, пока избранник и якобы проклятая занимались любовью, проклясть всякого, кто встанет на пути к милому вампиру, который жаждал ее всем сердцем, красочно расписывая само действо, доставляющее море удовольствия. Но когда он подступал к глазам, переходили за спину и высмеивали чудовище, которая без соответствующих одежд явилась незваной на брачный пир, предлагая выбросить ее вон, во тьму внешнюю.

Еще двое со стороны бокового зрения, образуя с Ее Величеством (в образе проклятой) и суженым (проклятой) диалоговые связи, расхваливая достоинства вампира-любовника, перечисляя его опознавательные признаки, через которые чудовище должна была узнать среди толпы наживку..

Заниматься любовью Ее Величество позволила только себе и тем, кто высмеивал в это время чудовище позади. Врач периодически прижигал Его Величество током пятки и ставил уколы, недоступные для сознания, но вызывающие сильнейшую боль, если бы проклятая попробовала сопротивляться подсознательному либидо. Для пущего эффекта голову Его Величества сдавливали железным обручем и придавливали кирпичом, вынутом из камина.

И вампиры удивились бы, если бы им не простилась их шалость – они могли говорить что угодно, обрекая сознание чудовища, оторванное от ментального поля, следовать яви, когда любое сопротивление заданной программе вернуло бы ее в состояние Его Величества, который единственный был не у дел, оставаясь как бы в стороне и забытый.

– Я шамый бошой умишко, – лепетал Котофей Иванович, мурлыча в уши.

Ментальное поле – или земля, не ассоциировало себя с сознанием, всегда обращаясь к сознанию, как подневольное существо. Оно легко находило общий язык с планом животных, исследуя себя на их уровне, как свое состояние. Эту особенность подметили давно, и часто использовали животных для жертвоприношения, чтобы добыть удачу в запланированном деле. Котофей Баюнович не относился к числу животных, но в силу своей природы мог проваливаться в ментальное поле и становиться частью его лучше, чем любое другое животное. Даже если предателям удастся заметить и прочитать своими сенсорами участвующих в наложении заклятия, ментальное поле не станет искать себя самого, а, следовательно, расположит проклятую ко всем остальным. Выбора у нее не было, в наложении Проклятий животных убивали, чтобы ментал чувствовал себя загнанным зверем. Все же, в их руках был ее ментал, как в руках предателей ментал Его Величества.

Котофей Баюнович то и дело прислушивался к углу гостиной, в которой явно прошуршала мышь, а может и целое семейство.

– Я ум—ум—мм, я шамый бльно… бошой, который любит мышку… в шмышле, шишку, которая шлужит у Их Феличестф… Шишка моя любит мышк… в шмышле, Маню – ражманю… рашмажню… Мяу, мяу…

Очевидно, он был еще слишком молод, и не умел сопротивляться своим инстинктам, попытавшись вырваться из рук. Ее Величество прихлопнула его по голове, и он одумался, затянув во все горло:

– Што ж ты Манька мышку, в шмышле, шишку не доведешь до шмехотворного… в шмышле, шехшотронного шоштояния иштинного бежумия… Юбит, Маня – он мне шам шкаживал, шибко юбит… Федь падет перед тобою на коени и будет шлежою поливать, ибо шибко фюблен, и поженить хотят ваш на феки фещные, шкрепляя фаши бешшовештные… в шмышле, бешмертные души … Фапиру душа фо как нужна! – Котофей Баюнович резанул себя лапой по горлу.

– Ой, Маня, я Маня, как жить то мне без милого маего, или повеситься или утопиться?! – завывала Ее Величество тоненьким голосочком, испытывая до неприличия страстное влечение к вампиру, который покрывал ее в это время поцелуями и занимался с нею любовью. – Любо мне, любо, слово о нем, любо очи его видеть, О! О! О! Голос его… Да, да! Да! … – она изумленно взирала на достоинство щеголя, которого вполовину не доставал в последнее время Его Величество.

Доктор покраснел…

Да, у Ее Величества и без него были достойные претенденты на трон.

– Ой, Маня, солнышко мое, дорогая, как жить без тебя, душа моя, живу я в высоком тереме, нет у меня хозяюшки… Девицы, которая бы полюбилась мне, усыплю тебя розами и каменьями драгоценными… – вампир пыхтел, пропотев от напряжения. Он завалил Ее Величество цветами, она сморщилась, чихнула и отбросила их в сторону.

– О, да, возьми меня, возьми, здесь и сейчас, я пойду на край света за тобой! Вот я встаю, иду, и нет силы, способной удержать меня!

– Маня, неужели ты думаешь, что у нас нет сердца? Посмотри, как любит тебя брат наш, неужели язык повернется назвать его вампиром? Все мы люди, все мы любим! Иди к нам, иди, плюнь на предателей, разве не мучают они тебя, разве понимают, как мы? Не каждому найти свою душу, но ты нашла ее – вот она! Ждет тебя…

Вампиры плакали и уговаривали чудовище рассмотреть любовь свою, манили к себе и обещали всякого добра, и радовались, когда она, наконец, встречала своего возлюбленного…

Не забывая упоминать, что без любви смысла жить уже не было, и пора бы умереть.

– Нет, ну вы только посмотрите, что придумала себе… Да кто ж на нее позарится, кому она нужна?! Избавь нас, скажите ей, от себя, и пусть идет своей дорогой чучело огородное…

Записи с нескольких позиций получились идеальные. В самый раз, чтобы Его Величество опрокинул Призыв, и проклятая могла потом рассмотреть обман, когда будет гнить на колу.

– Притащите мне эту суку! – потребовала Ее Величество сквозь зубы с ненавистью в голосе, когда Призыв был закончен. – И вам позавидуют самые состоятельные вампиры государства.

– Не здесь, Ваше Величество, не сейчас, – поторопился остановить ее один из вампиров. Нам быть на наложении Проклятия никак нельзя, иначе мы можем себя выдать. – Что-то мне не по себе, когда я начинаю понимать, что там верховодят вампиры. Мы не знаем, на кой черт им понадобилось полено. Слишком самоуверенны… И почему оно на них не действует?

– Лучше исчезните на пару месяцев. Мне необходимо сопоставить наблюдения, как Призыв отразился на моем муже! Зовите остальных, – потребовала она, провожая их до дверей и пряча записи в потайном шкафу.

В полумрак зашторенной и приготовленной к наложению Проклятия гостиной вернулись вампиры, терпеливо дожидавшиеся своей очереди в соседней зале. В предвкушении наложения, которое еще называли Обрядом Очищения и проводили всякий раз, как только другой вампир пропускал слова мимо ушей, глаза их лихорадочно блестели, высматривая в толпе двух деревенских девушек, которые разительно отличались от вампиров и одеждой, и телосложением.

Одна из девушек, та, что помладше, вела на поводке черного кобеля.

Крепостничество отменили – уж слишком многим вампирам пришлось отвоевывать свое право называться свободным гражданином, но многие из людей, в силу тех же проклятий, привыкшие безропотно полагаться на своего господина, радовались возможности добыть его благословение, записывали и себя, и свое потомство на имущество господина. Не сами, конечно. Все же, за последнюю тысячу лет многие вампиры так привыкли иметь под рукой домашнюю рабочую силу, особенно, если состояние было таково, что платить не имели возможности, что не упускали случая, если выпала возможность «купить» раба. Сами вампиры мифы о себе не развенчивали, нет-нет, да и проявляя чудеса настоящей щедрости, о чем тут же становилось известно каждому в государстве, привлекая простодушных. Девушек привезли так быстро, что не приходилось сомневаться в их связи с одним из вампиров: испуганные и озирающиеся лица розовощеких простушек, в сравнении с бледными и худыми лицами вампиров, излучающих одну лишь любовь, были обращены с вниманием и надеждой только к одному, признавая в нем своего господина.

Маски вампиров, обычно при полном безразличии протестующие против насилия, настолько сильно не соответствовали настоящим их лицам, жаждущим крови, что из полупрозрачного марева проступали настоящие черты, в которых угадывались худые, обтянутые кожей черепа и саблезубые клыки, способные перекусить шею человека. У некоторых клыки спускались до подбородка, и, похоже, девушки были напуганы до смерти, что только распаляло толпу. Кровь телесная, восстанавливающая некоторые элементы в организме, которую подавали в некоторых домах как биологическую добавку к завтраку и как деликатес к праздничному обеду, не шла ни в какое сравнение с предстоящим пролитием крови плотской, которую вампиры предчувствовали всем своим сознанием, испытывая невероятное возбуждение и прилив сил.

Сказал Спаситель: «На суд пришел я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы!» По правую и по левую руку разделились овцы и козлы, одни для жизни вечной, другие для геенны огненной – кто не с Ним, тот против Него, привести и избить перед Ним. Кровь и Плоть Спасителя ели и пили, чтобы очистится от греха и судить.

Слово, сказанное, будет судить в последний день:

«Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день.»

Проклятие от Зова отличалось в немалой степени тем, что участвовать в нем могли сколько угодно вампиров. Чем больше свидетелей, тем лучше. Главное, чтобы каждый имел против проклятого слюну и ядовитое жало. А еще некоторое количество жертв, чтобы утолить голод. Жертвы вызывали у проклятого состояние себя самого, и боль, от которой он не мог скрыться, если не думал о себе, как о жертве, сопротивляясь этому состоянию. Приготовленных в жертву терзали на спине погруженного в состояние бессознательности вампира, обложенного со всех сторон разными приспособлениями, которые должны были всадить в землю проклятого такой заряд боли, которая была бы способной вырвать его сознание из земли. Тогда как на Призыв собирались избранные и доверенные лица, и не только вампиры, но и близкие, которым дозволялось искать в будущем у вампира защиту. Ментальную землю вампира, которая открывалась братьям и сестрам, и свидетельствовала во славу его, любили более, нежели себя – ее носили на руках, ласкали, ублажали, одаривали, открывая ей своего и Спасителя, и Защитника, и Мудрого Наставника.

Оргазм в Проклятии закладывался не для проклятого, а для людей, которые приближались к проклятому. Само действо напоминало шабаш ведьм, с той лишь разницей, что из вампира не делали козла. Именно это различие развело вампиров и ведьм по разные стороны. Вампиры поднимали себя – ведьмы, старые ведьмы, отлавливали вампира и отрезали его от проклятой, поднимая как раз проклятую. Святые Отцы преследовали ведьм и жгли их, как чуму, и само слово «ведьма» до недавнего времени имело для вампира смысл нарицательный. Но мало-помалу ведьмы открывали для себя смысл вампиризма, понимая несомненную выгоду последнего, и чаще встречались в стане вампиров, чем самостоятельно или в объединении таких же проклятых. Гонения, доступность и массовость вампиризма, отсутствие знаний в сочетании с жесткой цензурой, выдавили их из жизни, заменяя одну идеологию другой. Жгли не только ведьм, жгли проклятых, истончая среду, в которой они собирались друг с другом, жгли по малейшему подозрению в причастности к данной категории, привлекая на свою сторону людей, далеких от тех и других. В некоторых странах делали проклятыми всех, лишая мышления как такового – накладно было искать душу. Так произошло в государстве, в котором как-то сразу пропала и грамотность, и люди проснулись однажды и поняли – крепостные. Тот же раб, только оскотиненный и прирученный. Или в другом государстве, куда пришел Пророк Отца, где как-то вдруг массово облетели женщины, покорно подчиняясь воле мужской части населения.

Зов, в отличии от Проклятия, обрушивал на землю столько любви, оргазма и плотского удовольствия, что порой вампир становился его пленником, снова и снова вкушая запретный плод, удерживая его на поверхности. Земля, которая выходила на стороне вампира, купалась в благодати. Боль оставалась под благодатью. Обновить Зов не представлялось возможным, он накладывался на душу, когда вампиры вступали в брак, связывая себя клятвой в присутствии проклятого, и высказывали пожелания, которые бы летели от них самих.

«Ибо Я дам вам уста и премудрость, которой не возмогут противоречить ни противостоять все, противящиеся вам.»

При полном молчании уста проникали в человека электромагнитной волной, подчиняя и расположивая его к себе. Проклятым после этого жить оставалось недолго – мощные проклятия, которые совершенствовались из года в год, убивали их раньше, чем вампиры осознавали недосказанное и желание получить иное, чем то, что пожелали себе по молодости и недомыслию. К наложению Зова на вампирской свадьбе готовились основательно, продумывая каждое слово, каждое движение. Некоторые умные вампиры старались оставить души доживать где-нибудь в укромном месте, приставляя оборотней, чтобы иметь возможность протыкать сознание проклятого изнутри и снаружи, если вдруг что-то пойдет не так. Но не каждому дано было столько терпения, ибо каждый вампир, душа которого горела в Аду, в Царствии Небесном, имел возможность рассказать новоиспеченному вампиру, какое неземное наслаждение лилось на вампира, когда он оставался единственным хозяином Царствия Божьего, приблизив к себе Небесное и уперевшись в него одним концом.

Когда душа попадала в Ад, земля, лишившись одного из сознаний, отверзала всю свою мощь на выживание с одним сознанием. Ментал был всего лишь землей, пусть и умной, способной производить миллиард операций в секунду. Говорить своими словами Писец не умел, вытаскивая на поверхность все, что успел собрать за свою жизнь, выставляя сознанию, как доказательство ее либеральности. Писец, вгрызаясь в изучение гранита Бытия, настолько праведно исполнял наложенные на него обязательства, что до самой последней минуты бился за выживание, снабжая всем необходимым самого достойного, который таковым себя обозначил.

Проклятие же, наоборот, окатывало проклятого таким откровением, что загляни проклятый внутрь себя, он ужаснулся бы, каким пыткам подвергалось его душа из раза в раз – но и он лишь пил откровения, не задумываясь о том, что пьет. Мучить и убивать себя у отверженных было в обычае. Когда приносились жертвы над вампиром, к проклятому обращались с просьбами самоустраниться, красочно расписывая мотивы и его положение, когда самоубийство, или его устранение, или ограбление было выходом из затруднительного положения.

И только Великого Виночерпия, Пилата по призванию, устраивала беспроигрышная для Него смешная картина, когда два сознания, призванные охранять друг друга, протыкая друг друга, проигрывали ему свою землю, поливая ее огнем и серой. Не хуже Дьявола, поставленного над Землею, который видел в комичной ситуации бессовестное отношение к драгоценнейшему дару, предназначая обоих на убой, как скот, который мыслить разумно и оценить его имущество не умел. Для него земля под Твердью была не меньше той, которая над Твердью. Голова ее была обращена в его сторону, и сознание его закрывало обе земли, умея и пролить дождь, и произнести слово. Дьявол не был ни правшой, ни левшой, обеими руками он владел одинаково искусно, одна рука другой была в помощь, но он был самым настоящим вампиром, и пил кровь с не меньшим удовольствием, с каким ее пили вампиры.

И тоже тайно, у тех и у других, и вроде как бы не пил…

У него не было души как таковой. Бездна сознания не имела. Бытие и Небытие для Дьявола и Бездны были условными. Дьявол просто стоял на Ней обеими ногами, и там, где он стоял, была земля. Но кто бы стал задумываться об этом, если жизнь – вот она, бьет ключом, и крик радости рвет дух… И вампиры, и проклятые, и оборотни, и люди были уверены: Бог не имеет права отказать им в прощении, ибо такова жизнь – выживали, как умели…

Участие в ритуале Проклятия предоставляло вампирам возможность черпать силы в источниках, которые притекали к ним отовсюду, оставаясь не узнанным и приблизившимся к раненному сознанию. Это открытие было сделано давно, но никто до Спасителя, не сумел реализовать его. Вернее, Спасителей было много, но когда среди вампиров не оставалось ни одного праведника, наступали тяжелые времена: жара, когда сам кислород уже не мог существовать в атмосфере, разогревались материки и плавилась земная кора, или морозы, когда не выживал ни один вид, и снова остывала земля, потопы, невесть из каких краев прилетали гигантских размеров метеориты… Бессмертие человека заканчивалось там, где заканчивалась любовь и терпение Дьявола к своему творению.

В последнем историческом периоде именно Спаситель сумел удобрить землю Дьявола, оценил возможность черпать силы там, где вампиры ранее берегли себя. Креститься огнем умели и до него, тот же Ваал, которого поднимали до Небес, как Бога: каждый родитель с удовольствием бросал дитя в огонь, открывая перед ним новые перспективы. К Молоху проводили сыновей и дочерей через огонь. Манасия не брезговал огнем, Египетские фараоны и жрецы…

С одной стороны, вампиризм любое государство обрекал на разрушение. Огонь, ниспосланный свыше, поедал дома и народы, благополучие в таком государстве всегда было видимым, и шаталось государство от малейшего ветерка, горело, как сухая солома, не было в нем Дьявольской хватки, Дьявольской изворотливости, Дьявольского благословения…

Спаситель поставил точку в борьбе вампиров и человека, обрекши свою душу гореть огнем истинной любви, когда, узнав ее, отрекся не дрогнувшим голосом. Спутниц у него было много, и Магдалена и еще одна Мария, и Марфушка, и все прочие, которые волочились за ним толпами, и все целовали ноги, обливая едем и слезами, оттирая волосами. Натруженные его ноги не знали усталости, им постоянно требовался косметический уход. И со всеми имел лобзания… Какой мужик не позавидует? Даже матери своей и братьям, которые пытались вернуть его в семью и как-то успокоится, ответил: вот Матерь моя, Жена моя, Сестра моя! А вот мои братья! – и указал на свору мытарей и пьяниц, которые тоже всюду волочились за ним, тяготясь духовными узами.

И вместо того, чтобы бросить камень, родственники и душа Спасителя между ними, не нашлись что сказать. Редкий был в то время случай, когда бы душа так явно отказывалась бы от души, от ближнего своего, разменяв ее на несколько динариев заезжего купчишки, который сжалился над поставленным в трудные условия человеком. Не иначе, у купчишки душа была при нем: вампиры нищих не слишком жаловали, исключая их из своей жизни.

А как упали в глазах первосвященник и левит!

Вампиры только диву дались, когда Богочеловек обозначил их, как спасение. И так стала истиной истина, что не сберегший душу свою, сберегает тело.

Многие бросали вызов Закону, изложенному учениками Дьявола, которых называли пророками. Прорекали они всякому нарушителю неведомые муки, которым становились свидетелями – а показать не могли, если сам человек не желал участвовать в их страшных нравоучениях, когда внезапно начинала раскалываться голова или гнетущая удавка затягивалась на шее, или вдруг будто становился человек без ног, чувствуя свои культяпки. Кто захочет заглянуть в Ад раньше, чем там окажется? Но только Спасителю удалось перечеркнуть Закон, открывая его по-новому – на Себя! В упрощенном варианте. Сводился он к одному – люби меня, люби Благодетеля, люби Царя – и будет тебе. Тем более, что Спаситель объяснил, что молитвы обязательно будут услышаны, и сердце Бога неизменно составит о человеке представление в соответствии с представлениями человека о себе, если приготовит себе белые одежды.

Откуда ему было знать, что у Бога и сердца то нет – разве что обозначить сим органом можно было Землю, которую поливал человек огнем и серой. Но сработало. И уже всякий вампир перестал сомневаться, что Спаситель знал, как поставить себя Богом над землей человека. Теперь Господь виделся человеку, то как царь, который внезапно обуреваем жаждой наживы, и все ищет с кого долги собрать во сто крат больше того, сколько отдал в долг. (А кто не мечтает?)

То он представлялся ему как горе-отец, который, повредившись в разуме, потакал неразумному сыну, разделив свое имение и раздав до смерти – и унаследовал у второго сына уже отданную часть снова, увидев сына неразумного, который вернулся ни с чем. Наверное, любой вампир будет рад пройтись по имению брата своего, чтобы иметь возможность расточать и имение брата. (А кто не мечтает?)

То как хозяин, который потакает вору, который неправедными методами обрекает своего хозяина на разорение, подсаживая на его горб нахлебников-пересмешников, покупая их доброе расположение. (А кто не мечтает?)

То как сборщик урожаев, который не сеет и не пашет, но приходит, берет, и отдает все Сыну. (А кто не мечтает?)

Даже горчица, которая вдруг стала деревом, и кислое тесто, в котором предстояло жить, не смутили народ и не сбили с пути намеченного.

И то верно, когда поднимает человек Спасителя, кому в голову придет, что он вдруг будет не как вампир, а как должник, или как тот брат, который поплатился за то, что оставил в доме отца, а не вышвырнул его вон, или как хозяин, которого разоряют? Или тот же работник, который работал день, а получил как за час?

Многие до Спасителя бросали вызов Богу, но только Ему удалось просто и доступно изложить суть благочестивой маски, которой прощались всякие прегрешения и человеком, а следовательно, и Богом. Чего судиться-то если обиженных не было? Ну, побили друг друга, ну, помирились, кто в ответе? Приблизилось Царствие не Небесное – Божье. К бессмертию, можно сказать, шагали семимильными шагами, лишь бы пока в сознании были, бились ласкою, а как оно убивалось, можно было и высказать все, что на уме держалось, что бы запало в душу, а не в ум. Любой человек, уловленный в сети пространных и противоречивых высказываний Спасителя, уже на второй минуте заворачивался так, что объединял Отца Небесного и Спасителя в одну субстанцию, когда мог Сын Человеческий отменить Закон, устанавливая поверх него новые, приятные любому вампиру, ибо доступно объясняли и показательно, что немаловажно, преимущество вампира перед человеком. О такой свободе выбора человек, тяготившийся субботним копанием в самом себе, мечтать не смел, перестроившись сразу же на воскресение души в одном месте, на себя самого в другом.

Каждый человек получил возможность стать вампиром – тут уж кто успел, тот и съел. Кто быстрее подъел душу на правах хозяина, накормив всякого желающего плотью и кровью, тот и становился Богом. Несогласных жгли, четвертовали, топили, уничтожая капища, на которых люди издревле, под присмотром тех самых лицемеров, книжников и фарисеев, вкупе со жрецами, волхвами и просто пророками, издревле медитировали, прыгая через огонь внутри себя, вытаскивая порождение вампира на свет, отлавливая черные смутные тени, изрыгающие на них свои сочинения, и пригвождая их к кресту. После многих сотен усилий, само слово Бездна, одинаково означающая Царство Ночи и Небытие, перестало восприниматься людьми в том значении, которое вкладывали в него ученики Дьявола, рассматривая не ближе и не дальше геенны огненной, в которой каждый проклятый ожидал свою половину для неминуемого Суда – в котором все покойники, собранные в землю, должны были разом быть предъявленными, как свидетельство гнева Господня.

Когда-нибудь, в один день, через многие тысячи лет, а пока можно было реинкарнироваться…

Праздник, правда, отменялся – но об этом мало кто знал. И знать не хотел. Кому бы понравилось? Дьявол не мыслил человека одетого, будь то праздничная одежда, будь то одежда мученика, признавая одну лишь наготу. Даже фиговый листик ставился человеку в вину. И в Бездну, где скрежет зубовный стоял, отправлялись оба, как два вора, подкапывающие под Него самого. Люди настолько уверовали в жизнь вечную, что не мыслили иной жизни, забывая о том, что при всем Дьявол, как властелин Ада – не отменялся. И не было возможности проникнуть в Рай мимо Ада.

Впрочем, ситуация несомненно и тут изменилась в пользу вампира – теперь в Рай поднимались не через Ад, а сразу шли к воротам, где апостолы встречали человека верующего, а неверующего оставляли у ворот, и те не то так и жили под воротами Рая, не то все же спускались в Ад. Ад стал немножко другим – теперь Дьявол был в нем не столько Властелином, сколько заключенным со своими легионами демонов, которые нет-нет, да и вырывались на свободу, ибо жилось им там тяжеловато, будто не у себя дома в родной стихии, а тоже… заключенные в темницу. А заправлял там всем Спаситель, ибо отошло время Дьявола. А как по другому-то, если судил? Или не судил, но собирал…

Человек, мечтая стать вампиром, ублажая глаза свои великолепием божественной фантазии, не мог поверить, что Господь мог быть настолько жадным – и Дьяволом!!! Против кого боролись? За что боролись? А что же жили лучше остальных? Вот и мученики не верили. Лишь потому, что были у них гарантии от Спасителя. «Царство Небесное» само по себе звучало приятно, и вспоминать о том, что Ад тоже располагался там же, в том же Небесном пространственном измерении, как-то никому не приходило в голову. И каждый, обложенный едущими и пьющими плоть и кровь, ровно как и влюбленными и дарующими, не для смерти но для жизни вечной и во здравии, так уверовали в назидания, что поколение за поколением привыкали думать, что смерти вовсе нет. И каждый мечтал, кто в оной жизни был мученик, что в другой обязательно повезет и станет он вампиром. А если прожил вампиром, то следующая жизнь будет еще приятнее, и что, если уж жил как вампир, другая жизнь хуже не будет – что-нибудь да останется от прошлой жизни, намек какой-нибудь, как прожить жизнь, чтобы не было мучительно больно. Некоторые, самые обесточенные, видели прошлую жизнь как наяву, вспоминая то, чего с ними на самом деле никогда не происходило.

Потоки информации иногда докатывались до проклятых, когда вдруг вампир, пробитый другими вампирами, обливал слезой своих мучителей, или благодетеля, или отца-вампира – было и такое. Поиски истины проклятого обязательно приводили его к намеченной цели, обнаруживая которые, человек понимал, что жизнь его была крайне обеспеченная, во множестве греха – за то и карма. Размышления его, естественно, сводились к следующему: раз провинился – отвечаю. Но если есть богатые родственники, обязательно помогут, стоит им доказать, что я – это я! И шли устраивать свою жизнь. Но, как правило, эпизода из жизни обычно оказывалось недостаточно. Наследники ни в какую не хотели делиться с тем, кто им оставил наследство, высмеивая последнего.

К слову сказать, такая особенность тут же была подмечена вампирами и взята на вооружение, помогая выискивать среди миллиона обезличенных одного единственно, который был скрыт за семью печатями. Сильно потрясенный видениями человек тут же обозначал себя самым предсказуемым образом. Встречали вампиры одержимую бесами душу прямо на берегу, изгоняя его бесов в стадо свиней, которое непременно паслось рядом, карауля и дожидаясь, чтобы прославить нового брата, тут же взошедшего на небосклоне Вифлеемской. Посмеяться над новым Богом, стараниями тех же свиней, никого из умеющих после расправ не осталось. Люди, не то что про Бога, о себе самих не помнили. Каждый день слышали в себе плач и стенания, и берегли их, как зеницу ока, и плакали вместе со своею душою, которая любила, страдала, скучала сама по себе, указывая человеку пути его. Даже спивалась иногда, или заболевала шопингом, или становилась до того непредсказуемо требовательной, что не имея возможности удовлетворить ее запросы, человек заболевал всеми мыслимыми и немыслимыми стрессами, пичкая душу депрессантами. И уже не мыслил себя иначе, как продолжением души.

Проклятие было самым необходимым ритуалом каждому вампиру, устанавливающем конечное приготовления переселения души в Царствие Небесное. Наложение Проклятия не ограничивало себя ни в чем. Даже золото шло в ход, когда его сулили всякому, кто избавит вампира от его души. Душу обрисовывали мерзким страшным чудовищем, умножающем боли и скорби. В принципе так оно и было: всякое подаяние проклятому обращало на человека часть проклятия от вампира – и он тоже становился жертвой. Иногда Проклятие вылазило наружу демонами в уме человека, соединившись из левой и правой земли, как одно целое, если вдруг одни и те же люди, или похожие друг на друга пробивали сознания человека Проклятием с двух сторон. Иногда такое случалось, когда вампиры недостаточно хорошо изучали найденного человека на предмет души. Случаи такие были не редкостью, но о них старались не упоминать, статистику не оглашая. И язвы, и порчи, и корчи скручивали его посередь улицы, а пророчества, к ужасу народному, вдруг ни с того, ни с сего сбывались. И изгнать беса из одержимого явно уже никто не брался, даже Святые Отцы. Такого человека объявляли одержимым Дьяволом, стараясь или скрыть факт его существования, запирая в клинику для душевнобольных, или изрыгали на Проклятие еще худшее Проклятие, которое усмиряло одно из проклятий. После массового проклятия народа, блаженных в государстве было пруд пруди: вроде и умен, но глуп и недееспособен – одна земля кормит, вторая корчит, психбольницы редко бывали со свободными койко-местами, приходилось выжидать очередь.

В общем, предстояло Проклятие чудовища…

Крестьянских девушек не обманывали, растолковав им, для чего их привели. Чудовище должно было убиваться и чувствовать страх и боль. И понимать, что его проклинают. На подсознательном уровне, интуитивно. Девушки не сразу поверили, принимая сказанное вампирами, как злую шутку – маски вампиров говорили обратное: добры и мягкосердечны. Ни та, ни другая под маски заглядывать не умели. Но когда пса связали и слегка обжарили в камине над огнем, ужас их дошел до кондиции – и их усадили на Его Величество: младшую сидя, положив ей на руки извивающегося ужом обожженного пса, а старшую растянули и принялись насиловать, разрывая ее внутренности. Обе сестры плакали, признаваясь во всех грехах, в которых их обвиняли, и целовали ноги вампиров, в то время, как они вспарывали живот псу, вытягивая его кишки и засовывая их в рот той, которая сидела, обезумев от ужаса, наблюдая, как убивают ее сестру, фактически – на ее руках.

Ее Величество ужасалась их ничтожности и кровожадности, объясняя, насколько несвойственны ей и ее приближенным такая жестокость, какую проявляли девушки, поедая плоть несчастной собачки. В глаза Его Величества плевали, доказывая, что нет в нем, в чудовище, ни единой умной или достойной понимания мысли, напоминая, как скоро ей предстояло умереть, и как глубоко она заблуждается, если думает, что предатели хоть как-то могут ее защитить. Сзади совокупляющиеся вампиры ответственно заявляли, что не желают предателям зла, и если они отринут проклятую, то простится им. Рассказывали, как славно им служилось у Их Величеств, и как много могли бы они иметь, выдав проклятую, или предоставив им ее голову.

Много было сказано добрых и не очень добрых слов в адрес предателей, а так же бранных слов в адрес чудовища.

После собаки, которую мучили вместе с девушками около часа, наступила пора умирать младшей из сестер. Ей обрубали руки и ноги, пили ее кровь за ее здравие, тыкали ножами, и кормили плотью старшую сестру.

После второго часа пришла очередь третей девушки. Ужас у нее начался сразу же, стоило ей переступить порог гостиной и увидеть два обезглавленных разорванных тела. На ее примере объяснили союзникам чудовища, каким образом быть чудовищу убитым, напоминая, что она в руках вампиров, которые держат ее душу. Приемов, заставить работать радио, было много. Каждый его слушатель должен был найти такую волну, которая бы его заинтересовала.

Три часа пролетели незаметно.

Когда и третья девушка перестала шевелиться, их просто порезали на куски и разделили плоть между собой. Некоторые предпочли лакомиться сырым мясом, некоторые обжаривали мясо в камине на шампурах. В общем, веселились вампиры от души, радуясь непредвиденной удаче, когда выпал счастливый случай сесть на голову Его Величества, который предоставил им свою и кровь, и плоть. Тайная вечеря удалась на славу. Пытка увенчалась успехом – в этом был уверен каждый из присутствующих. Никто бы не смог устоять против Проклятия, которое налагали всем миром самые изощренные вампиры государства. Лица их светились довольством. Но для верности Его Величество несколько раз приводили в чувство, когда мозг его работал, а сознание оставалось в запредельности, отдавая распоряжения на счет предстоящего с ним разговора, и те шаги, и мысли, которые он должен был предпринять, когда тайное станет становиться для него явью.

– Я твоя душа! – хлопала себя Ее Величество, указывая на себя. – Мы не связаны одной плотью, но голова твоя покоилась, и будет покоиться на мне! Ты вампир, и ты с нами до конца. Во мне бьется твое сердце, твой ум, я часть тебя!

Его Величество тупо и согласно кивал головой. Его хвалили. Много было сказано слов в адрес Его Величества: жена есть жена – и после смерти душа, что связано, то связано… Не переставляли местами, а укрепляли сердцем. Разве он не желал бы того же? Наконец, из Его Величества достали иглы с шипами и привели самого его в чувство. От введенной в него обезболивающей и нейтрализующей инъекции он быстро приходил в себя. Доктор промыл его раны спиртом. Часть вампиров вышла из гостиной, закуривая, часть разбрелась по дворцу – остались только самые старые вампиры, которые могли помочь Ее Величеству объяснить Его Величеству безусловные преимущества вампиров перед человеком. Присутствие всех вампиров при разговоре не требовалось.

– Что тут было? – Его Величество сел, брезгливо отшатнувшись от собранных в тазы внутренностей. Кровь застывала лужами на полу. И успокоился только тогда, когда увидел Ее Величество целой и невредимой.

– Вас, Ваше Величество, спасали от хвори, – низко поклонился старый вампир. – Старым добрым проверенным способом. Кто возненавидит душу свою, тот сохранит себя для жизни вечной.

Ее Величество молчала, но глаза ее, как по волшебству, заискрились слезой.

– Это я пригласила их! – молвила она дрогнувшим голосом. – Нам всем нужно кое-что обсудить! Нам всем необходимо поговорить с Вашим Величеством!

– Так, это уже становится интересным, – ответил Его Величество, поднимаясь на ноги. Трое вампиров бросились ему помогать. – Может, мы перейдем в другую залу? – предложил он брезгливо, и, не оглядываясь, кинулся прочь, чувствуя тошноту и головокружение.

Он примерно знал, что произошло. На наложении Проклятия ему случалось бывать, и сам он часто приходил в себя после обряда Очищения. И каждый раз надеялся, что это будет последний раз, как у жены, которая себе таких обрядов не проводила. В принципе, он был не против, он не совсем понимал смысл самого действа, но результат неизменно превозносил человека, доказывая всем правоту Спасителя: лучший способ получить от Бога подаяние, не пожалеть себя. Умно не пожалеть себя – и буквально…

Глава 14. Пора с этим что-то делать…

– Ваше Величество, только крайняя необходимость вынудила нас применить к вам столь необходимые для защиты меры. У нас так мало времени, что все мы были уверенны, что вы простите нас, когда узнаете об обстоятельствах. Позволите ли вы объяснить…

– Позволяю, по одному, – милостиво разрешил Его Величество, заметив, что несколько вампиров готовились заговорить.

– Ваше Величество, вы знаете кто вы, кто мы… Да, мы древний народ, пришедший из глубины веков, и отвоевавший право жить свободно. А вы тот, кто призван защищать нас и наше престолонаследие, – вампир помолчал, потом указал рукой на Ее Величество: – Неужели вы разлюбили бы Ее Величество лишь потому, что она встретила и полюбила вас всей чистотой сердца, не запятнав свою любовь ничем, что вы могли бы поставить в вину.

– Нет, конечно, но к чему вы клоните? – недовольно поморщился Его Величество. – Хотите вы того или нет, мы связаны одной плотью, и какой бы она ни была, я не могу от нее отказаться. Ах, если бы вы все думали отыскать свое и не хвататься за чужое, у меня не болела бы каждый день голова, как прокормить вас и скрыть ваше существование от людей!

– Это не так, Ваше Величество, – усмехнулся старый вампир, часто присутствующий на заседаниях правительства в качестве советника.

– Что значит – не так? – взревел Его Величество, злобно рассматривая дерзнувшего посягнуть на самое дорогое. Ум его отказывался верить, что жена – не его душа, так уж он был устроен, и все попытки думать иначе вызывали головную боль. Думал – но не прилюдно. Хуже, начнут тыкать проклятой, которой и на свете-то не существует. Можно подумать, у самих лучше…

Его Величество изучающее приценился к лицу сановитого вампира. Тот был чем-то напуган.

Уж не тем ли, что творили в соседней гостиной?

– Та, которая является вашей плотью, взята в плен нашими общими врагами. В настоящее время через нее вас пытаются домогаться. Мы думали, Вы станете свободно дышать, когда ее не станет, поймете, как замечательно быть вамп… нами, но вы отравлены. И, похоже, отбросы нацелились на трон. Мы сделали все возможное, чтобы освободить Вас от зависимости, но без вашей поддержки мы не справимся. Вы, и только Вы имеете возможность анализировать свое состояние на предмет вмешательства чужих.

Его Величество с минуту озадачено пытался переварить сказанное. Голова пошла кругом. Он молча встал, подошел к тому, кто говорил, резко схватив за грудь обеими руками. Сановник не сделал ни одной попытки противиться, но несколько устремленных на него тревожных глаз, говоривших о том же, заставили его усмирить свой гнев.

Он повернулся к Ее Величеству с недоумением и обидой:

– Что значит – в плену?! Живая?! Дорогая, я не потерплю! – глухо произнес он, успокаивая ее, и вздрогнул, заметив наполненные болью и скорбью глаза.

Его Величество растерялся. Впервые жена не пыталась скрывать, что он знал и так.

– Но как же, я же чувствую твое присутствие во мне! – сделал он последнюю попытку отстоять право быть связанным с нею навеки. – Но как же… Клятвы же были услышаны!

– Да, я знаю… И я слышу тебя! – уныло прошептала она. Слезы катились по ее лицу. – Это так. Но помнишь ли, как мы с тобой клялись над тушами проклятого и проклятой? Это и были… наши души…

Его Величество растерянно и напугано молчал.

– Неужели бы ты стал жить с чудовищем, которое видел? – ядовито спросила она. Лицо ее исказилось брезгливостью. – Хоть один мускул дрогнул в тебе? Когда я поняла, что мы любим друг друга, решила, что нам нельзя сдаваться без борьбы.

– Поэтому они умирают? – Его Величество нахмурился. – Как-то по-другому… Нельзя?

– Каждый раз, стоило бы им найти кого-то, кто соблазниться ими, мы оба были бы раздавлены третьими лицами, прокричавшему нам, что он правит нами, как правим мы. Ты видел, им нигде в этом мире нет места. Это борьба за выживание. И даже на том свете они горят как грешники, дерзнувшие появиться на свет, чтобы обречь нас и всех на муку и бессовестное прозябание. Они ни к чему не приспособлены, гонимы, и всюду приносят несчастья. Хотел бы ты себе такой судьбы?

Его Величество вспомнил… И почувствовал ущербность. Как воловья туша, лежавшая у ног, могла быть его душой? Думать об этом было невыносимо – он покраснел. Перед глазами пронеслись годы, проведенные с женой – больше всего на свете он боялся потерять ее. Только в ее глазах он видел свет, жизнь… И неожиданно поймал себя на мысли, что может думать о проклятой… Как о досадном недоразумении. Как будто сняли запрет… До него вдруг дошло, что жена не пыталась от него избавиться, не было в том смысла. Он был бы вампиром, как она, если бы чудовище умерла, как тот парень, который был в нее влюблен. С другой стороны, если жена решит уйти, он ничем не сможет ее удержать, и не почувствует, случись беда…

Голос вампира тонул, точно упирался в вату, оставаясь полуосознанным. Голова заболела, и накатил туман. Он почти не слушал, чувствуя, что почва уходит из-под ног.

– Сделайте выбор, Ваше Величество! Ваша жена устала бояться потерять вас. Она любит вас! Мы любим вас!

Из архивов дворцовой библиотеки принесли древние рукописи со схемами и чертежами. Он почти не смотрел, высматривая в толпе только златокудрую жену с голубыми глазами, очень сильно осунувшуюся за этот вечер. Все та же девочка, с которой душа в душу прожили столько лет, она ничуть не изменилась. Только сейчас он понял, как дорога ему каждая минута, проведенная рядом. Кто смог бы заменить ее? Только она одна знала, что каждый его вздох предназначался ей и ее желаниям, его выбор был предопределен еще до их встречи…

Черт, он всегда подозревал, что та деревенская клуша не просто так валялась в ногах. Как она может быть с ним связана?! Стало так стыдно, что хотелось провалиться под землю. Он чувствовал себя, будто его уже разлучили с женой…

– Я убью эту тварь! Я убью эту тварь! – беззвучно прошептал он, как клятву, не заметив удивленные и растерянные взгляды вампиров. Видимо не сразу сообразили, к кому обращены его слова. Он шагнул к жене, и несколько вампиров выросли на пути, бросившись на ее защиту, но он отшвырнул их, крепко прижав ее к себе. По лицу ее текли слезы, такие же горячие, как чувства, захлестнувшие обоих.

Общий вздох облегчения вырвался из десятка легких. Вампиры сразу повеселели, поздравляя Их Величества с клятвами верности – они работали. Ее Величество тоже улыбалась, принимая поздравления, прижимаясь к мужу, из-за которого столько выстрадала, обеспечивая безопасность.

– Не он один, мы все Вас любим… Я так рад, так рад!

– Простите, Ваше Величество, вам нужно побыть вдвоем, понимаем…

– Дорогая, мы будем рядом, – обмен поцелуями…

– Да, мы поняли, через пять дней мы все будем готовы....

– Враги будут уничтожены! Удачи вам…

Их Величества остались одни.

– Я знал, я догадывался, – признался Его Величество. – Не могу передать словами, как хочу быть рядом с тобой каждую минуту, и в горе, и в радости до самой смерти и даже после во всех следующих жизнях. Веришь ли ты мне? – спросил он тихо, задумчиво поглаживая ее шелковистые белокурые волосы.

– Верю, не верю… Как мне жить, если тебя не станет? – с болью в голосе проговорила она. – Пойми, я только так могу, словами объяснить, но что думать, если не слушаешь меня?

– Я бы понял, но ведь не объясняешь никогда, – Его Величество притянул ее к себе, подвел к дивану и усадил жену к себе на колени. – Мне нужна только ты, душа, не душа… мы связаны с тобой навеки. Когда ты рядом, у меня такое чувство… будто я становлюсь Богом. Нет ничего невозможного. Да, душа у меня полный отстой, но ты… только ты могла бы быть ею! А ты все время ищешь повод заставить меня ревновать… Я уверен, Господь услышал наши мольбы, мы будем жить вечно, и никто не помешает нам быть вместе.

– Может быть… Но я столько сделала, чтобы быть с тобой, что вряд ли Бог когда-нибудь простит и меня, и нас всех. Мы живем и думаем, будто там нас ждет Бог – но есть ли он, если дает нам проклятых, которым не рады ни ты, ни я? И все же нам приходится как-то выносить их. Они постоянно приносит нам неприятности… – Ее Величество тяжело вздохнула. – Думаю, мы все умрем.

– Бред! Совершеннейший бред! – горячо возразил Его Величество. – Неужели ты в это веришь? Я чувствую, как привязан к тебе всеми моими помыслами, значит, Господь уже соединил нас, – голос Его Величества прозвучал твердо. – Помнишь, когда мы поклялись… Ты моя душа! Я не сомневаюсь, мы и есть наши души! Как может Бог сказать нам, что не любит нас, если мы прошли через все испытания, не потеряв веры? Мне право смешно, – успокоил он жену, утерев носовым платком слегка потекшую тушь. – У человека и Бога-то нет! Они верят в то, чему мы их научили, – напомнил он ее же собственные слова. – Бог поставил нас над человеком, Бог указал нам путь, так почему мы должны сомневаться в Нем? Наша жизнь наполнена любовью, в нас нет ненависти, а если мы используем человека, то лишь потому, что он наша пища! Мы же не всех, мы только свиней, которые ни к чему не годны. Нам нельзя идти против своей природы. Мы сделали свой выбор, в чем нас можно упрекнуть? Мы настоящее и будущее. Если бы Богу было неугодно, разве не обрушилась бы на нас кара? Как может Он не любить своих детей? И поверь, мы состаримся и умрем в один день. Никакое чудовище не сможет помешать этому!

Ее Величество мягко улыбнувшись – он говорил, как самый настоящий вампир. Она покачала головой.

– Я умру, если так будет угодно Богу, и пойду за тобой и в Рай, и в Ад. Но пока у нас есть проблемы посерьезнее, которые придется решать вместе… – Заметив, как Его Величество насторожился, она прижала его руку к своей груди. – Грязное животное угодила в руки предателей. Теперь мы не можем чувствовать себя в безопасности. Мы все думаем, что они насылают на тебя всевозможные призывы пойти неведомо куда, где будут искать с тобой встречи. Чувствуешь ли ты что-нибудь?

Его Величество задумался, прислушиваясь к себе.

– Нет. Мне немного не по себе от уколов и болезни, но, в общем-то все, как всегда. Есть еще… боль. Боль, когда я думаю о тебе, о том, что мы не вместе.

Его Величество легко поднял на руки жену, пересекая пространство, отделявшее гостиную от покоев. Жаркие объятия двух любящих тел, слившихся в страстных поцелуях…

И обиженные глаза. Его Величество покраснел до корней волос.

– Не могу понять, что это с ним! Стараюсь… Может происки чудовища и тех вампиров?

– Ты не хочешь меня? – спросила Ее Величество, надувшись.

– Что ты! Больше жизни! – воскликнул Его Величество болезненно. – Но так… – он запнулся, не умея высказать все, что беспокоило его в последнее время. – Так было уже, – выдохнул он обреченно. – Я советовался и с врачами, и с целителями, даже вампиров спрашивал. Никто ничего определенного сказать не может. Я постоянно чувствую жжение. Будто йодом намазано.

Ее Величество помрачнела, отстраняясь, отказавшись от мысли завести Его Величество ласками.

Значит, Зов с той стороны начал работать…

Йод… Был, много раз, когда лежал без сознания, а она…

Впрочем, это не важно, йод предназначался проклятой… Если йод, то не Зов, а Проклятие… Или Зов, но та, которая была предназначена на ее место, не затронула его?

Значит, они не встречались…

Или его собственной клятвы недостает?

– Повеситься мне что ли? – сказала она горько, ни к кому не обращаясь.

– С ума сошла?! – одурел Его Величество. Такой жену он никогда не видел. – Я устал, просто устал! – в отчаянии выкрикнул он. – Я пять часов пролежал без сознания, пока вы все рассказывали, какой я бесполезный, и плевали в глаза! Завтра все будет нормально! – заверил он.

– Я не понимаю, что происходит, и не исключаю ни один из возможных вариантов… – продолжая вглядываться в лицо мужа, произнесла Ее Величество с некоторой холодностью. – Но, сдается мне, что мы столкнулись с достойным противником… Это немыслимо! – она поправила подушку под его головой, прижала к лицу ладонь. – Думаю, мы справимся. Но это полбеды.

– В смысле?

– Есть проблемы посерьезнее… Спи, – почти приказала она. – Завтра я покажу тебе кое-что еще… Думаю, Бог изменил мнение о нас… Или испытывает…

Она поцеловала мужа и вышла в расстроенных чувствах.

Наутро Ее Величество проснулась раньше обычного – слуги не ожидали и подзывать их пришлось колокольчиком. Пока Его Величество отсыпался после вчерашнего, она успела оседлать Горыныча, отдав приказ, чтобы в карету положили еды на неделю. Его Величество проснулся к десяти часам. На столе его уже ждал завтрак: прожаренные тосты, рыба, запеченная в яйце с сыром и зеленью и стакан с теплой кровью, вместо обычной кружки горячего шоколада – так распорядилась Ее Величество. Кровь он проглотил через силу – так и не смог привыкнуть, но остальное съел с удовольствием. На десерт лакей принес поднос с заморскими деликатесами, украшенными пучками зелени и свежими фруктами. Он отказался, кусок не лез в горло…

Нет, иллюзий он не питал, душой его и в самом деле была чудовище. Несколько раз в последнее время он ловил себя на том, как против его воли приходят мысли, не свойственные его мышлению. Но принимать их отказывался, сразу же противопоставляя им свои. Он и подумать не мог, что кто-то мог использовать чудовище против него. Только сейчас он начинал понимать, насколько проклятый человек опасен, и все, о чем говорили вампиры – основывалось на знании о природе связанных между собою двух информационных полей. Только теперь до него начинал доходить смысл борьбы, которую вели вампиры против проклятых – это была борьба на выживание. Естественно, он не подумает уступить чудовищу – хуже, оторвет ей голову, если она посмеет еще хоть раз высказать свои поганые мысли!

Ревность больше не терзала его. У вампиров было принято искать опыт, открываясь каждый раз по новому своему избраннику. Его жена имела право любить, выбирать, забывать, а он имел право любить ее, надеяться и верить. Он ни на минуту не усомнился в своей любви, любил осознанно, как мать свое дитя, как брат сестру, как душу, которой у него уже не было, пробуя новое свое чувство на вкус и цвет. Может быть, об этом говорили вампиры, когда предупреждали его, что все изменится и он сам, и в полной мере осознает, как велика сила Святого Духа – которым человек крестил себя, пройдя через огонь? Огнем это можно назвать условно, но огонь – он как будто поднялся с колен, избавлен от сомнения и тризны.

Внезапный крик раздосадованной жены оглушил его, отрывая от размышлений. Вылетел в коридор, как ужаленный, проскочил гостиную и просунул голову через дверь ее спальни. В спальне уже собрались несколько слуг и служанок. И сразу же прикрыл ее, в надежде, что успеет. Ночью, перед сном, когда Ее Величество уже ушла, он лично заказал цветы лакею. Корзина была чудесной, цветы он приказал расположить в комнате так, чтобы жена сразу, как войдет, увидела их.

– Кто посмел мне поставить этот веник? – грозно допрашивала она прислугу, несколько раз чихнув.

Его Величество на цыпочках вернулся к себе, сообразив, что его идея была не самой удачной. Как он мог забыть о ее аллергии на некоторые цветы с резким запахом, который с ее острым обонянием казался ей отвратительным?!

– Стоять! – застал его ее окрик у самых дверей. – Так это ты! Сколько лет живем, а ты не смог запомнить, что какие полевые цветы я не выношу? Положил бы сразу осину!

– Прости, дорогая! Затмение нашло! Сам не пойму, как могло в голову прийти… Честное слово! – виновато оправдываясь, он переступал с ноги на ногу, не отпуская ручку двери. – Я не подумал… там же розы… и…

– Подснежники! – подсказала Ее Величество. – Подснежники! Достался же мне муженек, – гневно произнесла она, чуть смягчившись, вспомнив о наложении Призыва.

Возможно, цветы были лишними – но если он так чувствовал Призыв…

Перспектива открывалась широкая…

Ах, если бы Проклятие так же работало! Но если Призыв сработал здесь, то и чудовище, стало быть, уже мчит на всех парах искать милых вампирчиков.

Она улыбнулась, приказав слуге вынести цветы из ее спальни, заменив другими, и принести в покои Его Величества карту государства. Карту разложили на столе. Ее Величество ткнула пальцем в место за белым пятном, которыми были обозначены горы.

– Здесь я видела нечто! – сказала она, уставившись на место почти с ненавистью. – Мы полетим туда. На драконе. Я уже все приготовила, пока ты, Ваше Величество, спал.

– Кстати, – сказал он, уставившись на обширный пробел. – Сдается мне, пора бы нам и в горы заглянуть… Нехорошо как-то, государство, а тут как бы и не государство…

– Как? Оттуда никто не возвращался, – удивилась Ее Величество. – Даже оборотней туда калачом не заманишь. Были некоторые сведения от них, но будто память им отшибает, ничего толком рассказать не умеют. Места опасные. Дракон как-то раз пробовал поднять меня над горой, но за горой еще гора, а там еще одна… Дальше не полетел, воздух разряжен, кое-как выбрались оттуда. Со спутника один белый фон, аппаратура сразу ломается…

– И что там за горами? Обычное место, – в раздумье сказал Его Величество, измеряя обширную территорию под горами.

В обход гор вела дорога, немного опасная, но вполне сносная, соединяя две части государства. С одной стороны, по краю гор, куда не было дороги, карта, можно сказать, заканчивалась. – У нас горами занята одна треть государства, а мы никак их не используем. Упущение. Сама знаешь, в горах всякого добра навалом. Надо бы туда нормальные экспедиции отправить. А тут вообще неизвестно что… – Его Величество обвел еще одно белое пятно с севера. – И тут, на востоке, видишь, океан-море… Кто там бывал? Дикие места!

– То-то и оно, что дикие, – согласилась Ее Величество. – Нам добра и без гор хватает. День деньской тружусь, а этим, – она положила обе ладони на часть карты за горами, – все неймется. То они черта лысого увидят, то леших с водяными, то… – и плетьми их учили, и вешали за проказу на них… Нет ума, хоть тресни. Да ты Матушку вспомни, кто ей мешал с нами жить? Охота ей было полем да лесом полетать в ступе. «А тут народ, каждый пальцем тыкал бы» – говорила. Ну да ладно, может, и права была, зачем она нам? Сама себе на уме, сделала и откуда знать, добро или зло. Я как посмотрела, все во вред оказалось. Сглупили бы, забрав ее из леса. Там она всегда полезная была, всю свору Престолонаследника держала под присмотром, а тут что?

– Это ты правильно думаешь, – поддержал ее Его Величество, припоминая тещу, которая его ни разу на блины не пригласила.

Зазвала лишь один единственный раз к своему мужу, отцу Ее Величества. Про избы он узнал много позже, когда они уже во дворце жили, и отец Ее Величества приказал долго жить. Матушка ее тогда надолго укрылась в темном лесу, и он, как порядочный зять вознамерился найти тещу, но Ее Величество лишь обозлилась, отрезав, что в лесу она как дома, который имеет куриные мозги и такие же ноги.

Он покачал головой: с тещами всегда так – на шею села, не пойми как…

Вылетели перед обедом. Первые дни мая выдались холодными, с возвратными заморозками и снегом. Но около столицы снег таял быстро или в тот же день, или на следующий день к полудню. А дальше, ближе к горам, и на север еще лежал грязными и серыми наледями в тенистых местах и в оврагах. К полудню следующего дня дракон достиг места, которое на карте указала Ее Величество. На этот раз он летел прямо в то место, где видели избы. За горами, на каменистом склоне в одной из лощин, в которую опустился дракон, снега, к удивлению, не оказалось вовсе. Оттаяли даже склоны горы, которые всегда были закрыты снежными шапками, а земля тут оказалась прогретой, с буйной молодой зеленью. Теплый воздух двигался на горы, наполненный ароматом цветения, от которого нос у Ее Величества заложило сразу же.

– О-о-о! Это что? – изумился Его Величество, вглядываясь в зеленые просторы, соображая, как в начале мая в его государстве середина лета.

Сколько себя помнил, лето за горами начиналось на месяц, а то и два позже цивилизованной части государства. Некоторые лето заметить путем не успевали: в середине мая сошел снег, а в середине октября уже опять морозы, которые стояли всю зиму до самого мая. Океан нес такие холодные массы, что вымораживал любое плодоносное растение, уж как бы оно не приспособлено было к морозу. Из лакомства тут только малина вызревала, да некоторые другие: черемуха, рябина, клюква, морошка с голубикой. Ну и грибы водились в изобилии.

Сам был из этих мест, знал, что к чему.

Он попросил жену поднять дракона, и облететь феномен со всех сторон, чтобы рассмотреть, как далеко невиданное чудо распространилось. Прошло чуть больше двух месяцев со времени ее предыдущего полета, ей и самой было интересно посмотреть на заразу, поэтому она дракона подняла сразу же и охотно.

Разросшаяся в десятки раз земля поражала воображение своим цветением, обширно вдоль реки по северной стороне, и в сторону юга, где располагались бедные и убогие селения, ютившиеся к старой накатанной дороге, которая пролегла до самого моря-океана. Картина оказалась еще хуже, чем она предполагала вначале. Немногие оборотни, самым беспощадным образом уничтожаемые землей, могли подобраться и проникнуть за ее пределы, принося во дворец Ее Величеству скудные сведения о том, что творилось за горами. Пока дорога на столицу была свободна, и даже селения не задела земля, обходя их за многие километры, но вряд ли жители не заметили, что творилось у них под носом.

Облет земли занял весь день. К счастью, дальше на восток, там, где селения начинались снова, расположившись вдоль берега моря-океана и в глубь государства, земля распространиться пока еще не успела, но жители, вопреки здравому рассудку, пахали землю и готовились к раннему севу. При виде дракона часть жителей бросали дела и, уставившись в небо, кидали вверх шапки, в то время как кони и скотина разбегались в разные стороны. До дворца Престолонаследника долететь не успели, наступила ночь. Для Его Величества ночь была непроглядным временем суток, тогда как Ее Величество и дракон прекрасно видели в темноте, любуясь яркими всполохами и столбами огненной стихии, которая или спускалась, или поднималась в небо.

Спали на спине дракона в карете. Все удобства были предусмотрены. За день так устали, что в сон провалились сразу же. К полетам на драконе Его Величество был непривыкший, она редко брала его с собой, его укачало.

С утра облет земли продолжили. Избы все еще были там, у подножия гор. Дракон чуть поднялся вверх, чтобы обозрение в подзорную трубу охватывало и прилегающую полосу леса, и реку, и луг, на котором паслись животные. Избы по-хозяйски расхаживали между ними, отгоняя скотину от огорода, обозначенного живой изгородью. На огороде работали несколько человек, но выглядели они как-то странно. Больше походили на суковатые деревья.

– Смотри-ка, у душонки твоей нет большей радости, чем в грязи копаться, – с насмешкою произнесла Ее Величество, обозревая полусогнутых людей, пропалывающих грядки. – И нечему удивляться, ведь ни на что больше негодна!

Его Величество болезненно поморщился.

– Твой тоже на человека мало походил, – уязвил он жену.

– Ну, моя душонка хоть имела представление о мыле, – заметила она, – и образование имел приличное…

– Ну, если веревку намылить, то да! А чтобы помыться, мог бы оспорить, – усмехнулся Его Величество. – Я помню, он мне все уши про тебя прожужжал. Ведь влюблен был! А образование… Что ж ты с образованиями-то его не пожалела? А я, вот, без образований государством управляю!

Теперь болезненно скривиться пришла очередь Ее Величества.

Среди зарослей рассмотреть что-то большее не удавалось. Ее Величество спустилась вниз метров двести и остановилась, отбегая назад. Сняла обувь, рассматривая вспузырившиеся от ожога подошвы, проклиная землю со всеми ее обитателями.

– Ну а как там вампиры существуют? Почему она для них исключение делает? – спросила она, кусая губы.

Его Величество решил испытать действие земли на себе.

Ему удалось продвинуться много дальше. Никакого тепла он не чувствовал, разве что было по-летнему жарко, и пот в теплой одежде для полета на высоте катился с него градом. Он снял полушубок – приятный ветерок сразу же охладил тело. Он продолжал идти, напряжение нарастало – но земля не встретила его враждебно, он был уже у края леса.

– Возвращайся! Не стой там! – крикнула Ее Величество, отчаянно ругаясь. – Возвращайся, говорю! Не смей!

Его Величество махнул рукой, успокаивая жену, нырнул под крону молодых деревьев. Там, в глубине леса жили вампиры, которым был нужен он, и избы, которым мог напомнить, кто был им хозяйкой. Прав он или не прав, когда решил, что мог бы уладить дело миром, но попробовать стоило – и пусть ценой собственной жизни. Бог с ним, с Призывом – наложат, и что? Изменится разве он, если выбор уже сделан, и сделал он его сам? И даже достать и убить чудовище – поступок, о котором не стал бы сожалеть. Он крепко сжал рукоять кинжала, который крепился в его рукаве, пробираясь сквозь чащу.

И все же… Его Величество остановился, понимая, что в принципе такое невозможно…

Удивлению его не было предела. Проклятая земля благоухала озоном и терпкими ароматами плодоносящих и одновременно цветущих растений. Тут было множество растений, о существовании которых он не подозревал, и многие, которые в этой части государства вымерзали, но вопреки всему, сочные спелые яблоки, груши, сливы, виноград и бог знает, что еще, висели на склонившихся до земли ветвях. Птицы клевали их, и подбирали мелкие животные, утаскивая в свои норки, с десяток зайцев, ничуть не пугаясь лисы, которая сидела чуть в стороне и умывалась лапой, брачуясь, носились друг за другом, выдирая друг у друга клочья шерсти. По стволам вниз и вверх сновали белки, очевидно, собравшись в одном месте со всего леса.

Завидев его, черный енот трижды перебежал дорогу, нарезая круги, огромный лось повернулся и скрылся в густой кроне, и мелькнула быстрая черная тень над головой… Над головой раздалось грозное «ка-а-ар!» – вокруг как-то сразу стало пусто и тихо. Три огромных черных ворона неотрывно наблюдали за ним, перелетая с ветки на ветку над самой головой, окружив с трех сторон.

С воронами чаща сразу стала мрачноватой…

«Не на того напали!» – мысленно успокоил он себя, пытаясь сохранить самообладание. Сорвал охристо-желтый плод, надкусив его и ожидая, что упадет замертво, но ничего не случилось. Плод оказался на вкус кисло-сладким, чем-то похожий на землянику, но внутри его был небольшой орех. Бросил надкушенный плод и двинулся дальше к тому месту, где были замечены избы.

Продираться лесом оказалось не так близко, как виделось с дракона, добраться до луга с избами понадобилось часа три…

Поляна, насколько хватало глаз, поросла цветами, от которых рябило в глазах, и среди них он едва различил грядки, разбитые избами. Сорняков на грядках было немного, будто их и в самом деле пропалывали от сорняков. Морковные и свекольные попки торчали с кулак. Кабачки, огурцы, помидоры, экзотические плоды и овощи… Виноградные лозы поднимались вверх, цепляясь за мелкие деревца, лианами обвивая их. Чуть дальше к реке, у озерца с прозрачной кристальной водой, которая стекала в озеро из узорного колодца, из земли торчали капустные кочаны, достигающие двух, а то и трех голов, пузатые арбузы и дыни, и неизвестные растения, о котором он слыхом не слыхивал. На поверхности озерца играли солнечные блики, а дальше вода по оврагу стекала вниз в реку.

Никаких людей на предполагаемом огороде он не увидел. Но и тут, и там в самом деле росли деревья, чем-то напоминая человека.

Избы его не ждали. При его появлении они закудахтали, отодвинувшись в сторону к противоположному краю обширного луга. Он видел их впервые, и только теперь понял, как глупо рассуждал о них. Наступи изба на него, от него не осталось бы мокрого места. Избы ничем не уступали дракону, разве что поменьше в размерах, но выше, когда поднимались на своих длинных крепких ногах над деревьями. И как вообще можно было разговаривать с избами? Обе угрожающе скребли по земле лапами, вырывая с корнем маленькие деревца. Он только сейчас заметил, что они делали запасы, складывая в огромные кучи суховатые деревья. Его величество рисковать не стал, попятившись назад в сторону колодца, возле которого заметил навес и стол со скамьями, а рядом сложенную из камней летнюю печь…

Пока он рассматривал изобилие и прислушивался, не донесется ли до него человеческая речь, в озерцо с водой камнем с неба свалился орел, поджимая простреленное или сломанное крыло, нырнул и выполз на берег, отряхиваясь. Минут через десять он поднялся и взлетел, скрывшись за верхушками деревьев. Олени протопали к берегу – шли пить воду, где небольшое стадо яков и горных козлов паслись вместе, охраняя своих малышей. Лось перепрыгнул ручей, сунулся было к колодцу, но тут же пожалел об этом: огромная морда с рыжей шевелюрой поднялась из травы и рыкнула, оскалив саблезубую пасть. Лось отскочил, обиженно выставляя губу в сторону страшного зверя, удовлетворившись озерцом.

Его Величество вздрогнул и обмер, сообразив, что он покойник.

Во-первых, о колодцах таких он был наслышан – его наполняло самое смертоносное орудие против вампира – живая вода… А, во-вторых, тигры… Саблезубые тигры в стране точно не водились. Он боялся пошевелиться… Только сейчас он заметил, что хищники были повсюду и наблюдали за ним сотнями глаз, приставленные к каждому стаду. Эти точно не смогли бы его полюбить. Волки, рыси, тигры, медведи, свора бродячих одичавших собак, кабаны…

Вспомнил рыжую лису и понял, что тут даже зайцы были под присмотром. Он уже проклинал себя за опрометчивость.

«Эх, дракона бы сюда!» – мысленно помолился он. Как вампиры и проклятая могли выживать в этом месте?

Тигр, явно заметив его, не набросился – он свалился в траву и, перевернувшись на спине несколько раз, занял сторожевую позицию, лениво рыкнув, когда мимо проскочила стая волков, сопровождая сборное стадо из всякой живности средних размеров, отрезав путь к отступлению, рассеявшись вдоль опушки леса. «Если крокодил вылезет, не удивлюсь!» – поклялся себе Его Величество, обливаясь холодным потом.

И будто прочитав его мысли, на берег вышло зеленое существо, покрытое чешуйками, вид которого заставил его раскрыть рот от изумления. Существо было на голову меньше его, с водянистыми глазами чуть навыкате, широким ртом и лягушачьими ногами, с широкими перепончатыми ступнями, напоминавшими ласты. За спиной у него болталась связка рыб и раков, насаженные на веревочку. Он прошлепал вдоль оврага, взглянул недовольно на Его Величество, потрепал за ухом тигра, который подставил ему пузо, направился к избам, вежливо постучав.

Дверь тут же отворилась и затворилась снова.

«Значит, чудовище и предатели засели в доме!» – догадался он, не понимая, почему не покажут себя. Он еще крепче сжал рукоять ножа.

«Водяной!» – мелькнула догадка, от которой Его Величеству стало не по себе. О водяных он слышал несколько раз от тещи, которая приезжала погостить во дворец, и от Ее Величества, которая уверяла его, что они все еще существуют. Водяные с вампирами не дружили, не умея выживать в отравленных жизнедеятельной цивилизацией озерах и реках. Ни водяные, ни домовые, ни лешие уже давно не казались вампирам на глаза, оставаясь добрыми и злыми сказаниями о далеких временах – и, очевидно, он стоял не в том месте, раз стал свидетелем необычного явления.

Его Величество посмотрел в сторону леса, откуда пришел, но путь все еще был не свободен.

Тигр, похоже, нападать не собирался. Водяной вышел из избы уже без рыбы и раков, но с подносом, полным пирогов. Снова взглянул на него холодным взглядом, протопал к реке, и, остановившись на небольшом плоту, который одним концом упирался в берег, привязанный к двум столбам, вбитым в землю, вторым уходил под воду – свистнул, поставив поднос с пирогами на плот, так чтобы вода до них не доставала. После его свиста сразу же из воды высунулись четыре прелестные головки.

Его Величество ахнул, в каждой из них узнав личико свей жены. Русалки расселись вокруг водяного и со звонким заливистым смехом и едва различимыми словами принялись уплетать пироги, запивая водой из реки, черпая ее березовыми туесками, сплетенными в виде кружек, которые висели на гвоздиках на одном из столбов, в том месте, где ручей из озерца стекал в реку.

«Сестры что ли?» – подумал Его Величество, подозревая, что Баба Яга родила его жену не от того, которого Ее Величество называла своим отцом. Она была вдовой, и от вампира, которым иногда удавалось зачинать ребенка, если будущая мать имела на земле душу, вряд ли смогла бы.

На какой-то миг Его Величеству показалось, что он во сне. И невольно позавидовал чудовищу и вампирам, которых проклятая земля приютила, вопреки воле Его и Ее Величеств.

«Мне бы их выставить на обозрение, как чудо!» – подумал он о избах и о водяном…

Солнце давно перевалило зенит, пора было возвращаться. Засевшие в избе, явно не желали себя обнаружить. Он медленными шагами двинулся в сторону леса в обход стада, которое расположилось на отдых. И вдруг заметил недалеко от себя тоненькое надломленное деревце, перевязанное алой атласной лентой, очевидно оставленной чудовищем, испоганившей жизнь и ему, и его жене. Лента трепетала и рвалась на свободу словно птица. Он подошел к деревцу, дернул за конец, и она легко развязалась, взмыв верх и тут же опустилась на траву, запутавшись в бледно-розовых лилиях. «Не хочет лететь!» – с грустью подумал он, наступив ботинком на ленту, оставляя на ней грязь от подошвы. Вот так чудовище испоганило все, к чему прикасалась – сколько добра пропадало!

Его Величество вздохнул с облегчением только у опушки, когда заметил, что никто на него не смотрит и не собирается броситься в погоню. Он перевел дух, еще раз бросив взгляд на поляну, которую уничтожать уже расхотелось. Кривые деревья на огороде, торчавшие из-под земли, куда-то девались. Он развернулся и решительно зашагал в сторону горы, где остались дракон и Ее Величество.

Время пролетело незаметно. Вернулся он с голубыми сумерками, которые опустились на землю вместе с прохладой.

Возле дракона теперь было не меньше полусотни человек – Ее Величество позвала на подмогу оборотней из ближайших селений. Она раздавала инструкции, как поступать, если Его Величество будет найден живым или мертвы.

– Мертвому ему ничего не будет, оживет, он же вампир! – говорила она. – Только соберите все косточки, все до единой!

Заметив его, все застыли, издавая дружные радостные возгласы. Умирать никому не хотелось. Он окинул толпу усталым взглядом, слегка усмехнувшись – жена в который раз доказала ему свою любовь, дал отбой, жестом отправляя оборотней по домам.

– Где ты был? Где ты был?! – сердито прорычала Ее Величество, внезапно вцепившись в него руками и с силой встряхнув.

Его Величество слегка растерялся: он не ожидал обнаружить в хрупкой жене такую силу.

– Хотел уладить дело миром… – оправдываясь, произнес он, прижимая ее к себе и целуя со всех сторон. Всегда помогало – гнев ее сходил на нет.

– Уладил?! Уладил?! – не сомневаясь в провале операции, обругала она его.

– Нет, но они все еще там, – ответил Его Величество, посмеиваясь. – В избах засели…

Следующие четыре дня Ее Величество занималась приготовлениями к военным действиям. Военный совет вампиров поддержал, и решили выступать немедленно. Под знамена поставили всех, кто умел держать пилу или ружье. Основная группа была собрана из людей.

– Будете пилить и жечь все, что сумеете, но это не главное! Главное, вы поможете предотвратить нападение, выжигая дорогу остальным. Будете разбрасывать по лесу и по поляне динамит, напалм и тротиловые шашки! Чтобы ни корешка от того поленьего дерева не осталось! И не обольщайтесь, все радиоактивно, все ядовито! Все перекопать, залить ядом и мазутом в три слоя!

Его Величество попытался поговорить с женой, но она лишь изумленно приподняла бровь, окинув его пренебрежительным взглядом с головы до пят.

– Если ты человек, и можешь ползать по этой земле, это не значит, что я стану позорить себя мерзостью, отдав чудовищу добрую пятую часть своего государства. Я на троне не для того сижу, чтобы земли раздавать налево и направо!

Простить ему безразличие земли, которая его стерпела, она не могла. Словно кошка пробежала между ними. Он понял, что спорить бесполезно. С другой стороны, она была права. Жить на этой земле оказалось невозможным не только вампиру и оборотню, но и человеку, если он не умел себя вести с нею корректно.

– Но я не человек, – обиделся он. – Возможно, у меня есть какая-то связь с проклятой, которая позволяет мне находиться там. Ты сама говорила, что между нами есть что-то общее. Нам не так много известно об этой аномалии.

– Ты хотел сказать – плоть? – ядовито заметила она. – Которую мы с ней делим?

– Боже мой, ну с кем ты меня делишь? Не бросилось чудовище ко мне на шею, не приставало даже, сидело в избе и носа не высунуло! Но ты не представляешь, как там здорово. Там все такое… огромное… Нам бы эту землю, мы бы все государство прокормили, так что из заграницы ничего не надо было бы покупать, продавали бы сами…

– Милый, товарооборот значительно повышает наши рейтинги на мировом рынке. Мы привлекательными становимся с точки зрения инвесторов и экономики других стран, когда покупаем! Мы их нашей платежеспособностью на крючке держим, а попробуют с нами воевать, добрая треть ихних бизнес-деляг своих доходов лишится! Так что мне эта земля на хрен не нужна, – отрезала Ее Величество. – Никто не станет есть отраву с этой земли. А если чудовище и предатели решили устроить нам войну, я утоплю их в собственном дерьме и крови! Ничего, природа у нас сильная, выживет как-нибудь. Лет через пять-десять никто и не вспомнит, что тут было! Ты хоть понимаешь, что эта земля смерть несет любому из нас, из твоих подданных? Ты мне клятву дал защищать меня перед Богом и перед всем миром от всякого зла. Так защищай, время пришло!

– Я согласен, но, может, стоит изучить ее необыкновенные свойства? Или хотя бы до лета подождать, как оборотни советуют? Там есть необыкновенные растения и животные, которые вымерли уж как десять тысяч лет назад!

– Ваше Величество, если будем ждать, до лета вся земля за горами перестанет быть нашим государством, – ухмыльнулся один из вампиров, который слышал спор.

– Послушай, что умный человек говорит, – воскликнула Ее Величество. – Что ж, мы армию не перебросим до горы? Там полюбуешься на ее свойства в последний раз! Да на кой нам нужны животные, к которым мы не приспособлены? Кому нужен саблезубый тигр?

Еще через неделю армия выстроилась напротив того места, где Его Величество вошел в землю, которую все вампиры и оборотни называли проклятой. Люди облизывались, но пробовать плоды не смели. Специальные маски и комбинезон защищали их от воздействия земли, намертво закрывая все отверстия, через которые плоды можно было сунуть в рот. А хотелось! Угоры были красными от земляники и клубники, малина сыпалась под ноги горками, сочные плоды, раздавленные кирзовыми сапогами, устилали землю, делая ее скользкой.

Командный шатер располагался чуть выше, на горе, откуда Ее и Его Величества могли наблюдать за своей армией. Настроение Его Величества было хуже некуда: ах, если бы чудовище, которое он ненавидел всем своим существом, не залезла своим грязным носом в эту землю, и не испоганила ее своим присутствием, может, Ее Величество отнеслась бы к ней более разумно! Но что было, то было – он был Царем государства, и не мог полагаться на волю случая, позволив предателям уничтожать вверенную ему землю.

– Все жалеешь о той мрази, которая именовалась твоей душонкой? – ядовито заметила Ее Величество, наслаждаясь куском едва опаленного жаром шашлыка. – Забыть не можешь?

– Не смей так говорить, слышишь?! – потребовал он, ее голос вернул его на землю. – Избы жалею! Мало духовности в нашем мире. Научиться о ком-то заботиться, это ли не одна из ее составляющих? Вампирам нелегко объяснить, что заботиться надо и о тех, кто состоит из крови и плоти. Но у изб нет ни того, не другого, им нужно чуть-чуть внимания, чтобы их пироги кто-то хвалил! Я так и понял, когда ты сказала, что избы сами могут их печь. Знаешь, а ведь чудовища и вампиров, иже с ним, там может и не быть! – он вспомнил разговор с Ее Величеством накануне, и добытую в архивах литературу. – Ну, если избы сами пироги пекут…

– Вампиру ни о ком не нужно заботиться, кроме себя и своих братьев и сестер. Но не в ущерб себе! Это наша составляющая выживаемости! Мы не ищем общества, мы ищем крови и удовольствия, которые есть наша пища и жизнь!

– Но доверие и терпимость между нами, не есть ли лучшее доказательство? Пример тому ты и я, – не сдавался Его Величество, наблюдая за действиями своих подданных через бинокль.

Первый ряд рабочих пилил деревья, прокладывая тропы для остальных, которые закладывали мины и бомбы с горючими материалами. Пока вампиры и проклятая не отвечали, позволяя части людей углубиться в чащу леса. Впрочем, что они могли сделать против целой армии? Оборотни далеко не заходили, вытаскивая сваленные деревья и укладывая их в кучи. Запылали костры, поднимаясь огнем до самого неба. Здесь готовили путь для захвата. С другой стороны, стеной встал огонь, который поддерживали напалмом. Несколькими залпами орудий выстрели в середину земли, но понять, взорвались ли снаряды, было невозможно из-за надвигающейся грозы.

Линия фронта развернулась на несколько десятков километров. Уничтожать землю решили со стороны гор, где ее позиции не так сильны, от края границы с севера и со стороны реки, за которую земля успела далеко распространиться.

– Я никогда не доверяла даже тебе! – ответила Ее Величество, искренно улыбнувшись. – Я знаю, в чем могу на тебя положиться, а в чем нет. Неужели ты думаешь, что я смирюсь с предательством изб? Да я мокрого места от них не оставлю! Сожгу, как сухую ветвь, которая не дает доброго плода!

Холодность Ее Величества, которую она проявляла с того времени, как он побывал в проклятой земле, задели его чувства и расстроили его.

– А знаешь ли ты, кто твой настоящий отец? – сказал Его Величество, рассчитывая удивить свою жену.

Вампиры, стоявшие рядом, вскинулись и пронзили его холодом. Отвернулись, сделав вид, будто не расслышали его слов.

– Я не желаю знать! – ответила Ее Величество, закрывая тему. – Мой отец был достойным и уважаемым среди братьев и сестер. – Он дал мне свое имя, свою кровь. О чем ты хотел бы мне сказать после этого, оскорбив его память?

Она была не просто холодна, теперь она была рассержена, и досада отразилась в ее лице. Одну за другой с самого утра он делал ошибки, чувствуя, что совершил очередную глупость. Да еще у всех на виду. Так горько ему было видеть, как жена удаляется от него, заставляя его страдать, в то время как он из всех сил старался быть рядом – и умереть был готов. Его Величество прикусил язык: вампиры считали отцом того, кто встал над ним Святым Духом, открывая вампира себе самому и людям. Даже ему, поставившего над собой себя, было трудновато чтить память о родителях, которых не видел с тех пор, как уехал работать на шахту, считая отцом, скорее, не отца, а отца своей жены.

Странно, он так редко вспоминает о них… И они не звонят… Его Величество поморщился: вспомнил о родителях он не к месту, и не ко времени.

– Может, ты перестанешь меня ревновать к чудовищу? В зеркало посмотри на себя! Кто ты, и кто она?! Ты соображаешь? Почему я, как пацан, перед тобой оправдываюсь?

Пока они препирались, небо постепенно заволакивало тучами, собирался дождь, но ветер дул как-то странно, словно бы по кругу. Стало темно и холодно. Огонь в том месте, где горел лес, начал утихать. Деревья застонали, как живые. Ее Величество привстала на цыпочки, разглядывая разрастающуюся просеку. Она уходила в лес почти на километр, Ребята работали быстро, раздвигая деревья бульдозерами и тяжелой спецтехникой.

И вдруг Ее Величество вскочила, вскрикнув, увлекая Его Величество выше в горы, туда, где стояли оседланные драконы. Его Величество обернулся и заметил, что несколько сотен оборотней бегут в образе зверей, набрасываясь на своем пути на людей и вампиров, которые осмеливались встать на их пути. Дракон поймал одного оборотня и поднес к глазам, всматриваясь в его ум, который был для него открытой книгой.

– Что случилось? – крикнула она, заставляя Горынычей заслонить ее от зверей.

– Там серебро, там везде серебро! И на земле, и на деревьях, и деревья… живые!

Дракон развернул оборотня. Из его спины торчал сук, покрытый белым порошкообразным серебром. Все его тело казалось порезанным и истыканным мелкими занозами. Оборотни, вырвавшиеся из леса, падали один за другим. Лес полыхать перестал, и только кое-где еще дымился. Те, кто оставался подальше от леса, столпились недалеко от шатра, в которой укрывалось командование.

– Ты почему не сказал, не предупредил? – глаза Ее Величества пылали гневом.

– Да не было там никакого серебра! – воскликнул Его Величество, напуганный больше Ее Величества, рассматривая представший перед ним склон, усыпанный трупами, которых с каждой минутой становилось все больше.

– Ну да, с неба свалилось! Из тучки! – сквозь зубы процедила Ее Величество.

– Что? – не выдержал Его Величество, срываясь. – Ты меня обвиняешь? Меня?! Я как дурак всю неделю пытаюсь наладить отношения, а ты… Все обернула против меня! Откуда мне знать, что у вас у всех на уме, если я такой же человек, у которого отняли душу! Спроси себя, что мне сделать, чтобы ты мне поверила?

– Умри, если хочешь, со своей мразью! – с дрожью и слезами в голосе проговорила Ее Величество, уставившись на опушку леса, на которой столпились люди, напуганные превращением оборотней в зверей и противодействием земли. Многие из них бросились бежать вслед за оборотнями, но раненные звери, выпущенные на волю, приметив человека, прыгали и подминали его под себя, разрывая горло с одного раза. Ее Величество заметила, что некоторые люди воровато оглядывались и, нырнув в глубину проклятой земли, обходят ее по краю. – Смотри, как быстро люди предают! Всех перебью, твари!

– А ты хочешь, чтобы они в любви объяснились, после того как на глазах у них умирают такие же, как они? Проклятие ваше сработало! Вы же их забирали, даже имя не спрашивали, где их теперь искать собираешься? – оскалился Его Величество, заметив, что Ее Величество кусает губу – верный признак бессилия. – Объявите людям, что каждый, кто убежит с поля боя, будет рассматриваться, как предатель! Вся его семья пострадает, – приказал он, собрав некоторых оборотней, которым вменил расстреливать каждого, кто дерзнет повернуть назад или углубиться в чащу проклятого леса, скрывшись из виду. – Возьмите их в кольцо! Приведите еще людей! И приготовьте бомбы и мазут, мы ее перекопаем с воздуха!

Впервые за неделю Ее Величество взглянула на Его Величество с благодарностью. Такого Царя боялись, такой вызывал благоговейный трепет.

К людям на опушке потянулись еще люди, окруженные оборотнями, которые при приближении к земле рассеялись в линию. Люди, которые пострадали не меньше оборотней, с той лишь разницей, что от полученных ран не умирали, готовили связки динамита, поджигая и забрасывая их в глубь земли. Подвезли еще напалма, но лес не горел – ливневый дождь промочил деревья за несколько минут и прикрывал лес от огня. Низкие тяжелые черные тучи встали над лесом, раскручиваясь в огромную воронку. Снаряды то и дело сносило в стороны, на головы своих же бойцов и тяжелую технику. И сколько бы ни пытались вычислить траекторию, как только полет направлен был с учетом ветра, снаряд летел точно в цель – но без поправки на ветер, который разворачивал его будто магнитом. Часть снарядов сбивалась на лету точными ударами молний, будто кто-то шутя играл с ними в войну. Между проклятой землей и армией образовалась чистая линия фронта, образованная ветром, который сшибал с ног и откатывал врагов назад, словно бойцы и артиллерийские орудия были пушинками.

Непогоду решено было переждать. Силы увеличили, подтягивая войска и оружие.

Его Величество взял управление на себя…

Глава 15. Война, которую никто не понял

Следующая неделя принесла лишь разочарование…

Ковры-самолеты и самолеты-невидимки из Три-пятнадцатого государства внезапно обнаружили, что исчезают в одном месте – на границе проклятой земли, а выныривают в другом, который был удален от первого на многие тысячи километров. Так, пятнадцать многотонных бомб упали на Три-пятнадцатое, стерев с лица земли один многомиллионный город и четыре захудалых городишка, с населениями около миллиона человек. Учиненные разрушения и пожары, показанные со спутников, жутко напоминали букву «А» с размашистой перекладиной посередине, на концах которой оказались все пять уничтоженных города.

Многие в начертании углядели недобрый знак, и Три-пятнадцатое тут же отозвало свою миротворческую армаду, обещая помощь гуманитарную, когда разберется со своими проблемами.

– Слава Богу! – перекрестился Его Величество, целуя золотой крестик на своей груди.

Никто толком не понял, к чему молитва Его Величества прикладывалась: или, что не полетели свои самолеты, которым не хватило горючего для того, чтобы подняться в небо, или, что Три-пятнадцатое, наконец, отодрало само себя в зад на виду у всех, или, что заметили, что непогода пошла на убыль…

Никто уже не сомневался, что стихия на стороне проклятой земли. Но рано или поздно странный смерч, который спускался с неба столбом, внезапно исторгая из себя потоки воды и молнии, бьющие точно в цель, должен был потерять силу.

Люди, оборотни и вампиры укрывались, где могли. Палатки сдувало сразу же. Многие из людей и вампиров пропали без вести, захваченные в плен ветром. В пещерах и гротах оставаться стало еще опаснее, они обваливались от землетрясения и хоронили заживо.

Отступили на значительное расстояние. Каждый из вампиров понимал, что сила, которая им противостояла, вряд ли шла от человека или вампиров. Проклятая земля пробудила древнюю силу, и назвать ее незащищенной, как думали вначале, уже ни у кого не поворачивался язык. Каждый метр отвоеванной земли давался неисчислимыми жертвами. Первый успех оказался иллюзией: проклятая земля легко забирала назад свою территорию, раздувая воюющих с нею в разные стороны. Война шла не на жизнь, а на смерть. Люди отказывались подчиняться, и только вид драконов мог заставить приблизиться их к опушке, когда ветер чуть-чуть стихал. Воевали или из далека, или разливали горючее и поджигали – благо нефти, мазута и газа было пруд пруди, но разливать получалось лишь окрест проклятой земли, и вскоре поняли, что сами себе отрезают к ней путь.

В зоне боевых действий поднимался дым и копоть, и днем было темно, как ночью. Снова пустили в ход тяжелую артиллерию, отвоевывая метр за метром…

Боевые действия длились уже больше месяца, месяц июнь ознаменовался иссушающей жарой. А проклятая земля продолжала разрастаться, благоухая. И, похоже, она устала играть в войну. Следующее молнии настигали каждого вампира, который рисковал высунуть голову из укрытия, испепеляя на месте. Столб невидимого огня поднялся в небо, и каждый вампир чувствовал на себе его действие: то тут, то там, вспыхивал вампир или оборотень, обращая на себя внимание предсмертными воплями. Вид настоящих вампиров без маски напугал людей еще больше, чем превращение оборотней в зверя.

И не только люди были напуганы, вампиры, которые прошли неполное превращение, были напуганы не меньше. Люди бежали в землю, их подхватывало ветром и уносило куда-то в сторону к восточной границе.

Среди вампиров поднялась паника.

– Это мы с тобой такие? – по-детски наивно поинтересовался Его Величество, ужаснувшись виду своих братьев и сестер. – Ужас, чудовищу позавидуешь! – дракон переносил Их Величества и командный состав подальше от опасного места. С возвышенности было видно, что продвинулись вампиры недалеко, даже на пятую не приблизились к избам, оставив после себе пожарище. – Видишь? – проговорил Его Величество с горечью, указывая на поле битвы и меряя по карте пройденные расстояния. – Будет проще, если мы отступим. Выкопаем рвы. Наполним мазутом и нефтью, отравой, возведем стены и повесим предупредительные знаки.

– И оставить одну треть государства твоему чудовищу? Ну уж нет, я не успокоюсь, пока не размажу эту тварь! – взревела Ее Величество, яростно сжимая кулаки. И вдруг закричала диким голосом: – Убью! И себя и тебя! Или я, или она!

– Мы и так размажем ее, но не сразу! – устало сказал Его Величество, успокаивая жену.

Он был с нею согласен, но от проклятой и предателей их отделяло непреодолимое расстояние, удобренное трупами и усеянное боевой, и теперь уже бесполезной боевой техникой.

– В тебе сейчас рассудка кот наплакал, в тебе говорит ревнивая жена! Где она возьмет силы жить в одиночестве? Люди не умеют. Ей никто не окажет помощь, а мы назначим такую награду, чтобы каждый думал только о том, как достать чудовище! Мы поймаем и ее, и предателей.

– Не могу согласиться, – Ее Величество в отчаянии закусила губу, прижимая бинокль к глазам. В последнее время она стала слишком эмоциональной, с болью выслушивая донесения. – Пойми, мне твоя смерть разве нужна? Я же ради тебя, только ради тебя! Она им не нужна, ты им нужен! Они используют и ее, и тебя против нас всех!

Его Величество постучал кулаком по своей голове.

– Как они могут использовать меня? Я что, баран? – с обидою спросил он, пытаясь ее образумить.

Жена взглянула на него с такой болью, что сердце его мгновенно сжалось от жалости к жене.

– Наша клятва так же существенна, как в самом начале, – произнесла она, слегка отвернувшись. – Она заключена в пространство. В ваше с ней пространство. Если в ее земле будут существовать другие клятвы или обещания, ты будешь служить им также, как служишь мне!

– Я не служил тебе, я жил с тобой и любил тебя! – напомнил Его Величество.

– Мы все служим. И я. Но выбор был сделан нами самими добровольно, – грустно призналась Ее Величество. – Все служат. И чудовище, и те, кто ее гонит от себя.

– Ее погнали бы хоть с Проклятием, хоть без него. Она сама такая, ты же видела ее… – не согласился Его Величество. Проклятая начала его раздражать, думать о ней, как о проклятой, уже не получалось. – Но разве это когда-то ее волновало? Она как банный лист!

– Думаешь, без такой силы стали бы ее люди гнать? – усмехнулась Ее Величество. – Посмотри на нас настоящих! А мы в чести! Люди любят нас, потому что видят только то, что мы показываем. И у проклятых есть… – Ее Величество запнулась, и стала более внимательной к своим словам. – Часть нас есть в каждом, кто хоть однажды был прочитан вампиром. Это не мы, но наша сила, которая ставит человека на колени. Поверь, я не только умею противостоять человеку, но и заставить его служить себе. Мы все умеем. Именно такую силу я дала бы тебе, если бы ты стал вампиром. А все что мешает нам, мы уничтожали, и будем уничтожать. Любое сказание, любой артефакт, любое знание переделаем и заставим поверить человека. Ты видишь, сколько наших братьев и сестер сегодня с нами? Ни один не ушел, не отказался, не бросил оружия, объединившись против нашего общего врага. Они горят, как свечки, но именно так мы можем выстоять против огромной территории, на которую не можем ступить!

Ее Величество закрылась руками, сотрясаясь в рыданиях. Истина, открытая Его Величеству, потрясла его.

– Я что, был… пробит, когда мы встретились? – спросил он, замечая, что Ее Величество немного переигрывает, между слезами успевая внимательно наблюдать за проблесками молний, которые убивали вампиров одного за другим. Ее слезы говорили только о том, что она была в отчаянии и не знала, как оправдать себя за столь значительные потери. В слабости была ее сила.

– А ты хотел, чтобы рядом с тобой чудовище все это время была? Думаешь, она смотрелась бы краше на моем месте? Да, смешно сказать, она мне… сестра, если верить воспаленному воображению отца, который вспомнил об этом, только когда Матушка его на крест посадила. Решил перед смертью побаловать дочку конфетками. И дом, и шахта матери уже принадлежали. Кроме конфет, что он мог бы ей предложить? А я, как увидела это страшилище… А внутри какой-то огонь… сразу подумала, надо посмотреть на того вампирчика, который пробы ей ставит.

– Это родители сами к себе взывали, что девушку, которая перед ними стоять будет с такой печатью, должно им к сыну привести. Молились, когда я болел. В детстве еще.

– Вот и надо было оставить тебя ей! А я-то, как дура, увидела и сразу без памяти влюбилась. Но и ты, в общем-то, сопротивление не оказал…

– Господи, да откуда же я знал, что на меня счастье само свалится!

Его Величество перепугался. Такой откровенной с ним Ее Величество никогда не была. Он встал рядом и крепко прижал ее голову, которая доставала ему лишь до плеча, к своей груди.

– Ведь не рад был бы, а ты опять напоминаешь! Разве не замечаешь, что унижаешь меня? Мне твоя любовь, как луч света в темном царстве. Я же докладываю тебе о каждом своем чувстве, каждой мысли, неужели не справимся? Но что скажем, когда никто не вернется и земля эта останется на месте? Видишь ведь, до нее даже снаряды не долетают! Надо думать, как извести ее, но другим способом! Может, Маньку эту убить? Выманим! Дождемся, когда предатели уверуют, что мы рады им…

Его рубашка сразу стала мокрой от ее слез – а, может, и не играла вовсе, а плакала от бессилия, от ревности, от любви… За одну слезинку он уничтожил бы мир, не задумываясь, чтобы только видеть ее и чувствовать, что она радуется. Но стоило ли убивать вампиров, оборотней и людей, если земля не рисковала ничем? Стоило ему вспомнить, что одна четверть государства уже не принадлежала государству, доставшись вампирам и чудовищу, зубы его начинали скрипеть от ярости. Но как они собирались в ней жить?

– Послушай-ка, – стараясь говорить спокойно и мягко, Его Величество приподнял голову Ее Величества, заглядывая в ее глаза, – вампиры в такой земле жить не могут – а что, если предатели укрылись в другом месте, и наблюдают за нами, посмеиваясь?

Ее Величество убрала от лица его руку и удивленно воззрилась, задумавшись.

– Где? – слезы ее высохли в мгновение.

– А хоть бы там! – Его Величество махнул рукой в сторону гор. – Может, попробуем развеяться? С драконами нам ни человек, ни вампир не страшен, если у них нет земли! Надо проверить, пока светло и что-то видно, – он кивнул в сторону проклятой земли, с застывшей над нею черной тучей, из которой с определенной периодичностью вылетали молнии, бьющие точно в цель.

– В темноте и я, и драконы видим не хуже, чем днем, – напомнила она. – Но ночью мы видим свет, который идет от земли. Нам даже находиться рядом опасно. Я, пожалуй, согласна с тобой.

– Тогда подкрепись, а я приготовлю Горыныча, – Его Величество, направился к двум генералам, застывшим по стойке смирно, отдавая распоряжения.

Из трех драконов Его Величество выбрал двенадцатиглавого. Шла война, и лучше быть готовым ко всему. Кормить дракона, как Ее Величество, он не умел, но стоило ему подойти, как дракон умерил свою свирепость. Голод драконов при таком обилии жертвенных агнцев и пролитой крови ушел в прошлое. А сытые драконы были мягкими и пушистыми, как Котофей Баюнович.

Его Величество потрепал его по шее.

– Куда полетим, господин? – спросил дракон двумя головами сразу.

– Попробуем подняться в горы и рассмотреть оттуда, что творится на другой части проклятой земли. И, если сумеем, обнаружим следы предателей и чудовища. Возможно, они где-то прячутся там… – он кивнул головой в сторону вершины.

Горыныч расхохотался всеми двенадцатью головами, поставив Его Величество в тупик.

– Я что-то не то сказал? – обиделся он.

– Чудовище и ее спутник ушли в горы около полугода назад. Они идут в ту часть государства, – дракон неопределенно кивнул головой, – но идут прямо, и я не думаю, что вы сможете их догнать. Проще дождаться их во дворце. Спутник очень уверенно лез в гору, тогда как проклятая срывалась и, безусловно, по нескольку раз проходила одни и те же места. О вампирах я ничего не могу сказать. Прах к праху. Если и были, их запах выветрился давно.

– Что-о?! – заревел Его Величество взбешенно. – Что-о?! Значит, когда я был там, никого из предателей там не было? Ты… – он не нашел что сказать еще, бегом вернувшись в укрытие, где прятались от ветра Ее Величество и генералы.

Ее Величество от новости пришла в ужас, выскочив из укрытия и гневно воззрившись на мирно почивающего дракона.

– Почему молчал? – закричала она, пнув гору из костей, чешуи, клыков, когтей и мяса.

Горыныч повернул головы в ее сторону, и медленно произнес:

– У нас не принято говорит, если нас не спрашивают. Вы знали. Дела людей и вампиров меня не касаются.

– Ты мне служишь! – гневно напомнила сквозь зубы Ее Величество. Маска ярости исказила ее лицо, руки дрожали, готовые вцепиться в ненавистную тушу.

– Я сам по себе, – ответил дракон, слегка усмехнувшись. – Мне нужна пища, моя служба – это плата за нее. Вы не спрашивали о тех, кто ушел в горы. Вы воевали с землей, которую я советовал не трогать.

– Но ведь, так или иначе, мы все кому-то платим… Или ты можешь сам по себе, как избы? – спросил Его Величество, удивляясь коварству драконов. Уязвленный дракон был ничуть не лучше вампира.

– Платить – не значит прислуживать! Вас миллионы, и вы живете мало, я дракон, и живу вечность. Я помню времена, когда ни один человек, ни один зверь не мог выжить, и огненные камни падали с неба, и было холодно, вся земля покрылась льдом – потому что вы воевали с землей, – дракон махнул лапой, ткнув когтем в проклятую землю. – Мне будет любопытно посмотреть, когда град камней обрушится на вас в вашем времени. Я предупреждал! – он расхохотался всеми двенадцатью головами.

– И что же, ты совсем не боишься, что нас не останется? – спросил Его Величество с ехидцей. Дракон лукавил – он мстил, как самый банальный вампир, с которым не посчитались.

Ее Величество ничего не ответила – не до того было. Она не впервые столкнулась с тем, когда дракон превозносил себя выше людей-вампиров, которые поддерживали его на протяжении тысячелетий. И обманывал не впервые: тот же волос, через который все оборотни становились покорными, как свои собственные, или помнилось ей, как он сказал, что земли у проклятой будет столько, сколько положено на одного человека – людей в государстве было больше половины, и все же проклятая земля захватила одну четвертую часть государства, продолжая разрастаться…

Но взглянув на него, она помрачнела, с ужасом вспоминая, что дракон мог править землей и государством сам по себе. Возможно, он сам напомнил ей об этом, как подсказывал, когда ей требовался умный совет. Легенды об их правлении ходили между людьми – и тогда несладко приходилось и людям, и оборотням, и вампирам. Не только взглядом бывал он сыт, в пищу ему годились и девственницы, и красавицы, и стада животных… – костей в их правление никто не считал. Дракон мог легко найти ей замену, а у нее не осталось ничего, чтобы его удержать: проворонила поленья, колодец, проклятую…

Ее Величество похолодела при мысли, что, возможно, предатели и проклятая уже обживали дворец. Не иначе, оставляя проблему в одном месте, они как раз рассчитывали проскользнуть по другой части государства незаметно, уверенные, что будет не до них.

И не просчитались…

Но почему в горы? Еще никто не возвращался оттуда – счастье, если погибли, что было бы очень кстати. О горах ходило много легенд, и одна из них пришла на ум сразу же, как только Ее Величество взглянула на тучу, которая разметала противника, и смутная тревога разорвала ее сердце.

Вот оно! Поговаривали, что где-то там спрятаны проклятые города, откуда якобы не раз доставали лампу желаний… Лампа желаний… Мысль пришла сама собой. Лампа желаний была ничуть не хуже золотой рыбки, разве что количество желаний было ограниченным, тогда как рыбка могла выполнить их сколько угодно…

– Может, они погибнут в горах, и я… – Ее Величество запнулась, вглядываясь в лицо мужа. Хоть и в маске, он все еще был человек – значит, проклятая жива…

– Не надейся… Наверно, я почувствую какое-то облегчение, – мрачно отозвался Его Величество, подтверждая ее неприятные догадки.

– Ладно, надо проверить! – Ее Величество вскарабкалась по упряжи на спину дракона, приласкав его мысленно, пообещав простить и попросив прощение. Дракон стал чуть мягче, вильнув хвостом. Она поманила Его Величество рукой, и приказала обернувшейся голове, в глазах которой уже не было никаких эмоций: – Следуй за этой тварью…

Следы предателей дракон обнаружил раньше, чем планировали найти. Будто нить вела дракона по их следам. Банда не искала обходные пути, не маскировалась, прячась за первыми от большой земли горами, как думали вначале Ее и Его Величество, и как надеялся дракон, а уверенно шли в горы, умудряясь даже в скалах оставлять проклятые места. Но чем выше в горы они поднимались, тем слабее было их присутствие. Его Величество следов не чувствовал вовсе. На сей раз он был умнее – и как только дракон сообщал о новой остановке, болезненно морщился, изображая из себя мученика, уверяя Ее Величество в том, что чувствует дискомфорт и не уверен, что место безопасно, ибо в силу обстоятельств, при которых чудовище еще оставалась живой, действие проклятых мест могло действовать на него замедленно.

Его старания возымели действие. Ее Величество наконец-то почувствовала нечто общее между ним и собой. И только дракон, который умел читать мысли и людей, и оборотней, и вампиров, посматривал на него не по-доброму – и тогда Его Величество мысленно передавал дракону свое состояние, вызванное ревностью жены за последние несколько дней.

Обойти такие места труда не составляло. Там, где останавливались предатели, на скалах поселялись желтоватые и зеленоватые лишайниками, с примесью красных водорослей, пробивалась из-под камней трава. Его Величество преднамеренно открещивался и обходил рыжеватые пятна, обращая на них внимание Ее Величества, обнадеживая жену, что, может быть, чудовище на последнем издыхании.

Многие следы были изрезаны горными потоками быстро тающего ледника. Лето добралось и сюда. Снега здесь было много, но лишь в местах, недоступных теплым слоям воздуха, которые поднимались от проклятой земли и от равнины – вечные льды, укрывающие вершину, таяли с немыслимой скоростью, и вся она была изрезана горными ручьями. Еще выше снег обваливался и выдувался с открытых мест, обнажая скалы. Ветер здесь свистел не слабее, чем в низине, где осталась наполовину уничтоженная армия. Но так было только на первой вершине. С вершины, когда они пересекли ее, открылся вид на вторую горную гряду, выше первой чуть ли не в два раза. С дракона хорошо просматривалась и третий ряд гор, которые были выше второй, и с высоты, на которую смог подняться дракон, стояли со второй горой вровень. Их снежные шапки были много обширнее, спускаясь до половины горы.

– Ты исследуешь места остановки, а полечу дальше, – предложила Ее Величество, надеясь остаться с драконом наедине, чтобы расспросить его о лампе желаний. Мужа дракон в последнее время недолюбливал и открывался неохотно. Это понятно: точно так же, как Его Величество, проклятая могла интуитивно использовать полученные им от дракона сведения. – Мы подберем тебя на обратном пути.

– Я никуда не отпущу тебя, – запротестовал Его Величество, испугавшись за жену.

– Со мною ничего не случится, – сказала она, открывая дверцу комфортной по первому классу кабины, установленной на спине Горыныча. – Если мы их настигнем, дракон легко управится со всеми ими. Но думаю, они уже далеко. Я лишь хочу понять, куда они направляются.

– А почему это нас должно волновать? – уныло спросил Его Величество, понимая, что спорить с женой на драконе бесполезно – дракон не оставил бы его в живых ни на минуту, вздумай он ее останавливать.

– Им нужен ты, а значит, они идут во дворец, так каким чертом их потащило в горы? Тем более, что там пропало столько людей, не пересчитать. Кто выбрал такой путь? Обходной дорогой им бы пары месяцев хватило добраться до дворца! Ну, три… Зимой в этой части мало кто бывает, только вдоль границы с юга, а они идут пешими, но, если они пошли в горы, значит, есть какая-то причина, – Ее Величество махнула вдаль, рассматривая следующую вершину. – И не просто так тащат они за собой проклятую! Пока не знаю точно, но я кое-что слышала и догадываюсь. Кто они? Чего хотят? Почему не вступают в переговоры?

– Насколько я понимаю, Манька, Борзеевич и Дьявол, – ответил Его Величество, указывая на надпись на скале, на самом видном месте.

Ее Величество покровительственно рассмеялась.

– Вот ты и попался! Но не так думал бы вампир, который идет к нам, чтобы залезть в казну! Он знает, что мы можем просчитать чудовище. К чему ее скрывать? Правильно, смысла нет. А разве ты не назвался бы Дьяволом, если бы имел в уме коварные дерзкие планы, уверенный, что сможешь их реализовать?

– Хитро-мудрый ум у них, – признал Его Величество, восхитившись. – Честное слово, я начинаю их уважать… Мне бы пару таких голов, и государство могло бы стать приятным, как Три-пятнадцатое! – он усмехнулся, разглядывая надпись. – А с чего им тогда прятаться?

– А с того, что без твоей клятвы над чудовищем, они всегда пятое колесо в телеге! Им надо, чтобы ты от них зависел, – уверенно произнесла Ее Величество. – Вот чего они хотят! Если бы они были уверены, что ты явишься в землю сам, – она смерила мужа взглядом, – они дожидались бы тебя. Но посчитали, что ты умнее…

Его Величество посмотрел на разумную жену с глубоким уважением. Все-таки ее ум с его собственным не шел ни в какое сравнение. Он так задумался, что не сразу заметил, что она заговорила, пропустив мимо ушей несколько слов:

– Они применили какое-то волшебство. Рассмотри, как следует, их лагерь и попробуй добыть улики.

– Послушай-ка, милая, – вдруг заговорил Его Величество, удерживая дракона, – если правильно то, о чем ты говоришь, я думаю, тебе тоже нечего опасаться! Какой идиот согласится воевать с женщиной, которая заправляет драконами. Они же, в конце концов, понимают, что я не долго буду править, лишившись твоей поддержки. И тогда на престол взойдет – кто? Правильно, обыкновенный казнокрад, который нам проворонил и колодец, и землю. Но в этом случае это не просто предатели, – это заговор. И тогда его поддержка – обыкновенное фуфло, спектакль, Он нас подставил! Мы положили столько наших, на сто лет хватит расхлебывать, – голова Его Величества заработала с удивительной скоростью, в голосе сквозила горечь. – Мы им, думаешь, нужны? – он кивнул на надписи на скалах. – Нет, только наши ошибки. Одна за другой, пока не восстановят против нас все государство! И ни ты, ни я не будем в безопасности, пока не уберем чудовище и предателей с лица земли! Так-то вот, дорогая!

Ее Величество изменилась в лице.

– Ты мысли Престолонаследника читал?! – потребовала она ответа от дракона, бледнея.

– Читал, – ответил дракон немного раздраженно. – Он был напуган не меньше вашего, и я не нашел оснований подозревать его. Но если учитывать, что его мог прикрывать дракон, то…

– Ради Бога! Ты смерть мне готовишь?! – взревела Ее Величество, хлестнув дракона плетью, которую он вряд ли почувствовал, но заметил.

Рассерженный дракон скребнул лапами по земле, вывернув скалу и изверг пламя, но сдержался, выгораживая самого себя. Он чудом не утопил Его Величество в огне, который гладил его шею.

– Дракон мог бы закрыть его разум, но сами вы посмели бы разве отказать Престолонаследникам потребовать у вас отчета? Если мне придется схлестнуться с его драконами, у меня нет гарантии, что мы не погибнем оба. Но у Престолонаследника два дракона, у вас три – странно, что они рассчитывают убрать вас с престола таким способом! Я бы уже почувствовал, если бы драконы замышляли против меня бойню! И разве это не его земли? – дракон кивнул парой голов в сторону проклятой земли. – Там, дальше, три золотых рудника, два месторождения нефти и одно – газа, доставшиеся ему в приданое.

Оба Величества задумчиво уставились друг на друга.

– Итак, что мы имеем? – подвела итог Ее Величество после некоторого молчания. – Я все же склоняюсь к мысли, что мы ближе к истине, чем когда-либо. Престолонаследник устроил бойню, утопив наших подданных в крови. Группа его сообщников готовит ловушки, а он.... Он знал мою мать, жили неподалеку. И о поленьях, наверное, знал. Думаю, у них у самих припрятана парочка…

– И ты знала, – напомнил Его Величество. – И о земле…

– Я тоже, но рассудила, что надо подождать, когда кто-нибудь сообщит о проклятой земле. Долго он молчал, а почему? Ждал, когда предатели вместе с чудовищем достанут… – тут она запнулась, посматривая на дракона, который кивком головы будто подтвердил ее догадку. Она махнула Его Величеству на прощание рукой и подняла дракона в воздух. – Ищи хоть что-нибудь, – крикнула она мужу. – И спускайся вниз, там тебя будет ждать другой дракон, я позвала на помощь…

Летел дракон тяжело и медленно, сказывалась высота и разреженность воздуха. Здесь не было такого места, которое давало бы ему силу. У Ее Величества у самой кружилась голова от недостатка воздуха. Пришлось воспользоваться кислородной подушкой.

– Это моя мать проворонила чудовище! Они определенно знают, куда идут! – сказала она со злобой и отчаянием. – Но почему они пошли в горы?

– Мне кажется, ты права, госпожа! – обернулся дракон, заглядывая головой в кабинку, опалив ее сверху огнем, чтобы согреть и оттаять стекло. – В древности, когда вы лежали в гробах, вампиры иногда поднимались, чтобы пить свежую кровь, выискивая города, которые не имели охотников на вас. Двести-триста лет мирной жизни, и городу уже не требовались люди, умеющие отличить вампира от человека.

– И что? Что? – застонала Ее Величество в нетерпении. – Я знаю, как начинался наш народ!

– Каждый разграбленный город устрашал бы человека, поэтому вампиры сделали города невидимыми, предавая проклятию и забвению в подлунном мире. И не только вампиры не могут найти их до сих пор, даже я. Но однажды я понял, что имею с городом некоторую связь, когда в него вошел человек и произнес желание для жителей! – Дракон тяжело взмахнул крыльями и камнем съехал по склону, тяжело дыша. – В городе началась суета. Но когда я убил его, все стало как раньше.

– Что с тобой? – заволновалась Ее Величество.

– Не знаю, кажется, я становлюсь слабее… Я не имел права говорить, но… – дракон прислушался к себе. – Как будто кто-то снова вошел в город – я не слышу вопли жителей. Как когда из города выносили лампу. Уже давно…

Ее Величество крепко сжала в руке корону, снятую с головы, так что один из украшавших ее камней порезал ладонь.

– Госпожа, у вас кровь! – сказал дракон, почувствовав ее боль и останавливаясь.

– В город можно войти? – спросила она, не обращая слова на его предостережение. – Как, если ты сам говоришь, что его невозможно найти?

– Только человек, – ответил дракон, успокаивая ее. – Даже я не смог бы войти в город с той стороны, с какой входит человек. Такой же, как тот, что стащил у нас колодец и смог посадить неугасимое полено.

– Значит, чудовище им нужна, чтобы достать лампу желаний? – удивленно вскрикнула Ее Величество. – Она такая! Умрет, но достанет, если посчитает, что они искренне ее любят, – она выругалась с досадой. – Если ей приказали, землю будет грызть, вылизывая ноги. Как все проклятые… Теперь понимаю, почему вампиры прислуживали ей… Страшно подумать, какая сила в их руках!

Дракон захохотал так громко, что обвалился снег, и лавиной покатился вниз, набирая скорость и массу.

– Мне нужно только три желания, чтобы вернуть лампу в город, – сказал он, не переставая смеяться. – Так заведено: человек достает лампу, вы обращаете желание в пыль, убиваете его самого, я возвращаю ее.

– Как, если ты не знаешь, где этот город? – удивилась Ее Величество.

– Мне достаточно прикоснуться к ней, чтобы вернуть назад, – успокоил ее Горыныч. – Я думаю, нам просто нужно подождать.

Все головы дракона согласно закивали. Он успокоился, щурясь несколькими головами, исследуя путь предателей. Наконец-то прояснилось, почему взгляд Ее Величества не мог насытить его как следует в последнее время. Проклятая, которую он пил, укрылась в горах. Но кровь на поле брани утолила голод с запасом.

Ее Величество пососала раненый палец.

– Значит, лампа у меня будет? – довольно спросила она, ни к кому не обращаясь. – Дорого они заплатят мне за кровь!

Много передумала Ее Величество, понимая, что предатели метели на ее место. Первая мысль, пришедшая на ум, заключалась в том, чтобы убить мужа – тогда никто не смог бы ударить ее через него. Но как сделать так, чтобы ни один вампир не обвинил ее в убийстве другого вампира, тем более коронованную особу? С другой стороны, история доказывала, что все государственные перевороты заканчивались в пользу победителя. Побежденный как-то сразу становился немощным, убогим, умственно отсталым, а все, кто его поддерживал, предателями и врагами государства – лживыми, подлизами, ворами и убийцами. Но сама мысль остаться без мужа ее пугала. Вторая – дать предателям возможность выдать себя. Когда муж отправился в Проклятую землю, она в тайне желала, чтобы они, наконец, исполнили свою задумку и вышли без боязни. А с мужем она бы как-нибудь разобралась.

Раскрытие же заговора в корне меняло все.

Да, это было более чем логично: убрать Матушку и тетку, которые следили за половиной государства за горами, вычисляя преступные замыслы и раскрывая заговоры прежде, чем о них подумали. Или лишить драконов основного источника, который полуживого дракона мог поднять и сделать всесильным оружием против непокорных. Небось, себе воды престолонаследники припасли более чем достаточно. И нисколько бы не удивилась, если бы оказалось, что, имея под руками проклятую, они открыли для себя новый источник, надеясь победить ее двумя драконами. Предатели позаботились даже о дядьке Упыре, догадавшись, что он связан с железом чудовища, через которое они в последнее время вытягивали из него силу, лишая ее последней опоры в государстве.

Наверное, с помощью лампы вернуть Проклятую землю в ее первоначальное состояние было нетрудно. И тогда становилось понятным, как развязно, как нагло вел себя Престолонаследник, льстиво отметив на собрании чистоту ее крови.

Но как посмели они лишить народ четверти земли, чтобы восстановить против нее подданных? Неужели надеялись уничтожить проклятую землю, уповая лишь на лампу? Что собирались сделать с проклятой?

Ее Величество мысленно содрогнулась, представив, что однажды в спальне обнаружит подле себя оборотня…

«Куда как заманчивый план!» – призналась она себе, понимая, что на месте Престолонаследника, попади к ней проклятый его ведьмы, и знай она местоположение лампы, поступила бы точно так же. Если не поторопить их, два других желания ей придется ждать долго. Но, имеющий такую лампу, рано или поздно воспользуется ею. Значит, предателям нужен был трон! И ни кому-нибудь, а Престолонаследнику, который снарядил горстку вампиров на опасное предприятие, которых прикрывал и предупреждал, и подталкивал ее на бессмысленные действия… Горстке предателей-вампиров не устоять без поддержки ее мужа – даже так они будут пытаться проткнуть его своими настойчивыми просьбами со стороны проклятой или оставить трон, или совершить очередную глупость. И опять все нити упирались в чудовище. Придется оставить муженька под наблюдением, не допуская до управления государством. Лишь бы достать ее и убрать, чтобы никто не посмел совать свой нос в его голову, выбивая из равновесия своими погаными Призывами…

– Что может сделать лампа? – спросила Ее Величество у дракона.

– Я могу только предполагать. Точно известно, что сделать человека богатым или бедным, показать его врагам или укрыть от возмездия, достать его врагов, но она не может дать любви или убить, если человек ее использует не по назначению. Лампой воспользовались несколько раз, и каждый раз человек просил то, что лежало в самом городе. И только один раз лампа выполнила предначертанное, и я стал втрое сильнее, когда поборол человека, которой остался лежать в городе ни жив и не мертв. Так я стал двенадцатиглавым.

Дракон усмехнулся. На свете не было силы, чтобы убить его. Его смерть не имела с ним ничего общего, и была спрятана в самом городе, в который никто не мог войти или выйти, кроме него. Наверное, это и было то самое место, которое он должен был охранять. Но тогда смерть его становилась невозможной – он был тем городом, и все, что он слышал и знал о нем, шло от него самого. Дракон прислушался к себе – странная тишина, только свист ветра и холод, будто его заметало снегом. Наверное, лампа была его ушами. Значит, тот, кто достал лампу, спрятал ее где-то в горах. Рано или поздно он достанет ее снова, чтобы загадать желание. Люди уже прятали лампы глубоко в море, в горах, закапывали в землю, и лампа всегда возвращалась туда, откуда ее взяли.

Ее Величество окинула горы взглядом. Шел второй день их пути. За третью вершину дракон подняться на крыльях уже не смог, карабкаясь по отвесным скалам, как паук. Чтобы достать лампу, ее врагам пришлось здорово потрудиться. Она нисколько не удивилась бы, если бы кто-то из них или все они погибли. Но мысль о Его Величестве ее остудила: чудовище была еще жива, такие не подыхали сами собой! И опять она вспомнила мать, трижды проклянув: подсунула свинью, оставив с мужем, который был ни человеком, ни вампиром. Какие молитвы творить, какому Богу молиться, чтобы Господь избавил ее от скверны в уме мужа?!

Когда дракон взобрался на третью вершину, пред ними снова предстала гора и горная гряда, которая была выше третей. И с той и с другой стороны пролегли широкие пропасти, настолько глубокие, что внизу их кипела жидкая лава. Широкая долина внизу была покрыта густой растительностью, расстилаясь, как пестрый ковер. Из-под земли били горячие источники, шумели водопады, падая с отвесных скал, собираясь в реку, которая устремилась в сторону огромного, на сколько хватало глаз, горного озера…

Горыныч нерешительно потоптался на месте,

– Мне кажется, дальше идти небезопасно, – предупредил он тревожно. – Не могу понять, как расположен знак земли в этом месте, линии вздыблены и рассекают пространство. Еще немного, и мне не выбраться отсюда. Никогда не подумал бы, что есть такие места, – удивленно произнес он, всматриваясь в пространство перед собой.

– Тогда поворачивай назад, – попросила Ее Величество, чувствуя, как кружиться голова, когда она смотрит вниз.

Сначала, как только они поднялись, ей тоже стало не по себе, и даже показалось, что где-то там внизу тоже была проклятая земля, и огонь ее поднимался в небо. Ее Величество взяла себя в руки, осматривая удивительные пейзажи. Она вполне могла обмануться. Солнце слепило в глаза, а усталость ее была вполне объяснима: последние несколько дней она почти не спала, занятая военной операцией – проклятая земля не оставляла ее даже во сне. На спустя какое-то время, ей вдруг захотелось идти дальше – и когда она снова посмотрела на четвертую гору, не почувствовала никаких признаков опасности, о которых предупредил дракон и которые видела несколько минут назад. Путь казался безопасным. Но поход в горы требовал подготовки и навыков. Позволить себе бросить свою армию на произвол судьбы, она не могла. Впрочем, теперь она знала: если иметь под рукой дракона, преодолеть горы было не так уж сложно. И, наверное, следовало проверить, куда направлялись предатели и где они нашли лампу. Если они все еще прятались в горах, справиться с ними здесь не составило бы труда, а с их исчезновением проблема, наверное, снялась бы сама собой. Если проклятая земля появилась благодаря проклятой, то, скорее всего, с ее смертью она перестала бы быть такой. Рассчитывать на это не приходилось – колодец стоял несколько тысяч лет, но избавиться от земли, возможно, стало бы намного проще. А с лампой —хватило бы слов, которые произнесет, как свое желание.

– Привяжитесь, обратный спуск буде опаснее! Мне было проще подняться вверх, чем спуститься с вами вниз, – попросил дракон, разворачиваясь.

Его Величество остался на ровной площадке, с которой хорошо просматривались и дракон, и Ее Величество.

Бинокль он прихватил с собой. Спустя два часа жена и Горыныч скрылись из виду, начиная подъем на вторую гору. До второй горы было далековато. Времени у него было предостаточно. Он поднял с земли рюкзак, поднялся чуть выше, откуда хорошо просматривалась проклятая земля. Битва развернулась внизу на многие километры, но людей и силы пришлось сгруппировать. Многие из его войска полегли, густо усеивая линию фронта трупами. В гору медленно карабкался еще один дракон, неторопливо, останавливаясь, и тоже изучая поле битвы. Теплая одежда и еда будут ему кстати. Жалко, что жена поторопилась и улетела, не особо заинтересовавшись тем, что творилось внизу. Похоже, войну они проиграли.

Отсюда, сверху, он увидел нечто, что оставалось им незамеченным внизу. У проклятой земли была своя хитрая мысль, припугнуть воюющих с нею, ничуть не рассматривая себя в качестве объекта насилия разгулявшейся стихии. В тучах, в виде вытянутой баранки, повторяющей контуры земли, прямо посередине циклона имелась дыра, через которую он сумел рассмотреть мирную ее жизнь: обитатели сдвинулись в центр и ничуть не пугались ни всполохов молний, ни звуков разрывающихся бомб. Молнии из тучи всполохами и огненными синими нитями вспыхивали только по краям, но во все стороны – и летели и били насмерть неприятеля, будто в насмешку. Его жена оказалась права, не иначе, здесь применили волшебство. Но даже вампирам вряд ли было под силу настолько подчинить себе природные стихии, и тем более, вряд ли была замешена проклятая, которая и о жизни нормальных людей имела представления смутные… Здесь или кто-то испытывал новейшие разработки оружия, или обращался к силам, которым на земле пока не было объяснений.

Стоя на ветру после теплой кабины, Его Величество мгновенно продрог до костей. Он оглянулся в поисках укрытия, заметив внизу недалеко от себя пещеру. Спустился, доставая перед входом фонарь. В пещере было чуть теплей. Зажег лампу, и сразу же увидел надписи на стенах. Корявые надписи ничем не маскировались, будто преступники мечтали быть уличенными и узнанными, точно так же, как когда оставляли высеченными знаки на вершине на самой высокой скале.

«Так, – сказал он себе с легкой усмешкой, – здесь укрывалось чудовище, следовательно, и причислившие себя к Дьяволу предатели!» Без жены он мог любоваться вражеской территорией сколько угодно – даже местами, к которым жена не позволяла ему приближаться.

Мятежники расположились в пещере с комфортом, соорудив нечто вроде котла из вогнутого внутрь камня и печки посередине. Котел стоял на печке, а под ним, очевидно, разводили огонь. «Мылись что ли?! – удивился Его Величество, но больше своей мысли. Раньше он как-то не воспринимал чудовище человеком, которому необходимо все то, в чем нуждался сам. Копоти и пепла осталось немного. Но на полу, в том месте, где горел огонь, он обнаружил расплавленный песок и обожженные камни, что говорило о значительной температуре. Неужели тащили с собой дрова? За пределами пещеры он не заметил ничего, что могло бы гореть. И сразу сообразил, что, имея с собой одно из неугасимых поленьев, которые, по словам Ее Величества, могли гореть в любом месте, о дровах можно было не переживать. Наверное, именно благодаря полену появлялась проклятая земля, обозначая места остановки предателей, каким-то образом оставляя след.

И словно в подтверждение догадки, в самой середине костра он нащупал маленький пенек от срезанной ветви. Он попробовал отбросить камни и вытащить корень, но не тут-то было – корень уходил внутрь скалы. И сам бы он не понял, если бы пенек не выскочил из гнезда, как гнилой зуб, что скала для неугасимого полена была как масло – чудовище и ее спутники воткнули ветвь в твердый гранит на глубину, превосходившую ширину ладони.

Пенек он отбросил в сторону.

Дракон и Ее Величество чутко реагировали на неугасимое полено, избегая любого контакта даже с тем местом, где оно находилось. Он внимательно изучил пещеру, внезапно заметил в углу небольшие, в полторы длины его ладони изношенные до дыр лапти – обрадовавшись, что нашлось хоть что-то, сунул их в карман.

По лаптям можно было установить владельца, или хотя бы определить его запах.

Странно, что вампиры шли в горы и вели с собой не только чудовище, но и… старика… На том месте, где были обнаружены лапотки, самым непристойным образом были разбросаны остриженные седые волосы. Его Величество сразу же догадался, что вампир, или кто бы он ни был, на сем месте приводил себя в порядок, ровняя бороду или усы, после того, как помылся. Явно, один из спутников проклятой был стариком. Лапти уже давно никто не носил, найти их можно было разве что в музее. Но волосы его были не совсем человеческими – жесткие, толстые, похожие на конский волос.

Еще несколько таких же волос, длиннее первых и чуть мягче, он нашел у костра на выровненной лежанке. Судя по ее размерам, старик был невысоким, едва ли доставал ему до груди.

Еще одно выровненное место, где камни были отвалены, он нашел на другой стороне костра, с несколькими черными волосами и двумя седыми, которые зацепились за камень и там остались.

Очевидно, пугало дернула головой.

Он осторожно дотронулся, надеясь, что они исчезнут сами собой, но ее волосы остались на месте, и он, чуть раздумывая, сунул их в другой карман.

Странно, как вампиры позволили чудовищу создать себе условия? Обычно они получали удовольствие, наслаждаясь муками человека – связали бы, попинали и бросили, выпустив сколько-нибудь крови…

Он пожал плечами, зайдя в тупик. Получалось, что вампиры позволили чудовищу, носителю его клятв жене, и какому-то старику занять место у костра, а сами отправились в другое место? Такая вероятность была, если они вампиры, то и полено на них должно было действовать так же, но тогда это в корне меняло представление об отношении чудовища и вампиров – с не меньшей долей вероятности можно было утверждать, что не вампиры ее, а она захватила вампиров. Ужас заключался в том, что думать о такой вероятности он не мог – сразу стало противно и тяжело, подкатила тошнота, захотелось все, что связано с этой мыслью, вытереть и смыть, отрыгнув от себя.

– Нет! Нет! – вслух сказал он твердо и с угрозой, будто кто-то мог его услышать. – Это мне не нравится, это не так! Кто мне сует эту мысль? Выйди вон! Я приказываю тебе!

Его Величеству вдруг стало страшно… Словно пустые, мертвые глаза проклятой смотрели ему в лицо.

С другой стороны, проклятая была его душой, и если она нашла лазейку в его ум, то знала не меньше, чем он сам. Именно поэтому вампиры закрывались от проклятого, пробивая его ум множеством заклятий. Где-то в уголке сознания, представ, что она идет по морозу обутая в железо, опирающаяся на железо, со сломанными об железо зубами, грязная и немытая, он даже не мог ей посочувствовать. Бог не оставлял ему выбора: или она, или он. Сам себе он нужен был в любом количестве. Никто не имел права покуситься на его свободу и землю – так иногда называли ментальную субстанцию, которая хранила и оберегала сознание, обращая свои силы то в одну, то в другую сторону. Ему тут же представилась сгорбленное, озлобленное пугало, вечно канючащее денежку на пропитание… Такие мысли о проклятой давались ему легко, он не мог думать о ней о по-другому. Что бы он стал делать с нею? В делах государственных она смыслила не больше, чем падаль в стервятниках. Он склонился ниже, рассматривая место, где она спала. Место было на голову больше первого. Да, она была именно такого роста, до подбородка. В голове не укладывалось, как можно устроиться в таких условиях, но проклятые были скотиной, не нужной ни одному хозяину, и, как бродячие псы, могли спать где угодно, сворачиваясь калачиком. Даже малолетние отбросы уже умели выжить в нечеловеческих условиях, обживая подвалы и лестничные площадки, строя себе конуры из картона и собранных досок. В иной благополучной здоровой семье иной ждал дитя годами, а эти плодились и размножались, не имея выходных…

Нарожают уродов и калек, а государство воспитывай…

Ровных площадок больше обнаружить не удалось, в остальных местах камни лежали, как попало. Никаких следов, оставленных вампирами… Он уже собрался покинуть пещерку, когда вдруг заметил возле лежанки старика странный цветной горох…

«Бородатый дядька! – подумал он, протянув руку к первой горошине, едва успев до нее дотронуться. Горошина вмиг исчезла, будто растаяла. Его Величество сдержано улыбнулся, заметив, что последний раз так чувствовал себя в глубоком детстве, когда показывали ему козу.

«И седой как лунь!» – вторая горошина исчезла.

«Маленький, седой, в лаптях и ест горох… цветной горох…» – еще одна горошина растаяла в руке, не успел он поднять ее, оставляя во рту земляничный привкус. Теперь он видел горох, рассыпанным по всей лежанке. Очевидно, вывалился из кармана старика. Снова забытое чувство радости – Его Величество не к месту хихикнул. И еще одна горошина растаяла в руках.

«Манька страшное, страшное пугало железякой прошла по земле! Не светская львица…» – горошина с привкусом сладкой смородины.

«Но как она обрезала государство и государственных мужей!» – нет, определенно горох имел необычное свойство.

Его Величество усмехнулся про себя, отметив, что ему ничуть не жаль вампиров, погибающих у подножия горы. Их развелось столько, что людей на прокорм не хватает – и еще горошина простилась с жизнью.

«Ба, да ведь у меня же день рождение!» – вспомнил Его Величество, хватаясь за следующую горошину, улыбнувшись во весь рот и зажимая его рукой, чтобы не расхохотаться вслух. Их тут было ровно по одной на один его год, как свечей на сладком пироге.

Горошины таяли одна за другой.

«А он забыл! И все забыли!» – ему стало грустно.

«А этот старикан не забыл, помниться, он говорил ему… что же он говорил?! Время все расставит по своим местам! Не он, Дьявол, который навечно прибит к земле гвоздиком…» – еще одна горошина с чувством необъяснимой радости, когда он вспомнил, как растаяла в руке предыдущая…

«Весело Маньке идти по камням с таким спутником…» – он захихикал, сообразив, что горошины тают, когда он о чем-то подумал, и снова исчезла горошина, не успел он об этом подумать.

Его Величество перебирал одну горошину за другой, как вдруг все его чувства улетучились, на земле остались лежать всего две горошины.

«Грибов что ли объелся? Глюки к тебе летят?» – почти услышал он насмешливый скрипучий старческий голос, заметив, что на земле осталась последняя горошина.

Он все же дотронулся до нее, ощутив пустоту:

«Разве, не поцеловал песок и камни, по которому мы ступали? Это жизнь, пиротехник!»

Сразу стало пусто. Его Величество пошарил по земле, но горошин не осталось. Разве он когда-то разговаривал с ним? Не было такого… Стало так обидно, что над ним поглумился какой-то старикашка, который знал о нем больше, чем он сам о себе. Был он не прост – ой, как не прост! Пожалуй, много опаснее вампиров, которые использовали проклятую. Обвести их вокруг пальца старику ничего не стоило, и снова вернулось подозрение, что не вампиры проклятую, а этот чудаковатый старик и проклятая использовали вампиров.

Он вышел, дожидаясь дракона и Ее Величество. Было уже темно, и тушить факел он не стал, меряя шагами площадку, на которой его высадил дракон, негодуя на самого себя. Давно его так не веселили! Вампиры в лучшем случае сдержанно улыбались, в худшем усмехались или кривили душой. Но о чем ему сожалеть, если его жена была рядом?! Он еще раз внимательно осмотрелся, но никаких следов прочих изменников не обнаружил. Главное, собраны улики – волосы старика помогут им определить его возраст, а лапти помогут оборотням выследить его, где бы он ни находился. Было холодно, но возвращаться в пещеру он не рискнул. В рюкзаке было немного сухого горючего, которое помогло ему согреться, пока на площадку не опустился второй, трехголовый дракон.

Ее Величество вернулась через четыре дня. Его Величество наблюдал за битвой, которая разгоралась с новыми силами. Подоспели новые войска и тяжелая бронетехника. Земля отбросила противника еще дальше, и теперь в дело вступили бульдозеры, утопая и застревая в лужах мазута. Новые силы продержались недолго, многие бежали с поля битвы, группами пробираясь к центральной дороге по южной стороне границы государства. Престолонаследник, которого подозревали в измене, наступал организованно, удерживая свои позиции на прежнем месте, продвинувшись в Проклятую землю чуть глубже. Потери у него были такие же, как у них, и возможно, больше, его люди держались стойко. Пожалуй, в измене его не обвинишь – чтобы поднять против него народ, нужны были веские доказательства. Не многим из приближенных ко двору удавалось оставаться такими же храбрыми, сохраняя боевой дух. И в измене они могли быть замешаны точно так же…

Ветер периодически усиливался и катил по земле тяжелую боевую технику, будто гнал сухие опавшие листья. Молнии били, шутя пробивая защитные щиты, в воздухе кружились сотни и сотни шаровых молний, освещающие поле битвы, будто кто-то выдувал их, как мыльные пузыри, в то время, как в середине земли все сущее мирно дрыхло. Смириться с потерей государственной территории Его Величество не мог, словно ему вырвали сердце, но сама земля противилась конечной их цели – и этого он не понимал, с болью отзываясь на новые потери.

Сначала избы, теперь земля…

Что станет с ними, когда узрят себя в руках одноруких бандитов, которые поставили на кон государство и все, что было в нем? Варвары! Как еще можно было назвать их? Им видимо не приходило в голову, что миллионы людей проклинают их по всему миру, высказываясь о том, что происходило на его глазах. Многие государства ужаснулись происходящему, посылая гуманитарную и военную помощь. Злобные твари сами напросились, чтобы приговорить их к смерти семью семь раз через повешение, и трижды тридцать три раза через поджаривание электрическим разрядом, как они выжигали без разбору и людей, и оборотней, и вампиров.

Дракон вырос за спиной внезапно, приземлившись со всем махом, едва не сорвавшись вниз по склону.

– Что так долго-то? – воскликнул Его Величество. – Я чуть с ума не сошел! Ты что-то узнала?

– Нет, милый, они ушли далеко, – Ее Величество спрыгнула по ноге дракона и встала рядом. – А это что? – спросила она, уставившись на медленно плывущие золотые шары в полметра в диаметре, которые подлетали к объекту и взрывались с оглушительным хлопком, укладывая сразу по сотне застывших перед нею бойцов, разваливая и оплавляя железную технику.

Его Величество промолчал, едва заметно хмыкнув. Он зло сплюнул и выругался, понимая, что боевые действия пора сворачивать. За последние полтора месяца они потеряли столько, сколько не теряли за двадцать лет боевых действий в горячих точках, вывезенных за границу на растерзание и пропавших без вести. На пару миллионов народонаселения в стране осталось меньше – и сразу согрелся мыслью, что в Три-пятнадцатом от массированного налета их же собственных бомб за один день народу полегло вдвое больше – и как бы никто не виноват…

И вдруг к своему удивлению Его Величество заметил, что жена его тоже блаженно улыбается, будто разорение не касалось их обоих.

– Ничего смешного не вижу, – сказал он с обидой и озлобленностью, вспомнив о горошинах, когда заметил ее довольный умасленный взгляд. Он ждал, что она извинится, что не вспомнила о его дне рождения, а он не решился напомнить. – Боевые действия пора сворачивать…

– Согласна, пора, есть дела поважнее! – согласилась она, засовывая озябшие ладони под его куртку. – Пройдет совсем немного времени, и эта земля исчезнет! – уверенно произнесла она, забираясь обратно в кабину. – Отдай приказ сворачивать действия. Пусть выдадут всем жалование и соберут, что осталось, а командование объяснит солдатам, что предатели пойманы, и земля вернется в первоначальное состояние, как только мы разберемся с их устройствами. Придумайте какую-нибудь легенду и успокойте народ…

Чудовищная воронка уже не казалась ей чудовищной силой. Ее Величество радовалась, превозмогая свою утрату, осознав, что лампа вернет ей не только землю, но и достанет предателей, с которой она разберется по-своему. Сила лампы вызывала в ней восторг. И дворец, и богатства у нее уже были, и таким бедным выглядел ум мятежников, что только присутствие раздосадованного мужа не позволило ей во все горло прокричать победный клич, который распирал грудь.

Лампа желаний была ничуть не хуже золотой рыбки, разве что ограничивала количество желаний – у лампы их было всего лишь три. Но на первое время ей хватит и трех. Первое, представить чудовище и мятежников, второе, убрать проклятые земли и вернуть колодец с мертвой водой для вампиров и драконов, а третье… Над третьим стоило подумать, чтобы не ошибиться – возможно, золотую рыбку… Или, глядишь, сама заплывет в приготовленный для нее бассейн, и тогда с третьим желанием можно было не торопиться, а хотя бы для того, чтобы удержать в покорности драконов.

– Но столько погибших! – горестно воскликнул Его Величество, расстегивая молнию куртки, чтобы она могла обнять его, просунув руки в подмышки. – Силы не равные!

– Забудь! Это лучшее… худшее, – поправила она себя, поймав удивленный взгляд мужа, – что я могла бы увидеть! – глаза ее радостно светились.

Глава 16. Манька и добрая шизофрения

– Так-так-так! – Борзеевич застал Маньку врасплох и был на взводе. – Мышей ловим, цветочки нюхаем?! СенСей отвалит обоим… Ты, почему опять удар не держала? Ведь получалось же! – искренно и с горечью удивлялся он, негодуя. И сердился, жалея себя. – Не руки у тебя, а крюки… Я, Манька, не собираюсь нарезать круги! Башмаки твои железные износил вместо тебя! Пожалей мою седую старость! СенСей не зря нас предупреждал, что после гор бегом придется бежать, все-таки там вампиров не то, что за горами. В цивилизованное общество спускаемся!

Но Манька нюхала цветок и морщилась – обиженная на весь белый свет.

– Манька, СенСей сказал, что отдыхать будем, когда к финишу пробьемся и уляжемся рядочком… Почив от юдоли земной в юдоли скорби… – Борзеевич не унимался. Он не мог понять, почему его не слушают. Или не слышат. Он обиженно выпятил губу и шмыгнул носом. – Ведь успели бы, если б ты не ловила мышей!

– Не знаю, Борзеевич, не знаю, что со мной. Ей богу, как мышь под землей заворочалась, на меня какое-то затмение нисходит… Обратная реакция!.. Так и хочется ее в руку взять – и думаю: вот, бедненькая, завалило, поди, выйти не может!.. И слух… – Манька прислушалась к своему слуху – она стояла в неестественной позе, слегка наклонив голову, вжимая голову в приподнятые плечи, и не замечала. – Безусловно, стал хороший, – сделала она вывод. – Ни одной мыши пропустить не могу, уши в ту сторону как парус разворачиваются… А тебя и СенСея… не слышу, хоть убей! И как-то странно… сорвалась бы и полетела… словно зовет кто-то… – она прижала руки к сердцу и прослезилась. – Да так зовет, что сердце щемит! Ноет и зовет, ноет и зовет! – положила цветок на землю и снова стала рассеянной, переминаясь с ноги на ногу. – Помню, всегда любила, как подснежники пахнут, а сейчас противно! Они все тут такие?

Уши ее вдруг задвигались, в расширенных зрачках промелькнул хищный огонек, она резко повернула голову в сторону, откуда шел звук, уставившись в точку ниже уровня земли.

– СенСей… Дьявол! – испуганно заорал Борзеевич, бросившись нарезать круги по поляне, взывая, как заблудившийся. – Манька у нас… Манька заболела! Господи, никогда тебя нет, когда надо! – разразился он ругательствами, взводя молитвенно руки. – Дьявол! Маньку шизофрения скрутила!

– Ой.… А что это? – с ужасом уставилась она на него, на время оставив мышиное гнездо, уловленное сенсорами.

– А это, Маня, болезнь такая… – Дьявол встал из-за спины. Он не любил являть себя перед глазами народа, понимая, что не каждому дано выдержать явление телепортации. – Когда ума много, а объяснить некому. Больше скажу… – сказал он загробным похоронным голосом, облачившись в белый врачебный халат, с черной повязкой на глазу и дырочкой для фокусировки зрачка, хотя у него и зрачков-то никогда не было – так, одна муть, которая временами светилась, испуская лучи, а временами бывала такой черной и бездонной, что стоило посмотреть ему в глаза, как голова начинала кружиться, будто сознание уже отлетает. – Замечательные ее свойства прекрасно характеризуют человека с четырех сторон: флегматик, сангвиник, меланхолик, холерик… Юнга один вывел, который, чтобы его плохими словами не называли, начал заниматься такой стальной наукой, как психология, придумывая обзывательства для других. Ужас, Манька, если я начну тебе объяснять, как люди уважают землю, которую изнасиловали! В общем, псих ты…

– А ты попробуй, – попросила Манька, повременив. Мыши опять зашевелились, и настроиться на Дьявола удалось с трудом.

– Шизофрения… – Дьявол заложил руки за спину, прошелся взад-вперед, чуть полусогнувшись. На носу его появились очки с треснутыми стеклами, в руках указка, будто перед ним была аудитория с множеством студентов, – расстройство, характеризующееся психотическими симптомами, не обусловленными органическим или аффективным нарушением. Эти симптомы включают в себя бред, галлюцинации, расстройства мышления и восприятия вплоть до выраженных форм искажения реальности, – голос его звучал твердо, и так уверенно, что сомнений не оставалось: шизофрения – конец света. Дьявол чеканил каждое слово, будто констатировал причину, вызвавшую глобальную катастрофу, которая уже случилась, обвиняя в этом всех, кто присутствовал в зале. – В острые фазы больные регрессируют к наиболее примитивным уровням интрапсихического и интерперсонального функционирования. В их осознанных переживаниях преобладает первичный процесс мышления, характеризующийся сгущениями, смещениями, экстенсивным использованием символов и нарушениями восприятия. Подобные феномены выражаются в форме галлюцинаций, бреда, неконтролируемой разрядки влечений и прочих необычных поведенческих проявлений, типичных для острой шизофрении. Например, твое, Маня: депрессивно-неравнодушное отношение к братьям нашим меньшим, характеризует твое больное состояние – с острой стороны… – поставил он диагноз.

Помолчал, наслаждаясь произведенным впечатлением. И посчитав, что первую часть она переварила, продолжил с не меньшим воодушевлением.

– В интрапсихическом отношении значительно искажены представления о себе и объектах, не сдерживаются инстинктивные влечения (доминируют агрессивные дериваты), сверх-Я регрессирует к примитивным и ненадежным уровням, нарушается оценка реальности…

Заметив Манькину растерянность и вслушивание в его речь, в которой она пыталась уловить знакомые слова, он сделал удивленное вопрошающее лицо:

– А как нам расценить агрессию твою? Вот если бы ты на медведя с рогатиной, ну, или на оленя с чем-нибудь, мы бы поняли: проснулся первобытный инстинкт, охотник заговорил, ну, или браконьер – кто бы назвал тебя шизофреником? А так – мыши! Мышей-то как объяснишь?

Дьявол расстроился. Манька проглотила комок, соображая в уме, сколько запущенная ее болезнь проглотила от Дьявольских объяснений, ибо сама мысль была ею безнадежно упущена. Но главное она все же поняла: расстроенная психика обрела самостоятельность.

– Как правило, – продолжил Дьявол профессорским тоном, мельтеша перед глазами взад-вперед, – такие защитные действия, как примитивное отрицание, проекция, изоляция и расщепление, являются характерными для шизофренических индивидов попытками сохранить внутренний контроль и поддерживающие социальные отношения, чтобы избежать психотического регресса в ситуациях стресса.

Манька поняла: «отрицание… попытка… сохранить… контроль… чтобы избежать регресса…» Это значило только одно, шизофрения не лечилась, и как бы она себя не вела, ей нельзя верить! А все остальное было ею выдумано, даже свое здоровое состояние.

– Как правило, психоаналитики – Дьявол поучительно поднял палец, обращая на свои слова особое внимание, – объясняют шизофрению особенностями раннего развития в семьях, где родители страдают психопатологическими расстройствами, – Дьявол остановился и прямо в глаза спросил: – Твои родители были больными людьми? Свою роль играют как генетические факторы, так и факторы внешней среды…

– Наверное… – Манька не нашлась чем возразить. – Здоровые родители детей в болото не бросают… Были. А это… как-то лечится?

– Большинство аналитиков считает, что больным шизофренией приносит пользу психотерапия, основанная на психоаналитических принципах, но вместе с тем включающая в себя элементы поддержки и ограничения регрессии, которой можно ожидать от собственно психоанализа. Такая психотерапия обычно проводится в сочетании с психофармакологическим лечением, – Дьявол остановился напротив нее. – О, Маня, о шизофрении я могу говорить бесконечно долго! Ни один умный человек не обходит ее стороной, когда сталкивается с признаками нестандартного поведения соседа, или когда у него кошелек позволяет искать у себя обозначенные признаки. И, естественно, находится много желающих…

Манька, наконец, сообразила, что Дьявол шизофрению болезнью не считает. Но он много чего не считал достойным внимания. Но ведь, кошкин хвост, мыши-то ей покоя не давали! И сенсорное восприятия запаха стало каким-то другим!

Дьявол приблизился и заглянул ей в рот, потрогал лоб.

– Больная, не могли бы вы поподробнее описать сопутствующие вашему заболеванию симптомы? – как-то уж слишком елейно и вкрадчиво добавил он, пощупав ее карман. – Да, – и когда будете выводить мочу, обязательно рассмотрите ее на цвет и попробуйте на вкус! Или, нет, отдайте моему ассистенту, – сказал он, недвусмысленно намекая на Борзеевича, который топтался рядом, слушая с исключительным вниманием.

– Мочу пить отказываюсь! – решительно воспротивившись, Борзеевич сразу же отошел в сторону, всем видом показывая, что во врачи не напрашивается.

Манька поняла, что Дьявол опять над нею издевается. Борзеевич оставался нейтральным, поэтому обиделась она только на одного. Но ничего смешного в своем состоянии не видела. Во-первых, тоска могла нахлынуть внезапно и никуда от нее не деться – если только помечтать. Но в том-то и дело, что мечты имели неправильную ориентацию: ведь знала, что вампиры и кровь пьют, и родителей лишили, и саму убить мечтают, а поделать с собой ничего не могла. В мечтах выходило, белые они и пушистые, как заячьи хвостики, умные, благодетельные, мужественно-красивые…

– Маня, не томи, говори уже, вышел ум из-за разума? – тревожно спросил Борзеевич.

– Нет! Сказала же! – отрезала Манька. – И нюх у меня – чужой! Не могут все цветы так дурно вонять! – у Маньки выступили слезы. – И вот еще, я же видела, что вампиры делают с людьми, сама мозги с пола отскребала, а так хочется, чтобы полюбил меня вампир… Ну хоть какой-нибудь… Красивый такой, сильный, не кровожадный… Где у меня ум-то? Не больная я, Борзеевич? Правильно Дьявол говорит, больная! А подснежники? Помнишь, когда мы с Вершины Мира съехали, меня стошнило… Ты еще сказал, это от скорости. Не от скорости – я цветок понюхала, сиреневый такой, он из снега торчал. А началось еще раньше, когда мы на восьмую гору поднимались… Только тогда подснежников еще не было, зато слух… Я всегда весну и лето ждала, летом хворост только на еду собирала, а зимой… Домишко у меня дырявое насквозь, быстро выдувает, а как весна, то сразу тепло. И я как подснежники вижу, сразу понимаю, кончились мои мучения, а теперь и понюхать страшно.

Манька нагнулась и сорвала еще один цветок, торчавший из-под оплывшего просевшего сугроба, залюбовавшись сиреневой голубизной горных подснежников, которые росли по краю ледника одиннадцатой горы. Отсюда широкая заповедная долина у подножия просматривалась как на ладони. До лагеря оставалось километров двенадцать – минут пятьдесят быстрой ходьбы или двадцать минут легкого бега. Утро только начиналось, но видимо, неприятности вечером не закончились, оставляя себя на утро.

Теперь на вершину поднимались так быстро, как не умели горные козлы, а спускались еще быстрее. И на каждом таком подъеме и спуске у них были и зима, и весна, и лето. Спускаться с вершины начали еще вечером, но на одном из спусков Борзеевич потерял Прямолинейный Кристалл. Остановились, чтобы отыскать с утра. В темноте найти прозрачный кристалл не представлялось возможным.

Дьявол и Борзеевич переглянулись. Борзеевич – с тревогой и любопытством, Дьявол – довольный, как кот, обожравшийся сметаны.

– А вы мне сказать не можете: буду я здоровая, или нет? – выпалила она, чувствуя, что еще минута, и она разрыдается от неразделенной любви.

– Шизофрения, Маня, бывает разная, – вздохнул Дьявол, успокаивая погладив ее по спине.

Она дернула плечом: не любила, когда ее жалели, а Дьявол именно жалел… Но Дьявол как будто не заметил, подвел ее к камню и усадил рядом с собой.

– Бывает добрая, бывает нехорошая. Добрую шизофрению у себя все видят, а нехорошую никто не замечает, ею хвалятся. Добрая шизофрения – обычно пристает к человеку, нехорошая – дружит с вампиром, хвалит его, доставляет ему массу радостей. Добрая – когда ты, Манька, видишь и понимаешь, что люди добра тебе не желают, когда не могут пожелать, а нехорошая – глаза застит, и людям все недоброе становится добрым, а доброе недобрым. При доброй шизофрении люди рано или поздно вырабатывают иммунитет…

– Это как сказать! – возразил Борзеевич, подходя ближе и усаживаясь позади. – Привыкают просто жить среди зла. Порой сами становятся злыми, но это если добрая шизофрения им одновременно голову не сносит… Если у человека сразу две шизофрении: больной, чемодан ― больничка…

– Так вот, Маня, – подытожил Дьявол, – добрая шизофрения – прозывается между вампирами «Проклятие». Идет она к проклятому изнутри, и из среды народа, а недобрую – называют они «Зов». И будет такой Зов неотступно звать, где бы ты ни была, убивая любую мечту и радость. И кто бы ни позвал, белее снега. А если ты не кандидат, которого они ищут, чтобы сделать вампиром – ты уже ни к чему не годна, разве выбросить тебя вон, как смоковницу, не способную принести доброго плода. Вот был бы в тебе такой Зов, разве бы ты не угодила к вампирам раньше, чем мы с тобой встретились? И разве не посмеялись бы над тобой вампиры? Разве бы не тыкнули в твою сторону пальцем?

– Да был, наверное, – задумалась Манька. – Я так… мечтала уже… То есть, слышала, только не знала, что слышу, а сейчас знаю, научилась… Но я тогда не знала, что это болезнь. И не о вампире же мечтала, человеку хотела нужной стать… Мечтала, чтобы обязательно нашел меня интересной. Конечно, хуже только было, глупость получалась, – она безнадежно махнула рукой. – Так всегда, как полюбишь, так от тебя, а если стервой – есть какая-то надежда… Но стервой не могу… Неприятно, и человека не чувствуешь, смотришь на него как будто со стороны… Так что я привыкла мечту при себе держать, – Манька повеселела. – А когда в железо оделась, сразу поняла – денег ни от кого не дождусь…– она сделала удивленные глаза, осуждая самою себя. – Я хоть и не могу на вампиров как следует разозлиться, но до любви дело не доходило, а тут… люблю и все, и хоть бы знать кого!

– Не сразу! – обласкал ее Дьявол взглядом. – Не сразу поняла. Мы, Маня, в грязи мало валялись? Могла бы суровой стать на четыре месяца раньше, если бы сразу по берегу реки шли, не бегали за обозами.

– А зачем вампирам меня звать? – искренне удивилась она.

– Ну как зачем, – рассудил Борзеевич, чтобы не искать! Чего им время на нас тратить? Не будь мы в горах, устояла бы? А тут далеко не уйдешь, или камнями завалит, или снегом… или звери слопают – вон их сколько! Сочувствую, – Борзеевич шмыгнул носом. ― Люди так радуются шизофрении, и так плачут, когда она уходит!

– Я этот Зов, Манька, еще раньше в тебе приметил. Ему время нужно, чтобы настроить человека на определенное настроение, положить под себя. И внезапно подумал: а не посидеть ли нам в горах? К тому же, боевая и политическая подготовка у вас так себе… Это огромное облегчение, что ты получила возможность открыть новое. Именно Зов вампиры посылают человеку, чтобы отыскалась душа, – объяснил Дьявол.

– Одному Зов, другому саночки в небо, ― посмеялся Борзеевич.

– Вот именно. Бежать никуда не надо. Человек сам придет, сам про себя расскажет. Сомнамбула. В таком Зове самого вампира как бы нет, он как бы безымянный, но человеку кажется, что есть. Таким Зовом человек становится наркоманом, проституткой, беглецом, врагом родным и близким. Или вампиром. Он все время в поиске мечты. Вот есть такое выражение: «Тебе там что, медом намазано?!» – думаешь, кто подсказал? – Дьявол расплылся в довольной улыбке. – Медом и намазано! Теперь ты и сама как вампир, но неполноценный: ума много, а весь не твой.

Манька с удивлением прислушалась к себе. Наверное, именно таким Зовом душа ее отлетела к вампирам. Пожалуй, не будь Дьявола, и она не устояла бы… Получалось, что Зов этот был где-то в ней, только теперь направленный на нее от вампира.

Манька прищурила глаз, украдкой сообразив, что мало ли что, а убери она из себя Зов, недоразумение, с которым она «навеки» связана, пожалуй, мог бы сменить гнев на милость, а то и пристроить к богатому покровителю. Уж она бы работала на совесть, не подвела. Ведь ненавидел лишь за то, что ей ребро его досталось, а если его так позвали, то, пожалуй, она его понимает. Возможно, он уже ее не ненавидел. Она бы не удивилась, что часть Зова, который летел от нее к вампиру, был стерт, когда она втыкала в себя стрелы и кинжал. Было между двумя Зовами что-то похожее, разве что с ее стороны многие рассуждения вампиров о себе не имели такой чувственной теплоты и размытости. Зов к вампиру, который она находила в себе, был как болезнь, второй, который свел ее с ума, как обращение от души, рвал сердце.

– Вот те раз! – прочитав ее мысли, рассердился Дьявол. – Он, Маня, прожил на именинах сердца столько лет, что если голове его свободнее станет, он себя раздетым посчитает! Думаешь, не будет душа твоя злейшим твоим врагом, лишенная радости светлой мечты? Закручинится, поверь! Начнет козни строить, обзывать нехорошими словами, искать недостатки, крышу твою разбирать. Сама-то ты разве не с такой мечтой прожить бы хотела долго и счастливо, и умереть в один день?! Маня, вампир любит, и без этого «любит» все жизнь его теряет смысл. И я бы закручинился, если бы меня откачали, изгаживая определенных людей, с которыми прожил душевно не одну сотню лет… Так что, докладываю, нечисть я покалечить не собираюсь. Мучились вы с Борзеевичем и будете мучиться, пока с нечистью не поменяетесь местами!

Да-а, пришла Манька в себя, вряд ли после такого чувства, от которого и ей не хотелось лечиться, и с которым долгое время жил Его Величество, она смогла бы хоть как-то привлечь его на свою сторону. Такие сильные пламенные чувства не забывают, люди ищут их, даже если они перестали звать за собой. Душа рвалась, будто посаженная на цепь, и стелилась по земле, и пила сознание. Одним словом – хочу! Даже сейчас, когда она знала, что это всего лишь Зов, сомнения и желания ничуть не ослабевали.

– А что мне делать-то? – в отчаянии спросила она, понимая, что осознание мечты не лишило ее радости эту мечту лицезреть.

– Ну… – не задумался, но запнулся Дьявол, – если бы разглядела зовущих, да показала мне, как доказательство липовой продуманности, я бы, пожалуй, засомневался в твоей виновности, что за демоном побегать собралась. Я все-таки не человек, мне нет необходимости позорить себя уловлениями Сынов Человеческих. Да и как мне устами твоими соблазнится, если вижу на челе злобный рык? Попробуй со своей мечтой вынести ведро мусора, или поболей гриппом, или пошли в магазин за хлебом. Можно по очереди постирать носки или трусы.

– Маня, – с сомнением произнес Борзеевич, – для вампира сделать человеку Зов, это знаешь ли… Дьявол первый упал бы к ногам, если бы подвоха не было. Нет на тебе красивой маски, которую видели бы люди. Ее, как я понял, можно только оттуда сделать – и обязательно при твоем участии, а все остальное липа. Думаешь, когда попросишь вампиров посодействовать в сватовстве, согласятся? Или тот, который посмеялся над тобой, глубоко и искренне называл тебя любимой?

– Да за кого вы меня принимаете? – обиделась Манька. – Думаете, я начну в вампиры проситься?

– Ой-ой-ой! – покачал головой Борзеевич. – Не такие в лужу садились! Не будь нас, бежала бы за вампиром, сверкая пятками! Немало знал я примеров, когда самые что ни наесть герои после такого Зова выпрашивали у вампира милостыню. Взять того же Ахиллеса… Ткнули в пятку, он и пятки отбросил. А без пяток какой герой? Тебя тоже… в пятку ткнули!

– Не будь нас, – скептически усмехнулся Дьявол, – она убилась бы столько раз – ума не хватит сосчитать и без всякого Зова. Я еще причину позора перед Бабой Ягой пока не услышал. А ведь там тоже… Благодетель подсказочный наставлениями инструктировал! Тот же Зов, но приемлемый и пристойный, – он повернулся к Маньке, взглянув на нее строго: – Но Борзеевич прав. Если наложили Зов, который свербит мозги, довела ты вампиров до горючего каления. Такой Зов заставляет носителя проявлять жалость ко всему, что связано с душой. Сама посуди: жалость у тебя к вампиру есть, сострадание есть, готовность простить, а ненависти нет, и как бы ни старалась – не получается!

Дьявол с сочувствием покачал головой, заложив руки за спину.

Манька молчала ― сказать ей было нечего. Ненавидеть вампиров у нее действительно не получалось. Люди, как люди. Пригляделся, вроде с соплей, слезой, мудрости никакой, а в уме святые, огромной души, и что ни слово, то золото.

– Нащупать любой Зов, ой как тяжело! Пока не вывернешься наизнанку (тоже, кстати, моим умом выражение в мир пришло! Где у человека изнанка?), Зов себя не обнаружит, ты уж мне поверь! Зов: прощай вампир, здравствуйте, пять литров крови! Фактически, вампиры обрекли Его Величество, будучи в душе вампиром, остаться навсегда человеком. Накладывали его никак не для того, чтобы вдруг Его Величество воспылал великой скорбью по отсутствующей правой руке – никогда они этого не делают. И не для того позвали, чтобы землю вампира под тебя положить. Зов наложен по-хитрому.

– И?.. – вопросительно уставилась Манька на обоих. – Вы понимаете, о чем я говорю? Я бы вас променяла на одного приятного вампира! Согласитесь, что не самая удачная мысль.... Но от ваших слов она почему-то не рассасывается…

– Идущий на Зов трижды проклят мной – на три головы отстоишь! Душа открыта, один манит, один вместо тебя садится. Если побежала на Зов, значит, это не ты, это кто-то вместо тебя, стал одежонкой твоей. Только твоя бесшабашность и настырность убеждают меня, что не молишься, поэтому помогаю.

– И как ты помогаешь мне? – Манька развела руками, прижимая руки к сердцу. – Что-то результатов незаметно! Тоска скрутила, хоть волком вой… Вот прямо сейчас слилась бы с вампиром в экстазе… И ведь не скажешь, что желание противоестественное, я живой человек, у меня мужика лет семь не было. Ну честно! Вся наука твоя коту под хвост…

Борзеевич рассмеялся.

– Думаешь, вампиру легче было, когда позвали его?

– Ты же не блох ловишь! – возмутился и обиделся Дьявол. – Конечно, человеку одному сложно обойти вампира, а мне не сложно помочь – я на вампирах собаку съел. Отверзла земля уста, гонит туда, где кончается, рассмотреть на местах кучку дерьма. Ну так беги, если боязни нет. Но бездна Бездне рознь. Знаешь, меня тоже манит Бездна: я из нее вышел – и иногда вспоминаю. Не скажу, что мне было с нею неуютно, больно она мне не делала, но вспомнил и подумал: ну уж нет! Здесь я сам себе голова, что хочу, то и творю, а с ее ограниченными возможностями я бы так не развернулся! И как бы ни звала, я пока издали нахожу в ней кучу недостатков, понимая, что она не хороша для меня! Результатов, говоришь, нет… А как объяснить голое сознание, которое сумело сказать нет, когда о любви прокричал вампир?

– Твоя Бездна тоже о любви вопиет? – спросила Манька с издевкой, спускаясь с горы в сторону лагеря. Она уже злилась, но не на вампира, а на Дьявола с Борзеевичем. – А ты говоришь, что вампир в Никуда уходит! «Никуда» любить не смогло бы. Они и тут пожили, и там поживут, а я – проклятая! Мне странно слышать, что это оказалось так легко – сделать меня проклятой. И даже ты не можешь вернуть мне мою жизнь! И говоришь мне: ой, Манечка, не надо становится вампиром, жизнь у них не слаще твоей… А какая тогда – сладкая? Вот я, вот вампир, вот болезнь… Вылечи! – она окончательно рассердилась. – Говорят же: сердцу не прикажешь, любовь зла – полюбишь и козла, чем плохо полюбить такой любовью, чтобы душа в небо улетела?

– Могу! Беги! – Дьявол посторонился. – Опрокинь на себя кару мою! Для человека норма, что один любит, второй позволяет. Только почему-то один всегда любит, второй всегда позволяет? У одного слезы, когда он могилу свою представляет, а второй, как проклятый отваливает. Вот именно, душа в Небо: вампир целовал-миловал красну девицу, а ты позарилась, мол, ее полюбил, теперь меня полюби. Такое часто бывает, когда третий свечку держит. Например, ребеночек, который не только держит, но участвует. Он бултыхался, а ближняя всему миру отдалась!

Ни принять, ни понять вашему сознанию мою Бездну нельзя. Это такое Ничто, где даже Голос Бога прозвучать может, только рождая все ту же материю, которая становится частью меня самого, – ответил Дьявол, пристраиваясь рядом. Слово человека рождает плоть в земле человека, а в моей одного слова будет маловато, надо еще моими параметрами обладать, которые вашим умом ни понять, ни измерить. Конец Вселенной сначала достаньте… Хотя бы в одной подвселенной. И что человек, земля которого начинается в одном, а заканчивается в другом?

Манька иногда удивлялась его терпению. Она смотрела всеми своими зрениями, но никакой болезни в Зове, направленном на нее, не находила, и страшная правда о вампирах становилась какой-то необъективной. Единственно понимала – так быть не должно.

– Первородную, из которой я могу слепить все что угодно, – долетели до нее слова Дьявола.

Она с трудом, но заставила себя слушать его.

– При чем здесь Бездна и материя? – пожала она плечами.

– Бездна молчит. Мудро, – ответил Дьявол. – Белым по-черному напоминая, что я часть ее. Лучшая ее часть! Мы Бог и Абсолютный Бог. Даже если я верну все на свои места, я останусь собой – сознанием, ее противоположностью, и буду снова парить над нею. Тьфу, тьфу, тьфу! – Дьявол поплевал через плечо. – В то время как ваше сознание становится ею. Ни кричать, ни пищать ты там не сможешь, даже если бы я и Бездна могли тебе позволить. Вы или остаетесь со мной, или становитесь Ею. Твоя половина тоже молчит, когда нет ужаса, напоминая без слов, что ты – лучшая ее часть. Не то, чтобы молчит, все же, на том конце сознание, но он приходит к тебе, как ты сама. А если ты или твоя половина вдруг обрели самостоятельность, это говорит лишь о том, что руки ваши в крови.

Дьявол шагал рядом, не мешая ей копаться в себе. Они уже подходили к лагерю, оставалось только пройти по ущелью и перебраться через горный ручей. Манька и Борзеевич еще с утра надеялась, что в лагере отоспятся, а перед тем выскажут Дьяволу все, что они о нем думают. Издевательства его в последнее время не оставляли им свободной минуты.

– А как половиной становишься ты? – наконец, спросила Манька, останавливаясь, чтобы глотнуть живой воды. – Ну, если ты такой большой… Как это, когда ты вместо ближнего?

– Я не такое сознание, как твое. Когда человек остается один на один с Бездной, и ничто не держит его, я или беру его под свою защиту, замыкая два конца вашей земли в круг жизни. И тогда человек становится бессмертным – и вся вселенная его дом. Или отказываюсь. Представь, что мерзость, когда я ухватил концы земли, твои или вампира, который уверен, что оделся в белые одежды, направлен на меня – я буду как ты. Или твой конец, когда становлюсь вампиром? Вот ужас-то, если я всей вашей мерзостью начну болеть! Это основа первой заповеди: «Полюби меня всем разумением, и может быть, я как-нибудь помогу разобраться с остальными». Я не человек, я существо иного плана, иной структуры, другой по всем параметрам и показателям. Если положить нас рядом, я буду огненный шар, способный поглотить все и всех, простертый от края до края, а ты – щепка, которую я могу обратить в пепел даже сейчас, ибо стоим мы под некоторым количеством нависшей над нами скалы. Мне не сложно обратится к человеку, я всегда могу говорить с ним лицом к лицу. Но лицо у меня нечеловеческое, он не может увидеть мое лицо, потому что с ним говорит все, что снаружи. В какой-то степени я вынужден даже сейчас участвовать в вашей жизни. Взять, к примеру, твое железо – а если бы оно все и сразу обратилось на тебя? Или одновременно поднялись на тебя разом все твари, которые в твоей земле? Обещанные сто двадцать лет я избирательно поднимаю их – по очереди, а иногда думаю за мертвую голову, чтобы земля могла иметь о себе представление, как о моей руке, о себе самой, о том, что хорошо для нее, а что плохо. Вот ты, посмотрела на Ад, и стала лучше видеть.

Манька задумалась, слегка испугавшись, когда от скалы оторвался кусок и покатился по склону вниз, застряв между валунами. Хоть как выходило, что Дьявол только за себя. Пожалуй, на его месте она бы тоже не стала убиваться. Дьявол рассуждал, как здравомыслящий человек, только не с человеческой точки зрения, а с точки зрения вселенной, которая знала человека изнутри и снаружи. А она была маленькой. Меньше вампира, хоть и тянулась к Дьяволу, внезапно понимая, что ищет его мудрость. И обидно становилось, когда смотрела вокруг себя и видела, что мудрость вроде бы есть, а вампир не упал и мерзости не стало меньше.

Наконец, Дьявол не выдержал, он внезапно остановился и всплеснул руками.

– Не странно ли, что я стою рядом, обговаривая с тобой твою беду? И не плюю, как вампир, пытаясь достучаться! Задумайся, сколько опасностей мы избежим, если вместе поймем, кому и где поставить подножку, заставляя замкнуть уста в твоей земле? Вампиры назвали тебя проклятой, что с того? Сама ты разве чувствуешь то же? Так какое тебе дело до них? Маня, мы приятно путешествовали по горам, мы познакомились с интересными людьми, мы проложили путь, который забыт давным-давно, у тебя есть земля, избы ждут тебя и горды, что есть такая Манька, и вот такая Манька суками назвала и построила вампиров, – Дьявол повернул ее к себе лицом. – Они Зов на тебя наложили! Неужто не слышишь, как прокричал о своем бессилии вампир? Найди Зов и проткни его. И обещаю забыть о бездарном боге, которому пред моими очами воздвигла на земле своей жертвенник, чтобы напоить кровью. Спасибо он тебе не скажет. Это они, когда между собой воздвигают, поступают проще, заставляя поклясться в верности и любви друг другу над своими душами. Ты им никто, и звать тебя никем. Ни один вампир не положит себя перед тобою, чтобы ты поплевала в его душу, и не положит душу, чтобы ты позвала его.

– Но как я смогу убрать Зов, если это такое чувство и желание? – удивилась Манька, прислушиваясь к себе. Чувство было повсюду и нигде.

– Верь мне, – ответил Дьявол, – мы сможем их порадовать и порадоваться. Необъяснимо, но факт, двухсторонний Зов – благодатная среда для исследований. Получишь результат, сможешь раздвинуть горизонты познания! Да! – крякнул Дьявол от удовольствия, будто сам себя раздвинул, только что.

– Какие горизонты? Узнав, что вампиры на дух не переносят цветы? Великое открытие! Ну, спасибо! – возмутилась Манька. – Нафиг оно мне надо? А в долину сейчас спустимся, там же лето! Не сплю уже… Я в горы лезу, чтобы подышать. Как они с этим живут?

– Это не у всех вампиров, только у тех, кто детстве пострадал… Вкусы у них другие, чувствуют по-другому. Некоторым этот запах – как самый что ни на есть запах цветов, прекраснее его нет на земле… В общем-то, и люди по-разному чувствуют запахи, кто-то соль любит больше сахара. А что ты хотела? Ты в шкуре другого человека, твой ум не успел перестроиться, привыкнуть, полностью слиться…

– Вот уж никогда бы не подумала, что вампиры от мышей дуреют! Чем они там, в конце концов, занимаются? – они, наконец, вышли на тропу, по которой до родной пещеры было рукой подать. Вниз легче, чем вверх карабкаться. Настроение у Маньки приподнялось – дома и скалы помогают. Дождались Борзеевича, который за утро открыл четвертый вид змей, прятавшихся среди камней.

– Чем? Делами государственной важности, – рассердился Дьявол на ровном месте. – Думаешь, легко управлять государствами? Умнее они людей, голова работает, как коробка передач! Им золотую рыбку или лампу желаний достать ничего бы не стоило, если бы некая вражина не уничтожала народное достояние налево и направо!

– И нет! – отрекалась Манька, не понимая, то ли Дьявол опять шутит, то ли снова у него начинался заворот мышления. Она уже не сомневалась: сейчас и города на нее свалит, вместо: «спасибо, что дала всем мирно упокоиться». Похоже, у Дьявола начиналось затмение, а день только-только начался. С СенСеем не поспоришь, пробовали, боком выходит. – С рыбами я ничего общего не имею! Если бы мне попалась золотая рыбка, я не сидела бы тут, с вами…

– В рыбьем исчезновении я тебя и не упрекаю, – смягчился Дьявол. – Они живые. Была бы тема, похохотать завсегда сумеют! Сидит такая в море и думает: одержим старик старухой, не уйдет от смертушки по-доброму, но, если клыки старухины показать, глядишь – поумнеет! Вот и лезет в сеть. Если она бомжу сумела сделать королевишной, неужто, не выйдет из сети живехонькая?

– Резонно! Выходит, по-ихнему, по-рыбьи получается, старик сам образумился?

– Сам! … Сам бы он еще долго старухиной бранью жил! А так и старуха с корытом, и у старика жизнь наладилась. Но лампа другое дело, она, Помазанница моя, города строит, а ты прошла, и руины после себя оставила! Ведь сколько времени отрываете у Ее Величества! Ты да Борзеевич…

– Так ведь не настоящие города были, – ответила изумленно Манька.

– Что значит, не настоящие? Все настоящее – и лампа… Я, Маня, с одной стороны, как сочувствующий Дьявол, которому хотелось бы, чтобы и ты не была беспомощной против вампиров, понимаю тебя. С другой стороны, я – Дьявол, Бог Нечисти, и обязан исполнить их последнюю волю, – сказал он, оправдываясь, частично прочитав ее мысли. – И вот появилось у Помазанницы последнее желание: лампа желаний. Была такая. А ты, вроде бы простенькое ее желание, сделала невыполнимым. И прочу я тебе наказание за глубокое безразличие к нуждам Помазанников. Как Дьявол, который просто обязан пороть всякого, кто не мыслит послушания перед господином своим. Не забывай, она стоит над твоею душой, и как бы ты к ней не относилась, перед Законом она госпожа твоя, а ты даже не раб, а вол – недостойный и непокорный. Мало ли кто тебя позвал! Званых на пир много – одежда у тебя не соответствует. Поэтому место твое там, где скрежет зубов. Так что, – каким-то потусторонним голосом проговорил он, очерчивая рукой путь, обнаруживая самые недоступные для прохода участки, – на пару с Борзеевичем. Сразу после завтрака. И если еще будешь ловить мышей, я вас загоню на Вершину Мира! Поверь, – сказал он серьезно, – даже я плачу, когда лезу с этой стороны! Трудности и занятость лучше всего избавляют от страданий.

Беззаботный Борзеевич, который стачивал текущую по камню струйку воды в рот, захватывая языком, услышав о себе, поперхнулся и обернулся.

Заметив расстроенное Манькино лицо, он сразу сник, подозревая неладное.

– Но ведь в городах жители мертвые были! Умалишенными сидели! – взвыла Манька, скрежеща зубами, просматривая новый маршрут, чем немного порадовала Дьявола. Вот уж не думала она, что Дьявол может ее наказать из-за желания Помазанницы! Целый город спасла от мучений, человека, который в каменном гробу пролежал тыщи лет – а Дьявол, не успев толком пожалеть, уже повернулся на сто восемьдесят градусов. И у кого после этого шизофрения? Она обернулась, надеясь обрести в лице Борзеевича поддержку. О том, как проведут день, они спланировали еще с вечера, собираясь исследовать обнаруженную пещеру в трех километрах от лагеря, где чаще всего их истязали гномы. И обличительную речь на предмет выходного продумали дословно. Толкнуть речь должен был Борзеевич, а она поддержать. Но он будто воды в рот набрал, тупо пялясь на нее и на Дьявола.

– Мертвые, это когда я их мертвыми сделал! А так… причитали о нерадостном. – Дьявол пространственно задумался. – Во всех городах плачут, но не бегут же себя убивать. Они просили лампу потереть, а ты им что? – и добавил строго, указывая пальцем еще в одно недоступное место: – И закончите во-он на той скале!

– Сами же посоветовали! – она повернулась к Борзеевичу злая и расстроенная. – Мимо прошла – наказывают, потерла бы – лежала бы в саркофаге, как те люди… Хуже, умерла бы, хорошие люди на первом разе вышли, одна гниль осталась. Вынесла бы лампу – и после трех желаний оторвались бы на мне вампиры…

– Маня, молчи! – взмолился Борзеевич. – А то мы точно отправимся на Вершину Мира!

Дьявол довольно ухмыльнулся.

– Мало ли что я говорю, я же Дьявол! Мне плакальщиков собрать, что вампиру тебя на кол посадить! И я, и он – от этого балдеем! – оскалился он. – Это у нас развлечение такое… Слышала когда-нибудь о равновесии? В одном месте прибывает, из другого убывает, одному хорошо – другому хреново… Ты – другое!

– Вот и брали бы свою лампу сами! – ответила Манька хмуро, неохотно разбирая и собирая снаряжение. Они, наконец, добрались до лагеря, в котором за время их отсутствия, в общем-то, ничего не изменилось. – Ну что стоишь, помогай! – с досадой прикрикнула она на Борзеевича, который тяжело вздыхал, обозревая маршрут. – Тебя тоже не обделили вниманием!

Глава 17. Сума, которая с ума

Маршрут Дьявол выбрал трудный, и пока они бегали взад-вперед, Манька все думала о том, честнее он или не честнее нечисти. Ведь могла бы она три лампы взять, и было бы у нее не три, а девять желаний! Можно было одну использовать, а две припрятать. И как только вампиры в нее плюнут, тем же местом плюнуть обратно, а лучше сразу за два плевка, тогда бы последнее желание осталось за нею. Конечно, глупо было думать об этом теперь, когда ни ламп не осталось, ни города на место не вернешь, но бежать было легче: вот так подумал-подумал, и часть маршрута позади, еще подумал, и еще часть позади…

Расстроенный Борзеевич уж как не старался, на последней скале сорвался и угодил в бурную реку, утянувшую его до самого озера, где его выловили русалки. Он не тонул в реках, плавая, как водяной. Иногда ему даже удавалось заглянуть за грань реальности. И способ спуска с одиннадцатой вершины вниз он нашел весьма изысканным. Тогда как ей пришлось топать ногами. Теперь она спускалась с горы бегом, не хуже, чем на санках. За два месяца Дьявол отточил их мастерство, да так, что Манька порой сама умела придумать прием не хуже, чем которым обучали ее Дьявол и Борзеевич.

За последний год она сильно изменилась. Вытянулась, загорела, заметила, что все тело стало состоять из мышц. И почти выпила всю боль, заключенную в железе.

Идти пришлось по спускам, которые охранялись местным народонаселением. Дьявола местное народонаселение любило, и пока она была с ним, не пытались ей навредить, но стоило остаться одной, как они тут же замешивали валежник или лужу, прикрытую травкой. Тут был заповедник, и этим все было сказано: никаких посетителей! Она материла всех охранников, но она им была не указ, и провести их не получалось. Даже ветка неугасимого полена не помогала. И тратились такие силы, что к вечеру она уставала больше, чем если бы покорила все десять вершин сразу. Особенно досаждали гномы, вырывая в земле ямы, которые прикрывали дерном, непонятно на чем удерживающийся. У каждой такой ямы, внезапно, на пару секунд, выставлялось зеркало, и если его не подстрелить в этот момент, чтобы осколки разлетелись по такому дерну, то пиши пропало, обязательно провалишься и вывернешь или ногу, или еще хуже – сломаешь. А то лесные вдруг открывали пальбу огромными крепкими орехами, пропустив который, можно было запросто угодить в больницу, если бы она здесь была. Отбивали орехи посохами, как мячи. Возможно, местное народонаселение так развлекалось, устраивая для себя своеобразные представления.

Гонял Дьявол ее с утра до вечера, в то время как Борзеевичу разрешалось расслабиться, или приготовить ужин.

Так получилось и на этот раз. Когда она вернулась, Дьявол приказал ей продолжить муку, указав на две скалы, которые стояли неподалеку. А сам отправился возвращать утопленного Борзеевича к жизни. За Борзеевича она переживала, но, знала, что умереть ему Дьявол не даст. Скорее всего, он просто отлынивал, и к ужину будет здоров, как тот паскудник, который весь заповедник, в самых недоступных местах, расписал: «Манька – дура!»

Манька и в самом деле чувствовала себя дурой, когда резала себе ступени, чтобы добраться до надписей и или стереть надпись, или приписать снизу: «Сам дурак!»

Вернулась она, когда стало темнеть, а темнело здесь быстро, стоило солнцу скрыться за горами. Небо было еще светлое и голубое, но всюду расползались темные тени. До лагеря доплелась кое-как, и сразу пошла мыться на озеро.

Живехонький Борзеевич времени даром не терял (откуда только силы взял!), катался с русалками на лодочке, рассказывая им о своем житие на большой земле. Манька показала Борзеевичу язык, состроив страшную рожу.

У костра ее ждал ужин из раков, сваренных вкрутую. Воздух вокруг был чистый и слегка сладковатый, белый туман расстилался по земле. Цветов тут было столько, что весь склон казался красным и сиреневато-белым. Были еще такие цветы, которые росли только здесь – синие и желтые, но на ночь все они закрывались, и от их тошнотворного запаха она хоть как-то могла отдохнуть. Дерево в земле укоренилось и обогрело ее, и многие из местных приходили на него полюбоваться, обещая в следующий раз встретить их таким изобилием, какое они не найдут даже там, где остались избы. Кладовые их тут были богаче, Дьявол основательно готовился к банному дню. Таких вымерших продуктов питания и Борзеевич выдумать бы не смог. Но Манька на них лишь смотрела, чтобы железный каравай от голода и слюней, копившихся во рту вприглядку, ломался и крошился быстрее. Неужели вампиры, поглумившись над ее сенсорами, лишили ее последней радости, обрекая в муках жить в земле благодати?

Дьявол сам принес ей чай, настоянный на травах, усаживаясь рядом.

– Мань, я вот все думаю, дал бы я человеку три лампы желаний, если он не вампир?

– Нет! – ответила Манька, не сомневаясь лишь потому, что спросил.

– Я вот хожу с тобой уже год с лишним по полям и весям, Борзеевич к нам прилепился – и учим тебя, учим, но ума тебе кот что ли наплакал? За два года ничего не приобрела ты из того, что есть у Благодетельницы. А взяла бы лампу, да загадала себе дворец, – он сунул травинку в рот, открывая себя простору вечера, наполненного тучами мошкары. – И тоже бы сидела, чаи попивала с кофеями, а лампу припрятала бы. Лучше две… Да хоть в том же проклятом городе…

– Мне дворец ни к чему, у меня избушки есть, – ответила Манька хмуро, выдавливая из себя вымученную усмешку. Она надеялась, что когда Дьявола рядом нет, он на мысли ее не смотрит – как бы ни так! Все-то он знал, да только мысли ее не сами к нему просились.

– Нет, Маня, – сказал Дьявол, выплевывая травинку, и суя в рот вторую, – после Бабы Яги избушки уже ничьим имуществом быть не захотят. Если только по дружбе. Ты же видела, как Баба Яга над ними измывалась, чтобы не выгнали ее со всем добром. Если бы не драконы и Котофей Баюнович, да нечисть по всем углам, ни за что бы не удержала. Ты и десятой части такой мудрости не найдешь у себя. А сараюшки твоей нет. Сожгла ее какая-то добрая душа. И ты теперь без определенного места жительства. Бомжа! Так что дворец был бы кстати.

– Может, и не сожгла, – сказала Манька, слегка огорчившись. – Она при мне чуть не сгорела два раза. Печка старая, кирпич прогорел, одна видимость от него была, так что, если тепло топить, могла сама собой загореться. А дворец мне не обогреть, – простодушно заявила Манька. – Дрова нынче дорого стоят, а на себе на дворец не принесешь. Чего теперь жалеть, ну нет, и нет.

– Но три желания! Три! – Дьявол выставил перед нею три пальца.

Она отвела его руку. Буркнула недовольно:

– У меня одно было, я и то… А все Борзеевич! Подсказал, мерзавец! Не обошлось без горошины! – Манька зло посмотрела на озеро, над которым раскатывались взрывы хохота русалок и визги брыкающегося Борзеевича, будто его щекотали.

– Это была одна из вероятностей, очень, кстати, соблазнительная, – прищурился Дьявол.

– Ага, а потом меня вампир этой же лампой! – ответила она, хмыкнув. – Если Помазанникам надо, пусть сами их достают. Наверное, у вампиров таких городов тьма тьмущая. Почему ты меня наказал? – высказала, наконец, она свою обиду. – Правильно это что ли?

– Летали. Не достали. Давно уже. Много раз. Много таких городов ушли в Небытие, и остались, но у них другая судьба. Есть и с лампами… Достать ее может только человек. Маня, ты молодец, я горжусь тобой, – откровенно признался Дьявол. – И пропасти и горы не сломили тебя. Я не дал бы гроша за человека, который вынес лампу! С чего ты взяла, что я тебя наказываю? Желание у меня такое есть, чтобы бегала быстрее оборотня, чтобы вампиры страх как испугались твоей руки, чтобы человек смог просить совета, как валить с ног нечисть… Ты знаешь, кто были те три человека, которых ты спасла? То-то и оно! А ведь они еще до потопа раскрыли секрет земли и понесли знания людям, чтобы каждый мог пройти по земле и найти полено, а там и изба яйцом прикатилась и вылупилась. И долго жили они средь берегов кисельных, рек молочных, где что ни дерево, то плодоносило круглый год, пока не стали вампиры к дочерям человеческим в удел земли заглядывать, да мужей их с ног валить великанами, которые и тебе житья не дают. Разве мог бы я уничтожить человечество прежде, не исполнив свое же пророчество? Замкнулся бы круг времени, и не сидел бы я тут с тобой. Так попробуй хоть немного себя оценить!

Манька не могла поверить ушам, неужели Дьявол похвалил ее?

Сладко пел, да только как ни крути, убого она выглядела! Ей бы хоть какой-то кусочек материи, чтобы наготу прикрыть, а то рушник ей – как два опоясания на бедре и груди. Правда, лесные обещали пряжу намять и соткать полотно, но не торопились. Лен она видела, а куда после делся, неизвестно. И вспомнив, что перед бедой Дьявол всегда удивлял ее масляным подношением, и что любил он нечисть, как не жаловал человека, и что она, обласканная вампирами, обрела в себе Зов, заныло сердце пуще прежнего.

Манька посмотрела на Дьявола с болью. Делиться с ним своими чувствами она не собиралась. Она размашисто махнула железным посохом, срубив траву.

– Три идиота, которые посчитали себя святыми! Они тоже забили на тебя. Это ты их в горы привел, и проклятые города им показал, как мне. Они, может, не обижались, потому что обижаться на того, кого нет – глупо!

Дьявол уставился на нее, потеряв дар речи, хватаясь за сердце.

– Они сами себя так называли! – оправдалась Манька. Сердце у Дьявола не было, инфарктами он не заболел бы, но нехорошо как-то называть плохими словами хороших людей… – Во сне, когда мы уже могли разговаривать. Я им рассказала, что я из нашего времени, и что у нас, чем больше человек вампир, тем он больше шишка, а они сказали: «Вот мы – ТРИ ДУРАКА, пока собирали поленья, люди родились, женились, умирали – и никому в голову не пришло идти вслед Дьявола! Маня, а ты, почему пошла за ним? ТОЖЕ ДУРА?!» – Манька наклонила голову, хитро прищуриваясь. – Если ТОЖЕ, значит, ТОЖЕ ДУРАКИ?! Конечно, и я дура, в деревне хуже меня никто не жил… – согласилась она. – Разве кузнеца господина Упыреева язык повернется дураком назвать? Вся его жизнь – доказательство праведности, а моя – кому в пример? Я разве не за тем пошла, чтобы достать себе жизнь, как у господина Упыреева? Да, есть земля, есть Борзеевич… – Манька задумалась, спохватившись, и обиженно уставившись на Дьявола, который наблюдал за нею внимательно: – Какой-то ум у меня сегодня неправильный… Дьявол, а почему я про избы, про землю вспомнила в последнюю очередь? Это от болезни?

– Вот именно! – подтвердил он. – Сама подумай, вот человек, плюет, или наоборот, расставляет сети… Он занят делом, и для него, обиженного или радостного, господин Упыреев – пуп вселенной, «ты мне, я тебе» – идея фикс, а как за бортом не остаться – мысли вслух… Разве будет у него голова болеть о том, что тебе дорого? А когда тварь поднимается из земли, поворачивая мышление человека на себя и на свои нужды, она не интеллектуальнее своего создателя. Человек – открытая книга, в которой все страницы исписаны, и судит он горсткой нелюдей, имя которым сыны человеческие. Так что, суди, да не засуживайся! Вот, не стали они тебя слушать… – Дьявол посмотрел куда-то в себя, проверяя, все ли осталось так, как должно, своим искрометным юмором она могла разрушить его любимые планы, внушив безусловной надежде, что помилование человеку не стоило добывать. Выдавил вымученную улыбку. – Маня, не смей так говорить, когда не сможешь потом простить себе! Жизнь их была непредсказуемой… Знаешь ли ты, что те два полена, которые исторгли из себя ветвь неугасимую, есть у тебя только потому, что каждый из них смог вырастить дерево? Вдруг они ради тебя старались?

Пришла очередь Маньки задуматься. Странно как-то: она дала им неугасимую ветвь, которая вернулась к ней поленом. Получается, у дерева не было ни конца, ни начала? Возможно, Дьявол говорил правду. Не будь поленьев, у нее вообще не осталось бы шанса противопоставить себя нечисти. Наверное, она тоже бы подумала, что помочь надо человеку, пусть за много времени наперед. Но тут же вспомнила, что не найди она города, валялись бы благодетели ее внутри саркофагов еще долго, дожидаясь такого дурака, как они вчетвером, да еще и дерево было из того самого полена, которое она же им дала, поэтому всякую благодарность отменила.

– Ну-у… – неопределенно пожала она плечами, взвешивая на воображаемых весах то и другое.

– Вот видишь, как лихо закручена жизнь! – поторопился упрекнуть Дьявол, пока она чего-нибудь еще не ляпнула. – И стольким обязана ты жизнью, и столькие обязаны тебе… Может, пора уже осознать, что нет у человека ничего, кроме того, что дорого Дьяволу? Ведь их тоже вела злая судьба! Разве они плакали бы на твоем месте?

– Запрещенный прием! – воспротивилась Манька, тут же сообразив, что не было никакой похвалы, просто подлизывался Дьявол. – Откуда я знаю, плакали бы или нет? Может, и плакали бы! Не надо мои мучения называть «благим даром», без них я бы не хуже жила!

– Ну, Маня, твой Зов меня всего уже извел! Чем тебя таким вампиры припечатали, если всякое мое слово убивается? Злобливая стаешь, невозможно к жизни вернуть, – расстроился Дьявол.

– Ну так скажи, как убрать этот проклятый Зов? Чего оправдания ищешь? Лучше был бы таким, какой есть. Вреднее нет никого, но я привыкла, а теперь, когда ты прикрываешь свою вредность сочувствием, понимаю, камень за пазухой припрятал. Или это не так?

Дьявол тяжело вздохнул.

– Ничего не могу сказать определенно по этому поводу! – опять откровенно признался он. – Далекое будущее состоит из вероятностей. Есть время и место, где твоя голова столкнется с определенными трудностями. И только ты сама рассмотришь их во времени и пространстве, и примешь решение, от которого будет зависеть твоя судьба. Велика ли вероятность, что вампиры встретят тебя с хлебом солью, вслушиваясь в каждое твое слово?

– Ноль, – сразу же просчитала Манька.

– И я о том же. А велика ли вероятность, что ты положишь на лопатки вампиров?

– Ну… – Манька задумалась, слабой она себя уже не считала.

– Шанс есть, но не далек от нуля. А велика ли вероятность того, что вампиры будут искать способ убрать с лица земли и тебя, и землю, которая им как бельмо на глазу?

– Сто процентов, – не задумываясь, ответила она.

– А теперь соедини две вероятности, когда ты не положишь на лопатки вампира, и где они ищут способ убить тебя. А когда эти две вероятности станут реальностью? И снова появятся несколько возможных вариантов будущего: биться насмерть, убежать и спрятаться, подчиниться злому вампиру… Первое – сто процентов смерть, ноль процентов выжить. Второе… ну так себе, шанс есть, но не далек от нуля. Третье, ноль процентов выжить, сто процентов смерть – медленная и мучительная. Трудность, Маня, это когда нулевую вероятность оборачивают в стопудовую. Но я в тебя верю. Хочу верить. Хочу, чтобы не получилось, как с Бабой Ягой: дошла до колодца, плюнула и выбрала полюбовную жизнь с вампирами, избавившись от Финиста Ясна Сокола, который ее случайно припечатал. Заметь, не поставил себя Царем, а всего лишь на Зов повелся, который от нее самой к нему прилетел, которую ей сестрицы с заезжей девицей-красавицей нарисовали.

– Вот и правильно! – смягчилась Манька, понимая, что на этот раз Дьявол говорил, как есть. – И не надо придумывать, как подманить меня на эту трудность. Дожить надо сначала, – она засмотрелась на свою внутренность, которую будто фонариком подсветили. Нащупать ничего не получалось, пространственные объекты опять набились во внутренность туго, как в мешок, не иначе, новые заклятия начали работать. Но земля вампира уже половину их раскрыла, показывая во сне страшные и жестокие убийства, чтобы она чувствовала себя жертвами их. И боли никакой не было, чтобы понять, кто и с чем, разве что голова тяжелая и не свободно. С Зовом только земля пока сама не могла справиться, было в нем что-то такое, чем земля обманывалась, не считая его злом.

– Господи, откуда столько дерьма? – удивилась она. – Злоба у меня какая-то на тебя и на Борзеевича, хотя злом никогда не смогла бы подумать о вас, – пожаловалась она, недоумевая. – И вспоминаю, сколько пережили, и сколько обрела с вами, но неприятие какое-то, будто подменили меня… Ты ведь об этом хотел поговорить? Правда, ты мне больше, чем Друг, наверное, вижу в тебе Бога, которым нечисть никогда не назовет, а Борзеевич – как родители, которых не знала. Но внутри меня соль, глазами вижу, а не идет на меня. Я так мучаюсь, такая я сама себе могу рожу скорчить.

– Мыться надо каждый день, рука руку моет. А представь, что думает твоя душа, когда ты меняешь его представления. Славное настроение, не правда ли? Ты давно ли зрением проверялась?

Манька сразу поняла, о каком зрении говорил Дьявол. Нет, не проверялась, забыла, если бы не напомнил! Обычно она смотрела или глазами, или внутренним оком, а о затылочном зрении, которым смотрели за спину, редко вспоминала, оно не предназначалось рассматривать себя. Черти, которые обработали ее голову, примерно так же выкатили из ума разумность, заставив забыть не только о Дьяволе, но и о самой себе. Если бы не Дьявол, которому увидеть своими девятью зрениями ее ничего не стоило, сидела бы она в избе в пещере до конца дней. Но тогда с головой укатилось и железо, а теперь вроде все было на месте, и муть она видела…

– Но мы же…

– Черта слепить – несложная задача, – подтвердил Дьявол ее опасения. – Они везде шныряют. Не забыла ли, Благодетельница наша – Бабы Яги дочка. Настоящего обрезать, ей, конечно, вряд ли удалось бы, все же черти обедню ей не служат, но нечто подобное и вампиры сотворить умеют. Ты же видела, как в Аду черт раздевал тебя, вытаскивая одежду сначала на себя, а потом одевая тебя. А как бы смог, если бы впору она ему не пришлась? Очень вампиры любят заплечную суму собрать в дорогу со всякой бедой или добром. И мнится человеку, что золото у него уже в кармане, или приволочет с собою падаль, чтобы отпугивать людей мертвяком. Человек свою суму видит, да зуб неймет. Но в горе ли, в радости, обыкновенно чувствует ее. А люди видят. Немногие согласятся вести расчеты с мертвой головой. А бывает так, что в суму существо положат, или себя, и становится такой фантом, как черт… А если родитель на той стороне – горе человеку, каждое слово Благодетеля в душу падает и от души выходит.

– Управляя моей головой? – догадалась Манька.

Дьявол утвердительно кивнул.

– Вот ты видела себя в Аду … Обнаружила больную, вынула. Вроде бы другая, а все та же – и даже не та, а хуже. Получается, болезнь-то не прошла, а обострилась. Но представь, что ты вампира несешь, который малюет себе свой портрет… Если раньше, до Ада, была червячная защита, ниже которой не упасть, и червяк, который часть обращений принимал на себя, то теперь все слова обращены на тебя. Гордый, уверенный, независимый, всегда во всем правый вампир жужжит двадцать четыре часа в сутки, обращаясь к тебе с презрением и ненавистью, обвиняя и обличая. Но, как известно, если собаку обзывать свиньей, она рано или поздно обнаружит свинские наклонности. Такой же черт, но этот черт, когда вампир будет падать, поймает его и понесет на руках, а тебя гнет к земле. Есть два варианта: слушать его, или стать им. Стать им – заведомо упасть интеллектом на один с ним уровень. Не удивительно, что ты о нас с Борзеевичем не помнишь и цветы для тебя по-другому пахнут. Ментал не только генетику на себе несет, он отвечает за все сенсоры и фиксирует пространство, как видеокамера. Земля вампира, как сервер, запоминает информацию, считывая с твоей земли. Земля помнит землю. А если и та и другая истыкана иглами, искорежена, забита пространственными объектами? И, пожалуйста, памяти нет, человек себя не помнит, до интеллекта ли ему? Хуже, когда чья-то земля становится как земля ближнего.

– Или кота! – сдурела Манька. – Животные тоже земля? Я же нахожу собак или других животных, которых убивали… А могли не убивать… Эмоций в объектах не бывает, только состояние… Получается, черт – подпространственный объект?

– Черт – мифическое существо, преимущественно мука Ада, а в Раю – умнейшее социальное расслабление, – ответил Дьявол. – Черт из Вечности – это черта, начертание, чертеж, чертог, моя мысль, обращенная в землю. Но не как слово, а как идея, как законченный образ. Я могу спорить с этой идеей, огласить приговором, задвинуть или воплотить в любое время, в какой-то степени – это голос земли и весь опыт, который только черти могут понять и поднять. Страшно подумать, сколько времени я существую. Не будь чертей, я бы половины не упомнил, о чем передумал за это время. Поэтому в полной мере чертей можно назвать моим информационным банком, кладезем мудрости, хранилищем моих мыслей, которые земля не видела, но понимает. Черти не подчиняются красной глине – она, хоть и имеет свое «Я», именно земля, а черт выше материальности. Черт, которого лепит вампир – мудрое начало убогой сущности вампира, но он тоже не имеет земли и выше ее, занимая и забивая собой пространство. Это совершенно объективный объект, приставленный к сознанию. Скажем так: там, где Бог ступил на землю и прочирикал свое имя, попирая Закон, возмущенная Твердь навешивает на то место ярлык. Это знамение всякому. Естественно, такой ярлык применим только к человеку. А поскольку человек – два в одном, то ярлык самым скверным образом приклеивается и на душу. Получается некое подобие черта, которое крутится над пространством человека, в виде опоясания. У опоясания есть лицевая сторона, а есть изнаночная. Изнаночная – пустая оболочка, лицевая – содержание преступления перед землей. Подпространственные объекты – сума, а откуда они берутся, само слово отражает суть – с ума человека.

Подошел Борзеевич, бросил наземь нанизанных на веревочку окуней, кочаны свежих розеток мясистой травы, похожую на капусту, но различную по вкусу.

– Сдается мне, Маня, у тебя давно такой мешок собран, – он шел в пещеру и, услышав разговор, остановился с заинтересованным видом. – Они много чего туда кладут, чтобы любому было ясно, что ума у тебя нет, если такой хлам подбираешь, от которого любой нос воротит. Падаль всякую, навоз, мочу, кровище, или гробик на хребет положат. Придешь ты делом, а нечем тебе, скажет человек, дело делать! И сама ты понимаешь, нет у тебя ничего такого, чтобы человеку предложить. А себе складывают… – последние слова Борзеевич проговорил уже из пещеры, но тут же появился с котелком, солью, и ножом, уложил рыбу на камень-валун, который был вместо стола, и принялся чистить рыбу, осаливая со всех сторон. Да так ловко, что Манька залюбовалась. – И в игольное ушко канат можно вдеть, и верблюда провести – это смотря, какая игла, и какой верблюд. Сума вампира у тебя на небе, и ржа ее не подтачивает, и моль не подъедает, светит она как путеводная звезда – всю землю пройди пять раз из конца в конец, а сокровищ сумы на земле не найдешь. А люди на нее ловятся, точно так же, как ты.

– Не об этом ли дядька Упырь говорил, когда сказал, что они себе сокровищ насобирали? Получается на небе вампира моча, навоз и блевотина? – засмеялась она.

– Они за твоей сумой не бегут, они от нее бегут всю жизнь, – отрезвил ее Дьявол. – Вампир для тебя и человека знамение богатства, а ты – знамение бедности! Вампир не только от сумы твоей бежит, он от тебя бежит. Постарайся понять: сама сума – поясок, который обращен содержанием в землю, которую убивали. Ты без ума сидела на убитом вампире и раздавала выше перечисленное: навоз, мочу, блевотину, хвори и проклятия. А вампир свою суму с умом раздаривал, и содержание ее было другим: деньги, дорогие украшения, квартиры, машины, здоровье и благословение, последнюю рубаху…

– Неужели все это ради денег? А зачем, если ими насладиться нельзя?

– Ну почему… Ты же думаешь о многом, и однажды понимаешь: нет у тебя ничего – и сразу кровь. А вампир думает о нищете своей, и однажды понимает: все есть – и сразу радость. А понимаете вы, как только вокруг себя посмотрели. Нашла ты копейку – у тебя большая радость, он потерял копейку – у него огромное горе. Сума одно, а жизнь противоположное.

– Глупость какая! Неужели надо убивать себя, чтобы всю жизнь чувствовать себя нищим и видеть богатым?

– Глупость не глупость, а чужой Бог именно так и думает, когда собирается светить на все времена, – мудро заметил Борзеевич. – Была такая история: как-то раз богатый человек встретил Спасителя. И земля у него была, и счастье у него было. Но захотелось ему жизни вечной, как у того вампира. И спросил он: могу я таким же стать? И сказал вампир: нет! Сначала откажись от всего, что у тебя есть и полюби меня, потом станешь как я, ибо невозможно вампиру быть вампиром, если у него хоть что-то есть свое, потому что я – как Бог, у которого нет земли, нет имущества, только чужое!

Но! Любому человеку в голову не приходит судить Спасителя, который ворует осленка у хозяина на глазах, и чистоплюи ему отвечают: «Господу надо!» – как человек осудил бы человека. С одной стороны, бессовестной идеологией один вампир объясняет другому, как мертв и глуп человек, не имея Бога перед глазами. Ешь его, пей, ограбь – если Бог, все позволено, все простят.

Я не знаю, о каком Боге Спаситель говорил, – скорее всего, в его представление Бог-Отец был такой же, как Он Сам. И поклонялся Он вампиру, который снял с Него одну одежду и заменил другой.

Дьявол – не бездомный, не убогий, не калека. Весь мир ему принадлежит. Он не бегает за царствами, и не трутень, жнет и сеет в земле своей. Это человеку кажется, что Дьявол вроде бы не трудится – лежал камень сотни лет, и будет лежать, но лишь для человека он камень, Дьяволу плоть. Что ему со своей плотью делать? Кромсать себя всякий раз, как человеку показалось, будто он убыл куда, чтобы видел он, что Дьявол удивительное существо? Мог бы просто посмотреть вокруг, сколько живой плоти плодится и размножается. И было бы больше, если бы человеку не мнилось, что жизнь вокруг – угроза ему.

Нищету, боль, страх, болезни – все в своей земле собирают вампиры. Даже проклятие оставляет тебя ни с чем, из его земли, свою душу возненавидели и прокляли. И вампиры решили, что раз проклятие кажет себя здесь, а благословение там, то здесь их земля, а там твоя. И думают, когда поливают свою землю грязью, искренне полагая, что им дано мерзостью напоить связанного с ними человека, которого держат в своей руке. Они не жалеют, они же забор ставят, чтобы ты могла только стоять! Пока стоишь, вся жизнь проходит мимо, а вампир получает за двоих и не замечает, как меняется сам.

Червяк не сок, даже если он радует вампира. Черви могут оставить без воды, но заменить ее, им не дано. Нет у вампира ничего, пыль в глаза пускает, тем и живет, а ты, какой бы бедной не была – богата. Падаль в твоей земле гниет, а горсть ее все равно делят вампиры. Не ты их, они твою! И сразу замечают, как только перекрываешь им кислород. А ты разве замечаешь, как они убивают тебя? Но добыл бы разве вампир твою землю, если бы не положил столько мин, когда каждый твой шаг вырывает у тебя плоть? Проклятые – добрые и отзывчивые люди, если страх не заставил их убежать от человека. Это проклятие вампира, вместо благословения души, настраивает людей против проклятого.

Когда свою суму разберешь, которую вампир приготовил тебе в своей земле, ты и его суму разбери, которую он себе приготовил. Уверен, Благодетельница его именно в суме, и несешь ее. А мы посмотрим, как он без своей сумы будет смотреть людям в глаза! А как найти?.. Просто найди в земле своей Спасителя, а в его земле мерзость… И не плюй в Дьявола, как люди делают. Когда надоест утираться, запоганит он, Маня, даже то место, где стоишь! Мы будем терпеть терпеливо. Не боль, не страдания, не муки, – а науку возвращать мерзость туда, откуда она пришла. Чувствуешь разницу?

– Я поняла уже, – быстро ответила Манька, расстроившись в конец, пытаясь закосить глазом за плечо. – Борзеевич, слышал бы твою философию вампир, знаешь, как долго бы смеялся?! Напугай-ка его рассмотрением его сумочки…

– Смех смехом, а без своей сумы он далеко не уедет! – не согласился с ней Дьявол. – Подумай-ка, какой леший мутью их кормит, понуждая еженедельными обрядовыми порками приобщаться к чистоте мышления?.. Что ты там высматриваешь? – недовольно поинтересовался он, заметив, что Манька работает не затылочным зрением, а глазами.

– Деньги, драгоценности, себя богатых и счастливых, работника, поручителей… Я в Аду видела, как они на спину матери все это складывали и приговаривали: «все добро вам отдам, если поможете, да положите!» А на спине отца Волчана резали и Шаньгу, – она хлопнула себя по лбу. – Вот почему они все делали наоборот!

– Все правильно, проклятому – бедность и угрозу пришельцам: мол, вот что вас ждет, если станете помогать человеку в беде! Не Дух, Маня, отпускает тебя в дорогу с таким добром, вампир и не более, – поучительно заметил Дьявол. – Но крестит огнем и в духе. А вампиру ложат только доброе и сокровенные молитвы.

– А еще я видела на дне колодца, когда стрелами сердце протыкала, или чуть в стороне двух девушек и обожженную собаку. Они умирали, а вампиры смеялись, – вспомнила Манька. – Они, в самом деле их убивали? Это они мне?! В суму?! На моей… – «душе» Манька почему-то сказать не смогла. Секунду другую подбирала нужное слово. – Это на стороне господа, который паразитирует на моей земле?! И сон мой… тоже настоящий? Это они не просто так, это они с умом? Для меня?

– А ты думала вампиры шутят? – улыбнулся Дьявол. – Конец света только так умеют отодвинуть – молитвами на костях. Они любому в глотку воткнут самую дорогую кость, и будут получать удовольствие. Такие вот у них пироги! Но, знаешь ли, человеку такой Бог удобнее оказался, чем Дьявол с его нравоучениями, – с некоторым разочарованием произнес он, погрузившись в раздумья. – И, Маня, должна помнить, когда будешь суму разбирать, что Баба Яга собирала ее над пространством, а сума от вампиров в тебе, – предупредил он. – Сути это не меняет, но найти сложнее, и еще хуже от этого. Ты у нас такая же изрытая пещерами, как были избы. Избы легко бы избавились от добра Бабы Яги, если бы умели в себе пространство смотреть. А собрать ее легко – астральные образования становятся заряженными положительно, или отрицательно, и притягиваются на другую сторону. Так черти угождают в темницу, а человек зависим от бессознательности ближнего. Убрать ее трудно, но натренированная мышца легко раздвигает горизонты.

Усевшись на камень и сложив ноги в позу лотоса. Манька медитировала больше двух часов. Когда что-то из сумы находило на нее, ощущения были такими же, как у объекта. Свою землю вампиры не жалели.

Чего жалеть, если болезнь на другом конце?!

Вот почему вампиры не стали ее убить: они прекрасно понимали, что убийца на челе вампира – то же Проклятие, вылезет – не сотрешь. Все зло на себя должно было исходить от нее самой и в сознании.

– Так я в Аду такими же муками человека держу, – отрезвил ее Дьявол, настраивая на болезнь. – Конечно, мыться не заставляю. Зачем, если вся мерзость уходит с человеком? Но, если хочешь по-доброму расстаться, верни мне землю в целости и сохранности. Сколько получила, столько и верни – ни больше, ни меньше, а проценты за нее я получу, когда землю соберу в том месте, где тебя не станет. Человек не может нарастить ментальный план или отрезать от него кусок, даже если потеряет ногу или руку, земли у него останется столько, сколько было, но голов у нее, вместо себя любимого, бывает много. Я свою землю не продаю, не закладываю, не вымениваю, и тебе не советую.

– А как найти-то? Я же не могу ходить затылочным зрением в себе, – расстроилась она, поискав внутренним оком то, о чем ей говорили.

Затылочное зрение шарило за спиной снаружи, а как только она хотела посмотреть на себя, зрение тут же смещалось на внутреннее око. А в ней самой черт ногу сломит – образины пялились со всех сторон. То же самое радио, но уже, как бы, не радио, а телепередача. Образцово показательные люди жили в ее голове своей жизнью, ограниченной показательными выступлениями, как несколько смазанный фон, на котором то и дело поднималась то одна молчаливая фигура, то другая… И если ее засечь, то она уплывала в темноту, где никакого фона не было, зато внезапно начиналась болезнь. Иногда приходили неясные тени из прошлого, как оживающие камни Ада. Иногда чувствовала, что что-то таится в земле – и шепчет, и говорит с нею. А иногда мерзопакостное ничто смотрело прямо в глаза, и Манька бы засомневалась в своей интуиции, если бы в Аду черт не открыл ей точно такое же ничто, как задницу, елозившую по лицу.

На наложении Зова присутствовали ни один и ни два вампира, а на Проклятии их было еще больше. Было бы удивительно, если бы только один вампир догадался продемонстрировать интимные части тела. Иногда отчетливо просматривались глаза… Но никаких покойников, навоза или гробов. И как бы они уместились на спине? Если они пропечатывались на челе, то интуитивно человек должен был воспринимать их, как объект, связанный с речевым оборотом.

– Земля записывает объемно, не столько объект, сколько кусочек самого пространства со всем, что в нем есть, – объяснил Дьявол. – И боль, которую примеривает на себя. Любая боль из прошлого – это не болезнь. Если бы я знал, что ты больнее, чем пять или десять минут назад, когда села посмотреть на себя со стороны, я нашел бы способ порадоваться твоей болезни. Но, право слово, ты здоровее становишься, так с чего мне торжествовать? – Дьявол тяжело вздохнул, сунул руки в карман и посмотрел в темень. – Но это не сума, это память – объемные изображения, в которых сам объект несколько смазан. А сума… сума другое. Предположим, суму собирают вампиру. Тебя нет, ты – почти мертва, но он осознает себя. В этот момент обе земли опираются на его сознание, рассматривая вампиров и все его дары его глазами. А он одаривает в это время братьев и сестер, которые подходят в глубокой нужде, а отходят со счастливой слезой. Так твоя земля становится разменной монетой. Или ты. Вампира тоже нет, но и ты в полубессознательном состоянии заманиваешь счастливых людей, достаешь из мешка ужасы, и пугаешь их. Во-первых – состояние земли темное, нет ни твоего голоса, ни голоса души, но проходят голоса. Во-вторых, беда приходит к человеку, когда ты приносишь с собой свою суму – человек умирает вместе с тобой. А в-третьих, тяжеловато тащить такую ношу… Времени много, но, Маня, лучше уж ты убери свой мешок, а то дела у нас не сдвинутся с мертвой точки.

Манька кивнула. Она уже читала такие записи. Не в себе. Твердь в Аду показывала их, как пространство вокруг нее. И черти открывали многие болезни, бывшие не ее и не души-вампира. Сложность заключалась в том, чтобы понять, что свое, а что чужое. Земля была кем угодно, даже неодушевленным предметом, кроме себя самой. Она сосредоточилась и сразу наткнулась на стеночку, от которой ей стало не по себе. Ее ли она искала или нет, но все что находилось за нею, существенно отличалось по виду. Опыт пришел на помощь. Затылочным зрением она разглядела, где начиналась ее собственная земля, и все в этой земле было мрачное, искореженное, бесплодное, так что самой захотелось из нее поскорее выйти. Правильно угадал Борзеевич, в этом месте она могла только стоять, а все остальное, ей, может, уже и не принадлежало.

– Это моя земля? – ужаснулась Манька.

– Не совсем. Это пространство твоей земли. Сама земля… вряд ли ты сможешь ее когда-нибудь увидеть. Вот Твердь – разве она была под ногами или над головой? Она была всюду вокруг тебя, но она не была пространством, и тем более землей. Земля, это то, что держит на себе пространство.

– А белый туман в Саду-Утопии?

– Это основание, но не совсем то, что я зову землей. Но проще говорить «земля». Небесная для Поднебесной край земли. Я там, как ты здесь. А здесь… как была бы для тебя земля вампира, если бы он ушел с земли. Или, как твоя земля для вампира, в которой тебя фактически нет. Твоя земля внутри тебя как Твердь, у нее есть верхний жернов, и есть нижний. Но хоть какая-то есть, – удрученно заметил Дьявол. – Другие проклятые порой и такой не имеют. Земля и пространство не маленькие, земля ваша способна вместить вселенную – безразмерная она, это она кровью залита. Земные черви приходят в пространство и пьют тебя, роя в земле тоннели, поэтому в целом можно и пространство назвать землею.

Манька мысленно шагнула вперед и уперлась в плетень, дальше была только тень. Пошла назад, снова уткнулась в стену впереди, сложенную из двух бревен. Как она смотрела, вряд ли она смогла бы объяснить. Вроде бы в себе, но как-то со стороны. Что делать дальше, она не представляла. Продвинуть мыслью себя дальше не получалось, хоть задумайся.

– Сунь руки, попробуй пощупать, денег дай, попроси, Богом назови, плетьми побей… В общем, импровизируй, но искренно, – посоветовал Дьявол. – И наблюдай, как начнет отзываться пространство. Как что не твое, хватай и высматривай. А то, что лежит в земле, как сума, оно будет как основание земли. Назови одну землю деньгами, а потом вторую, и поймешь, как воспротивится или согласится общее состояние пространства.

Манька так и сделала. Смотреть в землю оказалось проще, чем она думала. Много она нашла добра. Сначала две кладовки, одна слева, другая справа. Как в бане. Очевидно, проклятие и благословение были устроены по образу и подобию всего, что Баба Яга применила к избам, чтобы заманить их и заставить служить себе. Ничего удивительного – избы были живыми, а Благодетельница училась у Матушки. Теперь Манька понимала и силу чертей, и подвалы, набитые покойниками, и странные кладовки, всевидящие глаза и всеслышащие уши. Баба Яга держала при себе избы, как вампиры держали человека, с той лишь разницей, что в последнее время обе они Благодетеля в Бабе Яге не видели.

Господи, через что прошли, ведь не люди и устроены иначе!

В кладовке, что слева, нашла она своих собак мертвых, по которым убивалась всякий раз, как пропадали они из дому, горсть земли с могилы, черепа, которые приснились ей однажды, удавленный человек, обрубки конечностей и кишки, выпушенные из живых людей, и животных, ведерко с помойной ямы, законсервированные огурцы и водка, призванные алкоголиков собирать, веревки намыленные, уже и завязанные как надо. И сразу за тем нашлись вампиры, которые смеялись над всяким, кто смотрел на нее, как на человека. И кота нашла. Даже Благодетельницу, которая саму Маньку изображала, лобзая, на первый взгляд, симпатичного вампирчика, пока под маску не заглянула. А под маской он был не лучше и не хуже других. Те же клыки, те же красные угольки алчных глаз, нездоровая худоба и желание угодить Благодетельнице.

Манька покраснела до кончиков ушей, сдурев, от того, сколько наложили на нее. Гадость, которую она нашла в себе самой, как в избах, не доставалась – состояние пространства вдруг становилось нейтральным, которым дыши, а человека не найдешь, прозрачным. А еще очень часто пространство виделось ей, как руки…

– Нет, воловьим глазом такое не увидишь! – прокомментировал Дьявол сие удивительное достояние. – Но земля манну небесную собирает. А вот если бы воловий глаз человеку промыли, то мало не показалось бы. Тусклый глаз не может быть разумным. Нет у тебя правого глаза, как и левого. И рук у тебя нет – меч на них нашел. Вот ты, имея такое добро, чувствуешь ли себя бедной?

– Не посмотрела бы, никогда бы не догадалась, что у меня такой имидж, – обалдела Манька. – Вроде бы ко всему уже привыкла… Но вампиры не перестают удивлять своей изобретательностью, – сердце ее болело: ладно люди – сами вампира искали, сами ему поклонились, а невинных животных было жалко до слез. Значит, не зря она так долго болела, когда ее животные пропадали, земля знала, что с ними произошло.

– Вот-вот! А вампир чувствует себя именно таким ничтожеством! И сколько бы ни дали, не перестанет ужасаться ужасу в себе. Попробуй-ка при такой бедности стать благотворителем! А имидж у него богатый.

В правой кладовке нашла Манька столько добра, сколько ей за всю жизнь не истратить. Денег у нее был сундук, кайма по сундуку из чистого золота, и в нем столько всяких украшений лежало, что глаза разбегались. Лежала там и тарелка с яблоком, в которой все государство было как на ладони, сапоги скороходы, сабелька, чтобы людям голову рубила издалека, скатерть-самобранка и клубок, который катился прямо в то место, куда дойти человек хотел. И много других волшебных вещей, которых уже как бы на белом свете не существовало – она сама предала их огню. Были люди, которые добро нахваливали и клялись молиться на человека, который был хозяином кладовки.

После обретения самой себя о вампирах она уже думала со смехом. Любовь к вампирам тут же прошла, спине стало легче. И мыши ее не беспокоили, Манька не могла надышаться, вдыхая пряный аромат ночных цветов полной грудью, – так пахла земля, которая расцветала по утру. Запах стал правильный. Перестала болеть рука, прошли усталость и странное сумеречное состояние, которое преследовало ее последние дни. Закончила Манька, когда солнце проснулось на востоке. Борзеевич спал глубоким сном. Пока она работала, Дьявол тусовался поблизости, обрезая ногти и поправляя копыта стадному поголовью или снимая с шерсти репей. Болезней у животных тут было меньше, но всякие вирусы и заразные микроорганизмы добирались и сюда, выпадая вместе с осадками, или приносимые ветром. И Дьявол что-то подправлял в их земле, чтобы повысить им иммунитет.

Заметив, что она закончила, он отправил ее спать, наказав, что пробудит часа через три, показывая маршрут, который был вчетверо длиннее вчерашнего и втрое сложнее. Манька расстроилась, но не без злорадства подумала о Борзеевиче, который о маршруте пока не знал.

Наутро, после позднего завтрака, первый круг успели сделать до обеда. Помогла взаимовыручка и Манькина тренированная собранность, второй – после небольшого отдыха, поражая с первого раза все установленные Дьяволом мишени, которые держали на вытянутых руках лесные и гномы, подкидывая их вверх, имитируя прыжки оборотней и всякой нечисти. Гномами Манька полюбоваться так и не сумела: даже близко они к себе человека не подпустили, проваливаясь сквозь землю в том месте, где приподнималась мишень. Но раз или два она обнаружила гномов за собой, которые внимательно наблюдали за их передвижением. Борзеевич о гномах рассказывал на ходу, поведав, что хранили они огромные богатства, о которых люди мечтали всю свою жизнь.

Жизнь текла своим чередом…

С лесными и водяными давно подружились, они теперь считали их за своих. Лесные приносили грибы и ягоды, молоко, мед, плоды и овощи. Водяные давали столько водяной живности, что приходилось отказываться. Ела она самую малость, налегая на железо, а Борзеевич поправился, зарумянился, щеки наел, и оба загорели.

Глава 18. Меч-кладенец

Прошло еще две недели. Дни были похожи один на другой. Дьявол выжимал соки, но странно, Манька чувствовала, что полна сил, и лазила по скалам, как змея, удивляясь, что так долго шли по горам. Теперь она могла бы пробежать туда и обратно за пару месяцев, а то и меньше. Но Дьяволу и эти результаты казались недостаточно хорошими. Ежедневные тренировки не прекращались ни на минуту. Даже среди ночи он мог поднять и погнать в горы, рубая по дороге условного противника. До конца августа оставались считанные дни. Лето заканчивалось, и приближалась осень. Ее дыхание особенно чувствовалось при подъемах на гору, где сырой воздух вдруг перестал быть сырым, выпадая инеем и не оттаивая за день. На конце долины, куда не проникли корни неугасимого полена, вспыхнул золотой и красный пожар увядающих к зиме деревьев. И только невысокие копны сенного дерева были еще желтовато-зелеными. А там, где неугасимые ветви поленьего дерева обогрели землю, наоборот, лето лишь набирало обороты, перестраивая растения под себя.

Маньке здесь нравилось – голубое озеро, и глиссеры, спускающиеся в озеро с гор, ледяные тающие глыбы льда, на которых лениво грелись на солнце речные котики и тюлени, тысячи змей, скрывающиеся в камнях, кустарники и заросли, покрытые цветами самых разных оттенков, дикие кошачьи и хищники покрупнее, ленивые, на первый взгляд стада травоядных копытных, разнообразие птиц и зверюшек без названия, и горячие источники, с желтыми от серы скалами вокруг, огненные пики вершин под закатными лучами, огромные, немигающие звезды, речки, речушки и реки, с множеством водопадов, пещеры с гротами и причудливыми скульптурами из льда и солей, над которыми природа трудилась миллионы лет, друзы и россыпи самоцветов…

Такой живописной красоты она не видела никогда и нигде. Поразившая ее долина в подножии четвертой горы, оттаявшая и зацветшая за две недели, в сравнении с заповедником Дьявола, не передавала и тысячной доли красоты первозданной нетронутой природы гор. И она уже тосковала, влюбленная в это место, иногда замирая и пытаясь впитать в себя увиденное. И чуть не плакала, когда закрывала глаза и представляла картины по памяти: она видела, и пространственно, – но память ее все еще оставаясь бесцветной, темной и сумеречной.

Последний железный каравай закончился. Посох переломился как спичка. После огня, в котором Дьявол подержал железо, оно перестало нарастать, и она с трудом верила, что железо так быстро можно убрать из своей жизни. У Борзеевича посох сломался еще раньше, так что лазил он по горам с деревянной дубиной, в лаптях, которые сплел ему Дьявол. Остатки обуток и посоха, которые были у Борзеевича, Дьявол как всегда перемолол и придал им форму лепешки, предложив ей вместо съеденных караваев.

– Маня, – сказал он серьезно, придав своему лицу озабоченность, – твое железо Упырем было ковано. У разбойников, конечно, железо доброе, но как знать, что оно не полежало рядом с железом Упыря? Вот достанем мы меч, а вдруг окажется, что он существенно недоработанный? Ибо всякому железу должно быть ядреным! Может, там самую малость не хватит, а все равно сломается меч в бою, или длина будет короче, чем должно мечу быть. Меч должен быть такой длины и такого весу, что бы ровно по руке твоей и сколько сил в тебе есть поднять…

Примерно то же самое Дьявол сказал, когда переломился и ее посох, а в подошве образовались дыры, пробитые острыми камнями. После соответствующей санитарной обработки и они были примяты в лепешку, но лепешка получилась небольшая, дня на три.

– А можно я уху попробую? – попросила Манька жалобно, наблюдая за Борзеевичем, который уминал за обе щеки уже вторую тарелку.

– Можно, но с лепешкой, – ответил Дьявол, протягивая ей железо. – Нам торопится пора, а меч сомнение у меня вызывает. Надо посмотреть, какое железо можем в дело пустить…

Манька с доводами согласилась. Но решено было съесть не все железо, а только то, без которого они могли обойтись. Борзеевич увел из мешка ножницы и нож охотничий, в сторону отложили, игольницу с иголками и дужки котелков, сделав котелки из глины. Железа оказалось не так много, в основном санки, топор и прочая утварь. Ложки тоже заменили деревянными. Гномы притащили такое железо, которое должно было сделать меч еще более крепким, острым и нержавеющим даже в кислоте.

Но когда Дьявол усложнил задачу, предложив пробежаться до огненной реки у подножия Вершины Мира и обратно за пять дней, неудобство глиняных горшков стало явленным: котомки перекидывали, перебираясь через пропасть или ущелья, или просто скатывались, волоча их за собой – и тогда вместо обеда или ужина приходилось лепить новый горшок. И как бы ни старались продлить котелкам жизнь, помогало мало. Семь дней, в которые они уложились, терпели без еды. В конце концов, Борзеевич зарекся носить с собой котелок, который не молится на него. Дьявол его желание удовлетворил наилучшим образом, приказав нарастить котелки подросшему неугасимому дереву, которые, во-первых, не бились бы, а во-вторых, готовить в них еду можно было без костра, стоило сказать: «вари горшочек, вари!» А потом, когда было готово: «все горшочек, готово уже!»

Чудесным свойствам и возможностям новых котелков не было цены. Они оказались не хуже скатерти-самобранки, с той разницей, что еду не воровали, а выращивали, если налить живой воды, бросить семена и оставить на ночь на земле, чтобы он мог пустить корни. Овощей или плодов было немного, но вырастали они за ночь, и на день их хватало. Как котелок это делал, в голове не умещалось, а только на утро они находили в котелке два три растеньица с двумя – тремя листами на толстом стебле и плодовую веточку, на которой дозревали пара помидор или огурчик, или колосья с ядреными зернами. Дьявол что-то пытался объяснить, типа, что поленье дерево, используя генетический код, вызывает к жизни именно ту фазу плодоношения, которая нужна, но верилось в такое объяснение с трудом. Одно неудобство – за ночь горшок пускал корни так глубоко, что к утру его каждый раз приходилось отрубать, а тут без топора никак. И ругали себя, что не додумались до этого раньше.

Последний изношенный Манькин посох тоже заменили на деревянный – из неугасимого поленьего дерева. Дьявол сделал его сам, украсив верх посоха козлиной головой с бородкой. Рога козлиной голове он сделал сантиметров на пятнадцать, острыми, как вилы. Вместо глаз вставил два черных камня, которые в ночи слегка светились, освещая дорогу. Конец посоха обработал камнем, чтобы случайно не пророс, когда его оставляли без присмотра.

– В случае чего, ткнешь в нечисть, мало не покажется, – наставительно произнес он. – Это не осиновый кол, валит и оборотня, и вампира, – похвастался он, любуясь своей работой. – Сносу ему не будет, не железо! А камни не простые, из Ада принес, они у меня там повсюду за грешниками присматривают. Есть у этого камня особенное свойство – стоит его попросить: «поведай-ка о голове каменной», как он тут же сказывать начинает: «задумали чего-то, но пока не решили еще до конца!», или: «проходить мимо будут завтра ночью: велико войско, да не очень, и нет там кроме такого-то воина других – его первым бей, остальные сами разбегутся!» – посвятил он ее в тайны черных камней, передавая посох. – Но сначала надо научиться правильно информацию от них считывать, отличая от той, которой голова твоя забита. В общем, Маня, надо достать твою матричную память! – посоветовал он. – В твоих же интересах!

Нашел чем удивить!

Манька и без Дьявола знала: матричная память очень даже полезная. Без нее вернуться в Сад-Утопию вряд ли получится. Да только как достанешь? Там засели вампиры с грудами всякого дерьма. Две матричные памяти смешались и слиплись так, что разделить их, наверное, не было никакой возможности, и обе они не читались, как должно. Но теперь Манька знала, что с памятью у нее все в порядке, пустоты в ней уже не было.

Посох был полезный. Манька сразу же испытала его в бою и исследовала на прочие свойства, обрадовавшись, когда обнаружила, что он мог запросто выбрасывать из себя огонь. Ткнула им кучу хвороста – а она тут же загорелась. А когда сумела разжечь огонь на расстоянии в пятьдесят метров, обрадовался и Борзеевич. Посох мог и камень расплавить – и плавил, если луч огня не распылять вблизи и вокруг, а направить в одну точку, да так ровно, что карандашом не получилось бы. Наконец-то она могла обрушить свой гнев на надписи, оставленные паскудными гномами в таких местах, до которых у нее руки не доходили, с удовольствием заменяя «Манька – дура!» на «Здесь были…»

Дьявол сначала рассердился и пожалел, что подарил ей посох, но когда понял, что пожары она устраивать не собирается, да еще поглядел, как ловко управляется с огнем, например, подпалив хищному зверю хвост, чтобы не тронул малую зверюшку, плюнул и сказал:

– Ладно, пусть у тебя остается, пользуйся, разрешаю! Но ты понять должна, что не просто так хищник ищет добычу. Я сделал так, что их мало, а других зверей много. А если хищников не будет, то быть беде – все звери начнут умирать от болезни и от голода. Вот завтра увидишь его мертвым, и поймешь, как тяжело быть хищником. Тот же баран, возьмет, да и столкнет в пропасть, или буйвол затопчет, или, еще хуже, свои съедят, если будет голод. Они сами свою численность контролируют. А еще люди убивают их в первую очередь. Но как умны, как догадливы! По сути, они человек, но не имеют своей земли и не мыслят абстрактно.

С того времени в жизнь природы Манька старалась не вмешиваться. Без человека природа была мудрая.

Многому научил ее Дьявол: лазить по скалам, как горный козел, по деревьям, как белка, перебираясь с ветки на ветку, ступать неслышно, не оставляя следов, прятать запах и делать такое укрытие, в котором ее ни зверь, ни оборотень не найдут, играючи пробивать стрелой на лету глаз ворона, и не Дьявольской серебряной стрелой, а обычной, которые сама делала. Ворону, конечно, глаз она не била, но горошины Борзеевича сбивала все до единой. Даже дурой себя не чувствовала. Но все же не понимала, иногда грустно рассуждая: зачем ей столько умения? Ведь она не собиралась биться со всеми вампирами и оборотнями – все равно смерть. Их было так много, и так легко было сделать человека вампиром, что перебей она всех ныне живущих, они тут же наплодятся снова.

– Всех и не надо, – успокоил ее Дьявол. – Достаточно тех, которые будут нападать, для острастки.

И вот, лето подошло к концу, в горах оно заканчивалось быстро. Последние августовские дни навевали легкую грусть, прощаться с летом не хотелось.

И пришло утро, когда Дьявол сказал, что достанет из нее меч.

Все утро Манька готовилась к сложнейшей операции. Даже думать ни о чем другом не могла. Но все случилось так быстро, как не ожидала. И усыплять ее не пришлось. Дьявол сунул в нее руку, стало щекотно, пошарил внутри, чего-то нащупал – и вытащил.

Поначалу меч был нематериальный, как Дьявол. Но стоило ему попасть на воздух, как засверкала блеском серебристо-молочная сталь, изменившись до неузнаваемости. Будто из тени вышел. И такой острый! Косынка, в которой Манька ходила по горам, прикрывая глаза, разлетелась надвое, когда Дьявол, проверяя его на остроту, уронил ее с высоты в два локтя. По длине он был от запястья до земли, слегка изогнутый – чем-то походил на мечи восточных самоубийц, которые решили, что служить вампиру очень почетно, и, если господин находил в слуге недостаток, должны были сделать себе харакири, проткнув душу через живот.

Маньке нравились отважные люди и их мечи, и поначалу она ощутила с ними какую-то связь, но Дьявол помянул их, как всегда и всех, недобрым словом:

– Жалобную книгу надо было дать, а не меч в руки! – сказал он, когда поведал бытие отважных людей на свой лад с пояснениями и комментариями, вывернув наизнанку все ее представления. – Из терпения кровопийцы даже меня вывели! По части убиения им не было равных, все знали о болевых точках. И как только бомж какой им скажет: «ты сам у Рая, а я кто?!», так они сразу серое вещество изранят, чтобы тот, у Ада, про Рай не вспоминал. Они, кстати, первые у себя всю скотину извели… – Дьявол довольно потер руки. – Ну, главное дело сделано…

– А зачем они себя-то вспарывали? – удивилась Манька, пробуя меч в руке. Махнуть мечом оказалось не то, что посохом, он легко перерубил ствол, и она не сразу поняла, что перерубила дерево. Оно постояло с минуту на месте, потом немного отъехало в сторону, накренилось под ветром и без скрипа упало наземь, чуть не придавив. Манька разом махать мечом перестала, уставившись на срубленное дерево с опаской и изумлением.

Так можно было и себя поранить…

– Сначала все было по-человечески, избранный доставал меч и, как какой позор от него исходил, высматривал в чреве вампира и убивал тем мечом. Изображать себя героями вампирам тоже понравилось. Но с фантазией у них… того, туговато, я им ничего другое не говорю, то же самое, только откуда им знать, что проткнуть себя моим мечом и моими стрелами, с Божьей-то помощью, одно, а своими – самодеятельность, импровизация, и уже другое, не всегда приятная автору. Например, четвертование… четверть земли тут обойди, четверть там, четверть там, четверть тут… Или повешение… – веха, весь, взвешивать, пройти по весям и взвесить камни. Или утопить – у топи нечто найти. Для вампира смысл в другом, ну и… обида. Ты меня висеть заставил, теперь я тебя повешу. Ты меня четвертовал, теперь я четвертую. Ты меня рабом называешь, теперь сам рабом побудь, ты меня на кол, а я тебя так… И стало действо страшным наказанием, чтобы Сама Кака до поясницы иметь мужчину себе позволяла, а после поясницы была пустая и неинтересная.

– И я такой буду, если у меня прицеп отвалится?

– Ну, стоит переживать! – возмутился Дьявол. – Берестяная грамота не значит идейное просвещение от меня самого. Твой меч тебя не поранит, он как мой ножик. А у вампира меч не заземленный, с нарушением технологии… Поэтому, когда ты себе харакири сделаешь – удивишься, а вампир подрежет себя, туда ему и дорога.

– Наверное, был в этом какой-то смысл, если они себя так, – с сомнение покачала головой Манька, не переставая видеть в этом недоброе. – Вампиры себя не убивают просто так…

– И сам у Рая из-за жены там, или из-за тещи не убивался. Он убивал жену и тещу. А сам убивался, когда Благодетель признал его негодным. И, насколько мне известно, Благодетели совестью никогда не мучились. Наоборот, еще жену и деток отправляли к праотцам, чтобы тот, который у Рая, не скучал в Аду.

– А что же они считались героями?

– Ты их спроси, сами-то они помнят, думаешь? – Дьявол самодовольно усмехнулся. – Не всякий герой – гордость вселенной. А зачем мне портить им обедню? От вампира отстегнутся не грех. Да и не поверили бы. Были когда-то и у них пророки, учили ковать мечи – и протягивали меч много раз, и говорили: ваша душа находится в чреве вашем, и протыкайте ее, когда моление не достигает ушей Бога. И так обрежетесь… Ну и пошло-поехало, куют, протягивают, разные металлы добавляют, протыкают, головы рубят…

Понимаешь ли, пророки, пытаясь образумить народ, ищут сравнительные образы, расширяя границу познания и открывая в словах новый смысл. Вампир жесток. Естественно, его образы соответствуют и ему самому, и тому, на что он способен. А народ, когда пророка не остается, принимает скрытый смысл учения за чистую монету, не потрудившись спросить себя: а разве пророк искал крови?

Но как было объяснить человеку, что такое Бездна, если он не способен поднять и взвалить ее на свои плечи? Она есть, она существует – ужас всему, что содержит в себе Бытие. Она подножие моих ног и небо над моей головой. И в то же время Бездны как бы нет, она не ум, не земля, вечный покой и отсутствие любого начатка. А потом этот образ становится истиной, а Бездна как была не поднятой, так и осталась! Или земля. Или те же Твердь и Ад. И даже Закон, обращенный на бытие человека. И никто не может решить эту дилемму.

Люди долго жили по Закону, но потом пришли вампиры и совратили народ, отлавливая и убивая людей, которые могли объяснить Его. И смеялись, когда приходил человек и говорил: разве в свинье дело? Чем она хуже или лучше той же коровы? Но нельзя ее есть, потому что не раздвоены копыта, не жует жвачку, выходит из огня, толкая человека на мерзость. Мысль-свинья не память и не опыт, и не благодатный дождь – это кара, которая приходит, чтобы пожрать человека и обрушить на него бедствие. Тот же вампир, который настраивает человека против родных или толкает на преступление. Но не сразу человек пошел за вампиром. Есть в народе вдовы и вдовцы – голову не отрежешь, души как бы нет уже, но направляет их. Или старики, которые за долгую жизнь успели убедиться в истине слов пророка. Если бы вампиры стали убивать родителей и вдов, боязнь вошла бы в сердце человека. Им хотелось жить среди людей, как человек, и быть как Царь и Бог. И пришлось вампиру, погостившему дорогим гостем, организовать народ на подвиг.

Любое учение вампира не содержит ясного призыва убить себя или душу, их высказывания полны призыва очистить себя и выйти перед Богом праведником, отвращая от знаний. Но, как правило, благими намерениями вымощена дорога в Ад. Не знал, не знаешь, и не будешь знать. Они искусны в наложении Зова, как бы поднимают до себя и показывают то, что остается внизу. Но человек всегда в низу, как бы он не молился на вампира. Есть один Царь, другому нет места там, где вампир. Ты или становишься Богочеловеком, или пойдешь куда прикажут. Вампиры всегда приходят со сладкими речами, не нарушая традиций, а подстраивая их под себя. Хотел человек видеть Бога – и вампир показал, хотел иметь жизнь вечную, не утруждаясь, – и вампир открыл, хотел быть богатым и не знать горя – и вампир учел пожелания. Чтобы склонить народ к сотрудничеству, они дают народу то, к чему он привык. И вроде бы ничего не изменилось, а народ стал другим. Все объяснил вампир: и болезни, и нищету, и голод, и ужасы, которые перед человеком на каждый день, и уже не человек, а он главный.

Когда-то герой учил народ: проткни своих домочадцев, найди, кто пьет кровь твоего ближнего, чтобы душа судила домочадцев справедливо, не кровью, а по любви, и вот до чего дошло – «сам у Рая» мог в любое время проткнуть всех своих домочадцев, чтобы попить кровушки!

Да разве только у этого народа мозги оказались криво расположенными?

Возьми, к примеру, народ, который в сем государстве жил и богатыря, который тридцать три года пролежал на печи! Столько железа на нем было, что поднять не мог! И вот пришли к нему три старца, и принесли и напоили живой водой, огонь неугасимый затопили, меч-кладенец достали, коня богатырского. А как понял, чего провалялся столько лет, ну давай валить нечисть направо и налево. Достался ему такой вампир, не то, что Благодетельница тебе – соловей-разбойник! Знала бы ты, как с характерным свистом окучивал он народную любовь! Не фунт изюма… Свистнет – и все дубы прогибаются. А с ним Кощеи Бессмертные, Бабы Яги, драконы, рать несметная вражеская…

И вот, проходит время…

Герой тот любимым стал. Достал-таки землю, и некоторое время жил народ в покое и благоденствии – узрел молочные реки и берега кисельные, избы появились на курьих ногах, печки, которые сами пироги пекли, колодцы с живой водой, речка Смородина смородиной и калиной поросла – и умер уже… Но память народная до земли ему кланяется, каждый год празднует народ тот день, когда соловей-разбойник с дуба пал, порастерев клыки.

Но подкатили вампиры из города Без Визы, и прямо с порога: мы, мол, вами восхищаемся, имя вашего героя нам ведомо, помним, а как же! Илия он, который иврит знал и пророчествовал про нашего Спасителя! А соловей-разбойник – это сам Дьявол с воинством бесовским, который дал вам истукана-Пердуна и колесо-ваалесовое. Вот мы из тука вашего Пердуна повыведем, колесо надвое расколем!

И раскололи колесо, и пером человек уже не владеет… И стал народ богобоязненным, и понял, не благ он, нет у него путем ни кузнеца, ни плотника, девки все как одна рябые, и сам он больше по части хороводов, семечек, да хмельной браги… Побил бы, да кого? Ни водяных, ни лесных, черти в воду канули, а что не игра, то позор: гляделки, жмурки, прятки, двенадцать палочек, лапта, глухая муть, краски… – а цивилизованный народ в это время голову пинать учился, кидать ее куда подальше.

Вот погоди, увидишь, лет эдак через сто, а то и меньше, старцы у народа в ризу оденутся и крестами обвешаются – и будет то не живая вода, а святая, которую из реки берут, плюют, чтобы уж в ней ничего живого не осталось, и, смешно сказать, дают человеку пить, чтобы изгнать из него любую правильную мысль о себе! Хорошо хоть слюна их не делает воду мертвее, чем она уже есть…

– А Илия, который иврит знал, он тоже вампиром был? – спросила Манька, припоминая, что был такой общественный день у народа, то ли Ильи, то ли Илии, по которому погоду мерили.

– Бог с тобой, Манька, – возмутился Дьявол, – вампиры не читают запрещенную литературу и другим не дают. Сам ума не приложу, как проглядели Илию и Елисея, не изгладив со страниц учебника. Илия закалывал пророков Вааловых, как овец, раскрывая гнилое их нутро. А Иезавель, жена царя Ахава, которая была Благодетельницей, охотилась за душой его, чтобы убить, как пророка. И убила. Но пророк убелился сильным ветром, землетрясением и огнем, и снова пришел к нему Господь, чтобы учить его. А Елисей – спутник Илии, про которого сей старец сказал: вот ученик мой, который вас быстро из леса выведет.

Откуда бы Спаситель придумал про свои воскрешения, изгнания бесов, кормления одним хлебцем тысячи человек народу?

С фантазией у вампиров туговато…

Это Елисей сделал бездонным сосуд с елеем. Спас мальчика, который впал в кому. Открыл противоядие для похлебки, накормил сто человек двенадцатью хлебцами, излечил язвенную болезнь царя. Поразил войско слепотой и излечил слепоту, оборотил в бегство ассирийскую армию, которой послышалось невесть что. И, как Илия, разрушал жертвенники и истуканов Ваала. Знал, что делалось в спальнях царей, и пророчествовал.

Но народ разве вникает в такие подробности? На то он и народ – чтобы верить соловью-разбойнику, с подвешенным языком.

– Ну да, а ты расстроился… Разве не из твоего серебра и золота отлили Ваала? – напомнила Манька. – Вся нечисть подвизается на знаниях, которые пришли от тебя. Твоими словами соблазняли народ. Неужели у тебя нет противоядия, чтобы герои могли спасти его? Так отчего же не спасли? Много хороших людей. Сам же говоришь, что у меня на самом видном месте вампир отпугивает человека. Значит, не человек расставляет мне капканы, а сам в них попадает. Разве мало было людей, которые посочувствовали мне?

– Я не говорил про всех. Как раз наоборот, разве не я открыл тебе глаза, на то, что ты есть и почему осталась одна? Но горе тому человеку, который не помнит о вампирах. Рано или поздно он придет за ним и бросит в огонь, заберет детей и имущество, растопчет и обольет грязью достоинство, и будет человек, как проклятый. А разве не справедливо, если говорит в сердце своем: «Это не мой ужас, он далеко от меня! Сегодня мне хорошо, а завтра будет лучше, потому что верю!»

Люди долго оборонялись…

Слышала про Золотой Орден? Так вот, напал Золотой Орден на государство. И была в нем тьма тьмущая народу, со всех государств мытарей вампиры собрали, и обещали им, что, если падет богатая страна, раздадут землю крестьянам, а фабрики рабочим. Триста лет шла война и еще тысячу. И так радовались враги богатой стране, что вампир из города Без Визы, который посажен был управлять военно-идеологической компанией, решил, что надо подмять государство под себя. И уговорил он одного разбойника, который на дорогах промышлял, объявить его Царем. А не согласных… бросали в огонь и закапывали живьем в землю, а с иных снимали кожу и устрашали, насаживая на кол, забивали плетьми и рубили головы, против воли заставляли жить друг с другом, а души уводили в рабство и продавали в городе Без Визы, или в городах Золотого Ордена. Съезжались в государство вампиры со всех государств и объявляли себя князьями, а людей, которые их поддержали и помогали других держать в страхе и подчинении – боярами.

«Князь» – германское слово, а величали князями татар. Как такое могло быть, если не всем миром? Из грязи в князи… Идет княжна, на плечах корзина, в корзине мякина… Князь, у тебя навозные вилы с возу свалились… Кутить в княжью голову, зря… «Боярин» тоже германское, которое означает «человек, оказавший медвежью услугу».

С той поры повелось думать, что в государстве сем одни медведи живут и князья, а остальные, которые при земле, крепостные, но их в расчет до сего времени никто не берет. Спроси вампира, разве он когда-нибудь произнесет про себя, что он из крепостных, у которого прадеда супостаты съели, а с больной сестры кожу живьем содрали? Ни один вампир до сего времени не удосужится поймать себя на том, что он-то как раз из крепостного роду племени. Человек с бельмом в глазу видит только обратную сторону своей болезни. Вампиры не знают ни мать, ни отца, а только Отца, который сделал его вампиром. А вампиром сделали его те самые, из города Без Визы и медвежатники.

Так исчез один народ, а на его место пришел другой. Я встал бы за народ, но как встанешь, если закрыл глаза и уши истуканами? Потеряли бдительность, не искали в пришельцах изюм, хорошо было, думали, что всякий народ живет также. В реках много рыбы, пушной зверь сам в ноги бежит, золото в реках и серебро не истощается, мед льется рекой… Вот, например, праздник посреди зимы – масленица…

Целая неделя! А почему?

А вот почему: каждая скотина в доме к тому времени приносила приплод, зачатый с осени, и не было среди нее бесплодной. И заканчивали в это время молоть муку – так много было зерна в закромах. И гулял народ. Разве тужил, как сейчас, где ему взять масла на масленицу? Или строил города на костях?

Увидели мытари, что живет хорошо народ, и поднялись на него со всех краев земли. Так почему не смогли объяснить, что живет хорошо, потому что Бога любит более всего? Почему повалили за идеологией к чужим народам …

– Ну… Любопытство не порок, кому бы стало неинтересно? Про себя все знаешь, а за морем умнее. Там уже и бумагу изобрели, и дома строили каменные, и вон какие у них были знания! Сейчас еще мраморные руины народы восхищают.

– Да разве ж мог бы узнать народ, как устроен мир, если бы не умел читать и писать? – изумился Дьявол.

– А где? Где это все? – обиженно проговорила Манька. – Вот, если вампиры говорят, что не было ничего, получается, что не было, если нет ничего!

Дьявол хитро посмотрел на Маньку и продекларировал:

– «До рождения света белого тьмой кромешною был окутан мир. Был во тьме лишь Род – прародитель наш. Род – родник вселенной, отец богов» … Или вот: «Род родил Сварога Небесного и вдохнул в него свой могучий Дух. Дал четыре ему головы, чтоб он – мир осматривал во все стороны, чтоб ничто от него не укрылось, чтобы все замечал в поднебесной он» … И еще: «Тут заметил он – точка малая в Океане-море чернеется. То не точка в море чернеется, это уточка серая плавает, пеной серою порожденная. В море плавает, как на иглы прядет, на одном месте не сидит, не стоит – все поскакивает и вертится» …

И: «Землю мнет Сварог – греет Солнышко, Месяц светит и дуют ветры. Ветры сдули землю с ладони, и упала она в море синее. Обогрело ее Солнце Красное – запеклась Сыра Земля сверху корочкой, остудил затем ее Месяц светлый. Так создал Сварог Землю-матушку. Три подземные свода он в ней учредил – три подземных, пекельных царства. А чтоб в море Земля не ушла опять, Род родил под ней Юшу мощного – змея дивного, многосильного. Тяжела его доля – держать ему много тысяч лет Землю-матушку. Так была рождена Мать Сыра Земля. Так на Змее она упокоилась. Если Юша-Змей пошевелится – Мать Сыра Земля поворотится» ....

– И что? – недовольно поморщилась Манька. – Сказку вампиру под нос не сунешь!

– Ох, Манька, Манька… Здесь сокрыты глубинные космические процессы зарождения вселенной, которые современный человек еще долго-долго открывать будет! Нет ни одного свидетельства, которое бы передало рождение вселенной с такой точностью и подробностью. Следовательно, нет ни одного народа, который имел бы Бога так близко, и имел бы такую глубину знаний, как твой народ.

–– Род, Серая Уточка, Сварог, Юша-Змей… – это мифология. Это все языческие Боги…

Дьявол усмехнулся.

–– Мифологии не мифология, а о космосе все очень даже ясно изложено. Очень даже ясная и правдивая история создания вселенной, от которой ум современного человека с ученой степенью зашкалит и свернется в трубочку. Идеология нечисти рассматривает процессы лишь вдоль, тогда как вселенная создавалась поперек. Знания твоего народа несравнимы с современными знаниями. Народ не только в совершенстве владел ими, но легко оперировал, мог изложить вот в такой доступной и привлекательной форме, когда и дите малое с рождения впитывает их, как губка. А подрос, тут только приложить осталось сказочного героя к месту.

– А ты постарайся, я попробую понять, – предложила Манька. – Я же про вампиров поняла, и про душу…

–– Ну… И вот я понял, что мыслю, значит, существую… Интересно мне стало: что же я лежу, как заключенный? Ужас, как я напугался, забыли меня тут что ли, думаю… Бездна казалась огромной, как океан песчинке. И каждый раз, как поднимаюсь, поднимаюсь, как океан…

И встал, как Илья Муромец…

И стало понятно, где, собственно, я, а где Бездна. Я тоже оказался не маленький. Мог бы поднять и больше, но где гарантия, что силенок хватит? Рисковать не стал, решил, что сначала разберусь с тем, что поднялось со мною.

Дальше шла череда экспериментов по созданию модели вселенной, в том виде, в каком она существует сейчас.

Во-первых, обратил внимание, что знание бывает Истинное, а бывает Ложное. Ложное знание ни к чему хорошему не ведет, Истинное как Твердь, и как фундамент. Понял, что я Свет, и так стал Солнцем. Бездна, в общем-то, то же неплохо, не поспоришь, стала месяцем. Звезды – планы на будущее, зори – реализованные планы. Ночи… Добро и зло относительное понятие, и попади знания мои в злые руки, быть беде. Ветры буйные – подспорье всякому началу. Воздвиг три свода, первый стал фундаментом и строительным материалом, второй проектной организацией и собственно, строителем, третий мудрым руководителем, между мною и Бездной воздвиг Твердь каменную – Законодательную основу для новой жизни.

Обрезался от Бездны… радугой не радугой, а чем-то вроде поля…

И вдруг понял, что где все это стало, образовалось пространство.

Так родился Сварог, и дал ему четыре головы, чтобы смотрел вдоль, и поперек, и сразу в обе стороны – узаконил его. Он Бог, как я, ибо он и я – едины. Он простор, который берет начало в одной земле, и заканчивается в другой. Три полотнища между сводами, положенные поперек друг друга, прошитые сверху донизу. И все, что происходит внутри него, становится мной.

И вдруг замечаю: еще какая-то муть…

–– Бездна начала выжимать из тебя соки – действие равно противодействию, – догадалась Манька. – Ты сунулся в Небытие, вырвал из себя добрый кусок, слепил из него вселенную, и понял, а Бездна тоже пострадала. Только сознания у нее нет, и то, что вышло из нее, осталось в том виде, в каком вышло. И возможно, земля в этом месте потихоньку уходит в Небытие.

– Ну… в принципе, так оно и было, – согласился Дьявол. – Я уже оструктуренный, и с Законом. И море, не пойми чего… Всколыхнулась Бездна, и поднялся туман, который ни на что не реагировал – не то тень, не то отражение… Муть, одним словом. И не материя вовсе, море в океане. А на границе море пенилось и кружилось, заворачиваясь в спирали и вихри, как смерчи и циклоны. Или даже сердцевина протона, которая самая что ни наесть Серая Уточка, которая муть на иглу прядет, но уже на одном месте.

Пришлось засучить рукава. Вдохнул я в Серую Уточку силы великие. И крутилась она, и вертелась, и ныряла глубоко. И, наконец, принесла в клювике горсть земли – нечто материальное.

Так, наконец, был пойман конец Бездны.

Вдохнул в него жизнь, устроив Подвселенную по образу и подобию Небесного Царства. И родилась «сыра земля». Сырая – ибо на семьдесят процентов состоит из Бездны. Сверху запек корочкой – физическая материя, астральная материя – второй свод, заполняет пространство подвселенной и цементирует его. Частиц в ней нет, и вроде бы нейтральна, но если рассматривать астральные своды Небесной и Поднебесной, то один заряжен положительно, а второй отрицательно. И еще один свод – ментальный. Головы обоих земель повернуты на меня, а здесь хвосты… Перун и Велес.

Дьявол замолчал, с любопытством прицениваясь к Манькиной голове.

– Ну и? – не выдержала она.

– Думаю, про Юшу-змея не объяснить современному человеку, даже если он золотой с головы до головы… Вот представь, серая уточка веретеном из Небесного чертога прядет на иглу, образуя в некотором месте свода атом или частица. Маленькая электростанция, но расположена она перпендикулярно физическому пласту материи. То, что пытаются поймать ученые, это всего лишь молнии. Долгоживущие, как шаровая молния, короткоживущие, прототипы первых частиц, из которых был получен первый протон…

–– В принципе, понять можно…

–– Сыра земля не сразу стала такой. Долго бился я с Бездной. Подходили к камню Алатырю, силы светлые. В частности, Сварог, который, на законном основании, заполняет собой все пределы – бил по нему, и падала на сыру землю искра малая. Так родился Семаргл-Огнебог и Сварожич-Стрибог – два подпространства. Подползала к Алатырю Бездна, и била в камень, и родились звери лютые, многоглавые, грифоны и василиски, которые противодействуют силам добра и пытаются вернуть созданное в изначальное состояние.

Ох, как мы бились, сколько железа съел, прежде чем меч был оточен! И то я побеждал, то Бездна. И вся земля была в крови, каждый камушек, вся вселенная. Не успел жизнь вдохнуть, как уже мертво. Ты же чувствуешь боль вампира – вот и я чувствовал. Естественно, мне было проще, никаких приятных мыслей, которые приходят как благодатный огонь, Бездна родить не могла. И болезни свои земля не прятала. Но масштабы вселенской агонии несравнимы с агонией вампира. Все же, когда умирает человек, земля, на которой он стоит, не умирает вместе с ним.

Вот, например, как-то раз поворотился Юша-змей, и рассыпались первые прототипы атомов, которые в себе не имели Бездну, на частицы. И полетел Сварожич во все края, и тонул во мраке, где частицы гибли, поглощаемые Бездной.

И пожаловался он мне: не удержать черную рать – пространство вроде есть, а берега нет.

И стал я придумывать такую частицу, которая бы язык змея держала и была бы как крепкий фундамент. Но то был последний раз, когда широкая межа пролегла между Бездной и мной.

– Получается, что вселенная появилась не в раз?

– Какой «в раз»?! – возмутился Дьявол. – Тогда Законов для материи, как таковых, не существовало, приходилось на ходу придумывать! Это теперь Вселенная – мудро скроенная и ладно сшитая, а сначала, что не делаю – головная боль! Две стороны вселенной такие же разные, как два человека, и еще больше разные, чем вы. Небесная подвселенная – это я, а Поднебесная – на семьдесят процентов Бездна. Пространство – мой конек! Его можно вывернуть, завернуть, скатать в одну точку, расшить золотом или облить грязью. У вселенной четыре стороны света, а у каждой подвселенной еще четыре, как четыре птицы, и этого конца с поправкой на смерть – вылупились они из железных яиц, а там, с другого конца, четыре птицы с поправкой на жизнь, которые вышли из золотых яиц. И все они отложены серой уточкой на краю одной земли и другой. Или Перун и Велес: один на Диве-Додоле женится, второй на Яге Виевне… Не подскажу, ни в жизнь не догадаешься, что за персонажи такие!

–– Ну, понятно, – согласилась Манька, после некоторых раздумий.

–– Велес родился от Коровы Земун, Перун от Матери Сва, от Лады… Корова Земун – кормит. Это Поднебесная, которая повернута в мою сторону головой, как земля вампира, которая питает тебя образами. Велес – земля. Не «сыра земля», а именно земля, животворящая, которая живой делает материю. Корова Земун – Поднебесная, но не просто Поднебесная, а Поднебесная в целом. Яга Виевна – Поднебесная, ее основа, природа, планеты и звезды, все, что ты видишь. Соответственно, Перун тоже земля, Дива-Додола – Небесная Подвселенная, ее основа. Матерь Сва – Небесная подвселенная, которая обращена на Поднебесную подвселенную. Естественно ни в какое сравнение две невесты, Яга Виевна и Дива Додола, не идут, одна живет в роскошных палатах, вторая в захолустье, в избушке на курьих ножках, на речке Смородине, которая костями усыпана. И все они Боги, не как человек, а как часть меня, я в деталях. У человека всегда был выбор, поставить как щит или Перуна, к которому он устремил ноги, или Велеса, в котором он имеет свой надел, или Матерь Сва, которая проливается на него дождем, или Корову Земун, которая рассказывает мне о человеке, или Сварога, который и тут и там, или Сварожича, который породил его, или Семаргла, который примет его, заключив с ним союз. Все хорошо, когда над человеком нет человека.

–– А Дажьбог?

–– Это знание. Суди сама, вот Марена Свароговна – смерть. Она действительно дочь пространства и времени. В саду Ирии продолжается небесная свадьба между Дажьбогом и Мареной. И там что-то да умирает, но по знанию, когда стало мне не угодно, и Марена там не царица, а девица, которая сидит в тереме, в который нет ни входа, не выхода из него. Тогда как здесь, в Поднебесной – она царица, жена Кощея, и знание, Дажьбог, у нее не в чести. Хоть какое знание будет, а все одно – смерть. Она и там есть, и здесь. Там Дажьбог незаконнорожденный сын Перуна и Роси, русалки, той что плавает как рыба в воде – в принципе, как такового знания там нет, но есть о земле, о законах, условное, я решаю, чему быть, а чему не быть. А здесь Дажьбог выпускает на свободу людей, здесь он могучий богатырь, сын Богов. И в то же время спускает с цепи Кощея Виевича – любое знание можно обернуть против природы, против человека… Или Святогор, сын Сырой Земли и Подземного змея – тот самый язык Юши-змея, но опять же, в деталях. Или Ярило, символ присутствия на Сырой Земле Небесных Сил, как Кащей бессмертный, символ присутствия Бездны… – два названых брата. Кащей и в Небесном Царстве бывает, когда у Марены праздник – в качестве жениха, если что-то меняю…

А теперь, Манька, подумай, какими умными были твои предки, которые могли вместить устройство вселенной, сформулировать и оставить знание – да так, что вампиру никогда не догадаться! И легко поднять, если смотреть не как вампир – достаточно знать себя самого, ибо человек создан по образу и подобию.

Вот мы, разговариваем с тобой, разве на пустом месте?

Мудрость быстро уходит с земли и от человека, если нет источника, который мог бы человек взять в руки, посидеть и поразмышлять над ним. Умел народ и читать, и писать, и поиски вел во всех направлениях. И не какой-нибудь, а тот, который говорил с тобой на одном языке. Но вампиры, которые убивали этот народ, разве признают, что убитый ими человек был во много раз умнее и мудрее их? Они уничтожали не только народ, но и память о нем. Из страха, из зависти, от обиды, чтобы никто не мог ему сказать: «Ты – мертв! Ты – порождение Бездны! Ты – меришься силой с Богом!»

Ведическая культура не язычество, а как раз наоборот, единобожие, когда все природные явления упираются в Творца.

Я не обижаю нечисть, но я не оставляю человеку малейший надежды, что он будет жить, если не послушался доброго совета своего предка. Язычество – это когда между мной и человеком стоит Сын Человеческий и сотня другая Святых… В том числе, человеческие взаимоотношения. Твой народ умел рассматривать явления не вдоль, в пределах одного свода, а поперек. Убийца, вор, педофил, тирания, рабство – это кара за незнание Закона. Ну что ученые могут выяснить, тыча человеку в мозг и рассматривая, в каком месте у него болезнь? Болезнь – следствие, а не причина. И где-то там, в пространстве человека, есть плоть, которая держит в руке слово и плеть, чтобы бить ею человека, и та же опухоль нужна ему, чтобы направить руку человека, когда тот засомневается. Человек – образ и подобие вселенной, у него тоже есть Небесное Царство, и Поднебесное, две земли, как Перун и Велес, и Кощеи ему противостоят, и Мудрый Род помогает, Дажьбог приходит в виде дождя Матери Сва, Корова Земун поит и кормит молоком, и меч у него в земле лежит…

Возьми себя: ты радуешься, ты смеешься, ты плачешь – пространство накачивается излучением сознания, или нейтрально, или освещается сознанием души, который, как месяц, может пройти по небосводу, утешая и направляя душу свою. Но ведь не само сознание покатилось, птица Стратим полетела, или Алконост, которые откладывает яйца на другом конце земли, и осветит душу, если она не вампир, люди к ней потянутся, поднимется, и уже к тебе полетят такие же птицы. Многие люди подмечают, что мысли однажды становятся материальными. Так и становятся. Пространство у вас вроде бы одно, но как бы два. Живые мысли поднимают вас, лечат и орошают землю. Змеи и василиски убивают вас, вылупляются они из железных яиц, которые могут и в твоей земле лежать, и в его земле.

Ваши железные птицы – ваше темное прошлое, а мои птицы – это сила, которая противостоит мне, как объективная повседневная реальность. Все же я и Небытие не человек, мы состоим не из земли. Мы, два Абсолюта, которые, как два магнитных стержня, держат на себе всю ту муть, которую я замутил. И бьются птицы не на жизнь, а на смерть, и некому побеждать, и некого побеждать, потому что они в равновесии и силы их равны. И устраиваю все так, чтобы Бездна не оставила меня однорукой и одноногой бездарью. Все своды Небесной и Поднебесной вселенной опираются на камень Алатырь, на Твердь – на Закон, который удерживает ее в таком состоянии, в каком она существует. И с этой мутью я могу делать все, что мне заблагорассудится. Если использовать сравнительный образ, то примерно это можно выразить так: я несу на своих плечах мертвую душу, выдавливая в нее вампиров, которые открывают ее мне, когда их писк достигает моих ушей.

– Получается, что ты Бездну больной делаешь? – возмутилась Манька. – Им же обидно, им страшно, больно…

– Ну! Лучше быть больной, чем совсем мертвой. Бездна этого никак не осознает, но земля радуется, что враги повержены. Голова-то у нее моя! Не забывай, здесь только хвост земли.

– Сути это не меняет. Вот я – хвост, а земля разве радоваться должна, что на одном конце она все имеет, а на втором ее гонят и нищенствует?

– Я, Маня, не человек, я Колобок – оба конца держу в своих руках, и украшаю, как могу. Разве она не хороша собой? Во-первых, я смотрю на нее, как смотрела бы ты на ближнего, если бы он стоял перед тобой. Во-вторых, я могу проникнуть во все ее пределы. В-третьих, я наделяю ее многими сознаниями, через которые она может смотреть на себя и сравнить с тем, что есть голова. Поднебесная тоже я, и я забочусь о себе. Ведь и ты стала головой земли вампира, и все чаще она просит помощи у тебя.

Другое дело, что молитвы мои не доходят до человека, и он пугает ее своей разрушительным воздействием, сея повсюду смерть. Но разве я не смогу ее излечить и обрадовать, когда пройду по земле снова и преумножу, образовав миллиарды и миллиарды таких планет, как та, на которой живешь? Я люблю ее, как Бог, который не забыл ближнего, и каждый день подставляет ему плечо. Поднебесная вселенная как стержень, вокруг которого вращается Небесная подвселенная и постоянно ее заряжает. Она не снаружи, она внутри меня, и постоянно получает некоторый заряд, как когда эбонитовую палочку натирают шерстяной материей.

– Да-а-а, – задумчиво промычала Манька, раскрывая для себя историю государства и народа. – И все же, народа нет, и памяти не оставили о нем. Вот как велико войско у вампира! Сдохнешь с тобой, и помянут разве добрым словом? И не проклянут, просто закроют тему… – она зло сплюнула, присматриваясь к себе. – Вроде я тоже поняла, и умная, а где? Мое пространство меня такой глупой считает… обывательское оно у меня, – пожаловалась она. – Получается, оно у меня тоже мертвое, куда бы не посмотрел, отовсюду щерится из тьмы человек, а разве увидишь?

– Помилуй, а без меня помянули бы? – изумился Дьявол. – Так хоть как-то помянут! Ну не на всю жизнь ты собралась тут поселиться! А умереть, как герою, это знаешь ли, дорогого стоит! А когда умрешь, какая тебе разница, будут о тебе помнить или нет? Главное, куда попадешь. Не будем думать о грустном, помянем добрым словом вампиров еще, а теперь собирайся, пора нам к царице наведаться, или уже так не думаешь?

Манька обагрилась кровью. Про Идеальную Женщину она и думать перестала, не до того было. Каждый день тренировки от зари до зари. Стала она какой-то туманной, как бык, который то и дело срывался с цепи, рыл копытом землю и норовил ткнуть рогом, но жизнь отстояла от нее на значительном расстоянии.

Сомнамбула она что ли, чтобы по всему государству за распоясавшимися Величествами бегать. После того, как убрала Зов, иже с ним и дядька Упырь, который приглашал ее наведаться к Бабе Яге прямой стезей, поминать про Благодетельницу и кость земли было тошно. Ничего человеческого в Благодетельнице она не усматривала. Пожалуй, и вправду, мертвые. Как у них получалось такой посредственной головой обращать на себя любовь всего народа? Хотя нет, все время им чего-то хотелось, и стоило забыться, как тут же ловила себя на мысли, что раздает налево и направо свои избы, землю, сокровища, которые находили в горах, в пещерах.

Фиг вам! Манька выставляла кукиш, и мысли сами собой уходили.

И самое время было прекратить сие домогательство. Дьявольским умом дорога ее вела на запад, где смеялись и выкрикивали ей сумасшедшие пожелания.

К Радиоведущей, так к Радиоведущей…

Глава 19. Тайна проклятых городов

Борзеевич так расположился к заповеднику, изучая доисторических животных, что сообщение о продолжении похода понял не сразу, лишь на четвертое повторение. Учебное пособие открыло пасть и промычало Борзеевичу жалобное «прощай!» Скотина заповедника в Борзеевиче души не чаяла. Наверное, слово «животное» имело тоже скрытый смысл: «живот Дьявола», «его чрево», «живое существо». Нигде, ни у одного народа больше не было такого правильного языка, как в сем государстве. И как задумаешься, сразу понятно, это государство – самое первое было, самое древнее, и затонувшее…

А иначе, куда все делось?

Проводить их пришел весь народец, который присматривал за заповедником. Русалки по личным мотивам захотели с Борзеевичем уединиться, чтобы сообщить о чем-то важном, но Дьявол торопил, и серьезные разговоры пришлось отложить до следующего раза, когда сами они прибудут в их благодатную землю с визитом или, когда снова сюда нагрянут.

Украдкой три раза Манька плюнула через плечо – в ее земле было не хуже.

Даже гномы – горные люди-духи, впервые удивили открытостью, когда несколько представителей приблизились и молча сунули ей в руку новую рукоять для меча, сделанную из частей неугасимого дерева, обвитого золотыми ободками и впечатанными внутрь рукояти драгоценными каменьями.

Вид гномы имели серый, и очень сумрачный, умея проваливаться сквозь землю на ровном месте. Притаится такой среди камней – не заметишь. Уж на что Борзеевич Маньке до плеча едва доставал, гномы Борзеевичу едва доставали грудь. В других местах по преданию гномы уже не водились и сохранились только здесь, в горах, охраняя Вершину Мира и прилегающую к ней территорию, – нечем было им удивить человека. Но горы занимали четверть государства, так что народец был немаленький и чувствовал себя очень даже вольно.

Рукоять была такой красивой, что ахнули все, кто ее увидел. Новая рукоять оказалась, несомненно, лучше, той, которую выстругал Борзеевич, имея превосходные качества и крепость, умея в нужный момент разогреть металл, который при температуре резал камень еще лучше. Манька почувствовала себя неловко, все же Борзеевич старался от чистого сердца, но старик на замену сразу же согласился, снимая рукоять, выструганную им самим, и передавая его Маньке, чтобы она посадила уже черенок в землю.

На установку новой рукояти понадобилось полчаса, пока собрались пожитки. Гномы сами справились, вогнав стальное лезвие в новую рукоять, и закрепив его по всем правилам.

Расставались тяжело – теперь и тут была Манькина земля. Неугасимое дерево пустило корни и разрослось, согревая заповедник. Раньше многие южные растения на зиму тепло укутывали птичьими перьями, соломой и сеном, каждому дереву или луковице вели строгий учет, теперь труд работников значительно сократился, и можно было получать семена круглый год, и собирать по миру такие растения, которые здесь хранились только как семена, в устроенных гномами и лесными хранилищах. Как только ветка пустила корни, надобность в том отпала, температура на поляне стала соответствовать нескольким климатическим поясам: в центре тропическому, чуть поодаль кольцо субтропическое, ну и так далее, – и каждому растению нашлось место. Работники заповедника уже подумывали, как собрать тропические эксклюзивные виды, имея в виду далекое Земноморье, высвободив часть земли под растения, выведенные человеком.

Вечером хозяева земли устроили пир на весь мир. Скатерть расстелили на земле, наверное, на целый километр, заставив ее угощением, и все равно места всем не хватило. Пришлось разостлать еще одну такую же скатерть, чтобы вместить всех желающих. Тайными тропами и переходами, устроенными в горах, пожаловали гости со всего горного района.

Манька и Борзеевич удивились вниманию и оказанной чести, раньше их так не баловали изысками, но Дьявол тут же вернул их на землю, открыв по секрету, что это праздник по случаю наступления осени, и празднуют его каждый год.

– А чего праздновать, убирать урожай надо, а они тут… – удивилась Манька.

– Они же духи! – напомнил Борзеевич. – Им ничего убирать не надо, они и есть тот самый урожай.

– Больно много их…

– Ну так, и урожай в этом году выдался хороший.

Вышли в путь ранним утром. За время обучения военному ремеслу, и Манька, и Борзеевич привыкли подчиняться Дьяволу без лишних вопросов, вспомнив, сколько раз он уводил их от беды. Поднимались молча и бегом, как на тренировке.

И тут Дьявол все же сумел их удивить еще раз, преподав им урок, уличив в невнимательности.

Он поднялся от их пещеры метров на сто пятьдесят и пропал, как гном, нырнув в землю. Манька с Борзеевичем переглянулись, поднялись следом и заметили небольшую щель, а, заглянув в щель, обалдели: огромная пещера уходила в глубь горы, да так ровно, что казалось, специально ее кто прорыл.

– Я же говорил, это правильная гора! – Дьявол поманил их вглубь.

– А что ж мы на гору-то лазили каждый день? – не расстроилась Манька, но подумала: много в горах этих было секретов. Как-то слишком быстро гости собрались, и она бы не удивилась, если бы они пожаловали по таким переходам.

– Училась же! – ответил Борзеевич, заступившись за Дьявола, подправив на спине рюкзак. – Зато как мы с тобой бегаем! И оборотня обгоним…

Было лето и на Маньке больше не было железа. Теперь в ее руке был легкий посох из неугасимого полена, красивый и грозный, а в темноте камни светились, освещая дорогу, вместо железного скарба лук и колчан со стрелами и меч, но нет-нет, да и совала она в рот по привычке бурый железняк, который во рту таял, как сахар. В горах его было предостаточно. И все вокруг знала и помнила. И куда бы она ни шла – оставалась позади благодатная земля. И где посох ударился о землю и она ступила своими новыми сапожками, вампиру делать было нечего – но об этом ни Манька, ни Борзеевич пока не знали. На ней была новая льняная рубаха, выбеленная и вышитая по краю узором из серебряных и золотых нитей, шерстяной вязаный свитер до колен в две нитки с меховыми оторочками, в виде курточки, вязаные брюки, легонькие меховые сапожки с прошитой подошвой из кожи. На подошву водяные использовали кожу не то древней рыбы, не то какой еще водной зверюги, которая бродила долгие годы по дну озера, и подошва была крепкой, не стираясь о землю – подарок лесных и русалок. Подошву прошили нитями из древесины неугасимого поленьего дерева для тепла, подбили каучуком, чтобы однажды древесина не проросла, если вдруг забудет прибрать сапожки на ночь. На шее кроме креста крестов с золотой монетой висело ожерелье из мелких перламутровых ракушек, в котомке новый рушник для изб, сотканный из льна и многих трав.

Отказаться было неудобно – дарили духи, а от их подарков не отказывались. Обиженный дух – не лучше нечисти.

И Борзеевич приоделся так, что она с трудом узнала старого друга. Новые лапти из древесины неугасимого полена, тоже на коже и прошитые мехом, – плел сам Дьявол. Дьявольские портянки, в которых ногам было тепло в самый лютый мороз и прохладно в самую знойную жару, новая рубаха в горошек, отреставрированный полушубок, новые штаны, и новая плетеная шляпа, утепленная мехом. От гномов ему досталось золотое колечко в виде печатки с изображением креста крестов, платиновая цепь, в которой Манька ничего не смыслила, ибо смотрелась она не дороже серебряной, золотые фиксы на зубы и серьги с драгоценными камушками – украшаться Борзеевич любил.

И Дьявол заметный стал, не просвечивал так часто, как вначале, когда она сомневалась, есть ли он, или параноидальная шизофрения посвящает ее в тайны Бытия…

И каждую минуту тосковала Манька по избам, переживая, потому как заступиться за избы было некому, а не видела она их – восьмой месяц пошел. Она подсчитывала, как скоро она вернется. Получалось, что пройти цивилизованную часть государства она должна бы быстрее, чем нецивилизованную, ведь железа на ней не было, следовательно, если зима нагрянет, она могла использовать снегоступы, и до зимы еще полтора – два месяца, а то и все три. И раз железа нет, то предстать перед Благодетельницей она могла смело, не имела она права отказать ей в аудиенции. Неужто не добегут они до дворца за пару месяцев, умея за три – четыре дня подняться на непреступную гору высотой в пять – шесть километров, с пропастями и расщелинами в сотни метров глубиной?

Но на сердце было тревожно: отчего гремело, и шел дым в земле, где остались избы? Щемило так, что хотелось слезу пустить, хотелось скорее закончить этот поход, разобраться уже, наконец, с вампирами и вернуться к домой…

Вот именно, домой!

У нее был дом. Не в смысле дом, но дом, то место, где она была своя.

Думать о плохом не хотелось, и она не думала, отгоняя тяжелые мысли. Как сказал Дьявол: «Если беда нагрянула, а от тебя ничего не зависит – сохраняй нервы, чтобы победа врага не стала полной». Она верила, что избы смогут устоять. Они в огне не горели, в воде не тонули, если что, могут убежать, а совсем плохо станет, нырнут в озеро и у водяных перекантуются, лишь бы вампирами не соблазнились.

Так скоро они пробежали они две горы, что Манька их не заметила.

Первую гору прошли по пещере, к вечеру того же дня оказавшись на другой ее стороне, любуясь иногда красотами, которых было предостаточно. Пещера была почти прямой, как туннель, с колоннами, искрилась самоцветами в отражении света глаз Дьявола, камней на посохе и огня неугасимого дерева. Факел несли с Борзеевичем по очереди, освещая огромные своды и ответвления, и только в конце пещера вильнула, сузившись на выходе, и внезапно оказалась затопленная водой, которая собиралась из трех боковых проходов. И стоило нырнуть, как их подхватило и понесло течением, выбросив через сотню метров с водопадом, который, на их счастье, был не такой высокий, как вся стена водопада, скатывающегося в озеро и реку с горы. И сразу, как только выбрались на берег озера, оказались среди мшистых сырых валунов. На следующий день пересекли ущелье, поросшее густым лесом межгорье, а к концу следующего дня оказались у подножия последней двенадцатой горы.

Поднимались в гору почти бегом, прыгая по скалам как горные козлы. С их стороны она была не такой высокой, как предыдущая, которую покорять, слава богу, не пришлось. Но когда поднялись, и с ее вершины предстало взору огромное пространство, залитое светом, сразу стало понятно, почему с этой стороны в горы никто не рисковал подниматься.

Высоты было не меньше семи – восьми километров…

Да еще отвесно вниз, с наклоном вперед, как высокая волна…

Вверху вечным покровом лежал снег и лед, внизу расстилалось золотое и огненное море с пестрыми золотыми полями, с блюдцами синих, как небо, озер, вьющимися речками и речушками, покрытыми солнечными бликами.

Центральные дороги здесь были ухоженные, покрытые асфальтом и щебнем. В полях работали не только лошади, но сельскохозяйственная техника, по дорогам мчались железные кони, в небе летали железные птицы и ковры-самолеты. В южной части, за рекой, которая отделила горы от заселенной земли, на многие километры тянулись вдоль дорог деревушки и города, с куполами, красивыми дворцами и высотными домами, которые с горы казались игрушечными. Селений здесь было намного больше, и чем дальше от центра того или иного города, тем беднее они выглядели, открываясь иногда взгляду, как убогий Манькин домишко. Такие деревушки с сараюшками обступали города со всех сторон и были не цивилизованнее Манькиной деревни. Но в этой части государства богатых усадеб, как у кузнеца господина Упыреева было бессчетное множество.

Но и здесь были места, мало обжитые человеком, поросшие дремучими непроходимыми лесами, в основном примыкающие к горам к реке, которая вилась вдоль непреступных гор широкой лентой, подпитываясь тающими снегами. Горы занимали четвертую часть государства, но вряд ли кто-то об этом жалел: они защищали цивилизованную часть государства от северных и восточных ветров, и климат здесь был очень мягкий и благодатный, согретый теплым течением западных и южных морей. Там, где жила она, зимы длились дольше и были намного суровее. Нецивилизованная часть государства использовалась как сырьевая житница, из нее вывозили и выкачивали ресурсы: строевой лес, желтое, черное и голубое золото, серебро, металлы и многие другие сокровища, подаренные природой. Иногда казалось, что нецивилизованная часть государства не государство, а колония, никто о ней особо не вспоминал. Все умные люди давно перебрались поближе к цивилизации, где по приказу Всех Величеств без исключения, ресурсами располагали только сами Величества и приближенные к трону лица. Здесь же раскинулись необозримые поля, сады и многие фабрики, которые дымили трубами.

В окуляры из пальцев Дьявола все было видно так хорошо, как будто стояли рядом. Даже лица людей могли разглядеть. Манька видела цивилизованную часть государства впервые, затаив дыхание, а Борзеевич бывал здесь много раз и подолгу жил, зная наименование каждого городка и более или менее его историю, название каждой речки и земель.

– А дворец отсюда видно? – поинтересовалась Манька.

– Не очень, он закрыт для взгляда простых любопытствующих крепостными стенами и насыпью. Любой стрелок из простой оптической винтовки может пугнуть Их Величества, – ответил Дьявол, выискивая виды на дворец. – Но башни увидеть можно.

Он приставил окуляры из пальцев к Манькиным глазам, и она действительно увидела…

– О, как много башен! И драконы… – изумилась она. – Ни фига себе! А можно я немного погоржусь, как широко и богато живет душа моя?

– Можно, только отойди от края! – посоветовал Дьявол.

– Это еще зачем? – не поняла Манька. Она и так стояла от края не близко.

– Потому что ладит Бог подняться в то место, где Богом его называют! Попробуй! – усмехнулся он.

Манька настроилась: сразу заболела голова, запершило в горле, залепило правый глаз, а правый камень в уме вдруг зашевелился, поднялся и заполнил свое собственное пространство безжалостной и холодной пустотой. Манька сразу догадалась, что это сам вампир сидит на ее спине. Выглядеть богатыми вампиры не стремились, они были богатыми, но с протянутой рукой. И боль, и ощущения скоро прошли, осталось лишь ощущение петли на шее – ее собственная боль, но и эту боль Манька выпила без труда. Хоть как вампира не помяни, Благодетели в одну сторону плевали: богатой, при своей бедности, должна была считать себя она.

– М-да, угораздило же… Ладно, мне не привыкать, – не стала она загружаться увиденным в своей земле. Дерьма накопилось по самое не хочу, убрать его при жизни, наверное, не хватит десяти жизней, но земля щелкала древних вампиров и пограничных чудовищ, как семечки. – Я ближе к тебе, Дьявол, еще на один шаг. Ты вон всю жизнь с Бездной воюешь, а как говорится: бог терпел и нам велел.

– Я не терплю, я избиваю… – поправил Дьявол.

Недалеко от того места, где они стояли, Манька заметила сверху под горой руины большого города, которые хорошо сохранились, явственно выступая из-под земли геометрическими каменными кладками и сохранившимися стенами домов. Никогда не слыхала она, что были в государстве такие, наоборот – гадали, как история его начиналась. В соседних государствах пруд пруди, а в своем ни одного. Зато драконы у них еще оставались, тогда как в прочих драконов только в сказках поминали.

Борзеевич тоже заинтересовался руинами с округлившимися глазами, тыча в него пальцем и открывая беззвучно рот. Он засмотрелся на город, скрипя извилинами, но ничего умное в его голову не приходило. В конце концов, он решил, что это, не иначе, мираж. Что-то знакомое почудилось старику в его очертаниях, но Манька уже отвлеклась, рассматривая другие места.

Еще она увидела, как, то тут, то там, поднимались от земли объемные, занимающие пространство тени, достигая неба. Всадниками скакали они по земле, сея боль, страх и отчаяние. Трудно было человеку рассмотреть солнце в том месте. И никто из людей не мог понять, почему так болит душа. Но вампиру, или оборотню тень доставляла такую же великую радость, как велика была их мука под солнцем. Не один день скакали всадники, мучая людей и сея между ними раздоры, чтобы мучили они друг друга и проливали кровь. И собирались вампиры, чтобы пить кровь, а когда ее не хватало, приводили человека и убивали его. Чтобы помнить об этом, хватило бы одного раза, если бы человек мог вспомнить, сколько раз наступал на него вампир. Но люди не умели помнить, земля – семи пядей во лбу – не давала им силы, и всадники скакали незамеченные.

А иначе, кто бы здесь согласился жить?

– Что-то их здесь слишком много, – встревожилась Манька, припоминая, что видела точно такие же с первой вершины, когда дракон с вампиром на борту пожаловал в гости в благодатную землю. Но тогда были только две тени, а здесь их были сотни.

– Здесь вампиров больше, и людей, вот и всадников больше, – пояснил Дьявол, обнимая Борзеевича, который рассматривал город и руки Дьявола не отпускал. – Они безвредны, если их видишь – это первородные вампиры, живущие среди людей. Таким образом они прикрываются от солнца. Ну и… собирают интересующую информацию. Душа у них в Аду, кто им расскажет, кто покажет, как землей править? Пропадут ведь, если не помогу!

– Все для вампира! Умеешь ты услужить, – упрекнула его Манька.

– Послушай, Маня, но ведь ты увидела его… Древнего вампира. И снова увидишь, если подойдет ближе. А как заметишь приближение, если не станет этих? – примиряя обоих, спросил Борзеевич, кивнув на тень и зябко поежившись.

– И то верно, – согласно кивнула Манька, полюбовавшись Дьяволом, который разминал пальцы. – Я ж не со зла сказала! Сравнила просто…

Понимая, что без Дьявола не смогла бы пройти и сотую долю своего пути, Манька уже давно смотрела на него с глубокой благодарностью.

Но украдкой.

В самый добрый момент ее душевного порыва он умудрялся выдать какую-нибудь пакость, не переставая удивлять ее талантом запудривать или прочищать мозги, так что человек не сразу понимал, насколько изменил свои взгляды и изменился сам. Вроде бы не чувствовал ничего, даже умнее себя не считал. А она привыкла жить с ним на вулкане, зато скучать не приходилось и думать, что жизнь плохая, потому что умел сделать еще хуже. И Борзеевич, который мог придумать столько полезных вещей, был ей приятен. С такими друзьями умереть не страшно.

Наверно, не было для нечисти хуже их двоих: Борзеевич пил кровь нечисти не хуже нечисти, но тайно, искореживая их землю их же руками, а Дьявол убивал или давал умереть нечисти, пытавшейся рассуждать, как Бог: «сделаю, и никто не увидит, буду топтать и пусть кланяются, добуду кровь и отдам, кому захочу». У них как-то так получалось обратить вампира в вампира и замазать глаза, так что вампир кидался в омут с головой.

Не дурак ли Его Величество, целуя ноги Ее Величества, которая истыкала его всего колющими, режущими и удавливающими предметами? Ведь ничто не проходит бесследно, и любая рана рано или поздно найдет дырку, чтобы напомнить о себе. Все получалось наоборот: Дьявола делал – и никто не видел, все ему кланялись, и добывал он кровь одного, отдавал другому, и под конец все ставил в заслугу человеку, с удивительной сердечностью, наверное, объясняя обоим борющимся, что Отец Небесный не увидел в них нужду. Или наоборот, спроваживая к Отцу, который обнаружил в них праведность. Она бы не удивилась, если бы узнала, что он, собирая в дорогу двух людей, говорит: «мы летим к Папе!» И не соврал бы, потому что Бездна действительно была ему и Папой, и Мамой, и Женой, и Душой, и Другом Детства…

Но Манька уже знала, кто его грозный Родственник, и была полностью согласна с Дьяволом: лучше скрежетать зубами, чем не иметь их вовсе.

– Куда теперь? – поинтересовалась Манька, вглядываясь вдаль.

И Борзеевич, и Манька устали, но солнце было еще высоко. Тем более, что здесь, на вершине, зуб кусал зиму, а внизу глаз видел конец лета, еще зеленое, но уже с желтым оттенком. Дворец Величеств только через окуляры Дьявола было видно, а так смотреть – не было и в помине, до него было ой как еще далеко, четверть государства – через кругляшки его пальцев и другие царства виделись как на ладони, а без кругляшек – подножие горы не рассмотреть.

– Спустимся, там решим, – ответил Дьявол, заглядывая вниз отвесной пропасти.

И Манька и Борзеевич подошли к краю тоже.

– Нам бы крылья! – сказал Борзеевич, округляя глаза.

Манька удрученно поддержала Борзеевича молчаливым согласием. Деревья внизу даже на траву не тянули – так было высоко. Не то чтобы труднее, когда спускались с Вершины Мира, но тогда Дьявол использовал свой плащ. Он не однажды выручал их – и оба вопросительно уставились на него.

– Что скисли? – уверенный в себе Дьявол нисколько не сомневался, что оба спутника преграду преодолеют, проверяя крепления плаща, словно хотел убедиться, что его не экспроприировали.

– А, представь, Маня, был бы у нас воздушный шар, сели бы мы, и полетели до самого дворца! Ну, или парашют… – напомнил Борзеевич Дьяволу, с надеждой заглянув ему в лицо.

– С этой стороны мы бы не поднялись, – сказала Манька, чуть отступая от края пропасти.

– А я что говорил! – согласился Дьявол. – Так и быть, Борзеевич, с тобой мы как-нибудь спустимся, а Маньке пора учится летать.

– Как летать? Убьюсь же! – изумилась она, в надежде, что Дьявол пошутил.

– Нет, Маня, набегалась, – ответил Дьявол. – Все птицы так делают: выкинули птенца из гнезда, он и полетел. Не полетел, значит, не птица вылупилась. У тебя одно крыло от крови красное было, второе в засилье, а сейчас, без железа, оба должны быть в рабочем состоянии. В гору вряд ли поднимут, все же крылья не для сего времени и места, а с горы самое то. Вспомни, как три героя шли впереди вас. Чем ты хуже их? Меч при тебе, руки чистые от крови.

Манька посмотрела за спину, но никаких крыльев не увидела. Даже горбик не обозначился. Но в Аду были. Правда, бесполезные какие-то. Но она видела их, а если не видит, получается, что их как бы нет.

– Захотела увидеть Царствие Небесное глазами! – пристыдил ее Дьявол. – Затылком смотри!

Манька ахнула. Были! И такие белые, такие пушистые и большие! Прямо как у людей в Саду-Утопии!

– Расправь для начала, – посоветовал Дьявол. – И перестань глазеть. Для управления зрение не обязательно.

Манька пробовала и так, и сяк, но они висели, как две портянки Борзеевича, которые иногда он развешивал просушиться. Но красиво висели. Борзеевич смотрел ей за спину завистливо, понимая, что у нее там что-то есть, но ему посмотреть на это не дано. Он достал пару горошин и метнул в нее – она поймала на лету: нет никаких крыльев и никакого Дьявола, даже Борзеевича нет, откуда им быть, если все в мире материально, а они нет!

– Тогда за каким горем меня в эти горы понесло? – Манька показала Борзеевичу кулак. – Не получается! – констатировала она с сомнением.

– Маня, они летали бы сознанием, если бы умели. Надо дать им волю, а после приметить, чем они в твоем сознании управляются. Ладно, – сказал Дьявол, подхватывая Борзеевича. – Ждем тебя внизу, но ждем недолго!

И спустя мгновение Борзеевич, наверное, прыгал возле деревьев, махал руками и что-то кричал, только рассмотреть его и расслышать Манька уже не могла. Отсюда их попросту не было видно, лишь на мгновение показалось.

Она встала на краю обрыва, закрыла глаза, отсчитывая удары своего сердца…

И ступила вниз… сердце ухнуло вместе с ней. Что же она не успела за свою жизнь… Сказать Борзеевичу и Дьяволу, что лучше их никого на свете не было и любит их?

И долги не все вернула…

Это конец!

Казалось, прошла вечность, но нога ее никуда не провалилась, дальше тоже была земля. Она приоткрыла один глаз и обнаружила, что стоит на каменистой насыпи, а рядом – Дьявол и Борзеевич. Один довольный, а другой с вытянутым лицом пялился на отвесную стену пропасти и вершину, скрытую облаками.

– Я умерла? – вслух подумала Манька, с сомнением ощупывая себя.

Сие было невозможно – место ни на Ад, ни на Рай не походило. Она оглянулась. Разглядеть получилось только часть горы, и она была позади.

– Разум здесь не уместен. Крылья – творение Небесное, на материальном плане они уже давно забыты человеком, – Дьявол с удовольствием погладил Манькины крылья, и она почувствовала его касание, но когда Борзеевич потыкал пальцем в то же место, ничегошеньки не обнаружил.

– Куда теперь? – спросил Дьявол, с усмешкой наблюдая за завистником. – Маня, рули!

– М-м-м… Да… – нос Борзеевича наполнился соплями, как всегда, когда он что-то не мог себе объяснить.

– Пойдем в обход. По северной стороне вдоль реки со стороны гор. Там леса, и мы проберемся в глубь государства, оставаясь незамеченными, – предложила Манька маршрут, который наметила еще на вершине.

– Я знал, что ты это скажешь, – рассмеялся Дьявол. – А если нас прижмут к горам? С этой стороны в горы не поднимемся.

– Ничего смешного! На ее месте я поступил бы так же, – фыркнул Борзеевич. Он все еще морщил лоб, пытаясь объяснить себе феномен телепортации, поглядывая за Манькину спину. – Не поднимемся, но нам и не нужно в горы, а по реке сможем уйти от погони.

– Чем дольше о нас не знают, тем больше шанса добраться до Помазанницы. Вдоль реки селений немного, – разрешилась Манька от сомнений. Смех Дьявола она восприняла, как насмешку над своей трусостью. – Хотя, уже думаю, на кой хрен она мне сдалась? – пожала она недовольно плечами.

Оба, и Дьявол и Борзеевич уставились на нее разом, закалывая взглядом, который трудно было перевести на человеческий язык.

– Нет, правда, – отступила она назад, – я понимаю, что они мне жизни не дадут, пока не убьют, но… – она пожала плечами, – меня это вовсе не пугает. Мне смешно смотреть, как вампиры издеваются над гнилой мукой, прикрученной в мою сторону. Конечно, распотрошить это осиное гнездо следовало бы… Отравить им жизнь… но так даже интереснее, вроде как общество вокруг.

– Тогда нам сюда! – сказал Дьявол, указывая направление и первым вышагивая с гордо поднятой головой.

Манька и Борзеевич поплелись следом. Усталые, но заинтересованные: на пути их лежал город, которым залюбовались сверху, заприметив его очертания.

Город был недалеко, и странно, что его до сих пор никто не нашел. Или нашли, но почему-то скрывали. Особенно удивлялся Борзеевич – он знал эту часть государства, как свои пять пальцев.

Манька тоже всегда интересовалась древностями. Она не забывала, что место на Олимпе умозаключений уже занято, проявляла любопытство чисто по-человечески, для себя. Как и Борзеевич, она любила древнее – но ей никогда не представлялся случай подержать в руках артефакты, если не считать проклятые города, в которых, к счастью, не покопалась, да некоторые признаки присутствия людей в горах, например, ступеньки. Но ценности в них не было никакой. Такие артефакты, которые восхищали мир, она в глаза не видывала и судила о них только по книжкам, по рисункам, зато Борзеевич знал много и рассказывал – да так красочно! Теперь и у нее появилась возможность поискать разгадки на ответы, над которыми билась армия ученых, которым за их рассуждения платили немалые деньги. Она об этом не мечтала даже, кто бы стал ее слушать? Но иногда ее мнение настолько отличалось от общепринятого, что могло бы представлять интерес, если бы учебники рассмотрели его в качестве допустимой гипотезы. Только Маньки, уличенные в подобных размышлениях, мгновенно тонули в хоре обличающих слюней, ибо ужас состоял в том, что, если каждая Манька будет высовываться и высказываться, понять, о чем говорит достойный человек, стало бы затруднительно. Кроме того, за мнение достойному человеку платили, а если все начнут высказываться – как сохранить чистоту глубокой мысли? Платить Манькам никто не собирался, желающих получать плату за рассуждения без них хватало, и платили тем, кто доказал свое право голоса. Таким образом, Манькины гипотезы становились запрещенными, пока кто-нибудь, из уже получающих за высказывания определенную плату, не замечал снижение общественного интереса к своим высказываниям и не выдвигал на обозрение миру обгаженную гипотезу, как собственную. И мир сразу понимал: истинно пророк явил себя во свете!

Близко на город смотреть оказалось сверху, а на самом деле добрались до города лишь к вечеру – и сразу узнали город по сохранившимся воротам и по некоторым частям зданий, которые видели целыми на шестой горе.

Задрав головы, Манька и Борзеевич с удивленно разинутыми ртами таращились на ворота, обходя их с двух сторон. Их мучили сомнения, недоумение, растерянность – и оба умом понимали, что сделали что-то такое, отчего бы их должны были назвать светлыми головами, и тут же догадывались, что спасибо ни от кого не услышат.

Хуже, Маньке сдавалось, что для вампиров соль еще впереди, ибо именно они прокляли город, и получалось, что она как бы разрушила их коллективное Проклятие, переплюнув на все стороны. Оба глупо хихикали, тыкали друг друга в бок, переглядывались и не находили слов, чтобы выразить свое ликование, чуть лоб в лоб не столкнувшись с приставленной к развалинам вооруженной до зубов охраной в камуфляжной форме. Зажимая рты, чтобы охранники их не услышали, они едва успели отпрянуть и заскочить в полуразрушенную каменную кладку здания, примыкающего к воротам с внешней стороны.

Место оказалось не самое удачное, со стороны охранников зиял дверной проем, и не заметили их чудом. Просто никто не догадался посмотреть в их сторону, когда они туда метнулись. Зато теперь все пятнадцать охранников были как на ладони.

– Чего они тут охраняют? – прошептал Борзеевич, высовывая голову до уровня глаз, едва успокоившись.

– Вампиры не все вынесли, думают, может, еще что-то осталось, —Дьявол присел открыто, ни от кого не прячась.

Похоже, охрана собирались ужинать, разложив припасы на газетах. Манька кивнула, заприметив у одного из стражей, прохаживающегося взад-вперед с автоматом, на мизинце, который он оттопыривал, перстень с огромным изумрудом, явно не из современного времени. Мысли ее были далеко. Охранники между тем разговаривали между собой, передавая граненные стаканы с водкой из рук в руки. Рядом уже валялись пустые бутылки и консервные банки, но еды перед ними было еще много, расходится они явно не собирались.

– А мы тут что забыли? – судорожно проглотив слюну, прошептала она.

– А ты, Маня, не хотела бы посмотреть на город вблизи? – спросил Дьявол. – Там на площади человек умирал. Почему он не сдвинулся с того места? Попробуй представить себя многие тысячи лет назад, в то время, когда вампиры заклинают город. Думай!

– Там что-то лежало… Наверно! – прошептала Манька, оглядываясь на Борзеевича.

Старик нахмурил лоб, о чем-то размышляя. Вжался в стену, прижав в угол кладки ее. Один из охранников прошел мимо, заслонив проход.

– Я думаю так же, – высказался он тихо, вполголоса, когда проход освободился. – Осторожно! – предупредил он, кивнув на кладку. – Не зацепи!

Манька только сейчас заметила, что стены обнесены проводами и колючей проволокой, люди с грозными лицами и с автоматами прогуливались или сидели и в других местах, неподалеку, охраняя полуразрушенный город, как секретный объект стратегического назначения. Оставалось удивляться, как их не заметили на подходе. Видимо ужин был у всех и сразу. Один из охранников на воротах поднялся и пошел в их сторону, обойдя кладку. Оба побледнели, затаив дыхание, вжимаясь в стену еще крепче. Но тот пробежал мимо, не обратив на них внимания, снял штаны, облегчился и не спеша вернулся назад, на ходу застегивая ремень.

– Скоро экспедиция прибудет? – спросил он у своих, явно недовольный своей службой.

– Обещались к десятому числу, но не успевают. В городе, который стоит у Мраморной горы, еще клад нашли! – сообщил другой, явно посвященный в государственные тайны, и с завистливой тяжестью вздохнул: – Повезло же кому-то…

– А в том, который у дороги, говорят, библиотека была, но будто засыпало ее или обратилась она в прах, когда ее открыли, – сообщил еще один.

– Три города под носом, как их раньше-то не заметили? Не грибы же! – удивился третий. – Сто раз по этой дороге ездил!

– Я тоже тут много раз бывал, мы на рыбалку сюда приезжали, такое не заметить трудно.

– Ты, ты и вы, – подошел старший молодой офицер, указав на шестерых солдат.

Все отмеченные мгновенно вскочили и вытянулись в струнку.

– Отправитесь встречать экспедицию, – приказал он, открывая карту. – Часть экспедиции сейчас в первом городе, это километров триста отсюда, северо-западнее, их надо забрать. Поедете на вездеходах. Дороги нет, будете следовать намеченному пути, он обозначен красной линией – пробьетесь, – офицер ткнул в карту, а после передал ее одному из солдат. – И попробуйте только не успеть! Через неделю экспедиция должна быть здесь!

– Есть! – отсалютовали все шестеро, на которых он указал.

– А остальные? – спросил кто-то робко.

– Еще часть экспедиции в первом городе, на перевале у государственной дороги, их доставят вертолетами или на коврах-самолетах. До него полторы тысячи километров, так что прибудут дня через два. Приказано готовить посадочные площадки, – сообщил он, отщипывая от хлеба кусок и накрывая его колбасой. – Неподалеку есть удобное место – мы ими займемся. Нужно выровнять площадку, убрать траву и засыпать камнями.

– Ого! – воскликнул один из выбранных офицеров, рассматривая карту, – Как успеть-то? Тоже бы вертолетами.… Болото на пути и лесные массивы, придется в обход.

– Разговорчики! – прикрикнул офицер. – Я же сказал, через неделю экспедиция в полном составе должна быть здесь! Я тоже думаю так же, – вдруг смягчился он. – Но у гор летать опасно, приборы выходят из строя… Железные они что ли… И если кто зайдет за ворота, – голос его снова стал суровым, – расстреливать на месте – вы не экспедиция! Их Величества личное распоряжение дали на охрану городов.

Солдат с перстнем на пальце спрятал руку, как раз видимую Маньке и Борзеевичу, развернув перстень внутрь ладони. Офицер встал. Шестеро других охранников нехотя направились следом в глубь чащи.

– Ну ладно, я тут немного полтергейстом поработаю, а вы идите! – спокойно сказал Дьявол, поднимая кирпич, с шумом водрузив его на самый верх, а после швырнул в охранников.

Оставшиеся охранники вздрогнули и обернулись в его сторону, подойдя чуть ближе к стене, повернувшись спиной к сторожевому помещению, в котором укрывались Манька и Борзеевич. Спустя минуту один из них что-то проговорил в рацию, ему ответили. Дьявол поднял второй кирпич.

Манька и Борзеевич восклицания бравых солдат уже не слышали: нагнувшись, они пробежали вдоль стены и углубились в город по знакомым улицам.

В городе было пусто. Даже при свете дня он выглядел удручающе. На каждом шагу вспоминали о тех, кто лежал и умирал здесь долгое время. Некоторые здания были разрушены лишь наполовину, иные стояли без кровли, с обвалившимися колоннами, прочие обозначались лишь фундаментом или торчали из земли, как гнилые зубы. До площади добрались минут за тридцать, короткими перебежками пробираясь от дома к дому, чтобы не засветится перед охранниками, которые караулили у дыр разрушенной городской стены, или не наткнутся на тех, которые, нарушая приказ, копались в том или ином месте.

Площадь поросла травой, но недавней. Очевидно, пока город оставался невидимым, ни одно семя не прорастало в нем. Обозначенное место нашли сразу по останкам темницы, укрывшей человека на целую вечность. Расколовшийся саркофаг лежал на площади, но каково же было их удивление, когда он оказалась призрачным, как город, который они видели в другом месте.

И лампа – тоже призрачная, валялась неподалеку.

– Манька, город стоял здесь, а там он был призрачный, статуя и лампа лежат там, а здесь они призрачные! – озадаченно почесал лоб Борзеевич.

– И что? Города-то нет… Если Проклятие разрушено, почему они все еще раздвоены? – оторопело спросила Манька с обидой в голосе. – Город только тут, на горе его нет, а лампа и саркофаг лежат… Может, и лампа рабочая? Тьфу! Тьфу! Тьфу – переплюнула она, передернувшись.

– Ну-у… Возможно, вампир должен мимо них пройти, не застыв от изумления? – глубокомысленно выдвинул версию Борзеевич, вспоминая место, где лежал человек.

Площадь хорошо сохранилась. Строить на века древние умели. Булыжная мостовая имела крепкое покрытие. Но в одном месте, как раз под саркофагом, часть мостовой была разрушена. Камни там лежали неровно, перемешавшись с песком и глиной.

А зачем вампирам копать землю, если только что-то туда не положить?

Манька принялась копать землю, срезая слой за слоем с помощью меча и Дьявольского кинжала. Борзеевич, усевшись на корточки, помогал ей, выгребая раздробленный булыжник и щебенку руками, пока не нащупали небольшого размера глиняный кувшин, плотно закрытый крышкой и залитый сургучом. Кувшин не просто стоял, он был засунут в другой кувшин, который от времени раскололся, и оба они были настоящими, не призрачными.

– Разгадка здесь, – рассматривая кувшин, догадалась Манька.

– Я его в руки не возьму, – прошипел Борзеевич, отодвигаясь.

Не раздумывая, Манька ударила кувшин мечом, разрезав надвое, и сразу заметила, как выпала часть разрезанного ею плотного свитка. Рассеченный надвое свиток вспыхнул сам собой, а в земле, откуда они достали кувшин, взору предстал черный призрачный круг с какими-то знаками-письменами.

На мгновение оба пришли в замешательство.

– Дьявол, – позвала Манька громко, – хватит развлекаться, иди сюда!

Дьявол явиться не замедлил, но ничуть не удивился.

– Это ключ дракона! – торжественно сообщил он. – Если бы жители выполнили условие, человек мог бы взять его и спасти их.

Судя по его состоянию, ключ находится там же, где и лампа. Неисполненные обязательства развернули его.

– Вам следует поторопиться достать свитки, иначе придется лезть за ними в библиотеку Их Величеств. Уж она-то, Благодетельница, умница, красавица, знает их ценность! – подленько захихикал Дьявол. – И вряд ли соблаговолит оставить без надежной охраны!

– Их еще не достали? – с подозрением отнеслась Манька к его сообщению.

– Они ж сокровища ищут! Кто додумается искать что-то посреди площади? – пожал плечами Дьявол. – Нет пока, дома перерывают, подвалы… Может потом, когда раскопки начнут, изучая глубокие слои… Или теперь, когда один из свитков уничтожен, драконы поймут, что у них небольшие проблемы. Долететь до городов им хватит дня.

Манька заметалась, торопливо закапывая яму.

– Борзеевич, помогай! – взмолилась она. – Надо тут оставить все как было!

Но Борзеевича просить не стоило, он и сам уже понял, что только так могли выиграть время, если оно у них еще было. Вряд ли драконы не почувствовали потревоженный свиток. Сверху место присыпали сухой землей, притоптали, заложили булыжником. Теперь место выглядело не лучше и не хуже, разве что чуть темнее, но солнце быстро подсушит землю.

Следующий, самый дальний город у Мраморной горы, хорошо известной Борзеевичу, достигли к полудню третьего дня. Часть расстояния, в пределах видимости, Манька перемещалась с помощью крыльев, осваивая новый метод. Пока получалось только на ровной местности или под гору, когда сам Дьявол служил ориентиром. Путь несколько удлинился, когда пришлось обогнуть непроходимое болото. Манька болот не пугалась, но Борзеевич лезть в него категорически отказался. Зато по лесу двигались напрямую, и на место прибыли чуть раньше солдат-охранников, которые ехали на вездеходах и то наступали на пятки, то оказывались впереди, обгоняя в ночное время, пока спали.

Борзеевич был не против прокатиться с солдатами, провожая их завистливым взглядом. Дьявол умудрялся издеваться и тут, высматривая такие буреломы, через которые было не пролезть, выражая ядовитые соболезнование, когда Манька не справлялась с крыльями и билась головой о стволы деревьев, стоявших на ее пути. Лететь по лесу оказалось еще труднее, чем подниматься в горку.

Город с шестой горы сохранился хуже, чем город с пятой, в котором они успели побывать. Целых зданий здесь не осталось. Раскопки еще не начались, но вокруг города стояло множество палаток, в которых изучались и описывались находки. И не удивительно. Неподалеку от Мраморной горы расположился промышленный город, и скорее всего, руины заметили сразу, как только разрушилась временная петля.

Люди ползали в проемах рухнувших стен, как муравьи. Кто-то сметал с руин древнюю пыль, кто-то ставил разметки, кто-то перебирал рухнувшие кладки стен. Военная вооруженная охрана окружила город непроходимым кольцом, проверяя каждого до трусов.

Были тут и оборотни, и вампиры, и люди…

Пришлось ждать вечера.

Наконец, раздались сигнальные удары, созывая ученых, рабочих и часть охраны на ужин. Но некоторые еще бродили по городу, заглядывая то в один дом, то во второй, нагружаясь антиквариатом. Среди рухнувших кладок утвари было предостаточно. Манька и Борзеевич трижды обошли городскую стену, прежде чем нашли место, чтобы проскользнуть незаметно. Борзеевичу все же пришлось воспользоваться горохом, изведя на охранников не одну и не две горсти. Короткими перебежками задними дворами добрались до площади.

Неприятность ждала их как раз в том месте, куда они стремились всеми своими помыслами. Там, где предположительно должен был находиться свиток, несколько охранников развели костер и готовили себе ужин. Двое ожесточенно спорили, разглядывая проржавевшую железную ось.

– Подстава! Откуда у них железо? – говорил один.

– Коллега, а разве мы можем объяснить, как они умудрялись сверлить ровные дырки в граните, которые нам, с нашими технологиями выпиливать не удается? Или как они подгоняли плиты в тонны весом с точностью до миллиметра? А как вы объясните это, – второй разводил руками. – Тоже подстава? Кому надо было построить развалины, чтобы выдать их за древние города?

– Это засекреченные объекты. Ты посмотри на каменную кладку, не иначе – цемент!

– И клады зарыли, чтобы ты их нашел? – усмехнулся еще один, который подошел с хлебом и консервами, услышав часть разговора. – У меня в голове не умещается, что до нашего народа здесь кто-то жил… Вы только подумайте, какая у них была жестокая религия! Жертвенники в каждом дворе! Не иначе, людей ели…

– Коллеги, а вы не допускаете мысль, что это просто летние печи или мангалы? Я одного не пойму, столько украшений и драгоценностей… Может быть, эпидемия? Но почему город не разграбили?

– Да говорю вам, подстава! И что это за голограмма такая?! Это ж технологии не прошлого, а будущего! Сдается мне, где-то недалеко спрятано передающее устройство.

– Черт, – озадаченно отозвался один из трех спорщиков, – ну откуда, откуда взялись эти города? С луны свалились? Не-ет, вы меня не переубедите, поверьте, прошла эпидемия, город закрыли, а теперь, когда заразы не осталось, открыли…

– Как он мог быть закрытым, если тысячи разных людей прошли по этому месту? Я думаю, мы имеем место с выдавливанием нижних слоев земли на поверхность и вымыванием талыми водами…

– А оптический обман? Фокус с зеркалами?

Манька и Борзеевич переглянулись, одновременно уставившись на Дьявола.

– Что? – сделал неумное лицо Дьявол, примеривая их взгляд на себе.

Оба не произнесли ни слова, продолжая сверлить его взглядом.

– Вы чего?! Устрашать нечисть?! Бог с вами! Я же Бог Нечисти! – отрезвил их Дьявол.

– Но ведь ты же устроил полтергейст! – возмутился Борзеевич.

– А-а-а! Так не вы меня об этом просили! – наотрез отказался Дьявол. – Их желание было… Мысль такая, что раз город древний, то должна быть какая-то фигня… Нечисть мечтала об этом… Нечисть!

– Э, эти не мечтают? – поинтересовалась Манька, бросив недовольный взгляд в сторону группы неопределенных лиц. – Ума не хватает?

– Тут уже все облазили, – сухо ответил Дьявол. – Это ученый народ – он полтергейсту не верит.

– Будем драться? – предложила Манька, замечая, что у стражи нет оружия страшнее, чем автомат. Пулями ее уже пытались убить.

– Поднимем шум, и они нам дадут мирно изъять свиток? – отрицательно покачал головой Борзеевич, удержав ее руку. – А в третий город можно не ходить – сразу во дворец! – он мучительно думал. – Тут необходима хитрость.

– Какая? Они тут надолго, – вздохнула Манька, привалившись к стене.

– Вы город видели в натуре, они только развалины, может, припомните чего-нибудь? – подсказал Дьявол. – Жители вернулись, прошел день, каждый помнил, что нападут вампиры – что они делали, вместо того, чтобы выполнить условие? Это же Проклятый город с шестой горы! Отсутствовала лишь часть домов, но их можно не искать, а остальные – вот они…

– Прятали сокровища? – Манька и Борзеевич переглянулись. – Вот почему кругом охрана!

– Дошло! – пренебрежительно рассмеялся Дьявол. – Все три города набиты сокровищами. Естественно они на виду сложили их. Раскопки пока не велись, собирают, что сверху лежит и то, что в стенах было. Многое нашли, но сколько осталось?

– Да, как просто… Кидаем монеты, а они за нами бегут, – рассмеялась Манька, вспомнив, что однажды уже предлагала Дьяволу такое решение.

– Кидать я могу, – согласно кивнул Дьявол. – Благодеяние это, а не обман и не убийство. Кто не мечтает, чтобы на него свалилось сокровище?

– Тогда идем искать клад! Самый богатый дом в городе был тот! – Манька указала в сторону противоположной стороны улицы.

– И правильно, Маня, вампиры, которые напали на город, ни за что бы не стали обыскивать его как следует, – усмехнулся Дьявол с сарказмом. – Они тоже думали: а на что нам обижать хороших людей? А вдруг не сработает проклятие, как богатый человек будет дальше жить? Или, а вдруг Мане с Борзеевичем придется свиток вытаскивать, а там страшные люди! Пусть они его обыщут и кинут сокровища во спасение, или себе возьмут…

Манька напрягла память, вспоминая второй город. Богатые и бедные дома стояли вперемешку, были тут и деревянные дома и каменные. На месте деревянных не осталось ничего, чтобы напоминало бы о них, но странное дело, многие деревянные дома как бы выходили во двор богатых каменных, и часть из них казалась нежилыми. Видимо, город строился, и люди просто оставляли их, забывая или размещая в них бедного человека, может, ту же душу, – все же это были не вампиры, а люди, которые провинились лишь тем, что не искали сочинений Дьявола, настраиваясь на сытую жизнь, подобную той, которую ведут современники. Или жила в деревянных домах прислуга.

– Манька, у меня фотографическая память! – сказал Борзеевич после некоторого раздумья. – Вот в том доме, на пороге лежал человек в богатой одежде, но сам дом был… так себе… Думаешь, он не прятался там со своим добром? Или там, целая семья лежала, а рядом богатый дом и ни одного трупа!

– Может, вампир был… Или трупы просто не на виду… Камень, поведай, о чем думала каменная голова, когда деньги прятала? – то ли в шутку, то ли всерьез спросила Манька у своего посоха.

– Манька у нас всех умнее, – усмехнулся Дьявол. – Знаешь, сколько тысяч лет прошло? Город сохранился лишь потому, что был вырван из Бытия. Не совсем из Бытия – из физического плана.

– Правда, Дьявол? А я думала только для меня время быстротечно, а для тебя, как бы не существует, я думала, ты как бы над временем… – усмехнулась она в ответ, прислушиваясь к своему состоянию, пытаясь нащупать каменные посылы.

Черные камни посоха исторгли немного света и начали мерцать, и Манька, как сомнамбула, позволяя камням руководить своим телом, провела рукой вокруг себя, замерев. Потом, дрожа одной своей стороной, прокопала глубокую яму в углу, тяжело поднимая нечто и заваливая набок. Утерла со лба пот, зарывая яму обратно, перетащила на то место несколько воображаемых тяжелых предметов, очевидно бочку с помоями. Потом что-то вылила, опять же из воображаемых ведер, на то место, высоко поднимая ведра. Прошла в другой угол, насыпала в подол рубахи еще чего-то, вернулась обратно и высыпала все это в воображаемое корыто, погладив рукой несуществующее животное. И с чувством облегчения на лице прошла в другой угол, сунула туда охапку сена и закрылась с другой стороны.

– Маня, Маня! – подергал ее за подол Борзеевич. – Ты чего творишь?

– Борзеевич, ну-ка вспомни, где-то тут стайка была в доме? – очнулась Манька. – Я видела, только изнутри, и еще площадь, вот как сейчас.

– Тут и была! – растерялся Борзеевич.

– Тут! – сказала Манька, примериваясь к стене. – Стайка, одна стена каменная, а тут, – она очертила круг , – стены деревянные, но ужас сколько навоза… Свинья тут жила, сейчас таких не найдешь! – Манька запыхалась, покрываясь потом. Она надула щеки и растопырила руки: – Вот такая! А навозу-то, навозу! Утонуть можно! Если вампиры полезли в такую жуть, честное слово, начну их уважать, – она села на колени и принялась выгребать землю. Она была еще черной и рыхлой.

Борзеевич уже помогал, сожалея, что не догадался сунуть ей в руки не воображаемую лопату или меч.

Сокровищница была что надо – лежала так, будто ее только что закопали. Здесь были и золотые, и серебряные монеты, кольца и браслеты, серьги и пояса, украшенные драгоценными камнями.

– Вот это да! – удивился Дьявол, рассматривая камни на посохе. – Может, себе что-нибудь возьмете?

– После того, как из-за них человек умер? – брезгливо отозвалась Манька, стараясь не думать о том, что на самом деле лезло в голову. Сказала лишь потому, что Дьявол спросил. Возьми у вампира чего-нибудь, век не простит, или простит, но станет ли показывать сокровищницы гор?

– Отдай, пусть вампиры подавятся! – она стиснула зубы, стараясь не смотреть в сторону золота. – Они их уже один раз унесли. Просто второй раз они чуть дольше ждали своего часа. Только отведи их как можно дальше, хотя бы минут на двадцать.

Борзеевич хотел что-то сказать, но промолчал, тяжело вздохнув и шмыгнув носом.

– Будет сделано! – отрапортовал Дьявол, исчезая с сокровищами.

– Да не переживай ты так! – успокоила Манька Борзеевича, но больше, наверное, себя. – Опишут, приведут в порядок, изучат – и ты обо всем узнаешь первым.

Ждать пришлось недолго.

Налетел порывистый ветер и прикатил несколько монет, разбрасывая их по мостовой. Стража как один положила на них глаз и кинулась подбирать, рассовывая монеты по карманам. Несколько подзадержались трое ученых, но, когда один попробовал монету на зуб, кинулись вслед за стражниками. Еще один порыв ветра – и площадь опустела. Манька и Борзеевич сразу же пересекли ее. Воспользовавшись веткой неугасимого полена, сдвинули костер в сторону. Утрамбованную землю доставали пластами, которые Манька срезала, укладывая рядом, чтобы быстро вернуть на место. Свиток оказался чуть глубже, чем в другом городе.

Перерубив свиток, убедились, что ключ расположен чуть ниже уровня земли, зарыли яму и вернули угли на место.

И вовремя!

Стража уже возвращалась, возбужденная и тяжело нагруженная, обмениваясь короткими репликами и восклицаниями. Манька и Борзеевич выждали некоторое время, убедившись, что стражники ничего не заметили. Собрать все угли не успели, котелок Борзеевич нечаянно опрокинул. Но Дьявол, очевидно опять просматривал их мысли, быстро сообразив закрутить небольшой смерч и расшвырять костер в разные стороны, приподняв консервные банки и швырнув их далеко в сторону. Пару консервных нераскрытых банок прихватили с собой. Понимали, готовить ужин будет некогда, до следующего города доберутся не сразу.

– Ты же не умеешь! – закрываясь от поднятой пыли и песка, недовольно проворчала Манька, напомнив Дьяволу, как он изображал из себя Благодетеля Благодетелей.

– Это он тогда не умел, – ответил Борзеевич, хохотнув. – А сейчас они мечтают, чтобы торнадо над городом пронесся…

Охранники и вправду заоглядывались, рассматривая состав принесенного мусора. Двое ученых о чем-то договаривались со старшим охранником, а тот озабоченно кивал, испытующе вглядываясь в лица.

– Смотрите, – обрадовалась Манька, – обворовывают Их Величества!

– У-у-у-у! – прогудел Дьявол, приближая непогоду и пригибая к земле деревья за городскими стенами.

Знакомое «У-у-у-у!» раскидало группу людей, как щепки.

Наверное, Благодетельница подлости в отношении себя не прощала.

Но Манька и Борзеевич были уже далеко. Дьявол парил над землей, рассматривая Борзеевича под мышкой, как досадное недоразумение, Манька силилась лететь тоже, но могла только наступать на пятки, промахиваясь и пролетая через тело Дьявола, что ему совершенно не нравилось.

Путь решили сократить, сразу направляясь в то место, в котором должен был стоять третий город с седьмой горы, срезав угол. Шли не только днем, но и ночью, останавливаясь лишь на короткий сон. Места здесь были густонаселенные, то и дело приходилось огибать городишки, или закидывать горохом изумленных встречных, которые сразу останавливались, подозрительно вглядываясь в их лица. Наконец, выбрались на пустынную дорогу, машин на ней было немного, и лететь по ней получалось быстрее.

Ночью у костра Манькина задумчивость встревожила и Борзеевича, и Дьявола.

– Ты чего кашу не ешь? – спросил Борзеевич, дуя на ложку.

– Представьте, я самый богатый человек в мире, – освободилась она от своей задумчивости. – Мне клад раскопать, ничего не стоит, потому что каждый человек, который зарыл клад, имеет каменную голову. А их в земле, думаете, мало накопилось?

– Да, только замечательный камень не уважает каменную голову и не думает каменной головой! – открыл Дьявол секрет. – Как думаешь, он начнет повествовать о зарытых сокровищах, если ты сама начнешь думать, как вампир или оборотень? Он спас вас от издевательств. Вам нужны были не сокровища, а свиток. Но не рассчитываешь ли ты, что он еще и обогащать начнет? Будь у тебя во лбу все семь пядей земли твоей, тебе не пришлось бы выбивать сокровища из камня. Впрочем, магазин еще работает, выкупай себя!

Манька посмотрела на Дьявола, как на чокнутого – опять вышку кажет. Откуда у нее в земле сокровища? Там только мысли ее, память опять же, настроение и настрой. Расстроилась, что сокровищ ей не видать, как своих ушей, зачерпнула полную тарелку каши и сменила тему, расспрашивая у Борзеевича, который закруглялся уже, укладываясь спать, что думают о городах люди. Как к Борзеевичу приходили сведения непонятно, но он вдруг, если ему задать правильно сформулированный вопрос, удивляя сам себя, обнаруживал, что знает ответ. Наверное, он тоже слышал радио, но не в себе, а то, которое работало на волнах, официально разрешенных к применению. Или вдруг чья-то точка зрения становилась официально признанной. Обычные новости, которые передавали по радио, проходили мимо него. В общем, был он не хуже и не лучше метеоролога, который придумывает погоду на завтра.

В третий город они попали на рассвете, потратив на дорогу неделю. Манька подсчитала: за день они проходили и пролетали почти двести километров, а если так, то, пожалуй, она самый быстрый пешеход в государстве без всяких сапогов-скороходов. Не удивительно, что скороходы в стране повывелись, оставаясь сказочными персонажами – нечисти крылья Дьявол не раздавал. Но, в крайнем случае, кусок хлеба заработает… – помечтала она перед тем, как уснуть, а проснулась в дурном расположении: кому нужны скороходы, если есть способы доставки быстрее? Мимо то и дело проносились железные кони о ста и более лошадях. Двести километров они за два часа преодолевали. Пора было отправляться на разведку.

Город стоял на возвышенности в виде перевернутой буквы «Т». Третий по счету, он оказался намного больше двух других городов. Он сохранился так хорошо, что в некоторых домах можно было жить, и во многих домах уже жили, обустраивая то под магазин, то под гостиницу, то под музей, в который собирались артефакты и предметы быта древних горожан. На самом верху склона располагался более всего пострадавший дворец, обставленный лесами, от городской площади к нему вела широкая дорога. Реставрационные работы дворца шли полным ходом. Ниже располагались разбросанные по всему склону дома и усадьбы менее именитых горожан. Главная городская улица, по которой они прошли на вершине седьмой горы и которая брала начало у одних ворот, а заканчивалась у других, пересекая площадь, пострадала менее всего. Дома в городе были богатые и красивые, сохранились и крыши, и фрески, и даже кости, которые доставали во множестве, сметая, как мусор.

На вид городу было не более пары сотен лет. Манька удивилась, город был намного древнее двух других. Неизвестно, когда вампиры ограбили его и наложили заклятие, но было это, наверное, задолго до того времени, как туда пришел человек, который попал в его сети, а жил он в то время, когда планета была другая. Получалось, что город, который простоял проклятым дольше остальных и в котором менее всего было сердобольных и праведных людей, лучше сохранился. Скорее всего, город стоял не здесь, и не на горе – а где-нибудь в Аду, в Царствии Небесном, в другой пространственной плоскости вселенной. Вот какой силой и знаниями обладали древние вампиры и, наверное, человек, если могли отправить в такие места целый город…

– Ух ты! – восхищенно разинул рот Борзеевич, рассматривая толпы туристов, заполонивших улицы и выстроившихся в очередь перед городскими воротами.

– Ее Величество заказала «чудо света», – Дьявол виновато развел руками. – Древнее. И чтобы мумии показывали всем свои фотографии. Этот город у дороги стоит, его почти сразу нашли, как только выплыл из тумана. Чего вы хотите, его показательным сделали, – погордился он. – Здесь теперь обязательно каждый старается погостить.

– А мы что должны делать? – страшно злая, спросила Манька, багровея лицом. – Самый противный город оставил жить…

– Ну, реставрации здесь во всех местах идут, – ответил оскорбленный Дьявол, тяжело вздохнув. – Но у вас, наверное, есть какие-то преимущества? Или нет? – и проворчал недовольно: – Да, оставил! Молиться на костях – привилегия вампира!

– Я придумал, – ответил Борзеевич, рассматривая прохожих. – Достань мне такую же тележку и приготовься от всех бегать! – попросил он Маньку. – Тут лицензия на торговлю нужна… Вишь, как они стараются не подать виду, что обожают стражников, а сами глаз с них не сводят.

– Как?! Грамотнее что-нибудь есть? – поинтересовалась Манька, замечая, что некоторые продавцы торгуют не сами. К продавцу с тележками подходили люди, забирали тележку и катили ее к воротам, занимать очередь. – М-да…

– Нет, Маня, – сказал Дьявол с ехидной насмешкой, прочитав в ее мыслях, что зря она не взяла поясок, украшенный драгоценными камнями. – У тебя чело издевается над тобой! – напомнил он, рассматривая ее пристально. – Ты не забыла, что там вампиры изложили суть своих проблем и извиняют всякого, кто привезет тебя во дворец к любвеобильному вампиру? Так что… Не помогло бы, наоборот…

Манька и в самом деле подумала: рубаха у нее была простая, льняная, до колена, выбеленная лесными, и сильно отличалась от местной традиционной одежды. Но подвяжись она таким пояском, да подойди с такими каменьями самоцветными, да скажи: я от Мани! – кому в голову придет спросить: а от какой? И полдела было бы сделано. Теплую одежду убрали в рюкзаки, доставая лишь на ночь, сандалии ей сообразил Борзеевич, используя способ, которым пользовались в стране, где жил когда-то «сам-у-Рая». Носила их всякая сама-сука и сама-кака. Называлась такая обувь «са(ва) бо(гу что такие есть!)» (По-ихнему, следуя традиции, краткость была сестрой таланта). Одьзе-сама такие не носила, ей привозили из краев, где еще не все животные были истреблены.

– Я же убрала Зов, – встрепенулась Манька, просматривая себя затылочным зрением.

– У тебя, Мань, в избе столько дерьма навалено, что жизни не хватит убрать. Очиститься сможешь только на Страшном Суде, когда посчитаем, сколько счастливых дней тебе задолжал вампир, когда он в тебя не плевал. Вон Моисей, сто лет себя и полено искал, чтобы в землю посадить, но так не нашел ни землю, ни полено, – окончательно расстроил ее Дьявол. – Да, дерево тогда уже не росло, но земля все еще оставалась благодатной, вампиры не все поленья утопили, много их было, ждали своего часа. И кто-то находил, но люди в то время были не настолько уязвлены змеем, что не с чем им было сравнить замечательные свойства одной земли и другой, полено нередко обогревало огород и поле соседа, который знать не знал, что на дворе должны стоять лютые морозы.

– И что? Однако, это маленькое «не достал» не мешает им считать себя богоизбранными… А ведь у них были люди, которые «достали». Вот и помог бы. Он через тернии к тебе шел и вел народ, который был ненамного лучше нынешнего, но был. Если на то пошло, это единственный народ, у которых Бог был хоть чем-то на тебя похож – такой же нематериальный.

– Собрал он народ к жизни на такой земле, где дерево растет, – но благ ли был человек перед Богом, если не смог полено рассмотреть? Почему же один? У Пророка Отца Бог тоже нематериальный. А те, которые в духов верят? Так что они не лучше и не хуже других. У них и Бога как такового нет, у них Бэгэ – вот пусть с Бэгэ и спрашивают, – досадливо отмахнулся Дьявол. – Тебе нельзя туда, этот город кишит вампирами, которые лично заинтересованы услужить Величествам. А билеты? У вас деньги есть? Простой народ сюда пока не вхож, больше иностранный, и вежливые все. Пусть Борзеевич своим горохом простит идеалы их! Иди, Борзеевич, придешь и скажешь: твою мать поминаешь ли? Мать есть у всех, а если скажет – сирота, похоронили его мать, прикроешься ошибкой. Мало ли кто на кого похож.

– Тьфу ты! – плюнул Борзеевич с досадой. – Манька, я с тобой, как человек стаю!

Он сразу же подул на свою ладонь и в ней появились яркие крупные горошины.

Чуть-чуть не успел Борзеевич к той тележке, в которой было нижнее отделение, прикрытое скатертью. Она досталась двум девушкам, но Борзеевич догнал их в воротах и уговорил обменяться. Как он это сделал, Манька знать не захотела, вздохнув с облегчением, когда Борзеевич благополучно прошел мимо досматривающей охраны. Завернув за угол, с помощью стрелы и веревки она взобралась на городскую стену, перебросила веревку, закрепив так, чтобы оставалась незаметной, спустилась вниз, нырнула под тележку и покатилась, рассматривая окружающую местность через небольшую дыру, проделанную в скатерти. Но даже так люди оглядывались на них, и летел горох Борзеевича в их сторону.

– Мать моя женщина! – негромко и обреченно предупредила Манька Борзеевича: – Я сама ретранслятор! – она чувствовала, как в ней поднялась вся муть, призывая на ее голову вампира. На них оглядывались с подозрением.

– Не кипиши, они или дерево чувствуют, или меч, – успокоил ее Борзеевич, толкая тележку вверх по галечной улице. – Или мой вид смущает… Съешь, лучше, пирожок… – сунул он ей пирожки с тележки.

– А с чем они? – полюбопытствовала Манька, принюхиваясь.

– Собак бездомных много… Сами себя родят, сами себя кормят…

– Иди ты! – послала она Борзеевича раздраженно, выбросив пирожок на дорогу.

Стояла необыкновенная в это почти осеннее время года жара, душный город утопал в пыли.

Вскоре начал накрапывать дождик – сразу стало прохладнее. Людей на улице осталось чуть меньше, но многие раскрыли зонты, продолжая рассматривать достопримечательности, обсуждая последние новости и находки. Все почему-то стремились на прием к мумии, обнаруженной в царской усыпальнице, рассказывающей о чудесных временах, когда Бог Род проклял род человеческий, а Сварог обвинил в этом двух своих ставленников Перуна и Велеса, обрекши их на уничтожение друг друга. История мумии шла в разрез со всеми официальными версиями древних сказаний и вызывала удивление, но как не поверишь мумии, которая была свидетельницей времен, когда народ был темен и не просвещен?

– Вот как вы думаете, кто выиграл? – спрашивала мумия, хитро прищуриваясь. – А выиграл наш Спаситель! – сама же отвечала она, прослышав про героическую жизнь Спасителя Йеси.

– А что со Сварогом стало? – спрашивали приходящие вопрошать.

– А, этот? – мумия ложилась в саркофаг, прислушивалась к суше своей. – Чего ему сделается… – и, заметив недовольный взгляд Отца церкви Спасителя, приставленному к разговорчивой мумии, принималась торопливо обрекать и Сварога, и Перуна, и Велеса, и всех прочих Богов и само язычество на немыслимые муки, исторгая из своих бинтов шепелявые проклятия.

Мумия умерла задолго до Спасителя. Пресвятейшему Отцу церкви Йеси приходилось приобщать ее к человеколюбию на ходу. Она старалась изо всех сил, но многие его наставления вызывали у нее умопомрачительные состояния. Например, как Бог мог лечить людей снаружи, если болезнь исходит изнутри, и сам он во внутренностях рассматривает?

Обо всем этом Манька узнала, слушая горячие споры, которые порой доходили до скандалов. Поверить мумии не всякий был готов. Однажды вампир и еще один вампир с тюрбаном на голове чуть не опрокинули тележку, закидывая друг друга помидорами и яйцами, расстраиваясь, что среди них не нашлось тухлого. У Борзеевича, который как раз торговал и тем, и другим, торговля шла бойко. После третьей разборки Манька начала подозревать, что скандалисты обрели горох Борзеевича в своем уме.

На край площади их пустили, но дальше ни-ни. Даже горох не помогал. Для входа на центральное место нужна была дополнительная лицензия или хотя бы пустое место в плотных торговых рядах. Народу на площади было так много, не протолкнуться.

– При громе и молнии они бы разбежались, а мы бы встали! – пустил по рядам торгующих свою мысль Борзеевич, подкрепляя слова горохом.

Молния с неба шарахнула, но как-то вяло. Все торговые точки понимали, что если будет большой дождь, то торговля не пойдет. Но к вечеру разразился настоящий ливень, как молчаливое согласие: «вот и день прошел!» В местных ресторанчиках, расположенных в домах-экспонатах заиграла музыка. Прохаживающаяся мимо пресная и пристойная публика кинулась под крышу и по гостиницам. Служивый народ все еще торопливо прошмыгивал, дождь ему был нипочем, не сахарный, не таял, но не задерживался. На площади остался разве что Борзеевич. С него потоками стекали струи воды, которые лились сверху, но он держался.

Наконец, он вплотную приблизился к границе огороженного участка, где лежала статуя и лампа. Слава Богу, к раритету не приставили охрану. Видимо, никому не пришло в голову, что можно унести то, чего как будто не существует. Копать было неудобно. За день, в скрюченном состоянии, Манька затекла, руки не слушались, копать было неудобно, а добытую из ямы землю уносили ручьи. Приходилось прорубать в земле одну дыру за другой, в основном используя лишь кинжал, меч под лотком не умещался. Закапывали яму сразу же, чтобы не выказать место и не выдать себя, пока, наконец, руки ее не нащупали обожженную глину.

Кувшин все еще был в земле, но дыра оказалась слишком маленькой, чтобы вытащить его. Ударили мечом и, лишь вытащив меч, сообразили, что зацепили свиток, который висел на нем, как пельмень на вилке.

Попав на воздух, проткнутый мечом свиток загорелся.

В дыре, под столом, было темно, Манька чуть-чуть посветила посохом: ключ был на месте, но чуть выше обозначенного уровня земли.

– Борзеевич, чего делать? – в ужасе простонала она, рассматривая ключ.

– Ну, к статуе и лампе вон с каким почтением, обнесли красной ленточкой, столбики каменные поставили, – постарался успокоить ее Борзеевич, немало переволновавшись сам. Он тоже рассматривал ключ, который теперь был на виду у всех. – Зато мы точно знаем, что свиток был здесь, и мы его уничтожили, успели…

– Статуя к драконам отношение не имеет, – сердито вполголоса рыкнула Манька, уплотняя землю, и укладывая обратно щебень. – Думаешь, дракон не почувствует, что за него каждый запинывается?

– Не трать время! – торопливо посоветовал Борзеевич, высматривая кого-то. – Хозяин тележки идет!

– Борзеевич, снимай портянки и дай им какой-нибудь приказ утопить ключ, они же пространственные, пусть обвалят его! – прикинула Манька.

– Ты не забыла, что настоящий ключ лежит на горе? – напомнил Борзеевич, погладив портянку.

– Надо Дьявола звать, – прошептала Манька, заметив в дырку, что хозяин тележки почти рядом. – Мог же он в горах землетрясения устраивать, пусть сделает что-нибудь.

– Там вампирам до земли дела не было, – отравил им жизнь Дьявол, рассматривая голографическую проекцию черного колеса. – А тут, Маня…

– И до этого клочка? – уже раздражаясь, проговорила Манька, расстроившись окончательно.

– Ты чего тут делаешь? – строго спросил Борзеевича хозяин лотка.

– Да вот, торговля шла ходко, думал, пока нет никого… – но закончить Борзеевич не успел.

– Запрещено ночью торговать! – заорал хозяин, набрасываясь на Борзеевича. – Тут ночью рестораны работают! Под штрафы меня подставляешь? – и чуть смягчился, пересчитывая дневную выручку, окинув взглядом товар и что-то отметив у себя в тетради.

Он сунул Борзеевичу оговоренный процент, выхватил у него тележку и покатил Маньку на выход из города. Под горку тележка покатилась легко. Манька вцепилась в меч, ужаснувшись. На выходе из города осматривали все и всех, чтобы не дай Бог, не вынесли чего ценного.

– Стой! Стой! – закричал Борзеевич, выхватывая тележку обратно. – Я это… Я не всю выручку получил!

– Как не всю?! – испугался хозяин тележки, выкатывая глаза.

– Тут это… это… люди на приеме у мумии… обратно, сказали, пойдут, расплатятся…

Хозяин остановился, повернувшись к Борзеевичу, на мгновение выпустив тележку из виду. Манька выкатилась, ужом проскользнув в ближайший полуразрушенный дом напротив пустынной площади, помахав Борзеевичу.

– Много? – строго спросил хозяин.

– Ну, вот, – Борзеевич пересчитал свои купюры.

Хозяин выхватил деньги, сунул их в карман.

– Вот обратно пойдут и расплатятся с тобой! – сказал он, довольный собой.

– Нет, меньше, за три яйца! – грустно повинился Борзеевич, заметив, что Манька подает ему знаки.

Хозяин плюнул, но, удержав из заработанной суммы Борзеевича за три яйца, остальное вернул.

– Спасибо, хозяин, спасибо, господин! – рассыпался Борзеевич в благодарственных поклонах. И зло сплюнул, когда спина удалилась на достаточное расстояние, метнув вслед горошину.

Тот обернулся – и Борзеевича не узнал, удивленно вскинув брови, разглядывая его странную одежду, портки, рубаху в горошек, перевязанную пояском, портянки и лапти, а еще бороду и седые всклоченные волосы, которые Борзеевич причесывал расческой только после бани, остальное время пятерней, уж как его не журил Дьявол. Борзеевич подмигнул ему, растянув улыбку от уха до уха, сложил руки лодочкой и поклонился на восточный манер. Торговец заторопился, о чем-то напряженно вспоминая.

– Горох что ли закончился? – подошла Манька к рассерженному Борзеевичу.

– Просто, иногда хочется найти человека в человеке! – буркнул Борзеевич, склоняясь над колдующем над ключом Дьяволом. – Скажи спасибо, что не стал товар пересчитывать, я его пирамидкой сложил. Внутри пусто, а сверху много… Что там?

– Ну, не знаю, – ответил озабоченно Дьявол. – Важно не как лежит ключ, а как был расположен свиток. Там вы его в земле перерубали, а тут сначала достали. Если бы не проткнули, то завис бы он над вашей тележкой. Он, как бы это сказать, не столько на земле теперь, сколько в пространстве…

– Надо было свиток вынести из города… – сообразила Манька.

– После драки, Маня, после драки! Хотя… Ну вынесли бы, ну разрубили, а где бы вы потом стали его на горе под снегом искать? Смещение артефакта здесь, ведет к смещению его там. Так, надо как-то землю поднять…

Дьявол скрестил пальцы крестиком на обеих руках и поманил землю вверх. Земля слегка вспучилась. Поманил еще. Мостовая прогнулась, надежно прикрывая ключ, и наполовину саркофаг и лампу. Потом обошел площадь по краям, заставляя землю стать немного плоской, наконец, остался удовлетворенным.

– Думаю, не заметят… Не сразу, – сказал он. – Впрочем, все равно заметят. Доставили мы драконам некоторое беспокойство… Скоро они сообразят, что жизнь у них в подвешенном состоянии. Ладно, пора выбираться отсюда.

– Может, зарплату потратим? – жалобно попросил Борзеевич, все еще держа деньги в руке. – Ну, не преступники же? Посидим, пообщаемся с народом…

– Такой ты народу не нужен, – устрашая, сверкнул глазом Дьявол. – А другой – нам не нужен! Выбирай!

– Чего выбирать-то, – грустно, жалуясь, проворчал Борзеевич, закидывая рюкзак за спину. – Тут я один для многих, а там меня много – но сам на себя помолиться не могу… Проклят я от века… Проклят, как Манька…

– Ничего-ничего, Борзеевич, я тоже проклят, – подбодрил его Дьявол, подталкивая в спину и подсаживая, чтобы старик мог взобраться на стену по веревке, которая все еще свисала.

Манька уже ждала его наверху, помогая подняться. Ворота надежно охраняли, выбраться из города, как ходили все люди, не было никакой возможности. После грозы и ливня народу почти не осталось, беспрепятственно пересекли открытое пространство, устремившись к дороге, которая вела через перевал в нецивилизованную часть государства.

Глава 20. Когда гремит гроза…

Троица перебралась через городскую стену и устремилась прочь от города. Деньги Борзеевич собрался сунуть в руку нищенке, но Дьявол сделал недовольное лицо, и Манька его поддержала.

– За горами мы обязательно мимо деревни какой-нибудь будем проходить. У этой лицо все сажей измазано, а разве человек, не имеющий денег, будет себе краску на лицо накладывать? – спросила его Манька. – Ты вон пошел и заработал денег, а за горами работы нет, и семя вампира уйти человеку не дает. А если дашь денег вдове, она возьмет, да и перестанет вампира называть Богом! Или сироте… Там такое же государство, но я люблю то место больше, чем это. Слышала я, как они называют нас нехорошим словом «лимита», будто не они нас оккупировали, а мы их. Газ, черное золото, желтое золото – все наше, свое-то давно выкачали, а мы разве что-то видим?

Борзеевич согласно кивнул.

Осторожно прошли мимо стражей и выбрались на дорогу. Дорога была пустынна, лишь иногда промелькивали железные скакуны. На крыльях пронеслись мимо гор до места, где дорога разветвлялась: одна, черная и ровная уходила дальше вдоль южной границы, вторая, щебеночная и ухабистая, сворачивала в обход гор по краю горной гряды к благодатной земле. Была она на удивление наезженной, местами выровненной, а местами – там, где проходила по заболоченной местности, уложена бетонными плитами, чему особенно удивился Борзеевич, который дорогу знал и хаживал по ней не раз. Он не мог припомнить, чтобы здесь дорогу когда-то строили или ремонтировали.

Пешим ходом до земли было не меньше месяца, и то, если идти не останавливаясь. На железных скакунах много быстрее – дня три, четыре, но коня у них не было. Как оно будет с крыльями, пока не знали, но к великой Манькиной радости, используя новый способ передвижения, двигались быстро.

На второй день подсчитали и получили – неделя.

Манька просыпалась раньше всех, едва окрашивалось небо светлой полосой, а в дороге не знала усталости. Дорога домой была легкой. Теперь уже она подгоняла Дьявола и Борзеевича. Борзеевич тоже торопился. Дьявол им не мешал, но частенько забывал Борзеевича, предоставляя ему торопиться пешим ходом. Конечно, на Дьявола обижались, но насильно не заставишь тащить старика на себе.

Один раз, когда до изб и земли оставался день или два пути, задержались – мимо пролетел дракон.

Манька воочию смогла рассмотреть двенадцать его голов, длинный чешуйчатый хвост с острым копьем на конце, и чешуйчатое тело, как сталь, перепончатые жесткие крылья, которые затмили небо. Летел он так низко, присматриваясь к дороге, что едва успели схорониться. Благо, что только что проснулись и не успели покинуть стог соломы, во множестве оставленные на полях до зимы. И, наверное, спаслись тем, что от дороги до стога бежали босиком, а до того места, откуда свернули, летели на крыльях.

– На нас полетел полюбоваться, – сообразила Манька, наблюдая за его полетом. – Что-то они зачастили!

Борзеевич встревожился и мгновенно побледнел, как смерть. На драконах он горох не проверял и не был уверен, что сработает, а пальни тот огнем – бежать некуда, и стог вспыхнет сразу, как свечка.

До самого драконьего возвращения прятались под деревьями, хоронились под кустами, укрывались горных гротах. Уже не летели, а шли, высматривая небо. Перелетами могли как раз предстать пред очами двенадцатиглавой птички…

И вдруг Манька схватилась за шею и захрипела, почувствовав, как затянулась на шее петля.

– Манька, что с тобой?! – кинулся к ней Борзеевич, помогая снять заплечную ношу.

– Дипкорпус в гости за кровушкой, – обеспокоился Дьявол. – Вы, Маня, полюбовно не собираетесь ли жить с вампиром?

– Ты чего, сдурел? – Манька подняла на него тяжелый взгляд.

– А зря. Пришел, надо принять, – посоветовал Дьявол, засмотревшись пространственно в сторону благодатной земли, чему-то весело улыбаясь.

Манька пристроилась на камушек и посмотрела на свое небо – нет, там было пусто. Даже посветлело оно, и отразились в нем и облака, и Борзеевич с Дьяволом, чего никогда не было. Посмотрела за спину – темно, пространство снова забито тяжелой пустотой… Не то, чтобы пусто, пожалуй, сама она, виноватая… Но справа она вдруг увидела призрак мужчины, который из ее пространства смотрел прямо на нее и, радостно и мягко простирая руки, о чем-то говорил…

– Это…мужик какой-то… – удивилась Манька. Раньше она никогда не видела тварей земли так ясно и одиноко. – Объясняет, что жить надо дружно… Пургу гонит, что не враги, грамоте… грамотные… Пристроить нас обещает и сделать богатыми.

– А теперь, Маня слева посмотри! – ухмыльнулся Дьявол.

– Тут тоже… он… – Манька едва сдержалась, чтобы не засмеяться, узнав Его Величество. – Говорит, что маленькие мы, не дается нам дипломатия… Страшно рад, что глупые, старомодные… век у нас каменный, и смеется… Все, пропал!.. Прикольно… Вот гад! – расстроилась она.

– Вот так показывает вампир одно, а подразумевает другое. Он не только сам думает, он еще твоей головой думать начинает. И когда ведет человек расчеты с вампиром, он сам от себя обманывается. А представь, что голова человека у вампира так же на виду, и все надежды, и все, к кому уже обращался человек. Поэтому вампир никогда не говорит ни да, ни нет, если увидел, что человек к нему к первому подошел, будет тянуть время, пока другие человека осудят. Ведь никогда вампир не говорит, сделаю, но человеку всегда кажется, что тот ему обещал. Давайте-ка спрячемся от греха подальше. Сдается мне, что по ваше тело… И посохи спрячьте, и обутки снимите! Для драконов они, как сигнальные маяки. От вас одни проблемы… И посохом, посохом о землю не стучать!

Манька и Борзеевич заторопились. Благодетель тоже мог учуять их мысли, раз был где-то рядом. Манька привязала посох к луку и мечу, новые сапожки взяла в руки. Борзеевич тоже снял обувь, на всякий случай сложил в рюкзак портянки. Так они передвигались вдоль горы, пока не нашли пещеру, достаточно глубокую, которую при опасности можно было обвалить, замуровав себя внутри. Недалеко имелся второй выход, через который могли быстро и незаметно уйти от погони.

Сидеть в пещере пришлось целый день. Дракон на низкой высоте тяжело пролетел мимо. Там, где они остановились и переобулись, он сделал круг, и еще один круг над ними, но было не похоже, что искал их —явно куда-то торопился, быстро набрав высоту и скрывшись из вида.

Весь следующий день и всю ночь, пока двигались в сторону своей земли, Манька была хмурой и неразговорчивой. Избы не выходили у нее из ума, и она злилась, когда дорога шла в гору, а ей приходилось бежать пешком. И полет на возвышенность получался из рук вон плохо – она закрывала глаза, обозначала место, но как будто проваливалась куда-то, и то оставалась на месте, то оказывалась в таком месте, которое было ничуть не ближе до обозначенных координат. Ее нервозность сказывалась на ее сосредоточенности.

– Маня, крылья не от мира сего. Ангел – тоже недоказанное существо, – успокаивал ее Дьявол. – Конечно, они будут плохо работать, они для сознания предназначены, которые в земле своей устроены несколько иначе… И работают, пока я с тобой, без меня не будут. Можно сказать, что ты получила их незаконно. Просто я решил выдать тебе немного доверия в кредит. Не для тебя, для себя… Только представь, что тебя заставили сидеть несколько месяцев неподвижно… Разве, не устанешь? Вот и я устал! Тяжело-то как с вами, вы с Борзеевичем, как два застывших камня…

– Тогда понятно, – криво усмехнулась Манька, пытаясь найти у себя в сознание то место, которое управляло крыльями.

Тревога ее стала сильнее, когда она заметила черные тучи, которые висели так низко, что можно было, наверное, дотянутся до них рукой, почувствовала гарь и удушающий запах. Еще один шаг в тумане, и вдруг глаза ее стали такими широкими, что Борзеевич, который появился следом на пару секунд позже, испугался раньше, чем заметил причину, которая ее напугала.

– Что?!. – перекосило ее. – Что тут было? Сколько всего понаб… Ёо-о! Это же мазут! – Манька вытянула из черной лужи безнадежно испорченные новые сапожки.

Поставленный на землю Борзеевич тоже застыл, проглотив слюну, когда она уже начала течь из открытого рта, обозревая изуродованную землю.

Посмотреть было на что. Земля еще дымилась по-черному, изрытая минами и бомбами, из земли торчали человеческие обгоревшие кости, в вырытых котлованах и рвах морем разливались все еще горевшие нефть и мазут, небо было угрюмое, тяжелое, затянутое белыми хлопьями пепла и черными клубами дыма. Пробираясь к зеленой стене леса в обход озера, они вылазили из одной воронки и угождали в другую, наступая на кости, которые хрустели и ломались под ногами. Запах разложения чувствовался повсюду, заглушаемый сладковатыми порывами ветра от благодатной земли.

– Эту войну вампиры надолго запомнят! – усмехнулся Дьявол, довольный собой.

К ним метнулся оборотень в образе зверя. Разозлившаяся на весь белый свет, Манька направила на него посох и метнула сноп огня, который уложил его на месте.

– Что тут было-то?!

В голос спросили оба, остановившись перед брошенной ракетной установкой, с ужасом взирая на неиспользованные боеголовки и покореженные танки, уже не скрывая своего страха.

– Шуточки у тебя! – Манька с тревогой всматривалась в полосу леса. – Это когда мы на Вершине Мира? Этот дым… взрывы? Это они на меня? – Манька побледнела, сжимая трясущейся рукой свой посох, ткнув им в боеголовку.

– Ты шибко-то им не тыкай, они только того и ждут, чтобы в них тыкнули чем-нибудь… Я знаю! – предостерег Борзеевич, резко схватив ее за руку. Он отравился остатками из газового баллона с отравляющим веществом, который валялся неподалеку, заткнув себе рот и нос, глаза у него у него заслезились.

Манька убрала посох, стараясь им поменьше махать.

– Обратите внимание на следующие музейные экспонаты, – вежливо попросил Дьявол, указывая на остатки брошенных кем-то ряс, крестов и потоптанных сапогами святых образов в золоченых рамах. – На вас еще крестных ходом шли!

– Ты же не воюешь против вампиров! – подозрительно прищурилась Манька, не сомневаясь, что без Дьявола не обошлось, с надеждой посматривая в сторону леса, за которым находился луг с избами. То, что благодатная земля благоухала, вселяло некоторую надежду.

– Это на территории, занятой вампирами, я смиренно прогибаюсь, но тут место другое и другой хозяин! Маня, – развел руками Дьявол, будто оправдывался, – я хожу по земле и приятно провожу время, уважая обитателей. В первую очередь, налаживая с ними отношения. Ты же не ворвешься в дом соседа, и не будешь бить его лишь за то, что он на своей земле построил дом?

– Так это, что же, я права тут могу качать? – живенько поинтересовалась Манька, подлавливая Дьявола на слове.

– Попробуй, – кисло ухмыльнулся Дьявол, поджигая яму с мазутом ее посохом.

Наконец, добрались до поросшей высокой травой опушки и нырнули вглубь леса, радуясь тому, что земля их значительно подросла за время отсутствия, невзирая на сопротивление государственных властей… Это была уже не поляна с полоской леса, и даже не поместье, о котором мечтал каждый вампир, а государство в государстве. И тут же пожалели с Борзеевичем, что мало осталось на земле людей, правильно ублажавших Дьявола, искоса наблюдая за Богом Нечисти, который наказывал свою здравомыслящую паству за то, что попустила человеку или проглядела его, или за то и другое сразу. Здесь земля уже затягивала свои раны, и чем дальше углублялись, тем меньше было напоминаний о войне. Даже трупы не расстроили: удобрение – оно и на черном континенте удобрение. А вскоре начали узнавать знакомые места, которых, к великой радости, война не коснулась.

Тут все цвело и пахло. О войне почти сразу забыли, как только ступили под сень деревьев. Дымовые тучи остались позади. Над головой засияло солнце, пробиваясь сквозь густую листву, которая росла как-то неправильно, ребром, открывая просвет для лучей.

Стояла середина сентября, осень была на носу, но деревья похоже об этом не знали, продолжая свое цветение одновременно с вынашиванием и вызреванием. Грибы торчали у каждого дерева, да такие ядреные, будто только что вылезли из-под земли, превосходя по размерам все виденные ранее. Черника, брусника, ежевика росли ровненько, будто на грядках, и только малина заполняла участки, свободные от других растений, на небольших проплешинах. Столько птиц Манька в жизни не видела, разве что в Дьявольском заповеднике: они кричали так оглушительно, перелетая с ветки на ветку и склевывая жирных мух, гусениц, ягоды и сочную мякоть плодов, что приходилось повышать голос, чтобы расслышать друг друга. Гады и зверюшки проползали и пробегали у самых ног, каждый занятый своим делом, растаскивая по норам упавшие орехи и плоды. В речушках, которые Манька и Борзеевич пересекали, билась о дно рыба, щуки лежали бревнами. До самой поляны на берегу Манька и Борзеевич шли с набитыми ртами, мычали нечленораздельно, восхваляя благодатное неугасимое полено.

Странное дежевю: только в одном месте видела Манька такое место: в Аду затылком. Тут, конечно, многих растений и животных не было, и не клубился туман, но ничем не хуже – даже жабы сидели и ждали так же, когда в рот упадет муха или овод. Манька крутила головой во все стороны, уже не сомневаясь, что умирает где-то, проткнутая вампирами, и ей это видится, как несбыточная мечта.

Но не мог же Рай опуститься на землю!

– Как хорошо-то! – изумлялся Борзеевич, прославляя Манькины видения. Теперь и он мог представить Сад-Утопию, как она ей привиделась…

– Это и есть часть Рая. В такой земле жили первые люди, – успокоил их Дьявол.

– И что? Больные они, раз отказались от такой земли? – огорчилась Манька.

– Они были уверены, что, чтобы они не делали, земля всегда будет такой. И не боялись холода и голода, не предполагали даже, что звери, птицы и рыба может исчезнуть. И повесили и мою и свою землю на первом суку.

– А как это? Разве можно ее повесить? – удивилась она.

– Представь мамонтов, которых убивали и ели долгими зимами, не отказывая себе. Или стадо, которое тонуло, не умея найти выход с затопленной земли, когда начинался потоп, и некому было ему помочь. И их больше нет, и никогда не будет на земле. Как нет многих китов, морской коровы, и тысячи и тысячи других видов живых существ. Землю повесить не трудно. Сделать живой, кроме меня, пока ни у кого не получалось. Но она хочет быть живой, ей нравиться быть живой и украшать себя. Вот поэтому я взорву ее еще раз, чтобы у нее были миллиарды таких планет. Вампир не представляет ее ценность, но знает, как ранима и беззащитна она перед человеком. Простит разве он тебе, что ты обрела Рай? Он Бог – а Бог, в его представлении, это сила и власть, которая позволяет ему оставаться безнаказанным и востребованным. Вот нечисть и выдавливает меня, придумывая себе идеальную жизнь – вечную, объемную, охватывающую все мироздание.

– И криком изошлась бы Вселенная, как планета, на которой, к несчастью, жив пока человек, – предположил Борзеевич. – Отче, наверное, я не буду против, если мы с тобой помоемся… – он передернулся, вспоминая танки и ракетные установки на поле перед лесом.

– В твоем саду проросло дерево добра и зла… По сути, дерево – это я. А плоды – все, что придумано мной. Я стою посреди этого Рая. Первая жена съела плод и подбила мужа стать над землей Богами. Но так не бывает, чтобы в земле было двое Богов. Бог один – всегда один. Два Бога – это, знаешь ли, братоубийственные войны… Потом им стало мало, что моя земля кормила и поила их. Они сделали себе опоясания, и каждый стал маленьким вампирчиком. Не я скрылся от их лица, их опоясания сделали их слепыми. Опоясания – это грех, который закрывает, прежде всего, ближнего от ближнего. И миллионы лиц становятся как ближний. И ради чего? Вот ты – чувствуешь ли себя мною? Можешь посмотреть на землю снаружи тебя, как на ту, что внутри тебя?

– Я на себя не могу посмотреть, – Манька остановилась, посмотрев внутрь себя с глубокой обидой. – У меня там от плетня до забора три шага… Кругом так красиво, я вижу, радуюсь, но представить этого не могу. А что в этом плоде… плоду… особенного?

– Ну, например, я могу рассказать человеку, как просто сделать животное в моей земле своей пищей. Или, возьмем этот плод, – Дьявол сорвал плод дерева, и повертел его в руках. – Украшение земли, но я знаю, что его косточка содержит немного яду, и, если его добыть из нескольких косточек, можно убить и зверя, и человека. Я знаю боль, с которой будет умирать существо, и могу пройти по всем стадиям этого умирания: отключаются почки, легкие, мозг, сердце! Сама по себе косточка добрая. Ей нужен яд, чтобы сохранить себя и дать начало новой жизни, но, если знать, то ничего не стоит прекрасную косточку превратить в ужас. Или земля, – Дьявол поднял с земли горсть и просыпал ее обратно. – Столько бактерий и микроорганизмов, но как быстро боль земли может сделать их смертельными. Да разве ж я отказывал человеку в знании, когда он нуждался?

Но первый человек решил, что знать о боли все и уметь ее достать, это и есть быть Богом.

И тогда я сказал: с такими вашими амбициями, вот, я отправляю вас на другую сторону вселенной, туда, где я есть, но меня нет. Здесь я другой. Здесь человек не изгаживает меня самого. Здесь человек может стать, кем захочет. Но здесь он смертен, потому что эта часть обращена в Бездну. И если хотите вернуться, сказал я человеку, попробуйте достать ангела, который держит меч, чтобы пройти к дереву жизни – и будете жить вечно! Мне, как личности высокоморальной, трудно понять, как человек, считающий себя таковым, может проверять действие косточки, впрыскивая яд в живое существо. Не все в этом мире можно проверить, не умерев при этом.

– Подожди-ка, получается, что, будучи в Небесной Подвселенной, созданный тобой человек, имея перед глазами все знания, решил проверить их действие? То есть он, не имея смерти, не имея нужды, ибо мог взять в саду все, что ему заблагорассудиться, имея возможность обратиться напрямую к тебе, чтобы ты помог разобраться ему с нуждой, решил, как мы сейчас, подняться сам, проявив изрядное рвение и выбрав в качестве объекта домогательства тебя? Ну, если он покусился на дерево, которое как бы ты, и начал срывать с него плоды… Плод созрел, на плоды нацелился змей, тогда еще безобидный небожитель, но явно вышедший из Бездны – а Ева помогла ему сорвать этот плод и угробить дело твоих рук? За это ты нас изгнал из Рая?

– Примерно так все и было, – согласно кивнул Дьявол.

– Ну знаешь, мы, люди, в конце концов, можем обосновать необходимость познания косточкиного яда. Болезнь вылечить, врага на тот свет отправить, крем какой-нибудь от загара придумать… Нам без знаний нельзя, – отрезала Манька. – Нам надо дома строить, машины, в космос подняться. Рассуждая, как ты, мы бы все еще в пещере жили и с дубинками бегали за пищей. Я и так знаю, сколько боли можно причинить другому. Ты хочешь меня удивить, что косточка содержит яд? Может быть, этот яд убил тысячи жизней, а может – спас не одну сотню… Ты же нас абстрактно мыслящими сделал, а разумность – это потребность искать ответ на вопрос.

– Ну и жили бы, чем плохо-то? – Дьявол остановился, рассматривая Маньку с изумлением. – Неужели нельзя просто радоваться знаниям? Взять тех же китов… Кто-то добывает их в пищу, не имея в том нужды, а кто-то, рискуя жизнью, спасает. Разве я бросил человека? Разве я не рядом с ним каждый день? Здесь тоже был Рай. Я предоставил ему возможность реализовать себя, почувствовать, насколько то или иное знание опасно для самого человека и тех, кто живет рядом. Я дал ему возможность побороть врага, побороть змея, почувствовать боль, страх, старость, болезнь, смерть, чтобы он понял цену жизни и радость, когда нет ни страха, ни болезней, ни самого змея… Чтобы рассуждать, как жили люди, надо иметь об этом хоть какое-то представление. Летали, плавали, строили. Не как-нибудь, а необъяснимо современному человеку. Но пришли вампиры, и начались другие времена, с другими знаниями, с другими технологиями. Человек судит о той жизни по отсутствию каких-либо знаний и, сталкиваясь с артефактами, начинает придумывать нечто правдоподобное и объяснимое для самого себя. Но как он может объяснить появление новых видов животных, которые пришли на землю из Рая? Не напоминает ли это те умозаключения, которым он объяснил появление Бога в жизни человека? Неужели животные трясутся от страха, когда идет дождь, гремит гроза, когда умирает собрат, или он до этого никогда не видел звезды? Я забрал неугасимое дерево, чтобы люди не причинили себе больший вред, чем причинили уже. Да, люди познают зло. Но зла в мире больше, чем добра, так для чего они его познают? Зла не становится меньше, чем до того, как они начинали его познавать. Людей, способных причинить боль, больше, чем способных рассмотреть ее. В первую очередь, боль люди причиняют себе. Но и всему живому. Не понимая. Или наоборот, получая удовольствие. Где тот, кто сказал бы: «Нет, ты не будешь делать этого! Потому что я выйду и брошу в тебя камень!»

Думаешь, люди завидуют только богатству? Нет, они завидуют и убийцам, которые могут убивать безнаказанно, на глазах у всего мира. Народы помнят не мудрого человека, который открыл способ выставить из человека демона, а правителя, который положил миллионы жизней ради удовлетворения своих амбиций. Где все те государства? Разве хоть одно из них не распалось? Разве хоть один потомок смог удержаться на троне? Они влачат не менее жалкое существование в том мире, в котором вампир прошел по земле.

– Ну, знаешь, они хоть какое-то влачат! А те, кто был ими убит, не имеют потомства вовсе, – миролюбиво произнесла Манька, не согласившись с Дьяволом. – Люди не понимают. Может быть, в этом вся беда.

– А, может быть, зная теперь, или уже не зная, но, зная перед тем, как умереть, они испытали облегчение, понимая, что роды их родов не пойдут за ними, не повторят их предначертанной судьбы? Думаешь, твоей матери и отцу было легко уйти с мыслью, что они обрекли тебя на смерть? Не здесь, с обрезанной памятью, а там, где я показал им то, что они натворили… Поднебесная вселенная – это мое чрево. Я не могу сказать, что родил тебя, ты пока в моем чреве, но, если захочешь родиться, у тебя есть выбор. Мертвый человек – мертв, он не родится никогда. Я знаю, как обидно слышать о себе такое, но для меня он мертвое семя. Когда он выйдет из моего чрева, я не возьму его на руки, оставляя гнить.

Если, не понимая, то к чему они пришли?

Да, человек убил мое творение – украшение земли…

Но сознание украшений не подлежит Суду. Все мои творения возвращается вот в такую землю, пока не станут еще одним существом в мирах или не пристанут к моему информационному полю, в котором любая неподлежащая Суду тварь остается маленькой планетой и может видеть, любить и быть любимой. Человек так низко пал, что уже не считает себя ничем иным, как существом лишь такого плана, на которых ютятся животные. Он уже не достигает высоты, на которой понимают, что судьба его иная, и каждый грех умудряется объяснить инстинктом, доставшемуся ему по наследству, подмечая: а нет ли среди животных суицида, гомиков, воришек, убийц, прелюбодеев?

Его судьба прожить жизнь и судиться со мной за тот грех, который он совершил, когда пожелал стать Богом. Природа дала ему все, чтобы он владычествовал: совершенные руки, совершенный ум, пищу, кров, тепло, и он выживает не в природе, а среди себе подобных.

Я не отнимаю у него надежды, но сказал: прежде подними ту землю, которая в тебе, и тогда будешь вечно перед моим лицом, и я перед твоим. Но будет ли он поднимать землю, если каждый уверен, что пуст от греха? Даже убийца и вор. И он придумывает своих Богов по образу и подобию себя самого. Это же так удобно, не видеть своего Бога, не слышать, пока творит все, что ему заблагорассудится. Он надеется, что если Бог человек, то поймет его. И он знает, что простит его Бог. А как иначе, если он назвал его близким, братом, пожелал, чтобы он пришел в этот мир? Человек не бил человека-Бога, он убил всего лишь человека или безобидную тварь, которая не рассматривалась его Богом, как достойное существо.

Несравнимое сравнение!

Но вот ты! Станешь ли ты жалеть о вампирах, когда придешь в мой мир и встретишь тех троих, которые тысячи лет пролежали в каменном саркофаге? А разве Иона жалел жителей Ниневии, когда сидел у восточных врат и сожалел, что я не убиваю их на его глазах? И разве он был злым человеком, не имея жалости? Я не могу назвать тысячи и тысячи людей, которые были как Иона, память о них не сохранилась в государстве, но они были, и, если ты когда-нибудь родишься в Раю, они примут тебя и будут гордиться тобой – и собой, что сумели направить тебя на путь Истины. А нет, кто станет сожалеть о тебе?

Я хотел сделать человека подобием себя, и дал ему все, что есть у меня самого: земля, сознание, мышление… отдал планету, на которой творил жизнь миллионы лет. Но никакое существо и растение, кроме уже живущих, вымирающих семь видов в минуту, не могут выжить там, где человек. Вот я, Владыка Мира, разве убиваю себя? Владычествовать – быть в ответе за все. И лучше бы человеку не родиться. Количество не есть качество.

– Это ты нас такими создал, чего теперь жаловаться-то?! Я смотрю на себя, на других, и вижу: один человек не может принять на себя ответственность за все общество, но общество состоит из отдельных людей. И получается, что никто ни за что не отвечает. Никто не заинтересован в том, чтобы жить по-другому – в первую очередь тот, кто пытается об этом рассуждать! Что толку? Если бы упали стены моей темницы… – тяжело вздохнула Манька.

– Изменить ничего нельзя, пока миром правит вампир. Но вампир никогда не согласится жить среди людей, как человек, не имея над ним власти. Он не позволит, чтобы кто-то поставил съедобного и вкусного человека перед собой и сказал: вот, уважать себя заставишь, в первую очередь свою землю и соседа, и будешь как Бог. Но если бы каждое решение вампира человек примеривал на себя, как жертва, он бы сразу понял, насколько вампир кровожаден и какой бессовестный. Разве он согласился бы отправить своего сына или мужа умирать за черное золото далеко за морем, ради благополучия вампира? Но нет, каждый человек меряет вампира с позиции не жертвы, которую идет убивать, и не с позиции родителя, который отправляет на смерть свое дитя – он меряет как вампир, у которого есть одно слово: надо! У меня много источников энергии, которые обогрели бы его дом, его самого, более безопасные, более мобильные, и не такие дорогие, но он верит вампиру, а не Богу.

– Их не сдвинешь, они надолго пришли… – неопределенно пожала Манька плечами. – Что теперь сожалеть? У вампира нет естественных врагов. Теперь он Владыка…

– Он человек, я дал ему врага внутри его самого: его душу, чтобы два человека вволю издевались друг над другом. Теперь ты знаешь, что плач внутри тебя, это плач человека, который никогда не подаст тебе руки. Стоит ли слушать его вопли? У каждого вампира есть душа – и он умрет, когда его проткнет знанием истины живой человек. Да, они не боятся, потому что знают, что небо закрыли от человека, но ведь они не унесли его с собой. А если человек утвердится на земле, что с вампиром надо драться не на жизнь, а на смерть, думаешь, он будет думать в Аду по-другому? Что сделает вампир, если человек поднялся против него?

– Убьет, наверное, – предположила Манька. – Но я живой не дамся! Искореню! – она помахала посохом. – Живая вода у меня есть, огонь неугасимый, крест крестов… – размышляя, Манька остановилась и стряхнула с плодового дерева плоды, которые своей тяжестью почти разломили ветвь. – Пробьемся! Я оттяпала у вампиров полгосударства! Я у них наследство отняла! Убила кучу нечисти! Развернула проклятые города! Уже не я их, уже они меня ищут по всему государству! – Манька вдруг повернулась к Дьяволу, хлопая глазами. – Это все я сделала? – ее рот снова растянулся от уха до уха.

Дьявол вздохнул и помог сделать подвязку.

– Неугасимое полено умирает, когда нет человека, для которого оно растет. Я срубаю его и разбрасываю поленья по свету. Если я не успею этого сделать, боль пойдет по всей земле. Однажды так было. Мир на миллионы лет погрузился во тьму. Мне пришлось заново населять планету.

– Врешь! – остановился Борзеевич, уличив Дьявола. – Нет доказательной базы!

– Ну да, человек пришел на землю восемь тысяч лет назад, и через две тысячи он уже строил пирамиды! – ответил Дьявол насмешливо. – Посмотри вокруг, Борзеевич! Какая от Маньки останется доказательная база? И, по большому счету, какая доказательная база осталась от египетской уже доказанной цивилизации? Единственная доказательная база – гробницы, которые фараоны скрывали глубоко под землей, устраивая их из камня! А где сама цивилизация, которая правила народами многие тысячелетия? Что от них осталось, то что стояло бы на земле, а не глубоко под землей? Посуда, украшения, дома, книги, кирки и лопаты, которые резали гранит, бревна, чтобы выдержали многотонную плиту? Их нет. А если народ был не менее велик и не строил гробниц, а, предположим, сжигал покойничка? Или использовал менее прочный материал, чем тот же кирпич или камень? Кирпич в цене – и старую кладку разобрали без остатка. Да, пески хорошо сохраняют материал, а если народ жил здесь, где дождь может идти неделями? За тысячу лет на почвах с промывным режимом не останется ничего! Сам подумай, если там, где пески, выживали большие цивилизации, разве их не было на почвах плодородных?

Шита твоя история белыми нитками!

Вампиры после себя не могут ничего найти, а что останется от человека, память о котором стиралась преднамеренно?!

Но давай поговорим о доступном, о знании, из глубины веков.

Чему бы учила Манька свой народ? Съешь печень и сердце врага, и будешь сильным, как враг. Она есть. Мучается, но есть. Но разве как вампир? Вампир не преминул бы воспользоваться именно дословной трактовкой фразеологического образного высказывания.

А теперь вспомни, сколько людей обгажено вампирами! Все знают, что человек создан из земли, но кто помнит, что живой ум – тоже земля? Кто мог дать человеку это знание, которое вампиры, спустя огромное количество времени, не смогли предать забвению? Только такой человек, как Манька, мог рассматривать пространство в себе, как землю, и только вампир мог назвать ее красной. Они добыли из этого пространства кровь, чтобы пить! Или вот еще: земля квадратная, имеет четыре стороны света, стоит на трех слонах, слоны на чудо-юдо-рыбе-кит, а кит плавает в море-океане, о вокруг земли крутятся солнце, если день, луна и звезды, если ночь…

– Уже доказано, что это не так, – покраснел Борзеевич, вспоминая свою амнезию, когда оборотни его отловили и пробили голову.

– Ха, Борзеевич! Еще как так! Земля состоит из двух четвертей небесных и двух поднебесных. Держат ее три пространства, одно большое, общее, и два маленьких, а стоят они на Законе, на Тверди, который посреди Бездны. Есть я – солнце, есть Бездна – месяц, и многие звезды, которые приходят с Бездной и манят человека. Так что, Борзеевич, даже в самое тяжелое для тебя время, я всегда был перед твоими глазами и улыбался тебе. Я не говорю вампиру ничего, что не сказал бы человеку. Пять континентов, которые отстоят друг от друга на десятки тысяч километров знают только одно: ешь печень и сердце врага, и будешь храбрым, как враг! А ведь континенты разошлись миллиарды лет назад! Вампиры сменяли человека, и человек сменял вампиров. Так было, и так будет. Люди забывали о вампирах, и вампиры уничтожали все человеческое.

– А избы? – испугалась Манька. – Я же не могу жить вечно! Куда они без земли?

– Избы надеялись, что человек когда-нибудь заберет их с собой. Они пришли к Бабе Яге не просто так… Знала бы она, сколько им лет! А представь, как они обрадовались, когда у нее появились поленья, к которым приставлены! Выложили все свои знания! А когда поняли, чем она их потчует…

– И изб на земле уже не останется? – спросил Борзеевич заинтересованно.

– На каждое полено снесут по яичку. Сколько у Бабы Яги было поленьев? Два! И две избы! Одна с одного дерева, вторая чуть помладше, уже с другого, но между ними есть родство.

– Получается, что полено и яйцо, как два в одном? – спросила Манька.

– Но я же понимаю, что человеку нужно укрыться. Он не я. Да, вампиры топили поленья в самом глубоком месте, но ты же видела, что море становится сушей. Подберет его человек, посадит, и станет оно деревом. Изба вылупится из яйца. И однажды они пойдут за человеком. Туда, где им самое место.

– А почему эти не ушли? – поинтересовался Борзеевич.

– Хороший вопрос, – согласился Дьявол. – Кто из моих пошел бы за вампиром? Нельзя причинить боль.

– А как я могу? У меня меч, я должна защищаться – а если нападут? – возмутилась Манька. – Не будет ли это убийством?

– Это самозащита! Законом разрешается выбить око за око. Поверь, вампир только того и ждет, что подставишь ему другую щеку. Если кто-то напал на тебя, значит, земли у него нет. Его проблемы.

Наконец все трое вышли на поляну. Манька с воплем бросила сумку и кинулась к избам. Они как всегда бродили рядышком, перемалывая бревна… Избы застыли на минуту-другую, сделали несколько шагов, присели и настежь распахнули двери. Манька сначала расцеловала в бревна первую избу, потом вторую. Борзеевич повел себя более сдержано, заложив руки за спину, прошелся взад-вперед, примечая изменения.

От воплей высунул голову из воды потревоженный водяной…

Если не считать, что земля стала еще благодатнее и гостеприимнее, все осталось по-старому.

Вечером состоялся пир на всю Манькину землю.

Гостей на этот раз было много: водяной с русалками, леший с лесными, озерники прислали делегацию… Оказалось, что у них, как у людей, были свои семьи, но объединялись они скорее для реализации идеи, речку там собрать из разных ключей, или новый лесок насадить, или животинку какую размножить.

Очень удивилась Манька, когда обернулась русалка золотой рыбкой, нырнув в озерцо и высунув рыбью голову, заговорив человеческим голосом:

– Чего хочешь, красная девица, поесть, попить, подстричься, али корыто тебе новое?

Манька сдержано хихикнула, обнаружив в земле своей несметное сокровище. Знала бы ее мучительница, какие возможности пролетели мимо и с какими богатствами ее разлучили! С ее-то головой была бы сейчас владычицей морскою.

До чего же оказалось приятной кровь вампира…

Гостить Дьявол позволил на земле два дня. И два дня ходили Манька с Борзеевичем по земле, и удивлялись.

Борзеевич собирал сведения о ней с чисто научной точки зрения, иногда припоминая удивительные факты своей биографии. А уж на огород, который избы обихаживали, налюбоваться не могли. И виноградные лозы поднимались, достигая верхушки деревьев, и яблоки с грушами свисали так, что ломались ветви, земляника с прочими ягодами сами в рот просились, а еще были плоды, которым названия не придумали или забыли давно. Лесные собирали семена по всей планете и из-под земли, ветром их приносило, водяные доставали со дна моря… И еще раз удивилась Манька, когда узнала, что русалки присматривают в море-океане за каждым утопленным вампирами поленом, зная наперечет все места, где они лежат. Повидали они с Борзеевичем плоды добра и зла. Так, ничего особенного, на яблоки похожие, но светились изнутри, как застывший огонь в кожуре.

– Это, случайно, не молодильные яблоки? – заподозрила Манька, вспомнив сказки, уж не зная, то ли их сказками считать после увиденного, то ли подробной исторической хроникой.

– Ну, можно и так назвать, – ответил Дьявол.

– Мне не отходить теперь от этого дерева? Смотри, какой соблазн! Но ведь ты же не дерево!

– Коснись их другой человек, ума они ему не добавят, – спокойно ответил Дьявол. – А я и дерево и нет. В твоем саду растешь и ты. Если ты не дерево, то как тебя срубили?

И бродили по земле столько животных, уживаясь между собой, что глаза разбегались. Но посевы пшеницы не трогали, стороной обходили. Избы пшеницу собирали и пироги пекли. Вернее, печка пекла, но в принципе, это одно и то же. Уходить совсем не хотелось, но после праздничного ужина Дьявол сказал, что, если хочет она землю уберечь, ключи дракона надо достать и уничтожить, и что, отоспавшись за ночь и собравшись, вечером следующего дня они должны снова идти в горы. И на этот раз так быстро, как смогут.

– Беда и тут, и там, – произнес он наставительным тоном. – Хорошо тебе было здесь. Помни об этом. Все о тебе будут думать, но есть ли что для тебя дороже, станет понятно, когда решение у тебя созреет и к делу приложится.

– Что за беды? – деловито спросила Манька, радуясь, что на этот раз он не ерничает. Она понимала, что вампиры не отцепятся, а без драконов будут не такие опасные.

– А этого я сказать не могу, – ответил Дьявол. – Вампиры еще не определились. Выжидают чего-то или поверить не могут, что им хвост накрутили…

– Вот беды придут, тогда и разберемся, – ответила Манька сурово. – Мало их было?

Теперь у Маньки и Борзеевича оружия против вампиров хватало – весь известный в миру арсенал. Осиновые колы, серебряные стрелы, вода живая, огонь неугасимый, кинжал, подаренный Дьяволом, крест крестов. А еще посох с волшебными свойствами и меч-кладенец, который был и кладом и кладезем одновременно. Лоскуток от Дьявольского плаща был, две пары смертельно опасных портянок. Для долгих переходов имелся котелок, который продукт подращивал, если в него немного живой воды налить, а в ту воду семечко бросить, и варил его после. И сама она была железякой булатной, умеющей на сотни метров перемещаться непонятным для нее самой образом, который Борзеевич называл то левитацией, то телепортацией, то еще каким-нибудь умным словом. Было у него в голове много разумных военных полезных хитростей, которые повидал он на своих веках, делился с нею, были среди его советов полезные. Оба они приоделись – на этот раз в горы шли под зиму, имея добрый опыт. На оборотней и прочую нечисть не полагались: а вдруг крылья не так сработают, или посох не выстрелит огнем. Сколько смогли, собрали из своего. Ни стар, ни млад из ее деревни, не узнал бы в ней Маньку, которую односельчане видели два года назад.

И Борзеевич приоделся, помолодел, седые волосы стали у него разноцветными, как его горошины, шляпа была на новый лад, ушанка меховая, как у Маньки рукавички и новые сапоги. Успел он оценить преимущество добротной прочной обуви в горах, и себе тоже все новое запросил. Не то чтобы запросил, намекнул, но Дьявол решил, что надо дать.

А чего жалеть, когда свое все есть?

Дьявол ни на день не переставал обучать их военному делу, мучая дорогой и не изменившись утром следующего дня. Но так красиво, так богато и благодатно было кругом, что Манька и Борзеевич наутро на время не уложились. И тут уж Борзеевич Маньку не винил, понимая, что сам не меньше ее виноват.

Глава 21. И снова в горы

Идти собирались налегке, много не брали. Зачем, если к утру котелок мог вырастить в себе продукт, который урожаем мог называться? Вари, ешь, а к утру опять котелок полный. Решили – пробегут горы за два – три месяца, а то и меньше. Ступеньки готовы на подъем, лыжи у каждого – широкие, как санки, с креплением для ноги, не длинные и не короткие, и легонькие. У Маньки лыжа была поменьше, чтобы в снегу не тонуть. Рассчитывать лишь на крылья не приходилось. А вдруг в горах они работали еще хуже? Решено было не брать с собой ни пил, ни топоров. Манька сначала воспротивилась, испугавшись, что испортит меч, но Дьявол успокоил:

– Он от безделья тупеет, а не от дела, так что не бойся и смело оставляй все лишнее, – посоветовал он. – И помни – сердца у тебя нет, в нем всем плакальщикам место нашлось.

– Я помню, – ответила Манька.

Расставание было недолгим. Борзеевич потянулся и сказал:

– Ну вот, красное солнышко в горы ушло, и нам пора катится.

Все засмеялись. Русалка, та, что сидела в белом платье, с венком лилий нежно лилового оттенка на голове, сказала:

– Мы, Маня, маму попросили, сирену морскую, каждой каплей сообщать, где ты, что с тобой. Береги себя! Пусть будет у тебя устная и письменная клятва, что не забудешь о доме, о нас. Возвращайся, а мы за домом присмотрим. И за деревом. Да оно и само себя в обиду не даст! И посылать будем с каждой птицей весточки. Борзеевич умеет понимать язык зверей, переведет, если что.

Остальные молча согласились с пожеланием. Манька не привыкла, когда к ней так, по-человечески. Сердце начало щемить, и она встревожилась.

– Вы меня как в последний путь провожаете, – растрогалась она.

– Может и так статься, – не успокоил, а подлил масла в огонь Дьявол. – Будущее неопределенно. Не могу сказать, чем дело закончится, даже я.

– Да что вы все о беде, да о беде, – рассердилась Манька. – Борзеевич, скажи им…

Но Борзеевич только шмыгнул носом и ничего не ответил. Он к чему-то прислушивался, поглядывая за горизонт.

– Видишь ли, просто, Мань, весь белый свет на нас ополчился и на землю нашу. Раньше-то как герои в битву ходили? Человеческого народонаселения было больше – помогали, со спины прикрывали, радовались, а теперь и человек против тебя. Каждый в наше время думает: а не стать ли мне вампиром? А того не понимает, что вампир он только с одного конца. И идут по земле ни люди, ни вампиры. В уме вампир, а с виду проклятый. Мимо друг друга две души проходят, и ни одна мышца не дрогнет. Земля так изгажена, что с другого конца узнавать себя перестала. Не умеет.

Манька выслушала всех – и набежала туча на лицо. Она подошла к неугасимому дереву и попросила:

– Не давай их тут всех в обиду, а то они несут какой-то бред. Не пускай чужих, даже если он будет, как я, – Подошла к избам и попросила того же: – Не пускайте чужих, берегите себя…

Избы пригорюнились.

– Ой, Маня, уж если беда придет, то от тебя, – успокоил ее Дьявол. – Они столько лет прожили, думаешь, не разберут, кто свой, а кто чужой?

– С дуба упал? Памяти мне лишиться надо, чтобы врагом земле своей стать…

– Может и так статься, – не стал обнадеживать ее Дьявол. – Посмотри-ка на избы, вылупились, нескольких хозяев поменяли, а все еще по поднебесному миру ходят. Они за тебя больше переживают, чем ты за них. Тебе, Маня, победить надо, а не умереть, чтобы земля твоя могла бороться против зла… Человек духам, как знамя боевое, место, откуда плясать начинают. Они для человека выходят на тропу войны, а так мирно живут, с людьми не пересекаясь. То есть, пересекаются, конечно, но поглумились и ушли, не объясняясь. Все тут на тебе завязаны. Дерево для тебя, избы для тебя, водяные и лесные стараются, как человеку лучше. Они не рабы, не слуги, они опора тебе, мать и отец…

Уходили поздно вечером. Когда достигли края за предгорной грядой, земля еще на несколько метров передвинула себя в глубь государства, взбираясь в гору. Озеро теперь полностью было закрыто благодатной землей, и горная гряда принадлежала ей, обеспечивая надежное прикрытие со стороны дороги и гор. Земля не спеша выводила с лица следы недавней битвы: мазут и нефть горели, заволакивая небо дымом, воронки обваливались и затягивались корнями, кости разъедали черви и по крошкам утаскивали под землю.

Манька и Борзеевич еще раз остановились у полуразложившегося скелета, который лежал лицом вниз.

– Кто же это их так-то?! Этак мы все царство-государство завоюем, и придется человеку или уезжать с этого места, или человеком становиться, – Манька повернула череп к себе пустыми глазницами. – Похоже человек… Неужто плохо бы ему в этой земле жилось? И зачем пошел воевать с нами?

– Да уж не за коровой и не за овечками… – о чем-то раздумывая, пробормотал Борзеевич, заметив еще один скелет. – Слыхал я и о таком, будто пустыней земля становилась лет на сорок… Вот, Маня, пройдет сорок лет, станешь дряхлой старушкой, и сама на Небо попросишься. Выкорчуют тут все и назовут пустыней. А я-то все удивлялся, почему да как…

– Это вряд ли… Сорок лет не годы. У нее яблоки из моего сада есть, – ответил Дьявол.

– А почему пустыня? Тут же все есть! – удивилась Манька.

– Это для тебя есть и хорошему человеку. А вампиру пустыня, – ответил Дьявол. – И оборотням несладко.

– А вот и новый горох! – весело воскликнул Борзеевич, высыпая из пустой руки в карман целую горсть разноцветного гороха.

– Ты их сам родишь? – удивилась Манька, не в первый раз увидав, как и откуда у Борзеевича берется его грозное оружие. Раньше ей как-то в голову не приходило об этом задуматься. Не иначе свой горох Борзеевич сначала проверял на ней.

– А как же! – усмехнулся Борзеевич.

– Сам! – с сомнением фыркнул Дьявол. – Вывернул справа налево, и получилось: и я там жил, мед пиво пил, по усам текло, а в рот не попало!

– Как интересно… – сказала Манька, заметив, что Дьявола и Борзеевича нет рядом, а стоят они далеко.

Она ступила рядом с ними. Но полет оказался не таким легким, как когда она летела к своей земле. И когда ступила, Дьявол и Борзеевич опять были далеко, помахав ей рукой. И снова она ступила рядом…

У подножия первой горы ненадолго остановились, передохнули, и уже по знакомым ступенькам поднялись вверх. Вершину покорили за три дня. Гора стояла голая, снег остался только на самом пике, за километр до вершины. Почти всю дорогу бежали бегом, чтобы скрыться за первой вершиной, не привлекая внимание оборотней, которые рыскали вокруг благодатных земель. Кое-где стояли гарнизоны, вооруженные до зубов. Перед подъемом Дьявол обвалил лавину, чтобы прочистить путь. Высокой гора им не показалась, она была много меньше остальных, даже тех, которые высились слева и справа от нее. Ночевали в знакомых пещерах, а на вершине сумели помыться, как в прошлый раз. Спустились к подножию с другой стороны за день, задержавшись только возле бурной реки, через которую перебрались по веревке. Манька перелететь не рискнула, промахнулась бы – унесло бы течением.

Там, где они чуть не утонули, потеряв рогатину, сразу заметили неугасимое дерево, возле которого все еще было теплое зеленое лето. Дьявол таки сумел посадить ветку. Лес в долине за лето начал подниматься много гуще, молодая поросль была выше Борзеевича и разнообразнее, но не так, как на благодатной земле. Больше кустарники и высокие травы. Зато теперь здесь было много следов зверей, и чувствовали они себя здесь вольготно, сыто и безопасно. Следы их вели и влево, и вправо между горными хребтами. Здесь стояла багряная осень с ядреными рыжиками по всем угорам, прихваченным первыми заморозками, которые с удовольствием жарили, с веселыми стайками опят на поваленных лавинами подгнивающих стволах деревьев, с малиновыми от ягод зарослями шиповника, с орешником и высоким пожелтевшим разнотравьем диких сортов сорго и проса, мяты, осота, овсяницы, пикульника и ромашки.

– Чтобы внимание не привлекать, – пояснил Дьявол. – Сначала корень разрастется, потом дерево поднимется. Но не такое, как на благодатной земле. Здесь у нас небольшой узелок передающей станции. Основной сбор информации приходятся на Вершину Мира, там все государство, как на ладони… Так что, избы прекрасно осведомлены, где мы и какие вы ленивые…

– А в прошлый раз? Не знали же! – раскраснелась Манька, радуясь, что избы не сидят в неведении, и как бы рядом.

– А в прошлый раз провод еще не был протянут.

На вторую вершину поднялись за шесть дней. Спустились за два. Пришлось искать узкие места, чтобы перебираться через две пропасти. И каждый раз в тех местах, где они останавливались, находили немного зелени даже среди камней, на которых, казалось бы, ничего народиться не могло. Чем выше поднимались, тем меньше оставалось от осени, и ступени становились скользкими, но, спустившись, снова окунулись в огненно-багряный ее наряд. В горах зима наступала еще быстрее, чем в восточной части государства, и с каждым днем становилось холоднее – заканчивался теплый сентябрь. Трава пожухла и высохла, побитая заморозками, но местами оставалась зеленой – там, где неугасимое дерево пустило корни.

Манька иногда гадала, на какой они теперь высоте над уровнем моря, но даже Борзеевич не брался посчитать.

Дьявол, как всегда, полушутя выдавал вполне обоснованную сводку, когда речь заходила о погоде и предстоящих морозных месяцах, которые застанут их как раз там, где морозы, должно быть, самые суровые.

– Если верить ветропрогнозам, полная зима наступит на четвертой горе, и будет крепчать до девятой, потом резкое похолодание сменится резким потеплением, и лето наступит буквально за неделю…

Манька и Борзеевич без Дьявола знали, что так оно и должно быть, потому что иначе быть не могло.

Со второй горы съехали за пару дней и за семь дней поднялись на третью вершину.

И вдруг Манька поняла, что чем выше, тем хуже получалось летать. То ли воздуха не хватало, то ли еще что, а только ступит, и опять на том же месте, или чуть дальше, не дотягивая до половины пути, которую умела преодолеть раньше, то провалится куда-нибудь или окажется в таком месте, откуда выбираться приходилось полдня, а то и больше. Все чаще попадались места, где льды двигались, как река, вздыбливаясь нагромождением торосов, все чаще на пути разверзались широкие пропасти. Чем выше в горы, тем труднее давались полеты. Вниз еще как-то, а вверх – никак!

Впрочем, у ее спутников в прошлый раз проблема была та же. поднимались в гору они на своих двоих.

– Сачкам в этих горах не место, – Дьявол почесал затылок, задумавшись. – Странно, крылья же пространственные – мои не застревают…

– Это твоя земля, а мы в ней гости, – философски заметила Манька.

Борзеевич с удовольствием помянул про душу и лыжи, которые пока болтались у него за спиной без дела. Манька на лыжи встала неохотно. Дьявол торопил, но на этот раз торопил по расстоянию, которое должны были пройти, не занимаясь с ними, или занимаясь, но во время подъемов, а ей, пока зима еще не наступила, хотелось рассмотреть горы, полазить по ним, испытать себя в горном знании и умении. Она и книжку специальную заказала у Борзеевича, которую он привычно достал из кармана. Железа на ней больше не было, и она не уставала, как при первом прохождении, но усталость брала свое. Кроме лыж и котелков из неугасимого дерева, опираясь на опыт, кое-что с собой взяли: новую веревку из неугасимого дерева, которую плели с запасом, зная, что придется перебираться через опасные огненные реки, запасную теплую одежду, дьявольские и простые стрелы, которые еще оставались в избах про запас, семена, живую воду, на всякий случай прихватили крюки о колышки – все то, что могло им пригодиться, не слишком рассчитывая на крылья и Дьявольскую благотворительность. В теплой одежде, сытая и опытная, она еще больше влюблялась в горы, сравнивая их с собой. И каждый раз, когда она замирала, созерцая вечный покой, тишину и застывшие каменные изваяния, Дьявол приводил ее в чувство:

– Опять? Я же сказал, мы или умрем тут, или пробежим горы, как ветер. Ох, что-то сон мне нынче дурной снится…

И Манька, с ворчанием, догоняла Борзеевича и поторапливала его.

– Мы, Маня, налегке, но силушка у меня нынче не такая как у тебя, – Борзеевич недовольно оборачивался и тоже ворчал, будто он все еще на занятиях, а не в боевых условиях. – Я поучитель, а не паучок…

Манька, в принципе, была с ним согласна. Она не понимала Дьявола – куда он их торопит? Даже если вампиры заметят ключ, вряд ли им придет в голову гнаться за ней. Пока найдут, пока обоснуют, пока посчитают и соберутся, пока переберутся через три вершины. Года им будет мало, чтобы залезть в эти горы. У вампиров на все был один ответ: «приходите завтра, мы подумаем!», особенно, если это не касалось их личного обогащения. И потом, дураки они, чтобы под зиму в горы лезть?

Через двадцать пять дней уже поднимались на четвертую вершину, оставив уютную пещеру, в которой останавливались в прошлый раз, отращивая стрелы для подъема. Там, где росли стрелы, поднялись во множестве маленькие неприметные неугасимые деревца, разрастаясь в сторону озера и в сторону разрезающих долину сопок. С высоты казалось, что внизу расстелили желто-бардовый ковер. Место было красивое, особенно водопад, который с шумом падал по крутому склону в обрамлении зеленых мхов и папоротников. Крупных животных в низине почти не было, видимо стада паслись за сопками или за озером, зато зайцы и белки сновали между ног. Несколько раз заметили северных гостей: белых сов, белых песцов, белых горностаев, белых северных оленей… Не иначе низина между двумя горными хребтами тянулась до Северного Ледовитого Океана.

Наверное, это было последнее летне-осеннее видение – дальше таких низин-заповедников на пути не было. После четвертой горы западные склоны опускался вниз ненамного, но шириной были на полусотню километров, пересекаемые ущельями, каньонами, нагромождениями острых, как пики, скал, напоминавших застывших монахов в балахонах. Там уже нет-нет, да и поднималась из земли лава, выплескиваясь из недр через вершины гор, как реки стекая вниз по черным от пепла и копоти склонам.

Низину с дикой и суровой красотой в подножии четвертой горы покидали неохотно. Маньке нравилось слушать молчание гор, впитывать краски – и справедливо, если бы задержались ненадолго.

Она недовольно поморщилась, услышав, как Дьявол, сидя на оттаявшей ступеньке, выговаривает обоим за допущенную при подъеме ошибку. На этот раз она лишь улыбнулась ему. Все же не зря он тратил стрелы, втыкая их в камень: голая от снега неказистая лестница просматривалась почти до самой вершины. В прошлый раз здесь было все под снегом, а сейчас снег начинался чуть выше середины горы. Без снега по ступеням поднимались быстрее. И там, где Дьявол оставлял колышки, ступени не покрывались ледяной коркой, по ним не скользила нога и не срывались ладони в теплых рукавичках.

«Если так дело пойдет, через два – три месяца будем дома!» – подумала Манька гордая сама за себя. Еще бы – альпинист из нее вышел, что надо. Она с удивлением смотрела на лестницу: странно, в прошлый раз вроде бы лестница не была такой частой и глубокой, часть ее была под снегом, и до земли было просто не добраться, а теперь она вилась, как лента, приятно радуя глаз.

Наверно, Дьявол знал, что им придется вернуться, но молчал, потому что выбор был за нею.

Неужели он мог в ней усомниться?!

Борзеевич меньше всего думал о гордости: отрабатывали очередной прием – подъем в гору самоподтягиванием, используя четыре колюще-режущих предмета – две стрелы, дьявольский нож, меч, и веревку. Борзеевич шел первым и должен был закрепиться выше, и приготовить место, где остановится идущая следом Манька. Она поднимала конец веревки, закрепляла на стреле и отправляла ее вверх, чтобы уже Борзеевич мог подняться дальше, отыскивая место для следующего рывка. И тогда она подбирала за ним стрелу, которая держала начало веревки и колышки, на которых он стоял… Ступени были рядом, но Дьявол как всегда выбирал трудновыполнимые подъемы.

«Перебирает!» – подумала Манька, но без раздражения. Лишь бы котелок не оказался пустым, как в прошлый раз, когда Борзеевич вместе с живой водой выплеснул из котелка семена. На всякий случай, в долине впрок запаслись орехами, и на каждой остановке падали и молчали, хрумкая мучнистую сладковатую мякоть, поджаривая орехи над огнем посоха…

Content

Анастасия Вихарева
Дьявол и Город Крови 3: тайны гор, которых не было на карте

Глава 1. Ее Величество Идеальная Женщина

Глава 2. Мудростью прославившись

Глава 3. На приеме у Их Величеств

Глава 4. Гром среди ясного неба

Глава 5. Ее Величество убеждается в наличии повстанцев…

Глава 6. Горы – не редька с квасом

Глава 7. Вперед или назад?

Глава 8. То, что быть не могло, но было

Глава 9. Добро иногда побеждает

Глава 10. Вершина Мира

Глава 11. Заповедники Дьявола

Глава 12. Как тайное стало явным

Глава 13. Как лечить вампира

Глава 14. Пора с этим что-то делать…

Глава 15. Война, которую никто не понял

Глава 16. Манька и добрая шизофрения

Глава 17. Сума, которая с ума

Глава 18. Меч-кладенец

Глава 19. Тайна проклятых городов

Глава 20. Когда гремит гроза…

Глава 21. И снова в горы