Николай Николаевич Муравьев-Карсский

Собственные записки: 1829–1834

© ООО «Икс-Хистори», 2020

© ООО «Издательство «Кучково поле», 2020

Предисловие

Данная книга охватывает временной период с января по июнь 1829 года, а затем с октября 1832 года по конец 1834 года. Впервые эта часть «Записок» Н. М. Муравьева была опубликована в последней четверти XIX столетия в жунале «Русский архив». С тех пор они ни разу не переиздавались, став за прошедшее столетие подлинной библиографической редкостью. Ценная для потомков в первую очередь именно своей редкой правдивостью и непредвзятостью, описывающая жизнь «как она есть», день за днем, без прикрас, эта часть «Записок» Муравьева является важным историческим источником, существенно расширяющим и дополняющим наши знания как о Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, так и в целом о политике Российской империи на Кавказе в этот период.

После Карса Муравьёв под началом И. Ф. Паскевича участвовал в сражениях под Ахалцихом и последующем взятии этой крепости, был в боях при селении Чаборий. Затем записки обрываются. Муравьев не писал их более трех лет, так что о последних месяцах службы его на Кавказе и в Закавказье и об участии в подавлении польского мятежа сохранились сведения лишь в его формулярном списке. Он был одним из главных участников взятия Эрзерума в июле 1929 года и во всех военных действиях, окончившихся подписанием Адрианопольского мирного договора между Россией и Турцией.

Разногласия с графом Паскевичем вынудили Муравьева покинуть Кавказ. В феврале 1830 года назначен он состоять при фельдмаршале графе И. И. Дибиче, а с ноября командовал гренадерской бригадой 6-го пехотного (бывшего Литовского) корпуса. Участвовал в подавлении Польского восстания 1831 года. В 1831 году Муравьев был призведен в генерал-лейтенанты и в сентябре того же года назначен начальником 24-й пехотной дивизии.

Записки свои Муравьев возобновил в октябре 1832 года, когда состоялось его назначение в Египет: Муравьев был командирован в Александрию к наместнику Египта с Высочайшим требованием прекратить военные действия против Турции. Именно во многом благодаря дипломатическому посредничеству Муравьева, его искусству и такту был предотвращен, казалось бы, неминуемый крах Османской державы Махмуда II, этого «больного человека Европы», как все чаще стали называть в XIX веке в международной политике Турцию. Сумел убедить наш герой и пашу Египта Мухаммеда-Али (велеречивого лукавого старца, искусно создававшего у окружающих всем своим внешним видом и образом иллюзию этакого добродушного простачка, сродни убеленному сединами продавцу сладостей с восточного базара, но обладавшему на деле непоколебимой волей, бешенной энергией и мертвой хваткой властолюбца) заставить своего приемного сына Ибрагим-пашу прекратить движение египетских войск на османскую столицу. Впрочем, как хорошо известно из истории, североафриканские повстанцы легко могли занять древний Константинополь: собственных сил для защиты столицы державы у османского султана Махмуда II (боевые генералы которого потерпели от значительно меньших по численности египетских войск не одно сокрушительное поражение) на тот момент уже не было.

События того времени много позднее Муравьев описал в книге «Турция и Египет в 1832 и 1833 годах» (Ч. 1–4. М., 1870–1874).

Для подкрепления серьезности своих намерений Николай I, желавший сохранить на Востоке некий статус-кво в виде проблемной, слабой и зависимой, но в целом прогнозируемой в своих действиях Турции вместо возможного появления на ее обломках целого ряда новых государств и перманентного хаоса войны вблизи южных рубежей России, направил в помощь дипломатической миссии генерала Н. Н. Муравьева эскадру российского флота под командованием контр-адмирала М. П. Лазарева.

Ответ на мучивший и тогда, в 1833-м, и много позже, многих вопрос почему Турция запросила в критический момент своей истории помощи у России, своего многовекового заклятого врага, дал тогда же в беседе с английском послом сам Махмуд II, приведший известную мудрость о том, что когда человек тонет и видит перед собой змею, то он даже за нее рад ухватиться, лишь бы не утонуть.

Дальнейшее хорошо известно и описано в многочисленных мемуарах, включая предлагаемые ныне читателю. В отчетах III Отделения за 1833 год об итогах действия русского правительства в Малой Азии можно прочитать:

«В начале года обращено было всеобщее внимание публики на действия нашего правительства в отношении к делам турецким. Действия сии произвели самое выгодное впечатление. Публика сравнивала в сем случае политику нашего правительства с политикой Франции и видела, с одной стороны, твердость, искренность и благородство; с другой – какое-то смешное шарлатанство и нахальство. Особливо разительное произвело тогда впечатление данное государем повеление эскадре и войскам нашим, посланным на помощь султану, оставаться в занятых ими местах, доколе Ибрагим не очистит Малой Азии и не перейдет обратно за Тавр, а паша египетский не покорится условиям, предложенным Портою. Народное самолюбие вполне было удовлетворено таковой твердостью правительства»[1].

Гораздо важнее другое: Босфорская экспедиция 1833 года, когда российские войска стояли на стамбульском рейде и у многих горячих голов мелькали мысли об использовании удобного момента для восстановления православных крестов над стенами древнего Константинополя, привела к подписанию между Россией и Турцией Ункяр-Искелесийского договора. Этот союзный оборонительный трактат, заключенный сроком на восемь лет, предусматривал оказание сторонами в случае необходимости друг другу военной помощи. По секретной статье этого соглашения Россия отказывалась от военной помощи Порты, за что последняя обязывалась «ограничить действия свои в пользу императорского российского двора закрытием Дарданелльского пролива, то есть не позволять никаким иностранным военным кораблям входить в оный под каким бы то ни было предлогом»[2].

В отечественной историографии с того самого времени заключение Ункяр-Искелесийского договора почему-то считается чуть ли не вершиной российской дипломатии, дореволюционной так уж точно. Автор «Записок» в его подписании не участвовал: все-таки он был не профессиональным дипломатом, а прежде всего военным, и выполнял дипломатические поручения (надо признать, весьма удачно), в ходе своей службы царю и Отечеству от случая к случаю, в силу складывающихся внешне– и внутриполитических обстоятельств.

Так вот, будучи необычайно тонким, умным и проницательным наблюдателем, прекрасно зная по опыту своей предшествующей деятельности восточные языки, и что еще более важно – характер и образ мыслей людей Востока, Н. Н. Муравьев практически сразу после заключения между Россией и Турцией Ункяр-Искелесийского трактата проницательно отметил в своих дневниковых записях как о фактической неспособности для его страны, руководствуясь текстом договора, обеспечить безопасность Черного моря от гипотетического вторжения третьих (читай – европейских) держав в случае возможной войны, так и неспособность Порты реально обеспечить, согласно условиям все того же договора, закрытие Проливов для военных кораблей других держав в случае возникновения у них с Россией военного конфликта:

«1. Турецкое правительство никогда не будет в состоянии знать заблаговременно об угрожающей ему опасности, и потому нельзя даже будет обвинять Порту в лживости расположения ее к нам, если она не позовет нас вовремя на помощь.

2. Турецкий флот по бездеятельности и слабости своей не только не будет в состоянии противиться вторжению в Дарданеллы; но даже будет взят и присоединен к неприятельским силам для действия против нас.

3. Когда неприятельские эскадры, стоящие обыкновенно близ Смирны, захотят вторгнуться в Черное море, то они будут бомбардировать Одессу прежде, чем узнают в Петербурге о вторжении их, и войска наши не только не поспеют в Дарданеллы для обороны входа, но и не увидят Босфора прежде изгнания неприятеля из Черного моря…

Весь договор был написан без видимой обдуманности. Мелькали правдоподобие и возможность другой экспедиции; спешили кончить настоящую, опасаясь всеобщей войны в Европе, и думали положить основание будущего посещения нами Царьграда, трактатом, сделанным без всякого поручительства со стороны турок; ибо они до последнего дня падения своего могли еще признавать себя в силах держаться без нашей помощи.

Со своей стороны, сераскир, заключая условие секретной статьи, знал, что дарданелльские замки не в состоянии помешать вторжению, но, давая высокую цену мнимым силам знаменитого пролива, уже давно пришедшим в ослабление, он делал нам угодное и вместе с тем имел в виду скорейшее удаление наше. При том же Порта всегда могла оправдаться в случае вторжения, несколькими выстрелами, пущенными с дарданелльских батарей по неприятельским судам»[3].

Вскоре после заключения Ункяр-Искеллейского договора Великобритания, опасаясь чрезмерного усиления России в Турции, ультимативно потребовала от державы Николая I запрета на проход русских военных кораблей через Дарданеллы в Средиземное море, что фактически делало для России его бессмысленным и неработающим: «они вскоре после заключения договора требовали от нас к запретительному условию дополнения, по коему бы равно и нашим военным судам был воспрещен выход через Геллеспонт в Средиземное море, на что… мы и согласились»[4].

Но самое главное – Ункяр-Искелесийский договор с его тайной статьей, этаким секретом Полишинеля, стал спусковым механизмом для формирования ведущими мировыми державами условий для международной изоляции России, что так наглядно и очевидно продемонстрировала спустя всего два десятилетия разразившаяся Крымская война, ставшая крахом всей восточной политики России и личной драмой ее самодержца. Но, как известно, нет пророка в своем Отечестве. Впрочем, это совсем другая история…

…По возвращении на родину Николай I должным образом (в его понимании) оценил заслуги Н. Н. Муравьева. В июле 1833 года Муравьев был пожалован в генерал-адъютанты, в апреле 1834 года назначен исполняющим обязанности начальника штаба 1-й армии. В том же 1834 году Муравьев составил записку «О причинах побегов и средствах к исправлению недостатков армии». Цель и содержание записки Муравьев объяснял в своем дневнике: «…я составил записку, в коей изложил горестное состояние, в коем находятся войска в нравственном отношении. В записке сей были показаны причины упадка духа в армии, побегов, слабости людей, заключающиеся большею частью в непомерных требованиях начальства в частых смотрах, поспешности, с коею старались образовать молодых солдат, и, наконец, в равнодушии ближайших начальников к благосостоянию людей, им вверенных. Тут же излагал я мнение свое о мерах, которые бы считал нужными для поправления сего дела, погубляющего войска год от году. Я предлагал не делать смотров, коими войска не образуются, не переменять часто начальников, не переводить (как ныне делается) людей ежечасно из одной части в другую и дать войскам несколько покоя»[5]. Записка заключала, несомненно, много ценных указаний, и даже император Николай I, сделавший на полях ее массу отметок, объяснений и замечаний на разные пункты, неоднократно начертал «справедливо».

Собственные записки

1829–1834

1829 год[6]

1-го числа января месяца я возвратился в Тифлис. Надобно было сделать какое-либо устройство в доме. Я видел необходимость привести все в единую власть и умериться, дабы впоследствии и последнего не лишиться…

Сколь ни тягостно было для покойной жены моей такое решение мое, но, зная обязанности свои, она в дело сие не мешалась и, приняв на себя управление дома, старалась сообразить и согласовать желания сторон…

Не менее того влияние, которое Прасковья Николаевна[7] имела в доме, не могло совершенно прекратиться, и я часто находил себя в необходимости допускать оное, тем более что я душевно любил все семейство ее и принимал вышеизъясненные меры для общего блага нашего. Я совершенно допускал все ее распоряжения относительно маленькой дочери моей, по большой опытности, которую пожилые женщины в сем деле имеют. Жена моя была вторично уже беременна, а состояние требовало попечения обо всем доме, тем более что я готовился с весны к предстоявшему другому турецкому походу.

Мне было назначено произвести в то время много смотров. Оставалось еще осмотреть Херсонский гренадерский полк, Нижегородский драгунский, Сводный уланский, понтонную роту, саперный батальон, части карабинерного полка и гренадерскую артиллерию. Я не успел всего сделать до выступления в поход, ибо был занят и устройством бригады своей, и соображением получаемых мною смотровых бумаг, а между тем в конце следующего февраля месяца был командирован внезапно с отрядом для освобождения крепости Ахалцыха, обложенной турецким войском, собравшимся из Аджары. Смотры сии я окончил уже во время похода, а иные на обратном пути из оного, во время пребывания в Гергерском карантине осенью.

Но при собирании бумаг от полков Грузинского и Херсонского гренадерских, я нашел те неумеренные требования насчет свидетельств, которые делал Фридрикс для своего полка. Сие было им внушено, дабы не быть одному в неправильном ходатайстве своем. Симонич охотно следовал внушениям Фридрикса, и Бурцов, командовавший Херсонским полком, не упускал случая. Я не находил средств удовлетворять сим непомерным требованиям и показал оные Сакену[8], ибо полковые командиры находили средства в разговорах с Паскевичем вырывать у него неосторожные изустные обещания и, основываясь на оных, входили с сими представлениями. Сакен знал и видел сие; но, избегая или неудовольствий, или умножения дел, оставлял все сие без внимания. Наконец я принял свои меры и, оградив себя письменным от него разрешением, выдал сии свидетельства, по коим, как я выше сказал, еще при выезде моем из Грузии не было ничего получено и, как я полагаю, вряд ли что получилось после того.

Готовясь к наступающему другому Турецкому походу, Паскевич возымел мысль сформировать временные войска из жителей закавказских владений наших: конные полки из мусульманских провинций, пешие из грузин. Конных полков было предположено иметь пять, один из Карабаха, один из Ширвани[9], один из Нухи[10], один из пяти татарских дистанций и один из Эривани и Нахичевани.

Каждый полк предполагалось иметь пятисотенный, разделенный на пять частей; всадники набирались из прежних ханских слуг и лучших обывателей в простом народе; они должны были иметь своих собственных лошадей и оружье. Командирами сих полков назначались русские штаб– и обер-офицеры; помощниками же к ним беки из самых лучших и богатейших фамилий, имеющие чины офицерские, как равно и сотенные начальники из таковых же назначались. Всем чинам сего войска производилось жалованье и выдавался провиант; для различия же полков, в кои предположено было выдать и знамена с татарскими надписями и номерами полков, было приказано иметь разноцветные кокарды на шапках всякому всаднику.

Проект сей был сделан с большой торопливостью, без подробного рассмотрения обстоятельств и средств и без всякого знания народов, с коих собирали сии войска, без внимания к частным сношениям лиц, коим поручалось начальство. Для исполнения сего были разосланы полковые офицеры, также мало что знавшие по вышеизложенным предметам.

Казалось бы, что вследствие таковых мер и не должно бы быть ни малого успеха. Случилось иначе, против всякого гадания моего. Полки сии собрались к назначенному времени, получили некоторое начало регулярного образования, выступили весной в поход, служили хорошо и были грозой для турок, совершая победы, одерживаемые нашими войсками в преследовании бегущего неприятеля, на коего набегали с удивительной быстротой и неотступностью, и чего прежде турки никогда не видели, будучи разбиты нами, они не находили покоя в бегстве своем и поражались с конца на расстоянии 30 или более верст, теряя обозы свои, вьюки и множество пленных. Как сие удалось, того не понимаю. Паскевич говорил, что ему в сем деле помог муждегид[11]; но сие невероятно, как по ограниченности сего последнего, так и по различию вероисповедания с большей частью служивших в мусульманских полках. Не менее того собрание и образование сих войск свершилось под управлением Паскевича, и ему принадлежит слава сего учреждения, до коего никогда никто не достигал в таком совершенстве прежде его. Действия и подвиги сих полков, из коих один, 3-й, постоянно находился под моим начальством, будут описаны.

Устроение пешего ополчения шло не с таким успехом. Оно поручено было Завилейскому. Раевский, коему было поручено временное управление Чар и Белокана или, лучше сказать, надзор за оными (ибо лезгины сих областей, хотя и платили нам дань, но не были нами покорены), узнавши о сем намерении начальства, хотел тоже блеснуть влиянием, которое он полагал иметь над сими пограничными, независимыми и воинственными народами Кавказа. Он сочинил также свой проект о собрании с них ополчения и, написавши устав, в коротких словах, т. е. назначив им выдачу богатого содержания, разделил их на сотни и тому подобное. Он думал уже, что все сделал, приехал в Тифлис и с обыкновенной своею хвастливостью везде говорил о сем предполагаемом войске, показывал устав свой, который был и у Паскевича; но, как того и ожидать должно было, ничего из предполагаемого не состоялось: Раевский уехал к себе в Карачаг в полк, и тем все дело кончилось. Сие, по крайней мере, не имело никаких дурных последствий, но в самой Грузии дело пошло иначе.

В проекте, составленном Завилейским, значилось, что с каждых пяти дворов должно было выставить одного пешего вооруженного ратника. Правило сие, сближающееся с набором рекрут в России (коего в Грузии еще нет, и коего грузины весьма боятся), подало им мысль, что в Грузии хотели сим средством ввести рекрутские наборы. Мысль сия была поддержана армянами, которые, как говорят, разослали по всем уездам людей уговаривать, дабы сему противились.

Слухи сии дошли и до конных ополчений, отчего при сформировании 3-го мусульманского полка, составленного из татар пяти дистанций, народа кочевого, грубого, необразованного, склонного к воровству и разбоям, сделался между сими татарами бунт. Но возмущение было остановлено при начале оного назначенным командиром полка сего Кизлярского войска есаулом Мещеряковым, поступившим в сем случае с осторожностью и умением. Полк собран, служил как должно и лучше других во всю войну.

В Грузии же сии слухи имели свое действие. Грузины и в самом Тифлисе говорили, что при царях бывали также ополчения для защиты города, что они всегда с удовольствием вступали в оное и дрались не щадя себя, что и теперь они на оное были готовы, и чтобы в таком случае не ограничивались принятием одного с пяти дворов, а чтобы взяли всех, могущих нести оружие, как в ополчениях у них водилось. Многие помещики, не имевшие настоящих документов на владение деревнями своими и находившиеся через сие в тяжбе с мужиками своими, желали рекрутского набора, надеясь через сию меру удалить из деревень людей, оспаривавших у них владения; они настаивали на исполнении мер, предпринимаемых правительством. Сие произвело в некоторых деревнях Карталинии возмущение. В одной деревне мужики схватили своего помещика, кажется, князя Цицианова, избили его и вышли даже из повиновения окружного начальства. Толпа сих мужиков собралась и отправилась к Тифлису. Паскевич, узнавши о сем, послал батальон Эриванского карабинерного полка под командой Бурцова, который тогда в Тифлисе случился, навстречу к бунтовщикам. Бурцов пошел с батальоном по дороге к Мцхету и, встретив бунтующую толпу мужиков, остановил их, поговорил с ними, успокоил их и разослал по домам, что они исполнили беспрекословно.

В Кахетии возмущение было сильнее. Телавским окружным начальником был состоящий по армии полковник Бахман, человек известный, как многие говорили и, как, в самом деле, казалось, по дурным правилам своим. Он служил прежде в России, где лишился командования полком, не знаю за что, был под следствием или под судом за корыстолюбие, как говорили. Не знаю в чем, только дело его было нечистое. Прибывши в недавнем времени в Грузию, он был назначен в Телав[12] окружным начальником и пользовался впоследствии времени расположением Паскевича, получил Херсонский гренадерский полк и был произведен в генерал-майоры. Жители Телавского уезда негодовали на Бахмана. Объявленный через него наряд на службу, при внушениях беспокойных людей, довершил всеобщее возмущение. Бахман, окруженный в своем доме толпою, помня участь телавского исправника во время бунта 1812 года (которого за обмеривание жителей при приеме провианта раздробили на части и уложили оные в неверные меры его), Бахман бежал и прибыл в с[еление] Загореджи, где была квартира Грузинского гренадерского полка. Но жители селения сего и тут искали убить его, и он скрылся на одном ротном дворе у солдат. Бахман мне, по крайней мере, сам рассказывал сии происшествия таким образом.

Как бы то ни было, ополчение во всей Кахетии не состоялось, и мужики стали сбираться к Тифлису большими толпами. Чавчавадзе был послан, дабы остановить бунт в Кахетии. Мужики там успокоились, но хвалились, что они не дали себя в рекруты, и земские власти встречали во все течение сего года затруднения в сборе разных повинностей, как-то в наряде подвод и прочее: последствия ошибочных и необдуманных мер правительства нашего, дурного избрания начальников, наконец, неполного утушения возникшего от того мятежа между жителями (происшествия сии продолжались и во время открывшихся ранних военных действий, ниже описанных).

Военные обстоятельства тогдашнего времени не позволили Паскевичу исправить надлежащим образом ошибку свою. Из-за границы приходили повторенные известия, что турки хотели с ранней весны предупредить нас в открытии военных действий.

Из Ахалцыха князь Бебутов неоднократно доносил, что Ахмед-паша Аджарский готовится сделать внезапное нападение на Ахалцыхскую крепость, что известия сии подтверждались и не казались сомнительными. Все сие приводило Паскевича в смущение; он то терялся и мнил лишиться всех завоеваний своих и славы, то становился ласков, доверчив, то снова хмурился, как вдруг пришло известие (через лазутчика, которого Бебутову удалось выпустить с запиской из крепости), что предместья уже наводнены аджарцами на рассвете, которого числа не упомню, стремительно занявшими оные, что он осажден и стеснен многочисленным войском Ахмед-паши, упорно наступающего для овладения крепостью. Паскевич, ходя по комнатам, всем рассказывал происшествие сие с преувеличением; обер-квартирмейстера полковника Вальховского от себя не отпускал, поминутно диктовал ему повеления, особливо в полки и разные отдельные части войск, по всей Грузии расположенные, дабы немедленно с получения сего выступали и шли как можно поспешнее к Ахалцыху. Повеления сии, в трех строках писанные, без связи, без соображения надобности в разных местах Грузии войск, без означения какого-либо распоряжения для начальства, без изложения мер к продовольствию, писались и в то же время рвались им же. Он совещался со всяким, кто бы только хотел приступить с советом, несмотря на звание, ни на способности лица. Его мучила мысль о потере приобретенной им в прошлом году славы и о погибели Ширванского полка, уже названного его именем, который он уже полагал поглощенным вместе с крепостью.

Бог знает, чего бы не произошло, если бы Сакен не вступился и не сделал распоряжения. Бурцову, как ближайшему к Ахалцыху, было предписано выступить с Херсонским гренадерским полком немедленно через Боржомское ущелье к Ахалцыху на освобождение сей крепости. Полкам Грузинскому гренадерскому, Крымскому пехотному, саперному батальону с артиллерией было назначено следовать из Тифлиса под начальством моим туда же через Карталинию. Отряд мой, к коему присоединили еще несколько казаков, был довольно значителен. Бурцову, опередившему меня, с места предписано было состоять в команде моей, составляя мой авангард.

Я выехал из Тифлиса 27 февраля. Экспедиция сия будет вслед за сим описана; но до сего изложу я происшествия, случившиеся в Тифлисе вскоре после выступление моего.

Собирание войск в Тифлисе из зимних квартир казалось Паскевичу слишком медленным. Не дожидаясь оного, я выступил с одним саперным батальоном; но он хотел ускорить прибытием вспомогательных войск к осажденной крепости. Конницы не было, а потому он выдумал послать туда конных грузин. Сакен, занимаясь делом, не препятствовал ему. Паскевич собирал к сему совещателей, князя Эристова и князя Мухранского, людей, коих ничтожность уже он сам признавал; но льстительные обнадеживания утешали его в сии минуты тревоги.

– Как собрать грузинскую конницу сейчас?

– Ничего короче нет, – отвечали ему, – приказать только полицеймейстеру.

– Полицеймейстер!

Явился Минченков.

– Прикажите сейчас собраться грузинской коннице, чтобы ехать на освобождение Ахалцыха.

Полицеймейстеру делать было нечего, как отвечать «слушаюсь» и выйти. Он должен был повиноваться. Уже не знаю, где он набрал конницу свою; только через полчаса или час он явился обратно на совет с докладом, что конница уже перед домом главнокомандующего собрана и ожидает его повелений. Исполнение соответствовало приказанию: полицеймейстер набрал по улицам или во дворах у некоторых князей или на водопое 15 конных оборванных грузин из конюхов, которые тогда же и были отпущены, и о сем более говорено не было; а Минченков, вероятно, очень доволен был, что так скоро и удачно исполнил возложенное на него поручение. Сие еще при мне и в мое присутствие случилось. О коннице более и речи не было в совете премудрых, который все еще не расходился и в коем находился и Завилейский.

Стали делать распоряжения для немедленного устроения в Тифлисе грузинской пехоты, как будто уже Тифлис должен был ожидать скорой осады от турок, и как будто у нас не было и войск для военных действий и защиты оного.

Эристов и Мухранский утверждали, что новое войско сие непременно должно разделить на части и назначить в каждую начальника, в чем и Паскевич с ними соглашался; более же сего мнения я никакого не слыхал на сем совете, исключая мнение Завилейского, который в сделанном им письменном проекте предлагал усовершенствовать сие ополчение прикомандированием к оному из полков для обучения офицеров, унтер-офицеров и барабанщиков, что всего более и пугало грузин. Ничего не могло быть забавнее сего шумного, суетливого и бестолкового совета, производившегося стоя на ногах, как бы для скорейшего окончания оного и решения разбираемых предметов, переносившегося быстро из одной комнаты в другую, по мере беспокойства, ощущаемого предстоятелем (а уже не председателем), около которого собирался кружок премудрых совещателей. Им казалось, что новые легионы должны были вмиг как бы из-под земли явиться и с барабанным боем пройти церемониальным маршем мимо создателя оных. Я был свидетелем сего, и несколько раз вопросы ко мне обращались. Не должно было показывать настоящего мнения своего о сем собрании, похожем на сборище сумасшедших в Обуховской больнице[13], кое бы надобно водою разогнать. Я воздержался от смеха, и ответы мои были соответственны вопросам. Чем, наконец, решился совет сей, того не знаю; ибо я вышел для отправления выступающих войск под начальством моим; но вот что случилось после моего выступления сие мне рассказывали очевидцы.

Недовольный народ, собиравшийся в уездах, толпами приходил в Тифлис, где, соединившись с жителями Авлабарского предместья[14], наполнил улицы, кричал и шумел. Посланы были пешие отряды для разогнания. Им давали дорогу; но говорят, что из толпы пускали камнями в солдат. Прибывший на место умершего Сипягина генерал-адъютант и генерал-лейтенант Стрекалов сам поехал к толпе, собравшейся на которой-то площади и, быв также встречен камнями, возвратился. Наконец, к усмирению народа были высланы князья Эристов и Мухранский, которых, как говорят, тоже дурно приняли. Их упрекали тем, что они действуют в пользу русских, забыв соотечественников своих грузин, и утверждают (за справедливость ручаться не могу), будто князя Эристова где-то к уголку прижали и били по лысой голове дохлой кошкой, которую нашли в том месте, держа ее за хвост. Сие довольно забавно, и все знающие лично князя Эристова и длинную странную его наружность и приемы, много смеялись сему. В этот же раз, говорят, побили порядком богатого купца Кетхудова, который первый предложил сына своего в предполагавшееся ополчение; его упрекали в умысле польстить русским начальникам из личных видов своих. Толпа сия, наконец, разошлась, благодаря разным обещаниям, ей данным.

С другой стороны, Эристов и Мухранский, желая показать усердие свое и исполнить волю Паскевича, собрали толпу мальчишек на улицах. Между ними было и несколько молодых людей с ружьями. Навязали какой-то платок на палку вместо знамени и доложили Паскевичу о готовности ополчения, которое и прошло толпою мимо его дома с криком, визгом и хохотом под предводительством знаменитых двух князей, впереди шедших. Имевшие ружья стреляли холостыми зарядами вверх, как то всегда грузины делают в торжествах своих. На сей раз всякий присоединявшийся из любопытства к толпе сих мальчиков тем увеличивал оную. Все сие делалось как бы на смех. Все порядочные люди из грузин смеялись и безвредному бунту тифлисскому, и странной процессии мальчиков, и беспрерывным страхам.

Позднее, когда уже были получены известия от Бурцова об освобождении Ахалцыха, то сим воспользовались, дабы обнародовать толпе, что в собрании пешего ополчения миновалась надобность, и чтобы каждый оставался у себя дома покойным. Сим все прекратилось, в деревнях и городе все утихло; но народ втайне чувствовал победу свою и торжествовал…

В конце года и следующем 1830 году многие дорого поплатились за сии меры и страхи. По возвращении с похода в Тифлис неожиданно арестованы были лица из самых лучших фамилий. Более всего невзгода сия пала на князей Орбелиановых, в числе коих был и Мамука, молодой человек отличных правил, служивший некогда в полку моем, женатый на дочери князя Эристова[15], посланный в прошлом году с трофеями, взятыми у неприятеля, и донесением к государю, наконец переведенный в Лейб-казачий полк и находившейся на бессменных ординарцах у Паскевича. Ему объявили, что он под судом по тайному следствию, над ним произведенному, за подущение народа к сопротивлению при наборе милиции. То же было объявлено и другим якобы соумышленникам его. У них были отняты сабли; но они имели свободу везде бывать, и никто их ни о чем не спрашивал, хотя они и полагались под судом. Не знаю, чем дело сие кончилось, только не полагаю, чтобы их нашли в чем-либо виновными, особливо Мамуку, который слишком уже обрусел и не имел никаких выгод действовать таким образом. Напротив того, он говорил, что всячески старается склонить жителей к повиновению, в чем состояла и существенная польза князей и дворян, находивших в рекрутских наборах одно средство к укрощению крестьян своих, вышедших из повиновения, и сие казалось мне весьма правдоподобным. Орбелианову прискорбно было подозрение, которое на него имели, но он был совершенно покоен на счет решения суда; боялся только, чтоб не приступили к каким-либо насильственным мерам без всякого исследования и обвинения, чего можно было ожидать.

Старик князь Эристов был в отчаянии.

– Мамука не виноват, брат, – кричал он. – Я вам доложу, если он виноват, я его сам застрелю; я повешу его сам.

Дело сие, казалось, было последствием крамолы и давнишней злобы некоторых на фамилию Орбелиановых. Говорят, что доносы на них были сделаны армянами, старавшимися через сие скрыть собственные свои поступки, противные мерам правительства при образовании ополчения, что армяне рассылали везде людей с различными разглашениями, и что главным доносчиком был сам известный Курганов, что весьма вероятно.

Средство произведения тайных следствий еще не было никому известно до того времени в Грузии, и говорили, что на сие употреблялся старый интендант Жуковский, который, казалось, уже и перестал заниматься по интендантской части, и все был болен или ездил на тайные переговоры к Паскевичу, просиживал с ним долгое время, и из сих сокровенных бесед выпускали его сердитого, встревоженного, злобного, со всеми признаками сумасшествия. Рассудок его без сомнения был помрачен.

Едва я получил назначение свое командовать отрядом, следующим на избавление Ахалцыха, как стали являться ко мне охотники, дабы служить в сих войсках.

Я терпеть не могу волонтеров при войсках. Люди сии, кроме того, что бесполезны, не имея прямого назначения, прямой обязанности, еще обременительны тем, что требуют прислугу, занимают место и непременно хотят всегда быть представленными, в чем им часто нельзя отказать, и чрез что лишаются награждения другие служащее при своих местах; но люди сии часто бывают и вредны, ибо, не имея дела, они часто заводят вздоры и делают расстройства между начальниками, не зная порядочно хода дела, распоряжений, видят все в превратном виде и излагают свои мнения обо всем, судя неосновательно. Но в сем случае я не мог от них отделаться.

Первый явился Абрамович, который был тогда еще в ничтожности при Паскевиче. Он немилосердно поносил его и рассказывал множество разных домашних происшествий его… Абрамович, уезжая еще из-под Ардегана, вынудил у меня обещание, в случае какой-либо отдельной экспедиции, взять его к себе. Хотя он мне был совершенно не нужен и более в тягость, я обещался мимоходом, полагая, что уже случая не предстанет и что, сделав ему сим вежливость, тем и кончится; но не тут-то было: на сей раз он сам пришел ко мне и убедительно просил меня взять его с собою, так что я принужден был доложить о сем, и его ко мне прикомандировали по особым поручениям.

Вслед за тем явился полковник Анреп, который командовал Сводным уланским полком, и также просился. Я всегда умел отделаться от сего человека, кажется, даже вредного. (У него были и припадки сумасшествия.) Я ему отвечал, что, не имея никакого места для него в виду в отряде, мне вверенном, я не могу просить о нем; но так как он приставал, то я ему сказал, что может сам проситься у Паскевича, что он и сделал, и его назначили ко мне же, и Анреп, оставив квартировавший в Ширване на Куре полк свой, явился ко мне. Не зная, куда его девать, я отправил его в авангард к Бурцову.

Третье лицо было всех занимательнее. Это Анненков, уланский поручик[16], человек, исполненный учености и образования, но необыкновенный чудак, диковинной и противной наружности, и истинно сумасшедший. Я, кажется, упоминал о нем в описании Персидской войны и штурма Ахалцыха, где он был и ранен. Анненков был очень храбр, обращением же своим служил иногда общим посмешищем; иногда же, когда его выводили из терпенья насмешками и шутками, он бранился и дрался и умел остановить насмешников. При том же у него вырывались острые ответы. Он был доброй души и человек с образованием; разговор его бывал приятен. Лишившись недавно жены, он имел припадки ипохондрии и бывал жалок. Часто поступки его показывали совершенно сумасшедшего; он метался в огонь и искал опасностей. Анненков писал порядочно стихи и пользовался некоторым покровительством Паскевича по тому случаю, что он сочинил какие-то стихи в превознесение его за поражение персиян. В полку его не любили, для службы он был бесполезен и не знал ее, ненавидел и не занимался оною. Кроме того, он имел слабость к напиткам, которую поддерживали в нем забавлявшиеся его странностями; ибо он тогда более дурачился, пока не доведут его до бешенства. Забава сия долго продолжалась, и Анненкова все знали за пьяницу. Заметив, однако, сколько он себе чрез сей порок вредил, он, наконец, закаялся пить, захотев сделаться порядочным человеком, и точно воздержался на сие время. Но для меня еще мало пользы было в том, что он не пил; вернее было бы, если бы я от него мог совершенно отделаться, и как он также неотступно приставал ко мне, дабы я его взял, я его обратил также к Паскевичу, у коего он себе и выхлопотал позволение состоять в моем отряде. Не зная также, куда девать его, я его прикомандировал к Анрепу в авангард, и сумасшедшие герои мои отправились вперед, обоими берегами Куры, стараясь опередить друг друга на поприще славы.

Вот повеление, которое было мне дано по случаю отправления моего.

«Командиру Кавказской гренадерской бригады, господину генерал-майору и кавалеру Муравьеву.

Ахмед-бек Аджарский с войском, по полученным известиям, простирающимся до 20 000 человек, приступил к крепостям Ахалцыху и Ацхверу[17]. Для воспрепятствования ему сделать вторжение в Карталинию и для освобождения означенных крепостей от блокады поручаю под начальство вашего превосходительства отряд, в который войдут следующие войска:

Грузинского гренадерского полка 2 батальона, Крымского пехотного полка 2 батальона, 8-й пионерный батальон, 12 орудий артиллерии по назначению полковника Долгова-Сабурова.

Войска сии, ваше превосходительство, направьте в Боржомское ущелье к блокгаузу, где присоедините к себе войска, состоящие под командою полковника Бурцова, а именно роты Херсонского гренадерского полка, которые не необходимо оставить в нынешнем их расположении. Донской казачий Леонова полк и пять орудий, расположенных в Сураме.

Для действий ваших руководствуйтесь предписаниями, уже по сему случаю данными полковнику Бурцову; не оставьте мне также, как можно чаще доносить обо всем происходящем, своевременно же получите дальнейшие приказания.

Для доставления всего нужного к удобнейшему проходу войск и для содействия вам к охранению границы и в других случаях нарядом земского ополчения подчиняется вам горийский окружный начальник, коему о сем и предписываю.

На отправление лазутчиков для получения сведений о неприятеле и на другие, могущие встретиться экстраординарные издержки, извольте принять от казначея коллежского советника Майвалдова пятьсот рублей серебром и сто червонцев.

Приписано собственною рукою Паскевича:

По получении достоверных сведений вы получите мое наставление. Отдайте сей час приказание к выступлению.

Генерал от инфантерии, генерал-адъютант граф Паскевич-Эриванский.

24 февраля 1829 г. Тифлис. № 149».

При сем была приложена записка от Вальховского, коей он уведомлял меня, что при отряде, мне вверенном, назначен состоять гвардейского Генерального штаба подпоручик барон Аш, офицер весьма достойный, которого я имел случай узнать еще в Персидскую войну.

Ко мне был еще назначен инженер путей сообщения подполковник Эспехо, испанец. Все сии прикомандированные чиновники и волонтеры были для меня совершенно лишние и даже обременительны; но вблизи главной квартиры иногда нельзя обойтись без подобного нашествия праздных людей, домогающихся награждений при начальниках отрядов.

24-го же числа ввечеру я сделал все нужные распоряжения насчет продовольствия и движения войск.

Войскам было назначено идти правым берегом реки Куры, не переправляясь через реку сию в Мцхете, а переправиться через реку сию в Карталинии близ селения Чалы, что недалеко уже от входа в Боржомское ущелье. По сему случаю я приказал: если бы я не прибыл к переправе к назначенным по маршрутам дням, то войска имели с оной посылать предварительные донесения свои к полковнику Бурцову, ибо 8-й пионерный батальон должен уже был выступить на другой день, 25-го числа, Крымский полк 26-го, а Грузинский гренадерский из своей штаб-квартиры с получения повеления. И так как я еще был задержан в Тифлисе различными распоряжениями и отправлением последних войск, то передовые, прибыв в Чалы (до коего места им только был выдан маршрут), могли затрудниться в дальнейшем следовании. Бурцов же к тому времени уже должен был находиться впереди Чал и держать Боржомское ущелье.

Эспехо я отправил в Чалы, дабы заняться устроением переправы. К 25-му числу был мною назначен смотр пионерному батальону при выступлении оного из Тифлиса.

Чума еще не совершенно прекратилась в Карталинии; иногда еще она показывалась и в полках. Не менее того, по случаю предстоящей крайности в скорых сношениях Паскевич предписал Сурамскому карантину всех едущих туда и обратно с экстренными бумагами в оном не задерживать, о чем и меня уведомил повелением от 25 февраля № 158.

25-го числа поутру я выпроводил из Тифлиса пионерный батальон[18]. Он был в ужасно дурном положении: иные не одеты, опущены, и много между ними было пьяных. Подполковник Третилевич, заменивший полковника Евреинова, не имел еще времени привести его в хорошее состояние. Евреинов же за различные беспорядки, и прежде того допущенные в сем батальоне, и более за то, что он уклонялся от следования в поход с сим батальоном, прослужившим первую турецкую кампанию без своего начальника, был отставлен от службы…

Весь день сей я занимался различными распоряжениями для будущего продовольствия вверенного мне отряда и заготовлений для учреждения переправы на Куре, сносился с разными лицами, требовал средств, посылал чиновников, занимался распоряжениями для исправления дорог и т. п., ибо ничего приготовлено не было.

Комиссионером по продовольствию войск был Зубалов[19], человек во всей Грузии известный и занимательный, а потому и скажу нечто о нем.

Зубалов, родом простой крестьянин грузинский, занимался прежде покупкой и продажей хлеба, успел увеличить торг свой и, наконец, сделался богатым человеком, стал брать подряды для продовольствия войск, и все дела такого рода шли уже через него. Он скупал у помещиков хлеб и ставил оный почти во все магазины, и как он многим из них давал деньги взаймы, то уже считал своею собственностью все произведения полей, даже до сжатия оных. У него во всех местах были поверенные, и он, по требованиям войск, во всякое время и во всяком месте снабжал оные. Магазины же оставались ненаполненными, через что могло легко произойти, при неудаче Зубалова, что войска оставались бы без провианта. Комиссионеры находили выгоды поручать все Зубалову: сие избавляло их от хлопот, а Зубалов успел себе выхлопотать даже чин и мундир провиантского штата с петлицами. Он завел даже торг с Марселью, откуда ему на кораблях привозили товары в Редут-Кале[20]. Человек сей был добрых свойств души, услужлив и, как из дел его видно, способен; он поддержал все семейство свое, вывел братьев своих и, дабы в случае неудачи не лишиться ему всего имения своего, списал оное на пятерых или шестерых братьев своих актами, так что, при разорении одной части, прочие оставались неприкосновенными. Детей своих он поместил в военную службу, дочерей выдал замуж за военных чиновников и со всеми жил в ладах. Помещики и князья его не уважали по низкому его происхождению, но многие были его должниками и потому находились в некоторого рода зависимости от него. Зубалов принял веру католическую и соорудил в Гори большой каменной костел; в нем жили и иностранные монахи сего исповедания.

При всех недостатках в продовольствии для вверенного мне отряда, происшедших, вероятно, от незаботливости комиссии, не было лучшего средства, как отнестись к Зубалову; но и он в сем случае не нашелся в силах послать мне нужное с потребной поспешностью, и я считал необходимым командировать Абрамовича, как человека деятельного, дабы обеспечить главный предмет – продовольствие.

26-го числа я отправил из Тифлиса Крымский пехотный полк, который был весьма мал: в обоих батальонах не было 500 человек, потому что полк только перед тем временем был укомплектован рекрутами, которые все остались в Тифлисе; но полк сей был в хорошем устройстве. Им командовал полковник Красовский, родственник генерала Красовского (он умер года два тому назад от холеры)…[21]

Паскевич полагал, что Боржомское ущелье не будет занято аджарцами и предписал Бурцову идти к Ацхверу; но Бурцов лучше сделал: ущелье уже было занято турками, Бурцов атаковал их, прогнал и освободил Ахалцых.

27-го числа я смотрел и отправил в путь часть артиллерии, назначенной к выступлению, и сам после того отправился. В сей день было ровно два года обручению моему. Я прибыл на ночлег в селение Зегви, где застал Крымский пехотный полк…

Дабы лучше понять действия Бурцова в Боржомском ущелье, я опишу вкратце положение оного.

Ущелье сие перерезывает цепь гор, разделяющую Карталинию от Ахалцыхского пашалыка; оно имеет около 40 верст длины. По всему протяжению сей теснины течет река Кура. При Карталинской оконечности сего ущелья, на левом берегу реки, построен нами деревянный блокгауз, а при Ахалцыхской оконечности крепость Ацхвер, которую мы взяли в 1828 году, на правом берегу реки. Дорога, которую мы с большим трудом прокладывали по сему ущелью, переходила с одного берега реки на другой, в самом ущелье два раза, потому что навесные скалы во многих местах упирались в самую реку. И потому мы должны были построить две переправы, а для защиты их – два укрепления с покрытыми блокгаузами, так как горы со всех сторон командовали сими укреплениями. Переправы сии (нижняя ближе к блокгаузу, а верхняя ближе к Ацхверу) были устроены на паромах, которые часто срывало от быстроты реки, особливо в полноводие. Укрепление верхней переправы было еще только заложено, при нижней же оно было окончено. Кроме сего, между нижней переправой и блокгаузом был сделан мост через реку, и против оного также укрепление, которое и было названо мостовым: тут отделялась с левого на правый берег дорога, ведущая на горы и выходящая в Ахалцыхскую область близ Ацхвера, та самая дорога, по которой шел в прошедшем году отряд генерал-майора Попова на присоединение к нам из Карталинии. Все четыре укрепления, нами построенные, находились на левом берегу реки, крепость же Ацхвер на правом берегу реки, и против оной был старый турецкий деревянный мост на левый берег реки. Все наши укрепления имели от 8 до 10 верст расстояния между собою, и от верхней переправы было столько же до Ацхвера. Итак, следуя из блокгауза в Ацхвер, едут мимо мостового укрепления, и при нижней переправе переезжают на правый берег реки, при верхней опять на левый и против Ацхвера опять на правый берег Куры. Но если ехать в Ахалцых, то более через Куру не переправляются, и нет надобности входить в Ацхвер: большая дорога ведет все левым берегом реки через селения Цинис до самого Ахалцыха.

Боржомское ущелье есть одно из красивейших мест в Грузии. Быстрая Кура течет между скалами и горами, покрытыми лесом; в иных местах долина сия несколько расширяется и имеет до версты поперечника: тогда являются все красоты и богатства царства прозябаемых, тучные травы, цветы, разнородные деревья. Казалось бы, что поселившемуся в сем ущелье не должно бы никогда желать перемены своего пребывания, и ему бы достаточно было выехать иногда за Ацхвер, иногда за блокгауз, дабы увидать равнину и навестить приятелей своих. Владеть красивым Боржомским ущельем есть мысль, которая мне всегда приходила, когда я проезжал оное.

В ущелье сем видны остатки населения. Замок Гогиесциха, или Святого Георгия[22], в отдельной горе, ныне пустой, представляет самый картинный вид. Кроме сего, по ущелью сему во многих местах на горах видны были остатки башен, церквей, недоступные пещеры, на значительной вышине от реки в отвесных скалах и на горах выделанные. Наконец, в местах, где ущелье, расширяясь, делается долиной, видны следы бывших селений, хлебопашества. Словом, я восхищен красотами Боржомского ущелья и видел оное во всей красоте при обратном пути, когда я возвращался из Ахалцыха в Тифлис в конце марта месяца; в начале же месяца сего во многих местах лежал еще снег, было холодно, погода дождливая.

Ущелье сие еще важно по сосновым лесам, в оном имеющимся, которые в Грузии редки, и из сего места снабжается весь Тифлис строевым лесом, сплавом по реке Куре.

Бурцову надлежало занять и держать верхнюю переправу для сохранения сообщения между Ацхвером и Карталинией, но он не успел сделать сего и был в сем предупрежден неприятелем.

В собирании милиции он имел успех, по доверенности, которую к нему имели жители Карталинии, коим он незадолго перед тем показал свою деятельность и распорядительность прекращением между ними чумы. К успеху в обоих случаях способствовал ему тоже горийский окружной начальник майор Ильяшенко, человек честный, рассудительный и весьма усердный…

Бурцов не успел занять верхней переправы, и казачий офицер, коему сие было поручено, оказался оплошливым. Если бы он взял надлежащие осторожности, то у него бы не захватили казаков, и как он уже видел невозможность держаться в неоконченном блокгаузе, то переправился на правый берег реки и снял паром; но он должен был сие заблаговременно сделать. Но переправа уже была снята, и блокгауз сожжен. Окрестности сей переправы всего более представляли удобства для боя, ибо местоположение при оном было довольно открыто, и тут можно было действовать артиллерией. Обстоятельство сие много возродило новых затруднений для Бурцова; тем более для него было чести, что он умел твердостью своею преодолеть оные. Он всего более опасался ответственности за неудачу, находясь в тесном месте, где он должен был защищаться рассыпным строем, для нас против турок всегда невыгодным, а потому и призывал меня; но и в сем случае он показывал много решительности и духа.

Вот что он писал мне от 28 февраля.

«Начальнику вспомогательного отряда генерал-майору и кавалеру Муравьеву начальника передового отряда полковника Бурцова рапорт. Дабы воспрепятствовать неприятелю овладеть ближнею переправою, я поставил сильный пикет впереди неприступных скал, через которые проходит едва приметная тропинка. Ныне поутру большие силы турецкие напали на сей пикет и угрожали овладеть переправою. Я выступил на подкрепление со всеми моими людьми и целый день поддерживал самое невыгодное и трудное для нас дело. Не было места, где бы более 10 человек фронтом могли держаться, и везде в таком бою неприятель был опрокидываем с уроном; почему и прибегнул он к другим средствам: взбираясь на высочайшие скалы, он оттуда бросал на наших тяжелые камни и принуждал уступить ему место. При всем том, храбрости гг. офицеров и нижних чинов одолжен я за удержание переправы в нашей власти. Ваше превосходительство, изволите быть известны, что положение сей переправы есть самое неудобнейшее в военном отношении. Сверх того, в двух верстах позади ее выходит по левому берегу Куры другое ущелье, именуемое Липканское, по коему неприятель всегда может отрезать войска, на переправе находящиеся. Причина сия побуждала меня держать и сие ущелье в сильной обороне, а от того при малых силах я везде был слаб. В сегодняшнем деле я потерял тяжело ранеными 2 унтер-офицеров и 10 рядовых; сверх того, ранено казаков два, брат князя Визирова, начальника милиции, и один карталинец; убит дворянин князь Чхеидзе. Завтра, должно полагать, неприятель возобновит такое невыгодное для нас дело, и я должен буду его удерживать. После жестокой канонады под Ахалцыхом, продолжавшейся полтора суток до нынешнего утра, не слышно более ни одного выстрела. Не должно ли заключить, что приближение мое отвлекает осаждающие войска от крепости и обращает их более к Боржому? Посланный в Ацхвер лазутчик сейчас возвратился, но никаких замечательных сведений оттуда не доставил, кроме одного, что при сожжении Ацхверского форштата комендант сделал запас фуража более чем на 100 лошадей на одни сутки. Донося обо всем сем, я ожидаю от вашего превосходительства уведомления о дне прибытия вспомогательного отряда к нашей переправе. № 46. Полковник Бурцов. 28 февраля 1829 года. Бивак при переправе, в 3 верстах».

Бурцов называет меня в заглавии начальником вспомогательного отряда, а себя начальником передового: выражения сии употребил он уже и в предыдущем рапорте своем, и сие заметил я только ныне при прочтении сих рапортов. Бурцову, в течение похода сего, как можно было заметить, было тяжело находиться под чьею-либо зависимостью, тем более после дела, им описанного в сем рапорте и важных последствий, от оного происшедших. Он опасался, кажется, чтобы слава сего дела не отнеслась к начальнику всей экспедиции, т. е. ко мне, тогда как он один совершил оное, перенеся на себя и всю опасность, и всю ответственность того затруднительного положения, в коем он находился, и в сем отношении я не могу похвалить его. Он знал меня коротко и не мог сего ожидать от меня. Ко мне не должно было относиться такое подозрение с его стороны: и правила мои, и давнишняя дружба наша не допустили бы меня до такого поступка. Ему принадлежит вся слава дела сего; она неотъемлема…

Сражение, которое он описывает, было ничтожное. Сие видно по числу раненых и убитых. При том же в деле была только одна или две роты; но не менее того, ожидать должно было гораздо большего, а бой, без сомнения, был невыгоден для Бурцова по местоположению, и людей его попятили назад; но он не терял духа. Впрочем, и силы неприятельские были не столь многочисленны, как он сие описывает; мне после говорили, что то не были турецкие войска, а большей частью жители Ацхверского уезда, собравшиеся из деревень по занятии турками предместий Ахалцыха и покушавшиеся разграбить ближайшие селения Карталинии, вероятно, в том предположении, что они не застанут сил наших в ущелье. Казаки уступили им верхнюю переправу; но как они встретили войска на нижней переправе, то вскоре и остановились; их было, как говорят, до 700 человек и большей частью без оружия. Может быть, предводительствовали ими посланные из турецкого осадного войска; покушения их были остановлены первыми выстрелами наших войск. Но, повторяю, в таких обстоятельствах Бурцов показал много духа и распорядительности, и его можно назвать защитником Карталинии и освободителем Ахалцыха. Он совершил истинный подвиг. Он ожидал на другой день опять нападения и готовился отражать оное, но сего не случилось.

1 марта я доносил корпусному командиру о том, что посылал набрать в горах 300 человек осетин.

Осетины, живущие в ущельях Кавказа, примыкающих к Карталинии, народ хищный и воинственный. Часть их повинуется нам и помещикам своим, далее же в горах они полагают себя свободными, а потому народ сей вообще зависит от свойств окружного начальника, от количества войск, которое мы имеем против них, наконец, от самых наших обстоятельств, и нельзя определительно назначить границу повинующихся нам осетин от неповинующихся, ибо она меняется по обстоятельствам.

В надежде, что мне удастся склонить из числа сих людей несколько сот хороших стрелков для следования с нами в Ахалцых, я послал к ним дворянина Алхазова; но осетины на предложение его не согласились, отзываясь неимением хлеба и тем, что и отцы их никогда не ходили на защиту Карталинии, и дело сие осталось без успеха. Осетины и после занимались иногда воровством, и в 1831 году Паскевич посылал против них экспедицию, что всегда изредка делалось из Гори, каковым средством и содержали их в некоторой покорности.

1-го числа марта, в вечернем приказании, было усилено движение вспомогательного отряда, коему велено идти без ночлегов, с одними привалами.

2-го числа я выехал из Худистава[23] и прибыл на ночлег в переправе. Проезжая через селение Казелы, я застал казачий полк Леонова, который выступал из своих квартир, и войскового старшину оного Грекова, всех их в полупьяном состоянии. Я поторопил их к выступлению. С частью же полка сего, находившеюся с Бурцовым, был войсковой старшина[24] Студеникин, донец старого века, молодец, храбрый, опытный и умный казак, который в сию экспедицию и в последующих за оною действиях отличился, был у меня с Бурцовым на особенном замечании и, выслужившись, получил чин подполковника и Георгиевский крест[25].

2 марта дал я, по случаю неисправного доставления продовольствия, вторично повеление окружному начальнику майору Ильяшенке.

«Обстоятельства, препятствующие успеху военных действий и происходящие от недоброй воли подчиненных ваших и упустительности людей, коим вы делаете поручения, заставляют меня предварить ваше высокоблагородие, что беспорядки сии могут иметь самые неприятные последствия; а потому, не сомневаясь ни сколько в деятельности и распорядительности вашей по исполнению воли начальства, я прошу вас взять самые строгие меры, дабы все требования были исполняемы с совершенною точностью, без всякого замедления. Из предметов сих главное состоит в доставлении фуража полковнику Бурцову, где бы оный ни находился. Ослушных чиновников, князей, дворян и крестьян, какого бы они звания и состояния ни были, изволите представлять ко мне, дабы с ними было поступлено по всей строгости законов. Завтрашнего числа к 10 часам утра прошу вас прибыть в Боржомский блокгауз для доставления мне изустно отчета во всем сделанном вами распоряжении к исполнению воли начальства».

Сие повеление подействовало. Число земских ратников стало увеличиваться, и когда я ехал Боржомским ущельем, то обгонял небольшие партии человек по 10 и 20 вооруженных мужиков, следовавшие под предводительством своих помещиков на присоединение к нашим войскам, так что мы сформировали полный пятисотный батальон из сих мужиков, который ходил с нами в экспедицию; мужики не разбегались, служили хорошо и возвратились по окончании всего в свои дома с богатой добычей. Собирание ополчения сего уподоблялось крестовому походу. Это было совершенное возобновление феодальной системы. В проезд мой через деревни Карталинии я старался собирать людей сих и платил им деньги; но так как я спешил и не мог долгое время сим заняться, то и не успел соединить их более 20 человек.

3 марта я переправился через Куру и прибыл к Боржомскому блокгаузу, где застал полковника Анрепа. Не зная, куда с ним деваться, я его отправил к Бурцову вперед, куда и Анненков поехал.

Сделав в блокгаузе некоторые распоряжения с окружным начальником для продовольствия, я поехал далее и прибыл ночевать к мостовому укреплению, где ночевал и казачий полк.

Я послал Бурцову 3-го числа следующее повеление:

«Усмотрев из донесения вашего высокоблагородия от 1 марта за № 58, что движением вашим оба берега Куры почти уже свободны от неприятеля, предлагаю вам, если соединитесь с Ацхверским гарнизоном, атаковать неприятеля, расположенного под Ахалцыхом в таком только случае, когда вы совершенно будете уверены в успехе: ибо всякая неудача, как вы и сами говорили в прежних донесениях своих, может повредить всей цели отряда, предназначенного к освобождению Ахалцыха, который может еще держаться. А потому полезнее полагаю, до моего прибытия с отрядом, ограничить действия ваши, согласно повелению г[осподина] корпусного командира, одною демонстрациею к сей крепости; по присоединении же к вам пионерного батальона, предписываю занять селение Ценис, между Ацхвером и Ахалцыхом, на левом берегу Куры лежащее, и удерживать оное пионерным батальоном до моего прибытия. На освобождение Ахалцыха идти не иначе, как в совершенной уверенности на успех, или в случае, если на крепость будет новый приступ».

Селение Ценис было одно препятствие, остававшееся для достижения Ахалцыха. Оно лежит в небольшой теснине, на половине дороги к Ахал-цыху, и для того находил я необходимым занять оное заблаговременно.

Повеление сие было представлено мною Паскевичу при рапорте моем от 3-го же марта.

Того же числа я получил от Паскевича следующее повеление от 1 марта за № 199.

«По рапорту ко мне полковника Бурцова от 27 февраля, я разрешил ему, выбив неприятеля, занять вторую переправу, ожидать головы колонны вашего превосходительства, а потом уже следовать к Ацхверу для действий согласно с прежде данными ему предписаниями, но оставляя для прикрытия второй переправы достаточное число людей и даже весь пионерный батальон. Впрочем, исполнение сего предоставил я ближайшему его усмотрению, сообразуясь во всяком случае с приказаниями вашего превосходительства. О чем извещая вас, считаю нужным обратить внимание ваше, что скоро приближается время разлития Куры, и потому предлагаю вам озаботиться поспешнейшим устройством переправ через оную и окончанием разработки дороги, употребив для сего милицию или сделав особый наряд из жителей, если сие нужным найдете».

Сие повеление Паскевича, как и все прочие его распоряжения, получено уже после исполнения. Употребление милиции для работы показывает, сколь малое понятие он имел о вещах и в особенности о грузинах. Возможно ли было убедить их, что они войско, когда их оставляют назади для работ, и можно ли бы удержать сие войско от побегов, держа его сзади, когда надобно было пользоваться первым порывом их и вести их вперед, дабы удержать их на первых порах? Но Паскевич хотел видеть в них с первых дней постоянство и терпение регулярного войска, забывая про неудачи при наборе сей милиции в Тифлисе и Кахетии.

3-го. Остановившись ночевать при мостовом укреплении, я еще сделал распоряжения для следования транспортов с провиантом, которые и послал к окружному начальнику и Абрамовичу, остававшемуся в Гори на сей предмет до выступления всех запасов.

Бурцов доносил мне из лагеря при Ацхвере от 3-го числа:

«Приказание в[ашего] пр[евосходительст]ва о занятии крепости Ацхвера сего числа в 9 часов утра мною исполнено. Неприятель, занимавший дорогу, при появлении войск наших отступил по горным тропинкам. Пикеты его занимают высоты в 4 верстах отсюда. В ночи он присылал партию для уничтожения моста при Ацхвере; но партия сия, встреченная пушечною и ружейною пальбою из крепости, убежала, успев очень мало в своем намерении».

Любопытствуя видеть поле сражения Бурцова, я отправился на сем переходе от нижней переправы к верхней пешком левым берегом реки (ибо там не было возможности верхом проехать), лошадь же свою большей частью вел в поводу, взбираясь на каменные ступни скалистых гор. Место сие точно было весьма трудное, и не полагаю, чтобы Бурцову удалось из оного выбить неприятеля, если б оный стал держаться. В самых затруднительных местах были еще переложены небольшие стенки из камня вышиной около аршина, в оврагах же были сделаны балаганы из еловых сучьев (полагать можно было на 600 человек). Тел убитых я нигде не видел; если какие и были, то турки всегда имели достаточно времени, чтобы их убрать. Можно с основательностью заключить, что сие было сборище мужиков Ацхверского пашалыка, не ожидавших никакого сопротивления при вторжении в границы Карталинии, для разграбления соседственных деревень грузинских, и отступивших, когда они увидели, что грабить им можно было только с бою, к чему они не готовились и, вероятно не имели средств по недостатку оружия и устройства.

4-го. Я получил от Сакена уведомление об отправлении ко мне кёгорных мортир для выбития неприятеля из завалов, если бы оный стал держаться. Мера сия оказалась впоследствии лишней.

Бурцов, прибывши в Сакунети, что впереди Адхвера, встретил казака, посланного от Бебутова с запиской к старшему воинскому начальнику, следовавшему со вспомогательным войском, в коей он уведомлял, что турки на рассвете того дня сняли осаду Ахалдыха и бежали. Содержание записки сей, без сомнения, касалось Бурцова, равно как и меня. Оно было причиной внезапного выступления Бурцова и прибытия того же дня в Ахалцых; но Бурцов должен был о том уведомить меня, чего он не сделал, а написал от себя рапорт к корпусному командиру. Поступок сей был непохвален, и Бурцов в глазах сослуживцев своих сим помрачил отчасти все отличные действия свои к освобождению Ахалцыха. Относительно же меня он показал слишком мало доверенности и нарушил самый порядок службы. Не менее того рапорт его я послал в подлиннике к Паскевичу, не приложив к оному от себя ни строки о счастливом событии сем.

5-го числа я поехал далее и близ селения Цениса встретил один батальон Херсонского полка и возвращавшийся народ из Ахалцыха в Гори в Боржомское ущелье для работ. Сие было сделано распоряжением Бурцова с согласия Бебутова, дабы не обременить крепостных.

В селении Ценисе я получил от князя Бебутова рапорт от 5-го же числа.

«4-го числа в 5 часов утра войско, осаждавшее Ахалцых, начало отступать в беспорядке от города, почему я, взяв часть гарнизона и два легких орудия, преследовал его далее деревни Суклис. Неприятель потерпел значительный урон, причем отбито у него 4 пушки, одна мортира, два знамя, значительное число снарядов, и взято несколько пленных; остальная часть войска потянулась в Поцховский санджак. О дальнейшем движении неприятеля не имею еще сведения; но по внезапному и беспорядочному отступлению его можно заключить, что все силы неприятеля перешли уже через горы и вступили в свои границы».

В рапорте сем прибавлено излишнее о потерпенном, будто неприятелем значительном уроне. Турки почти ничего не потерпели при снятии осады; вообще же винят Бебутова, что он опоздал вылазкой. С другой стороны, нельзя его совершенно обвинять в сем: трудно было ему угадать вскоре настоящее намерение турок, и он, может быть, имел причины с осторожностью и осмотрительностью не ослаблять гарнизон скорой и сильной вылазкой.

В следовании моем от Ацхвера к Ценису я заметил, что дорога в трудных местах была перекопана турками, и мосты поломаны, что они сделали при своем отступлении; но сие было уже все исправлено следовавшим по сему пути пионерным батальоном. Далее от Цениса до Ахалцыха дорога была везде хорошая. Я прибыл к вечеру в Ахалцых и, приняв рапорты Бебутова и Бурцова, стал расспрашивать их о действиях их. Оба гордились оными, но Бебутов показывал более скромности. Он выдержал сильную осаду и от оплошности своей (ибо он не содержал допреж сего крепости в исправности), не истребив заблаговременно предместий, много потерпел и был в опасности, потому что аджарцы воспользовались ближайшими строениями, засели в них и били любого в амбразурах, в коих даже не были поделаны деревянные щиты; с ближайших же высот могли видеть внутренность крепости и по улицам достигали пулями людей наших. Неслыханное дело, что они в первый день поранили и убили в самой крепости ружьями до 100 человек; но вскоре взяты были меры, и урон в следующие дни уже был весьма мал. Через близкий подступ к крепости осаждающие имели средства подвести весьма легко подкоп под одну башню, но они не успели подорвать оную, как были принуждены отступить. Нет сомнения, что честь защиты принадлежала Бебутову; но он не хотел признавать или, по крайней мере, мало признавал заслугу Бурцова, коего быстрое и решительное движение по Боржомскому ущелью понудило аджарцев отступить. К такому несознанию служило, может быть, поводом то, что Бурцов хотел все себе приписать и перехваченной им запискою Бебутова дал главнокомандующему первый известие об освобождении Ахалцыха.

Со стороны Бурцова некоторым поводом к неудовольствию на Бебутова служило следующее происшествие.

С давних времен существовала вражда между полками Ширванским пехотным (названным ныне полком графа Эриванского) и Херсонским гренадерским. Причиною сего было давнишнее соревнование сих полков. Херсонцы прежде отличались наружным видом своим и устройством; ширванцы, напротив того, были всегда замарашками. С другой стороны, ширванцы имели заслуженную славу боевого полка; херсонцев же всегда укоряли в неудачах и даже трусости, напоминая им потерянные ими в 1811 году под Ахалцыхом орудия[26], и на них вообще в деле всегда мало полагали надежды. В 1828 году они поправили отчасти несчастную славу свою при штурме Ахалцыха, и начальство отдавало им справедливость; но ширванцы с ними не мирились и в насмешках своих говорили, что на знаменитом приступе сем херсонцы только скидывали сапоги с убитых и даже раненых ширванцев. Вражда сия давно укоренилась в сих полках; вообще херсонцев не любили во всем корпусе, и они никогда не смешивались с солдатами других полков, которые никогда не приглашали их на кашу, как то водилось в других полках, если вновь прибывающие в лагерь опаздывали варить, и сами херсонцы никогда не славились гостеприимством.

С поступлением Бурцова в Херсонский полк, он приложил всевозможное старание для исправления несчастной славы полка своего и для сближения оного с другими полками, в чем он и надеялся успеть после смелых и удачных действий своих к освобождению Ахалцыха, защищаемого ширванцами. Прибыв в город, он тотчас пошел в госпиталь, где лежали раненые ширванцы и, выхваляя доблести их и терпение, сказал, что весьма доволен тем, что в сей раз херсонцам удалось принять столь сильное участие в славном деле освобождения Ахалцыха и оказать тем услугу храбрым ширванцам. «Мало делу помогли», – отвечали ему в голос раненые и непризнательные враги херсонцев ширванские солдаты. Дерзкий, гордый и несправедливый ответ сей огорчил Бурцова, и он в нем видел или полагал видеть отголосок защищавшего крепость Бебутова, который был того же мнения, почему и возродились у них неудовольствия.

В самый день прибытия Бурцова в Ахалцых ширванские солдаты, бывшие на вылазке, грабили предместье, оставленное аджарцами. Может быть, в числе их замешалось несколько херсонских солдат; но, верно, не в большом количестве, ибо они были приведены в порядке, не пускались в город, да и слишком устали, чтобы заняться грабежом. Одного или двух херсонцев ширванцы поймали, поколотили и представили начальству, считая город и право оный грабить неотъемлемой своею собственностью. Сие произвело вновь неприятные сношения между Бебутовым и Бурцовым. Бебутов винил херсонцев в грабеже, Бурцов оправдывал своих и винил ширванцев, и Бурцова в сем случае я полагаю совершенно правым. Я старался помирить их, но они без явной ссоры питали друг против друга скрытное неудовольствие, и дело ничем не кончилось.

6-го числа я занялся различными распоряжениями касательно войск и подвозов, следовавших из Карталинии. Я дал сей день на отдых для войск, ибо располагал предпринять экспедицию в Поцховский санджак для очищения оного от могущих в нем скрываться еще неприятельских партий и наказания жителей за принятое ими участие в нападении на Ахалцых. Между тем я должен был заняться также осмотром Ахалцыхской крепости, которая была в большом беспорядке и требовала значительных исправлений, не терпящих отлагательства, ибо пример бывшей осады показал уже, каким опасностям подвергалась крайность сия оттого, что не предприняли означенных мер в свое время, в чем была ошибка Бебутова, коей поводом служила и беспечность вышнего начальства, не приложившего никакой заботы для приведения всех недостатков в известность и исправления их.

Бебутов не находился под моим начальством, и я только пользовался правами старшего в Ахалцыхе; а потому, надеясь, что корпусный командир признает предложенные мною меры насчет исправления крепости необходимыми, я написал в отношении моем к Бебутову: «по воле корпусного командира», дабы предположение мое лучше исполнилось; ибо я знал, что предположение мое сжечь предместье (от сохранения коего гарнизон во время осады столько потерпел) встретило бы некоторые и даже много препятствий, по сердоболию Бебутова: владельцы сих домов, кои не бежали и о благосостоянии коих Бебутов должен был печься по званию своему окружного начальника, приступили бы к нему с просьбами о сохранении жилищ их, и Бебутов не решился бы на сию необходимую меру.

В бумаге, посланной к Бебутову, я изложил главные меры для лучшей обороны крепости Ахалцыха:

1) Истребить все предместье на расстоянии 120 сажен от последней крепостной стены, по вехам, которые уже выставил инженер-поручик Лихачев; для скорейшего же исполнения сего сжечь все означенное строение и разбросать камни, разравнивая место по возможности.

2) Завалить по возможности камнями от сих строений овраг, идущий от главных ворот вниз к реке, дабы отнять через сие средство у осаждающих подходить к крепости закрытым путем.

3) Истребить находящуюся близ главных ворот водопроводную башню, ибо она препятствует действию артиллерии, между тем как вода, посредством ее доставляемая в крепость во время осады, легко перерезывается неприятелем.

4) Истребить третью маленькую стенку, окружающую крепость, ибо стенка сия, не имея ни башен, ни банкетов и не будучи высока, не может служить к обороне, но служит единственно неприятелю, который за нею может укрываться, как то дознано опытом при последней осаде. Конец же сей стенки, прилегающий к цитадели, оставить и выстроить каменный траверс[27] от конца к сей башне крепостной стены. В укреплении сем, долженствующем защищать овраг, идущий от главных ворот вверх от реки, поделать банкеты и бойницы.

5) Так как вновь сделанный ход к воде примыкает только к рукаву реки, в который входит воды весьма мало, и воду сию осаждающим нетрудно отвести посредством небольшой плотины, то расширить рукав сей в начала оного…

Аджарцы, вторгнувшись в предместья Ахалцыха, производили различные неистовства над жидами[28] и теми христианами, которые не успели убраться в крепость; ибо христиан Бебутов принял, и из них армянский архиерей пробрался в крепость уже после завладения городом, через нужные места. Из сих христиан некоторые успели укрыться в крепость, оставив жен своих и детей на истерзание свирепых аджарцев. Таким образом, один армянин, вбежавший в крепость, оставил в городе дочь свою, которую, по изгнанию аджарцев, он нашел мертвой, растленной перед домом своим. Аджарцы также мучили жидов и терзали их; мне говорили, что одной молодой жидовке они вырвали грудные сосцы, выкручивая их щипками. Бебутов говорил мне, что нередко по ночам слышны были крики и жалобные стоны женщин в разных частях города, каковые унимались только пущенными из крепости ядрами в ту сторону, откуда происходил шум, для разогнания злодеев и для поражения, может быть, страждущих. Часть жителей тогда же разбежалась, другую аджарцы увели в плен; те же из мусульман или турок, которые принимали с ними участие в нападениях на крепость и грабежах, опасаясь мщения нашего, бежали из города вместе с аджарцами, так что мы застали город уже почти совсем пустой. И из сих остальных многие стали переселяться в Грузию, опасаясь в другой раз подобного разорения, и продавали дома свои, чем воспользовались тогда некоторые чиновники наши и скупали дома сии.

Пленных вовсе почти не было взято, и причиною сего находили то, что вылазка была слишком поздно сделана; но и взятые несколько человек большей частью были из жителей близ лежащих деревень; из аджарцев же почти никто в плен не попался.

Потеря неприятеля была в печатных известиях без меры преувеличена. Я старался о сем узнать, и уверяли меня, что самой большой мерою потеряли турки убитыми и ранеными во все время осады и бегства до 700 человек; иные говорили, что урон их состоял только из 70 человек убитыми и ранеными. Артиллерия наша точно стреляла много, но без толку, так что осаждающие ее не боялись и смеялись тому, говоря, что мы стреляли через них по самым отдаленным горам, на людей, идущих поодиночке.

Нет сомнения, что Бебутову, по званию окружного начальника, следовало принять меры к ограждению невинных в готовящемся мщении. И кому было, как не ему, указать невинных? Но по приемам его и действиям казалось, что он, от доброго своего сердца, принимал во всех участие и вступался в дело сие по ходатайству всех приходивших просить его о пощаде. Во все время экспедиции моей, предпринятой в горы для рассеяния партий неприятельских и усмирения восставших жителей, я по возможности принимал в уважение его ходатайства; но Бурцову всех более сие не нравилось, и он обвинял Бебутова в пристрастии к своим единоземцам. Бурцову не хотелось никого щадить, и, поистине сказать, все мусульмане, движимые равным чувством ненависти к нам, равно участвовали в сем всеобщем восстании, а потому и заслуживали равного наказания. Может, участвовали и армяне; но сие было большей частью с принуждения, и они точно потерпели большое разорение от набега свирепых аджарцев.

Перед выступлением моим я приказал отслужить благодарственное молебствие и панихиду, на коих присутствовали наряженные от полков люди.

Отряд выступил 7-го числа на рассвете. Во всех войсках заметна была необыкновенная бодрость и желание отыскать неприятеля и сразиться с ним. Грузинская милиция составляла полный пятисотенный батальон, который шел, не рассыпаясь, в тесной колонне в назначенном ему месте среди войск наших. Им предводительствовал отставной штабс-капитан Визиров, человек деятельный, усердный и распорядительный, который умел одушевить и держать в порядке своих подчиненных. Места сотенных начальников и офицеров занимали князья и дворяне, которые тщились показать свое усердие и были безотлучны от своих мест. В батальоне сем раздавался дикий звук азиатской зурны, род гобоя или рожка, сопровождаемый громким пением; впереди же батальона шел простой ратник пожилых лет, бедно одетый, по имени Теодор-Швали, или, по переводу, Федоров-сын.

Когда я пропускал мимо себя войско сие, осматривая оное, то Теодор-Швали подбежал ко мне с весьма странными приемами, знаменующими как будто сумасшедшего, поклонился мне в ноги, пожелал успеха и отбежал опять с теми же странными скачками вперед колонны. На губах его была какая-то улыбка, выражающая понятие о нечистых духах, леших или домовых. Слова его были быстры, коротки, взгляд нечеловеческий. Голова его была седая, а все движения и скачки совершенно диавольские. Меня поразили его вид и эти приемы оборотня, и я спросил у Бурцова, что это за лицо? Ответ его совершенно соответствовал возродившемуся во мне понятию о Теодоре-Швали, и во время продолжения пути Бурцов сообщил мне, что все грузины о Теодоре-Швали имеют понятие как о духе, принявшем на себя вид человека, владеющем адскими силами, и полагали его чародеем. Он был житель Карталинии, но редко навещал деревню свою, а имел более пребывание в горах Боржомского ущелья, в коих земское начальство постоянно несколько лет нанимало его с прочими за караульщика. Он неохотно покидал сии горы, в коих оставался в летнее время года один, проживая неизвестно каким промыслом, но полагали, что охотой и рыбной ловлей. Все тропинки и проходы сих гор были ему коротко известны, и он не имел в них постоянного жилища. Бурцов сам в первый раз увидел сего таинственного человека вдали на горе, чем-то занимавшегося, и когда к нему подошли солдаты, то он не прекратил занятий своих и продолжал плести из прутьев какую-то корзину. На вопрос, что он делал, он отвечал: «Плету сажалку, чтобы рыбы в реке поймать и поесть». Его тогда привели к Бурцову; тот оставил его при милиции и употреблял для относа бумаг и сообщения с ацхверским комендантом, от коего его в то время разделяло турецкое войско, занявшее всю верхнюю половину Боржомского ущелья. Теодор-Швали возвращался с ответом исправно и весьма скоро, проходя через места, занятые турками. Сему не удивлялись грузины, ибо по давнишнему сказанию они верили, что Теодор-Швали не ходил, а ездил верхом на медведе и сим способом переносился с необыкновенной быстротой из одного места в другое. В самом деле, непонятно, с какой скоростью он проходил самые большие пространства в сих горах, и надобно думать, что он сие делал бегом, имея большую привычку к движению и к горам сим, в коих он считался как будто хозяином. В народе ходили различные сказания о чародействах его, и некоторым непонятным поступкам его были свидетели русские офицеры, например: будучи однажды послан для отыскания, куда скрылся один турецкий всадник, приезжавший на разбой и ускакавший в горы, Теодор-Швали побежал по следам его и, возвратившись через несколько часов назад, доставил письменное свидетельство о том, что был на дальнем посту, а в доказательство быстроты, с коей турецкий всадник скакал в горах и по скалам, принес с собою полную полу подковных гвоздей, будто бы им собранных на пути турка, потерявшего их из подков лошади своей при трудном побеге по утесам. Теодор-Швали имел много связей и знакомых между турецкими жителями ахалцыхских деревень, которые его тоже находили чудесником, и грузины говорили, что он ни в каком случае не подвергал себя опасности, навещая станы их. Но кончилось тем, что, при обратном следовании моем из Поцхо, он отлучился с несколькими грузинами за реку для грабежа в одну отдаленную деревню, лежащую в горах, где и был убит. Ходившие после для отыскания его нашли только одно тело его обезглавленное. Грузины смеялись сему, говоря, что он надует всех турок, отыщет свою голову и опять явится к нам, и что происшествия такого рода с ним не в первый раз случались. Но Теодор-Швали более не являлся.

Вся экспедиция моя, продолжавшаяся в самое трудное время года по снегам и по горам, не имела значительного успеха в отношении военных действий. Неприятеля мы нигде почти не застали, а только имели малые перестрелки с жителями Поцховского санджака, угонявшими в горы скот свой, которого мы отбили с 5000 штук. Не менее того экспедиция сия принесла нам ту пользу, что войска ели говядину в изобилии, что наказали жителей, восстававших против нас, и взяли около 60 пленных людей разных сословий. Кроме того, мы приохотили грузин к сему роду нападений, ибо они все обогатились грабежом деревень и при возвращении в Карталинию нагнали с собою большое количество скота. Я признал их в сем случае ни с кем несравнимыми для такого рода войны. Пехота сия рассыпается по всем ущельям и деревням, везде проходит маленькими партиями по лесам и по горам и пагубна для жителей, коих хотят наказать. Обольщенные и приманенные грабежом и корыстью, они не щадят ни трудов, ни жизни для приобретения всякого вздора, и к вечеру весь батальон собирается вместе, а ночь проходит в плясках, пении, пьянстве и дележе добычи.

Ущелье, по которому я шел, было столь узко, что в иных местах можно было людям только поодиночке пройти; каменные скалы, нависшие почти над головами нашими, поставили бы нас в весьма затруднительное положение, если бы неприятель показался на оных, хотя в самых малых силах, ибо он мог бы стрелять с оных в любого из нас, не подвергая себя никакой опасности. Но, к счастью нашему, никто не защищал сих теснин, и никто не препятствовал возвращению нашему по оным.

В числе истребленных огнем селений было и селение Цурецхаб, пребывание одного из старшин санджака, который по отдаленности своей от Ахалцыха всегда дурно повиновался нашему правительству; но я предупрежден был, что в селении сем была чумная зараза, а потому не пускал в оное людей своих, а зажигал оное с краю, как и некоторые другие селения, из коих также жители бежали, и то делалось с большой осторожностью, в присутствии офицеров. Посему и селения сии мало потерпели, и сгорало в оных только несколько сараев или домов с краю, другие же были истреблены до основания.

В числе пленных был взят в селении Джануме один молодой аджарец лет 20-ти, раненый на приступе Ахалцыха пулей в ляжку навылет, который не мог далее идти и остался у жителей. Его равнодушность и беспечность ко всему окружавшему меня удивили; я взял его в лагерь, подавал ему возможную помощь и расспрашивал о состоянии его и обстоятельствах сего вторжения. Он всегда отвечал коротко и с некоторым пренебрежением и, казалось, только помышлял о молодой жене своей, оставленной им в Аджаре и которую он только что познал пред отправлением своим на войну.

– Что тебе надобно? – спросил я его однажды, между прочим. – Не хочешь ли чего?

– То, что мне надобно и чего хочется, ты мне дать не можешь, – отвечал он, – жизнь и смерть моя, возвращение на родину зависят от одного Бога.

Я отвез его в Ахалцых; он крепко страдал, но никогда не жаловался; его положили в госпиталь, он получил горячку и дня через два умер. Полагали, что он имел некоторые признаки чумной заразы, и он был отделен от прочих больных наших.

9-го числа был у нас отдых в лагере против селения Дичур. Я собирал сведения о неприятеле через дичурских евреев, которые удостоверили меня, что войска его совершенно перешли Аджарский хребет гор, и военные действия наши сегодня ограничились командированием из лагеря 8-го пионерного батальона и части милиции для собирания скота и ячменя в селениях, лежащих в горах на правом берегу реки Поцхо-су. Отряд сей под начальством полковника Эспехо возвратился ночью в лагерь и пригнал с собою значительное количество скота, причем жители некоторых селений защищались, но были преследуемы. У нас легко ранен один грузин из милиции, у неприятеля также ранено несколько человек; 50 из оных взято в плен в разных местах; оставшиеся в небольшом числе жители разбежались по горам.

10-го я выступил в обратный путь и поручил отряд Бурцову, ускорив своим приездом в Ахалцых, откуда и донес о сем корпусному командиру.

Но 10-го числа, при возвращении отряда, случилось следующее. Поцховского санджака Мустафа-бек, хозяин селения Джагислам, и Эмин-ага, сын Мути-бека Ахалкалакского, остававшиеся преданными во время последней осады крепости Ахалцыха русскому правительству и данные мне Бебутовым в проводники, отпросились у меня в с. Джилвано, что было за рекой, для взятия находившихся там их семейств. Сколько я ни отговаривал их не отдаляться от лагеря нашего, но они убедительно просили моего на то позволения, ибо беспокоились насчет жен своих и семейств, которые оставались во время набега в руках турок. Прибывши в селение, они сделали оплошность: вошли в дом и расположились в оном. О сем был извещен находившийся в то время неподалеку от селения сего Поцховский Тефур-бек, который вбежал с несколькими людьми внезапно в дом Мустафы и, захватив их с женами, увлек в плен. При сем случае погиб и грузин Теодор-Швали. После сего поцховский бек обратился к близлежащей деревне и напал на зашедших туда троих грузин, которые, засев в дом, отбились выстрелами, убив одного и ранив двух турок, и возвратились благополучно к отряду.

Ахалкалакский бек Мути-ага, узнав о пленении своего сына, немедленно приехал ко мне в Ахалцых и, проливая слезы, просил меня выручить сына его. Идти для того с отрядом в Аджару не было никакого следа; я написал к Ахмед-паше Аджарскому письмо, которым требовал выдачи, грозясь в случае невыполнения моего требования не оставить во владениях его камня на камне, и через несколько дней получил от него ответ, в коем он писал ко мне, что камни положены Богом и что в Его одной власти состоит сдвинуть их с места, разумея под сим ловким ответом, что успех военных действий подвержен сомнению и что оборот, который бы оные взяли, никому неизвестен. Сколь мне ни досадно было видеть упорство паши, но я принужден был удовольствоваться одной сделанной ему угрозой. Пленников, как я слышал, перевезли после в Эрзрум; но с ними не обходились жестоко, и они, кажется, были освобождены при окончании войны с турками.

Прибывши 10-го числа в Ахалцых, я немедленно занялся распоряжениями по продовольствию и заготовлениям, которые начал делать в Боржомском ущелье для движения войск; но я встретил некоторые затруднения со стороны земского начальства, которое находило для сего достаточно средств в деревнях. Между тем, было нужно приступить к исправлению или, лучше сказать, к очищению крепости Ахалцыха, к чему Бебутов еще не приступал. Я сделал наряды, дабы работы начались со следующего дня, то есть с 11-го числа марта, войсками.

Весь отбитый нами скот я разделил в войска и большей частью в грузинскую милицию, коей ратники были весьма довольны таковым назначением, часть же оного передал князю Бебутову для поступления в казну; со скотом сим были отправлены грузины в дома свои, по позволению начальства. Скота сего было тогда разделено и сдано: буйволов 183, быков и коров 1026, телят 250, баранов 734, козлов 225. Но кроме сего было взято и уведено или отправлено грузинами еще тайком в Карталинию почти то же число, так что наши грузинские крестьяне и бедные помещики чувствительно от сего приращения в скотоводстве поправились.

11-го я приступил к предположенным работам для очищения крепости и стал зажигать дома, ближе к крепости расположенные; но, чтобы не обнять пламенем всего города, я зажигал в течение всего моего пребывания по одному дому из самых больших. Ежедневные пожары сии, коими солдаты веселились, и тлеющие бревна зажженных накануне строений содержали над Ахалцыхом постоянное зарево, которое по ночам было издали видно и освещало внутренность крепости. Минарет мечети, которая стояла против самых ворот и из которой во время осады турецкие стрелки нам столько вредили, был назначен в лом, и около сей работы трудились пленники. Но строение сие было так крепко сложено, что в течение нескольких дней едва успели снять сверху минарета несколько рядов камней. Подобные же затруднения встретил я при ломке близ крепости построенного керван-сарая, коего своды не подались перед усилиями нашими разрушить оные. Место мало-помалу уравнивалось.

Работы сии продолжались 12-го числа и далее, 13-го же я получил от Сакена отношение, коим он уведомлял меня, что Паскевич одобрил сделанное мною предположение об улучшении обороны крепости Ахалцыха, с тем, чтобы назначенные к уничтожению дома не жечь, а разбирать на дрова и на увеличение крепостных строений, причем он просил меня сделать подобное же распоряжение мое и для улучшения обороны Ацхура.

Тогда же получено разрешение войти с представлением об отличившихся к наградам. Все были щедро награждены; Бебутов получил Анну 1-й степени, Бурцов чин генерал-майора, а аренду с 1830 года на 12 лет[29]. Но экспедиция моя в Поцховское ущелье была умолчана в реляциях, и нигде о ней не было сказано ни слова. Не полагаю, чтобы сие произошло от умысла или зависти, но, кажется, оттого, что Вальховский, который составлял сии реляции, тогда заболел и что вскоре после того открылись военные действия всего корпуса, что и попрепятствовало ему заняться сим. Хотя сия экспедиция после освобождения Ахалцыха не представляет никаких значительных военных подвигов, но не менее того она служила к разогнанию остатков турецкого войска, к наказанию жителей и к обогащению карталинцев отбитым скотом, причем достойно было замечания, что в сию экспедицию первый раз еще нам удалось иметь хорошее и порядочное ополчение из пеших грузин и в то время, когда Тифлис и вся Грузия отказались от сего требованного высшим начальством пособия и были в волнении.

Жители других санджаков, устрашенные наказанием поцховских, просили пощады; Коблиянского санджака Сулейман-бек и жители оного прислали к Бебутову прошение, в коем они сознавались в вине своей, предавая участь свою великодушию нашего правительства. Бебутов послал к ним прокламацию, которою требовал к себе старшин и бека; им был дан срок до 14-го числа. Бебутов, уведомляя меня о сем, писал, что если они не исполнят сего требования, то не заслуживают пощады. Но просьба их была писана тогда, как отряд мой был в движении; увидев же, что я возвратился в Ахалцых, коблиянцы прекратили иск свой о прощении, и 13-го же числа я получил от Бебутова известие, что аджарский Ахмед-паша перешел с четырьмястами аджарцев в Коблиянский санджак и вооружает жителей оного. Хотя цель аджарского паши и не была в точности известна Бебутову, но он полагал, что тот намеревается переселить жителей коблиянских в Аджару или защищать их от наказания, какое получил Поцховский санджак. Обстоятельство сие, может быть, и было причиною тому, что коблиянский бек и старшины не пришли с повинной к Бебутову, и так как предполагалось предпринять к ним новую экспедицию, то на случай движения войск наших в ту сторону Бебутов предупреждал меня, что жителям Абастуманского санджака, менее всех участвовавшим во всеобщем возмущении, он объявил именем главнокомандующего прощение и обещал покровительство, потому что обитатели сего санджака явились к нему в самый день отступления неприятеля от Ахалцыха и исполняли приказания его в точности, для чего он и выдал им охранные листы.

Бебутов заступался за жителей, влекомый сердоболием своим и просьбами армян, при нем находившихся, которые по каким-либо личным видам вступались за некоторых из них; но экспедиции я никакой не предпринимал, а посылал только частные фуражировки в те места, ибо не было более за кем гнаться, как видно и по рапорту, полученному от полковника Сергеева, из Ардегана, коим он доносил Бебутову, что турецкие войска, которые по оставлению Ахалцыха взяли направление через Поцхо, разошлись по домам своим. Потому я отпустил и грузинскую милицию в дома за исключением 100 человек, которых оставил в Ахалцыхе. Мера сия была необходима в предупреждение показывавшихся и усиливавшихся ежедневно побегов людей сих домой. Будучи заняты добычею своею, они уже не помышляли более о службе и походах, и их трудно было бы удержать. Войско сие служило совершенным изображением турецких беспорядочных толпищ, с коими мы имели дело.

Бурцов был отпущен мною, по настоятельной просьбе его, в Гори, ибо он находил, что присутствие его необходимо в штаб-квартире полка для обмундирования и приготовления к предстоявшему походу, но едва он приехал в Гори, как отправился немедленно в Тифлис. Хотя впоследствии времени, при свидании нашем, он говорил мне, что причиною сего внезапного выезда его в Тифлис была нечаянно встреченная им надобность для свидания с Поповым (от коего он полк недавно принял и с коего ему следовало получить по векселю значительную сумму), но настоящая цель его не могла укрыться: он спешил в столицу нашу, дабы получить похвалы за содеянный им подвиг, сомневаясь в том, не воспользуются ли другие славой, ему принадлежавшей. Он искал обратить на себя исключительное внимание начальства, и таким поступком, который был следствием непомерного честолюбия и малой доверенности к сослуживцам своим, истинно затмил отчасти славный подвиг свой. Я сие оставил без внимания; но мне было жаль видеть заблуждение старинного моего друга.

20-го числа я получил от Сакена повеление от 18 марта за № 339, следующего содержания:

«Как цель назначения в[ашего] пр[евосходительст]ва приведена ныне к окончанию, и войска, состоявшие в команде вашей, почти все последовали на прежние свои квартиры, то его сиятельство господин главнокомандующий разрешает в[ашему] пр[евосходительст]ву возвратиться в Тифлис к своему месту».

Сакен спешил исполнить желание мое возвратиться в семейство, так что я успел побывать еще дома до предстоявшего похода.

Перед отъездом моим открылось новое бедствие в Ахалцыхе: чумная зараза. Уже дня два, как начали иметь сомнение в сей болезни в госпитале, накануне же моего выезда болезнь сия показалась со всеми признаками оной над одним рядовым, которого я и сам ходил смотреть и который вскоре после того умер. Она показалась и на людях Херсонского полка, стоявших в предместье. Иные полагали, что чума сия была занесена привезенным мною раненым аджарцем, который умер; но вообще должно было заключить, что зараза была доставлена в Ахалцых аджарцами, у коих она редко прекращается, и сообщилась нашим при очищении домов обывательских и раздевании убитых или умерших, остававшихся в предместье при отступлении турок. Чума сия по отъезде моем усилилась в значительной степени; она продолжалась до половины лета и перевела много людей в Ахалцыхе из полков Херсонского гренадерского и пехотного Паскевича; причиною же распространения ее были как теснота, в коей войска сии жили в Ахалцыхе, так и беспорядок, существовавшей в Графском полку, к коему не прибывал назначенный в оный полковой командир Кошкарев.

21-го числа я выехал из Ахалцыха. Бебутов провожал меня до Куры, и нас конвоировали 30 человек первых разбойников, бежавших издавна из Борчалинской и других дистанций, что в границах наших. Люди сии известны молодечеством своим и убийствами. Ныне, получив прощение, они сделались нам покорными. Во всяком случае, стража сия не была весьма надежная, и мы, едучи с Бебутовым, шутили над неосторожностью нашей, вверяя себя таким образом сим известным разбойникам. Едучи дорогой, я вступал с ними в разговор и нашел между ними одного, который был истинно замечателен по своим похождениям (теперь не припомню имени его). Он был уроженец Борчалы или Казахской дистанции и давно тому назад был за разбой взят, наказан и отправлен в Сибирь, откуда бежал чрез Бухарию и Персию и, возвратившись в окрестности своей родины, не смел навестить оную, но поселился в соседстве Грузии у выбежавших единоплеменников своих, в турецких границах, откуда и продолжал делать разбои, ныне же провожал гонителей своих, нисколько не сомневаясь в нашем великодушии. Он был очень весел, рассказывал происшествия свои с разными шутками и украшал их бранными русскими словами, коим выучился, живучи в Сибири.

22-го числа я прибыл ночевать к мостовому укреплению. Со мною ехали Абрамович и Эспехо. Боржомское ущелье было во всей красе своей, и я любовался оным. Все было в цвету; между разнообразными деревьями, покрывавшими вершины и покатости гор, показывались на скалах остатки старинных замков и церквей; в иных местах были видны иссеченные в отвесных скалах на значительной высоте входы в пещеры живших тут некогда отшельников. С гор текли быстрые потоки чистых вод, пересекающие во многих местах путь мой, вливаясь в шумящую по камням во все протяжение ущелья Куру. В местах, где ущелье, несколько расширяясь, принимало вид долины, луга покрывались яркими цветами, пели птицы, цвели кусты душистых деревьев, растущих в сих очаровательных местах, некогда населенных, но ныне опустевших от беспокойства претерпеваемого жителями. И как не поселиться в местах столь красивых, столь пленительных по богатствам природы, в них заключающимся!

Едучи дорогой, я просил Эспехо рассказывать мне обстоятельства последней Испанской войны, в коей он принимал участие, служа в корпусе испанцев, разбивших французский корпус Дюпонта[30] в Сиерре-Морене[31]. Рассказ сей познакомил меня с подробностями сего происшествия и много занимал меня.

Но со мною ехал также безобразный Анненков, который много надоедал мне прилипчивостью своею, ибо я не мог от него отделаться. Долго смеялись над ним по случаю утопленных им по неосторожности на верхней переправе вьюков, которые вскоре вытащили гораздо ниже (ибо они плыли по быстрому течению реки, но все у него подмочило), и ему предлагали сим новым средством отправить вьюки свои сплавом по Куре, до самого Тифлиса.

23-го я прибыл в Боржомский блокгауз, где сделал последние распоряжения по остававшимся войскам в ущелье и в тот же день, следуя далее, миновав карантины, соединился с бригадной своею канцелярией, выступившей из Тифлиса после меня и дожидавшейся меня с адъютантом Кириловым в Карталинии.

24-го я поехал в Гори, но не мог дорогой миновать, чтобы не заехать несколько в сторону от дороги в деревню одного грузинского помещика <…>. Человек сей был издавна знаком с покойным тестем моим и всем семейством и давно желал меня принять у себя. Он славился во всей Грузии хозяйством и гостеприимством; но я нашел гораздо менее ожидаемого мною: и дом его, и опрятность, и образ жизни немного отходили от обычаев, принятых его единоземцами. Гостеприимство его не имело предупредительности нашего европейского гостеприимства, но состояло в обременительном потчевании весьма дурным и неизобильным обедом и в неотступных просьбах пить вино его сада, которое было порядочное. Я воспользовался, однако, сим случаем, дабы сразить до конца бедного Анненкова, который от меня не отставал.

Я о сем истинно сожалел после и даже впоследствии времени, пригласив к себе однажды Анненкова в Тифлисе, изъявлял ему, сколько я сожалел в издеваниях, коими я на его счет забавлялся. Анненков, удрученный недавней потерей жены своей, уже месяца три как перестал совсем пить. Многими и различными убеждениями я заставил его нарушить данный им себе обет, и он напился почти принужденным образом, так что едва мог на лошади сидеть при выезде нашем, после обеда и во всю дорогу дурачился, а я сим забавлялся. Наконец, подъехав ввечеру уже, в сумерках, к реке Ляхве, текущей под Гори, коей переезд был весьма опасен по большому разлитию реки и для коего были выставлены от окружного начальника проводники, Анненков, по пословице «пьяному море по колено», закричал «Ура!» и, дав шпоры разбитой, измученной, старой лошади своей, пустился вскачь через воду. Я содрогнулся, увидев его в середине широкого и быстрого потока; но он не переставал принуждать едва дышащую свою лошадь и благополучно переехал на тот берег. Выбравшись на левую сторону реки, он поскакал прямо в квартиру Бурцова и, говорят, застал еще жену его Анну Николаевну, к коей вошел в самом развращенном виде… и расположился на биллиарде. Я его более не видал, и он на другой день уехал в Тифлис; на сию же ночь взял его к себе ночевать окружный начальник, который и снабдил его всем нужным для продолжения пути. В поступке сем виню себя; он мог иметь дурные последствия, но, по счастью, кончился благополучно. Не знаю, наверное, застал ли Анненков дома Бурцову, которой такая встреча не могла быть приятна: она уехала незадолго до моего прибытия в Гори. Я остановился ночевать в доме Бурцова.

К чему было приписать скорый отъезд Бурцовой? Я мыслил, что ей не хотелось встретиться со мною, дабы видом своим или в разговорах не открыть отзывов мужа ее, сомневавшегося, как из всего дела видно было, в поступках моих относительно его, или дабы не затрудниться объяснением причин, по коим Бурцов столь внезапно уехал в Тифлис. Как бы то ни было, неожиданные выезды обоих не соответствовали той дружбе и доверенности, которые я постоянно им оказывал. По приезде их в Тифлис, они остановились у Сакена, который их хорошо принимал; но Сакен никогда не ослеплялся, как я после узнал, на счет непомерного честолюбия Бурцова и образа мыслей жены его.

25-го числа я возвратился в Тифлис уже очень поздно, с тем восторгом, к которому подвигала моя сильнейшая привязанность к семейству моему. Мне оставалось весьма мало времени пробыть дома, ибо мы готовились к следующему турецкому походу; тем драгоценнее было для меня сие краткое свидание.

В Тифлисе я нашел вновь приехавшего из России генерал-майора князя Андрея Борисовича Голицына, мужа сестры покойной жены моей, который недавно овдовел. Родственная связь его, прежнее знакомство с ним и несчастье, поразившее его, возродили во мне сердечное участие к положению его, и я, сожалея о нем, прощал ему многие глупости. Он, вообще, не пользовался доброй славой нигде. Странности его были совсем единственны. Он был мистик и говорил всякий вздор, был нескромен и через сие бывал причиною многих неудовольствий, был набожен без меры, помогал бедным с удовольствием, свои же дела вел дурно, был всегда в долгах, у всех занимал и никому не платил, при дамах мотал оными без всякого расчета, без дам готов был обманывать для получения оных, имел склонность к ябедам и сплетням, поселял раздор, вмешивался в чужие дела, давал временем смеяться над своими глупостями, мстил наговорами, лгал без милости, плакал охотно, проливал потоки слез и радовался угнетению тех, коих он не любил. Глупости же сыпались из него без меры, через что он соделывался часто шутом людей, пользовавшихся его легковерием, дабы уверять его в самых больших нелепостях. Иногда он хотел показать свое происхождение, иногда же был подл и низок до наглости. Все сии свойства делали из него самого странного человека. Я знал прежде о его причудах; ныне же, видя горесть, в кою его повергла недавно понесенная им потеря, я соболезновал о нем, принимал его дружески и всячески старался его развлечь. Так он был принят и в доме моем; но вскоре (во время предстоявшей кампании), движимый завистью, он искал заменить общее презрение, им от всех заслуженное, доверенностью корпусного командира, которую и снискивал всякими наушничествами и сплетнями; все стали удаляться от его, доверенности и уважения начальства он не снискал, но зла наделал множество.

Прасковья Николаевна, ослепленная его услужливостью, допускала его в самые близкие сношения в доме. Сие не могло мне нравиться, и я также стал удаляться от него; он же начал на меня наговаривать Паскевичу и был одной из больших пружин всех неудовольствий и гонений, тогда наполнявших Грузию и войска. Словом, Голицын был поселитель раздора, источник зла, огорчений, недоверчивости, ссор и не менее того пользовался расположением слабой тещи моей, вопреки всему отвращению, которое я к нему имел. Сим он не удовольствовался: он стал вмешиваться и в семейные дела мои, поселяя раздор и несогласия через различные ябеды и наговоры. Дурно окончив службу свою в Грузии, он возвратился в Россию, где по разным дурачествам, сделанным им в Петербурге, дававшим современно повод к подозрению его в помешательстве, он был изгнан из столицы и ныне поселился в Крыму, где и продолжает свои безумствия.

Готовясь в скором времени снова выступить в поход, я уже не хотел более водворяться на прочной ноге в своем доме, дабы не прельститься удовольствиями домашней жизни, с коими бы мне было трудно расстаться. Я поставил на дворе кибитку свою и палатки, в коих расположил канцелярию, походные экипажи свои держал уложенными и жил у себя в доме как гость, готовясь всякую минуту к выступлению в поход, который вскоре и случился[32].

Я проводил сколько можно более время в кругу семейства своего, с коим вскоре мне надобно было расстаться, и бывал у главнокомандующего, коего расположением я, казалось, пользовался, что он мне и доказал поручением в начале войны всех выступавших войск в командование мое, для собрания их на границе в лагере. Тогда Сакен поддерживал еще сие расположение Паскевича ко мне и ко всем… Мне известно, что возрождавшиеся даже тогда между ним и Сакеном неудовольствия были прикрываемы лживыми примирениями и личиной искренности, коих развязка должна была когда-нибудь открыться и коих последствия не могли быть хороши.

Между тем все готовилось к выступлению; ибо слухи носились, что турки хотели нас предупредить в открытии войны, и вторжения их в границы наши могли понудить нас к движениям, совершенно отклоняющимся от нашей цели. Мы не хотели им дать выгоды наступательных действий, а потому и спешили сами начать; но нам предстояло перейти горы, на границе лежащие, и в коих подножный корм показывался лишь в исходе мая месяца, а потому и посылали несколько раз офицеров для осмотра сих гор; но они всякий раз возвращались с известиями, что снега еще непроходимы на вершинах, почему и приостанавливалось общее движение войск.

Не знаю, кем было сделано предположение для начала военных действий сего хода, Паскевичем или Сакеном, но оно состояло в том, чтобы выступающие войска соединились близ Ахалкалак. Поводом к сему служило, кажется, то, что у нас были известия о двух намерениях турок, из коих по одному знали, что неприятель собирался возобновить нападения свои на Ахалцых, а по другому, что главные силы его, выступившие из Эрзрума, угрожали Карсу. А потому мы и хотели занять такое место, из коего бы можно было в случае надобности податься на оба фланга, из коих на правом находился Бурцов с отрядом вне Ахалцыха, а на левом близ Карса генерал-майор Панкратьев, прибывший из Хоя (что в Персии) с отрядом, занимавшим город сей по мирному договору с персиянами. Плана сего порочить нельзя; он был хорошо или счастливо соображен… Военные действия Бурцова начались 1 мая, на левом же фланге у Панкратьева военные действия, хотя не важные, начались еще ранее…

Дело, весьма маловажное, происходило в Баязетском пашалыке, занятом в прошлом году Чавчавадзевым; в самую же крепость Баязет был послан генерал-майор Попов, который и держал оную с частью войск вновь порученной ему бригады 20-й пехотной дивизии.

Я был назначен Паскевичем для командования войсками, собиравшимися в центре, к коим должен был прибыть главнокомандующий, и 29-го числа получил я от Паскевича следующее повеление:

«Войскам, имеющим поступить в состав действующего корпуса, значащимся в прилагаемой у сего ведомости, предписал я собраться в Калагире. Назначая ваше превосходительство начальником оных, я предлагаю вам вступить в командование сими войсками и подвигать их постепенно в Башкичет, где предписано заготовлять для них продовольствие. В сем последнем месте в[аше] п[ревосходительст]во присоедините под начальство свое направленный туда Эриванский карабинерный полк и, расположив там весь отряд сей, извольте ожидать дальнейших моих предписаний.

Главнокомандующий генерал-адъютант

граф Паскевич-Эриванский.

№ 512, 28 апреля 1829 г. Тифлис».

«Ведомость войскам, направленным ныне в Калагир.

Нижегородского драгунского полка 6 эскадронов и сводный уланский полк, Донской казачий Карпова полк, Грузинского гренадерского полка два действующих батальона.

Артиллерия: Кавказской гренадерской артиллерийской бригады, батарейной № 1 роты 8 орудий, легкой № 2 роты 6 орудий, 21-й артиллерийской бригады, батарейной № 1 роты 8 орудий, Донская конная № 3 рота, конно-линейная № 5 полурота.

Г[енерал]-майор барон Остен-Сакен».

Из вышеизложенного повеления видно, сколько тогда спешили собрать войска на границе. Главным препятствием был подножный корм, без коего мы двигаться не могли с многочисленными обозами нашими и запасами всякого рода. Войскам, подвигавшимся в горы, нельзя было дать предварительного маршрута, и сие предоставлялось усмотрению ближайшего начальства, которое должно было соображаться с местной возможностью.

На меня возложили в то же время инспекторские смотры почти всех выступающих войск. Кроме моей бригады я должен был осмотреть драгунский и Сводный уланский полки, большую часть артиллерии, пионеров и понтонную роту, находившуюся тогда в Башкичете. Я начал смотры сии в Тифлисе с пионерного батальона и продолжал оные несколько дней, что и было причиною, что не мог немедленно ехать в Калагир, в чем не предстояло еще надобности, ибо затруднения в движении предстояли войскам только из Башкичета. А потому я поручил командование выступившим войском старшему из находившихся при оных начальнику артиллерии полковнику Цебрикову.

Между тем были получены Паскевичем известия о собрании турецких войск, с коими Бурцов имел 1-го числа мая дело при селении Цурцхабе; а потому, переменив назначение сборного места войск, предназначенных в состав отряда мне вверенного, и Калагире, и несмотря уже на затруднения, предстоявшие в переходе через горы в столь раннее время, он приказал мне следовать далее. Посему и в секретном повелении его, полученном мною 1 мая, было сказано:

«Немедленно извольте отправиться в Башкичет и приведите войска в движение оттуда к Ахалкалакам. Эриванский карабинерный полк должен выступить, не дожидаясь прибытия других. Самая удобнейшая дорога из Башкичета в Ахалкалаки идет через Цалку и Топораванский керван-серай; но предоставляю вам, если найдется возможным, направить войска от Башкичета прямо на Ганзу или от Шиндляр на керван-серай. Для исправления дороги будет находиться при пионерной команде, кроме обыкновенного шанцевого, еще на 300 человек инструмента. Предваряю в[аше] п[ревосходительст]во, что в Ахалкалакском санджаке в недавнем времени в двух деревнях, лежащих к стороне Ардегана, существовала чумная зараза, почему войскам в сообщении с жителями нужно соблюдать надлежащую осторожность. Для получения известий о неприятеле, посылайте как можно чаще лазутчиков, на что предписываю кол[лежскому] сов[етнику] Майвалдову доставить вам сто червонцев, о расходовании коих представите мне своевременно отчет. О получаемых вами известиях не оставьте без замедления доносить мне, изъясняя всякий раз положение отряда вашего, удобство дорог и все, о чем нужно иметь сведение для общих соображений. Для доставления вам нужных пособий от жителей Борчалинской дистанции, вместе с сим предписывается явиться к вам Борчалинскому приставу».

Полковник Цебриков был старшим во всем отряде, и как мне нельзя еще было выехать из Тифлиса, то я пересылал к нему для исполнения всякие распоряжения, получаемые мною от начальства. Готовясь также к выступлению за границу, я предупредил о сем Бебутова, Бурцова и комендантов ахалкалакского и гартвисского, дабы они знали о приближении сих сил; Курганову же, который опять при мне находился, приказал ехать в Борчалу и, найдя там способных людей, отправить их лазутчиками за границу, дабы заблаговременно иметь сведения о неприятеле.

Я выехал из Тифлиса 4-го числа мая. К тому времени не было еще получено известия о мнимой победе, одержанной 1-го числа Бурцовым над Ахмед-пашой при селении Цурцхабе. Известие сие пришло в Тифлис вскоре после выезда моего. Оно произвело большую радость, ибо Бурцов представлял торжественной победой дело свое, говоря, что он разбил турок наголову, тогда как он был ими отражен с потерей, ибо, удалившись с отрядом своим в ущелье и горы (в коих я был в марте месяце), он атаковал с запальчивостью укрепленное селение Цурцхаб, был отбит и занял оное только по выступлению неприятеля. Тогда поверили его донесению и в Сионском соборе[33] служили благодарственный молебен с коленопреклонением. Бурцов после сам мне рассказывал дело сие и объяснил мне оное совсем в другом виде, но он имел привычку в реляциях всегда украшать дела свои.

Вот как настоящее дело было. Бурцов подошел к Цурцхабу на весьма близкое расстояние и под прикрытием небольших уступов, тянувшихся перед селением, остановился и выстроился. Селение было занято главными силами турок; всего-навсего было их до 3000, у Бурцова же было 2000 человек. Большие высоты на правом фланге турок были заняты их пехотой, на левом фланге у них находилось в небольшой равнине несколько сот всадников. Селение было укреплено переложенными поперек улицы и между строениями бревнами. Бурцов хотел овладеть сперва высотами, командовавшими селением, дабы с оных громить оное, и послал батальон гренадерского полка атаковать оные. Батальон сей с необычайной храбростью полез на крутые горы; люди карабкались, держась за кусты и, невзирая на огонь, который по ним производили, и камни, коими их сверху засыпали, долезли до половины горы, но далее не могли идти, были отбиты и возвратились на левый фланг позиции.

На правом своем фланге Бурцов послал храброго казачьего майора Студеникина с 150 казаками, которые должны были атаковать конницу неприятельскую. Отважная атака сия также не могла иметь успеха, по превосходству неприятельской конницы, и казаки также возвратились к позиции, оказав не менее того значительные подвиги.

На центр Бурцов послал две или три роты своего полка, между коими и гренадерскую, приказав им ворваться в селение; но едва люди вышли из-за уступов, их прикрывавших, как были встречены на самом близком расстоянии сильным ружейным огнем, против коего не устояли, и возвратились назад за уступы, потеряв в миг более 50 человек и трех офицеров. Сими тремя атаками прекратилось и все дело. Турки остались до ночи в селении Цурцхабе, и Бурцов в своей открытой позиции не возобновлял дела, но располагался, кажется, с рассветом другого дня снова атаковать селение. Между тем турки, достигнув уже своей цели разграблением армянских селений и видя упорство Бурцова, не отступавшего к Ахалцыху, рассчитывали лучше уклониться в Аджару и ночью оставили селение тайком, что они могли легко сделать, ибо они не были обложены. Перед светом другого дня несколько застрельщиков, стоявших в цепи нашего лагеря, подались из любопытства немного вперед, не слыша никакого шума в селении, пошли далее и, наконец, взошли на завалы, коими селение было укреплено, и дали в лагерь знать, что неприятеля нет. Немедленно послали за ними в погоню казаков, которые несколько проехали по следам скрывшегося неприятеля и никого не настигли. И сим кончилась славная Цурцхабская победа 1 мая, столь громко провозглашенная в реляциях, где было сказано:

«Г[енерал]-м[айор] Бурцов, пользуясь победою, предал огню непокорные нам в той стране деревни и опустошил весь край тот, в коем неприятель доселе находил постоянное убежище в набегах своих на занятые войсками нашими санджаки».

Поступок Бурцова был, без сомнения, необыкновенно отважен и делает много чести его смелости; но успеха не было, тем более что он возвратился после к Ахалцыху. Нам нельзя было держать войск во всех ущельях, а потому Поцховский и другие завоеванные нами санджаки, лежавшие впереди покоренных нами крепостей, по выступлению нашему немедленно занимались теми же вооруженными жителями, которые возвращались в селения свои, и в конце того же мая месяца, новые многочисленные турецкие войска заняли Поцховский санджак, угрожая Ахалцыху. Силы сии были разбиты мною совокупно с Бурцовым 2 июня в известном сражении при Чабории.

Известия, получаемые из Ахалцыха, не позволяли мне более оставаться в Тифлисе, и я не мог провести 7-е число (день рождения жены моей) в кругу семейства моего. Жена и сестры, провожавшие меня, ночевали со мною на казачьем посту и на другой день проводили меня еще до Коби, где, отобедавши, простились со мною и вернулись в Тифлис; а я продолжал свой путь до Калагира, куда и прибыл ввечеру, поставил палатку свою на правом берегу реки Храма[34] и остался ночевать. Большая часть войск, следовавшая на сборное место, уже прошла место сие. Того дня ожидали в Тифлис прибытия персидского принца Хозрев-мирзы, который и приехал.

Первые известия, которые я мог иметь о неприятеле, должны были получиться из Чилдыра[35], местожительства карапапахцев по пути к Ардегану, куда и были посланы Кургановым первые лазутчики к их старшине Нага-беку. Я в тот же день писал и к Сергееву в Ардеган, прося его о доставлении ко мне известий о неприятеле.

6-го числа я продолжал путь свой и прибыл на ночлег в Квели. Дорогой останавливался я на отдых в немецкой колонии, которая была разграблена в 1826 году набегом персиян и турок[36]. Большая часть жителей уже возвратилась из плена и других мест, дома выстраивались, и поля были обработаны; но много людей обоего пола находились еще в неволе. В доме, в который я заехал, находилась дочь хозяйская, молодая девица лет 19-ти, которая также возвратилась из плена от персиян; она была пасмурна, молчалива, как после соделанного какого-либо преступления, и в семействе своем как чужая. По словам родителей ее и по ее собственным приемам, казалось, что она, приняв обычаи персиян, не уживалась в доме родительском и вспоминала с тайным удовольствием роскошную жизнь свою в гареме, предпочитая оную нынешнему пребыванию своему в родительском доме, где ей предстояла умеренная и трудолюбивая жизнь. Она дичилась, и ее не ласкали, как будто упрекая ее в невольном ее преступлении и отступлении от веры своих единоземцев. Так удивительно расположение европейцев к скорому принятию обычаев азиатцев, когда они между сими последними живут.

Немец, хозяин сего дома, тогда же дал мне записку о пропавшей во время вторжения одной молодой девке из семейства, по прозванию Турнау, увезенной в Эрзрум. Я не забыл поручения его и по занятию Эрзрума отыскивал ее, но не нашел. Голицын же отыскал тогда другую немку из той же колонии, которую после многих затруднений выручили и, наконец, отослали или отвезли в Грузию. Она тогда была предметом многих разговоров и некоторых происшествий, в коих превозносили, может быть, напрасно, великодушие и бескорыстность Голицына.

В течение 6-го числа и 7-го я получал только донесения от разных частей войск, следовавших под командой моею, о движении оных, а также о различных распоряжениях, делаемых для продовольствия оных. 7-го я подвинулся в Башкичет, где принял от полковника Цебрикова командование над собранными уже там войсками.

Перед началом описания сего знаменитого похода нашего против турок должно упомянуть о состоянии войск, участвовавших в оном.

Потери, понесенные нами в Персидскую войну от болезней, были только что пополнены рекрутами, перед самым выступлением нашим. В каждом полку было до 500 рекрут, из коих иные прибыли в полки накануне выступления оных с квартир. Казалось бы, что молодые люди сии должны на первых порах погибнуть, или, по крайней мере, отстать от своих полков, по трудам, которые они переносили наравне со старыми солдатами; но случилось иначе. Рекруты сии, выступившие в поход еще с суконными ранцами своими и в рекрутской одежде, получив ружья, во время походов и движений, скоро приняли бодрость старых солдат и нигде от них не отставали: таков был дух в войсках Кавказского корпуса. Духом сим не оживляются полки наши, в России стоящие, и дурные успехи нашей армии в Европейской Турции совершенно соответствовали сему расположению войск, тогда как у нас дух сей беспрерывно поддерживался новыми победами.

В Башкичете я нашел однажды совершенно новое обучение рекрут в Грузинском гренадерском полку. Людей не мучили бесполезной, насильственной и искусственной выправкой. Я застал однажды расставленную в поле лагерную цепь из рекрутов, по коей ходили унтер-офицеры, рассказывая часовым все тонкости их обязанностей. Сие занимало рекрут, видевших пользу сего, и они вскоре получили настоящую выправку, ловкость и бдительность старого солдата, и в самое короткое время их уже трудно было отличить. В сражениях я замечал, что рекруты сии были несколько кровожадны; старые были великодушнее после победы; но сие еще не есть порок в молодом солдате и верно предпочтительнее унынию, недоверенности и несмелости, поражающих наших рекрут в других полках, что (при большом числе их) наводит робость и на старых и, наконец, делает войско совершенно неспособным к какому-либо военному действию. Это уже доказано многими несчастными опытами, но все еще не исправило ложного понятия, вселенного в войсках о воспитании солдат и офицеров.

Войска, которые я застал в Башкичете, были бодры, веселы и готовы на самые большие труды и подвиги, как всегда были войска Кавказского корпуса, неподражаемые в военных доблестях своих и не подражающие другим в смешных, странных и вредных обыкновениях, принятых в оных. Я немедленно приступил к инспектированию понтонной полуроты, что было также на меня возложено, и дало мне случай несколько познакомиться с сего рода службой, которая была мне весьма мало известна. Понтоны сии с нами в поход не ходили, и мы в них не имели никакой надобности.

Я уже выше описывал формирование и состав мусульманских полков. Третий из них, коему назначена была желтая кокарда, состоял из людей трех татарских дистанций, Борчалинской, Казахской и Шимшадальской, и Елисаветпольского округа, самых буйных народов Грузии, издавна склонных к разбоям и хищничеству. Сотенными начальниками назначены беки тех же дистанций, большей частью имеющие чины. Командиром полка – Кизлярского войска есаул Мещеряков и помощником ему Гуссейн-ага, один из лучших людей Казахской дистанции.

В назначенный день всадники стали съезжаться. Их начали разделять по сотням; но перед выступлением большая часть их отказалась следовать, говоря, что их собрали обманом, дабы взять в солдаты: последствие бунта, случившегося между грузинами, дурно утушенного. Ни убеждения, ни угрозы Мещерякова не могли удержать волнения. Он хотел наказать самых буйных; тогда многие ускакали в дома свои, иные же, разъехавшись по полю, стали заряжать ружья. Мещеряков не оробел и объявил им, что если его даже и убьют на месте, то сим они ничего не выиграют, потому что вслед за ним придет войско их усмирять, что их усмирят неминуемо и что они с семействами своими погибнут. Твердость его одолела татар, которые тогда же собрались и сделались послушными. За ускакавшими в дома свои послали гонцов к окружным начальникам и приставам, и их вскоре опять привели. Так как уже прошло время, назначенное для выступления, то Мещеряков не успел сделать полной расправы с виновными; он посадил на коней людей и повел полк усиленными переходами, дабы настичь отряд мой и прибыл ко мне с полком уже в лагере при Гейдорах, что близ Ахалкалак.

Люди, чувствуя вину свою, были отменно тихи и молчаливы, и в первом сражении (2 июня), где полк сей был в действии, он отличился. С тех пор они приохотились к походу и служили уже примерно, имея ко мне полную доверенность. Им было роздано в течение войны довольное число Георгиевских крестов, коими они весьма много дорожили и с удовольствием даже надевали после и турецкую медаль в память сей войны, на коей изображался крест, попирающий луну[37]. Изображение сие толковали они означающим мачту на корабле.

Я успел привести их в некоторый род регулярства; они строили эскадроны, ехали справа по шести и по три. Я им делал смотры, как регулярным войскам, сводя сотни в кружок, и расспрашивал их о претензиях. Странно, что они на первых порах показали уже склонность солдата входить в самые подробные расчеты того, что им от казны следовало. Я их иногда и наказывал ими же самими, и все сие исполнялось с точности и повиновением. Наконец я стал их употреблять в караул к себе, и часовые их весьма строго исполняли свою обязанность. Так, однажды, возвращаясь в Эрзрум, я зашел купаться в теплые ванны, случившиеся на дороге. Ванны сии были окружены стеной, и мне никто не мешал; я приказал следовавшим за мною четырем или пяти татарам держать караул у входа. Они слезли с лошадей и поставили часового. Генерал Бахтин[38], который в то время мимо шел, захотел также купаться; но его не пустил часовой.

– Я генерал, – сказал Бахтин.

– Генс (т. е. «пошел»), – отвечал ему часовой, оттолкнув его, – я никого не знаю.

Они наряжались на ординарцы к главнокомандующему и были всегда исправны в своей должности, в сражениях бывали всегда отменно смелы, когда видели добычу или турок в богатых одеждах; в преследовании неприятеля были неотвязчивы от бегущих, но скоро рассыпались и оставляли свои знамена. Порядок, который от них требовали во время переходов, был для них весьма тягостен, и они оттого часто бегали в свои дома; но их по наказанию возвращали назад, и они продолжали службу тогда постояннее. Побеги у них также случались после сражений, в коих они нажились добычей и после коих, по обременению вьюков их сею добычей, так равно и верховых лошадей, они делались неспособными к службе, пока не распродадут завоеванных ими вещей. При малейшем попущении они немилосердно грабили деревни, и строгость в обхождении с ними, которой они охотно повиновались, была для них необходима.

Учреждение сего нового войска, кажется, упрочилось. Это одно из полезных или, лучше сказать, из удачных заведений Паскевича в Грузии.

Письмо мое к генералу Панкратьеву писано было Генерального штаба штабс-капитаном бароном Ашем, офицером весьма достойным, нынешнего года умершим. Из Гейдоров я посылал его через горы в Карс к генералу Панкратьеву с различными известиями, и Аш исполнил поручение сие скоро и хорошо.

Рассказы татар о сражении Бурцова 1 мая под Цурцхабом показывали, что жители не называли оное победою, нами одержанною; напротив, с хитрой оборотливостью старались они скрыть, что Бурцов был отражен. Азиатцы на сии вещи весьма осторожны, и как они спешат сообщить хорошее известие в надежде получить за то муждулуг, или плату за радостное известие, так уклоняются всячески от сообщения неприятных известий, предоставляя всегда дознание оных догадкам начальника. Но, во всяком случае, они слишком мало или совсем не знали Бурцова, который никогда и ни в каком случае в подобных обстоятельствах не послал бы спрашивать у кого бы то ни было разрешения штурмовать неприятеля, в виду его находящегося.

Поручение, которое имел Курганов в Чилдыре, было, так сказать, им самим накликано. Он имел ум изобретательный и хотел себя чем-нибудь особенным выказать, а потому и предложился ехать в Чилдыр к карапапахцам, между коими он уже в прошлом году еще, во время следования моего к Ардегану, показал свою отважность. Он обещался набрать конницы до 300 человек, к коим он располагал выпросить несколько ручных кёгорновых мортир, и с сим отрядом делать внезапные нападения на турок или на турецкие деревни. Предположение сие было им подано письменно начальнику штаба, и главнокомандующий, одобрив оное, послал его с охотой. Я был доволен иметь при себе способного человека, но мало надеялся на успехи, им обещанные в собрании конницы, а потому и просил его назначить к тому срок. Он не запнулся назначением сего срока, в который ничего не успел, и вскоре после того возвратился ко мне в лагерь, когда я стоял близ Гейдор. Хвастливость его досаждала мне, а потому, при возвращении его, я с удовольствием подверг его всем испытаниям карантина, невзирая на все неудобства сего учреждения в открытом безлюдном месте, где мы стояли, и на беспрестанную непогоду, постоянно тогда продолжавшуюся; ибо он возвращался из мест, где чумная зараза существовала, по его собственным донесениям. Курганову поставили совсем отдельно от лагеря солдатскую палатку, близ коей помещался в другой фельдшер, со всеми припасами окуривания, и приставили к нему караул. К нему никого не допускали и его никуда не пускали; один только лекарь ходил ежедневно осматривать его. Его заливало дождем, и фельдшер закуривал газами внутри палатки. Он сперва с шутками подвергся сим испытаниям, но скоро они ему надоели; он жаловался, просился из карантина, но я был непреклонен. Все знали, с какою строгостью всегда содержал я правила карантинные, и он, невзирая на покровительство главнокомандующего, хотя с ропотом, но подвергся сим испытаниям, во время коих я не нарушил ни однажды важности, с которой должен исполняться обряд очищения. Полагаю, что Курганов не забыл сих опытов еще до сего дня. По истечении назначенного срока он опять поступил на поприще живых людей, но без карапапахской конницы и без мортир, и продолжал по-прежнему при Паскевиче службу свою в кругу наушничества и ябед, нанося сим неудовольствия многим и поселяя раздоры между начальниками и подчиненными.

11-го числа я следовал далее с 3-й колонной, оставив крепость Цалку в нескольких верстах в правой стороне, стал подниматься на горы и остановился ночевать также в голом месте. Не было нисколько дров, погода была дурная и холодная, почему войска и терпели нужду, коей пособить было нечем. Малое число бурьяну, или сухой степной травы, собранной нами около ночлега, служило для варения пищи. Здесь я получил донесения и от 2-й колонны, которая также с трудом подвигалась в горы вперед и у коей обозы и транспорты отставали. Я также получил в сей день рапорт от Бурцова и Фридрикса. Первый доносил, что неприятель нигде не показывался после сражения его 1 мая; второй же писал уже из лагеря при Ахалкалаках, куда уже прибыл, выступив с полком своим прежде из Манглиса. Мещеряков также доносил мне о выступлении своем с 3-м мусульманским полком из Салаглов 8 мая на присоединение ко мне.

12-го числа я продолжал путь свой и, поднявшись на самую вершину цепи гор, остановился ночевать при озере Топоравани[39].

18-го числа начались уже нескладные приказания, из коих первое мною полученное заключалось в том, что отряду моему не прежде будет движения, как к 19-му числу и чтобы я приготовил на все войска на четыре дня сена, тогда как уже известно было, что подножного корма еще не имелось, люди с трудом кормили своих лошадей на оставшейся под снегом в иных местах прошлогодней высохшей траве. Исполнение соответствовало приказанию: я передал его того же дня ввечеру всем частным начальникам, и никто и не думал приняться за невозможное. Другое приказание было послать офицера для осмотра моста Чилдырского и дороги к оному, из Ахалкалак ведущей, что мною уже было сделано и о чем я давно донес. Вальховский писал ко мне, что сие приказание отдано Паскевичем по докладу отношения моего за № 58, коим я именно и уведомлял уже об исполнении сего. Я тогда послал барона Аша, коему велел доехать до Карса и побывать у Панкратьева, что он исполнил.

19-го числа прибыл ко мне в лагерь главнокомандующий. Он был весьма доволен порядком, найденным у меня, за что и изъявил мне благодарность в приказах по корпусу. С ним прибыл и генерал-майор Раевский, командир Нижегородского драгунского полка. О нем надобно нечто сказать, ибо он занимал одно из первых мест в неприятных происшествиях, происшедших между нами в течение сей войны мнительностью Паскевича.

Он имел дарования и образование, но, при легкой нравственности и неуважении к своим обязанностям, любил хорошо поесть и был очень ленив, исполнен самолюбия, дерзок и часто неоснователен, а всего более нескромен, почему в то время и знакомиться с ним было тягостно. Он успел вкрасться в доверенность Сакена, который хотя и говорил мне, что никогда не имел к нему душевного уважения и расположения, но всегда проводил с ним время и отчасти тем навел на себя подозрение главнокомандующего, ибо он невольным образом был свидетелем нескромных поступков Раевского и слышал его насмешливые речи. Меня тогда удивляла сия связь, ибо Сакен был самый нравственный человек и превыше всего ставил свои обязанности. Он между тем видел запущенное и слабое состояние, до коего Раевский довел Нижегородский драгунский полк через невнимание свое, ветреность или через допущение злоупотреблений; ибо полк сей, коему даны были неслыханные способы, выводил с небольшим только 400 рядовых в строй, когда он мог их иметь близ 700. Лошади оного были старые, бракованные и некормленые, дисциплины почти никакой, и все заботы Раевского простирались только на выпрошение свидетельств к обеспечиванию собственного своего обоза и кухни. Его в полку не любили; он был взыскателен безвременно и без разбору, как ему в голову придет, не занимаясь постоянно сохранением или водворением порядка и устройства в полку. Раевский ужасно кричал и говорил с наглостью. Прикидываясь самым преданным человеком главнокомандующему, он часто бывал в милости и в немилости у него. Отпустив полк с майором Баратовым в самом несчастном виде, сам он остался в Тифлисе, или штаб-квартире своей, и нагнал уже полк в Гей-дорах на сборном месте всех войск и приехал с главнокомандующим, коего расположением он, казалось, вполне пользовался, что и давало ему некоторый вид надменности. Он был почти безотлучен от Паскевича, все сидел с ним в палатке, читал ему газеты, так что даже сие было смешно со стороны видеть; но отношения сии вскоре переменились. Ко мне он был всегда весьма предупредителен и насильно искал сближения со мною; но я, не уклоняясь от оного явно, дабы не оскорбить его, не подавался на сие сближение никогда, и хотя проводил с ним иногда время приятным образом, но избегал искомого им тесного сближения. В сих отношениях мы остались все время, и я не сомневаюсь, что Раевский был одной из главных причин, возбудивших мнительность Паскевича, столь многим повредившую.

Первые меры, предпринятые Паскевичем с прибытием его в лагерь, клонились к предохранению от чумной заразы; впрочем, управление всеми войсками еще осталось в моем заведовании. Принимая от главнокомандующего приказания, я раздавал их от себя в войска и делал все нужные распоряжения к продовольствию и снабжению разными потребностями всех войск; но беспорядок стал уже водворяться с первого дня прибытия главной квартиры, ибо приказания отдавались перед светом, а часто и задним числом, для очистки бумаг в дежурстве. Сие происходило оттого, что Паскевич спал много днем, а по ночам не мог заснуть; притом же, вопреки всем стараниям Сакена, он никогда не постиг важности отдания вовремя приказаний и никогда не умел соображать времени, редко отдавал одно постоянное приказание и по нескольку раз переменял оные.

21-го числа Паскевич потребовал к себе Мушиагу, бывшего турецкого коменданта Ахалкалак, у коего мы взяли крепость в прошлом году и который в ней оставался. Он его принял ласково. Это был тот самый, у которого захватили сына, следовавшего со мною в экспедиции ранней весной в Поцховский санджак. Он потребовал к себе также и тогдашнего коменданта Ахалкалак, коего принял также весьма хорошо. Паскевич был вообще со всеми ласков и предупредителен. Мы все радовались сему и приписывали сие терпению и умению Сакена. Все оживились, все шло хорошо, деятельно; но недолго продолжалось сие состояние его. Скоро опять ему стали мниться везде заговоры, козни…

Курганов опять поступил в прямые с ним сношения, и в приказании 21-го числа было приказано ему командовать карапапахской конницею, коей, однако же, не было, ибо он соединил при себе только Наги-бека с несколькими слугами, что составляло 15 человек, которые, проводив нас до своих деревень, разъехались; осталось несколько человек проводников, которые служили за большие деньги при отрядных начальниках и следственно не могли иметь и названия войска.

21-го числа были приняты все меры к движению, которое было направлено 22-го числа к селению Карзах. Поводом к сему служили известия о неприятеле, собиравшемся близ Ардануджа, что за Ардеганом, ибо, хотя о сборищах турок к стороне Карса из Эрзрума и получались известия, но там сборища эти еще только начинались, около же Ардануджа они уже были в готовности, и главнокомандующий хотел разбитием оных предупредить всякое покушение на Ахалцых или на Ардеган, а после того уже обратиться к Карсу. Все сие в последствии времени изменилось, но 22-го числа мы сделали один переход к селению Карзах, что у карапапахцев, по направлению к Ардегану.

24-го числа мы пришли к селению Геллеверди. Погода была постоянно дурная и холодная, переходы довольно велики, отчего пехота чувствовала несколько усталости, но в надежде скоро встретиться с неприятелем все были, сколько возможно, бодры и веселы, и труды превозмогали с удовольствием.

25-го числа мы сделали четвертый переход без дневки и прибыли к Ардегану, где и расположились лагерем. Корпусный командир уехал днем ранее в Ардеган и поручил мне довести весь отряд и главную квартиру.

Я оставался еще начальником всех войск и потому счел нужным снова разделить оные на отряды, ибо прежнее разделение не признавалось мною более удобным. Порядки маршей, отдаваемые во время переходов, вовсе несообразно с разделением войск, перемешали все части и сняли как будто ответственность с некоторых начальников. Один отряд был назван мною конным и состоял под начальством Раевского (в состав сего отряда входила вся кавалерия и часть конной артиллерии), другой был пеший и поручен начальству Фридрикса. Раевский находился на левом берегу Куры, Фридрикс же на правом. Турецкий деревянный мост через реку находился против крепости Ардегана. Мост сей был несколько ветх, и потому войска через него переходили с большой осторожностью и очень медленно.

Сие только была личина начальствования, ибо приказания отдавались разновременно и часто мимо меня, чем не упускали пользоваться не любящие порядка. Так, например, охранение общих отрядных табунов, предмет весьма важный, делалось без внимания и надзора начальников, из коих большая часть ограничивалась только блюдением о командуемой им части на законном основании, что было недостаточно в общем лагере, состоявшем из всех трех родов войск, ибо артиллерия не могла охранять своих лошадей, пехота не могла делать разъездов. Надобно было иметь терпение, чтобы не показать неудовольствия своего и надеяться на счастие, выручавшее нас во многих случаях.

27-го числа я сделал инспекторский смотр 3-му мусульманскому полку по всем правилами и нашел чрезвычайную послушливость в людях. Я разобрал дело о возмущении их и некоторых наказал ими же в кругах, посотенно, других ободрял, и сие имело весьма хорошее действие. После смотра я смотрел скачку их поодиночке, приказав каждому из них на всем скаку выстрелить – лучший прием их наездничества, что было исполнено с надлежащим порядком; но во время стрельбы у многих были ружья заряжены пулями, из коих некоторые просвистали весьма близко моей головы. Я не подал знаку, что заметил сие. Трудно было полагать, что сие было сделано с умыслом убить меня или кого-либо из начальников своих, но кто мог угадать мнение каждого из них? Пули сии пролетели, к счастью, не задев никого, хотя и очень близко. После всего был дан Мещерякову ордер, с объяснением недостатков и средств к исправлению оных, каковой и был препровожден к нему по команде через Раевского.

Между тем мы проводили время в совершенном бездействии и поедали без всякой пользы хлеб свой. Известия о собравшемся в Арданудже неприятеле подтвердились и нагнали по обыкновению на Паскевича нерешительность. Он совсем не знал, за что ему приняться; несколько раз по настояниям Сакена и Вальховского собирался он идти со всеми собранными при Ардегане силами атаковать турок в Арданудже, но опять отменял приказания. Все были в крайнем недоумении, и всех тревожило расстроенное состояние, в которое его повергло известие о неприятеле, обрадовавшее весь лагерь. Опасались дурных последствий от нерешимости его, и в самом деле время у нас пропадало, и мы сим давали неприятелю способ усилиться на обоих флангах, то есть против Ахалцыха и против Карса. Наконец, к довершению всеобщего беспокойства и неудовольствия, Паскевич утвердился в мыслях, что они могут нечаянно напасть, и, забыв все цели и распоряжения свои, он приказал строить укрепленный лагерь при Ардегане, оставив войска разделенными рекой, даже не в боевом порядке. Это нагнало бы робость на всякое другое войско, кроме Кавказского. Принялись строить редуты, но не переставали надеяться, что Сакену удастся побудить Паскевича к принятию чего-нибудь и разуверить его в опасности. Турки находились в 50 верстах от нас, и им предстоял бы слишком неравный бой с нами на равнинах Ардегана.

Но Паскевич, движимый, вероятно, совещаниями людей бездушных, окружавших его, оставался в самом тяжком положении; у него был даже вид испуганный и встревоженный, он ничего не приказывал обстоятельно, не спал по ночам, слушал всякий вздор и ожидал ежеминутно гибели, что нас приводило в отчаяние.

28-го числа были, однако же, сделаны некоторые распоряжения к выступлению войск; но вместе с тем было отдано в приказе того же числа, что на другой день похода не будет. 29-го числа мы оставались еще на месте, но к выступлению делались некоторые приуготовительные распоряжения. Видно было, однако же, что бездействие наше скоро прекратится. Я был засыпан целым рядом рапортов дежурного штаб-офицера Викинского, ибо штаб не принимал труда заняться распорядительной частью и все сведения требовал от меня, тогда как все им приказываемое клонилось к нарушению порядка, и требованная им часть была уже получаема мною на другой день при выступление войск, так что к исполнению оных не было никакой возможности, ибо они были писаны задним числом, как сие было обыкновенно у Викинского, ревностного исполнителя приказаний, отдаваемых Паскевичем перед светом другого дня, и у него число считалось не с полночи, а с восхождением солнца.

Главные тяжести должны были оставаться в Ардегане, и мы трогались в поход налегке, взявши с собою только нужное количество провианта.

Настоящее направление наше не было еще известно и самому Паскевичу, коего убедили двинуться против его желания, ибо, по известиям, получаемым им из-под Карса от Панкратьева о собиравшихся в той стороне неприятельских силах, он находил нужным и туда подвинуться; но Сакен и Вальховский настаивали, чтобы прежде разделаться с неприятелем, собранным в Арданудже, о коем носились уже слухи, что оный потянулся к Ахалцыху. А потому и не знали еще, куда идти, прямо ли к Ардануджу или наперерез дороги в Ахалцых. Достижение Ардануджа было сопряжено с большими затруднениями по гористому местоположению, и Паскевич все с большим опасением говорил о каком-то лесе близ Ардануджа, в коем он боялся встретить турок, дабы не завязать застрельщичьего дела, причем мы лишились бы преимущества многочисленной артиллерии нашей и вступили бы с турками в равный или даже в неравный бой по легкости их пехоты и способности вооруженных жителей перестреливаться и действовать в лесных местах, и сие было основательно.

30-го числа все войска тронулись. Авангард уже был в нескольких верстах впереди, и главная колонна вытягивалась за крепость по направлению Ахалцыхской дороги, как все движение было вдруг остановлено по приказанию главнокомандующего. Мы съехались к нему. Он был встревожен, то задумывался, то приказывал мне одному идти с частью отряда, говоря, что он с другой вернется к Карсу; то опять сам собирался со всеми силами идти по первому назначению; наконец все приказание переменилось, часть выступивших войск возвратилась даже из авангарда, и мне велено одному идти с остальными войсками. Причиною сему была, кажется, вновь полученная в ту минуту весть о приближении больших турецких войск к Карсу. Собственным ли убеждением действовал Паскевич или по убеждению Сакена и Вальховского, того не знаю; потому что в эту минуту нельзя было ничего разобрать: это была совершенная тревога, двигались взад и вперед, хотя ближе 40 верст нигде не было неприятеля, а до турок, собиравшихся против Карса или против Панкратьева, было верст до 200.

Я продолжал движение свое по Ахалцыхской дороге и, прошед несколько лесами, остановился ночевать близ небольшого селения, оставленного жителями, Тинадак.

Тут уже я получил распоряжения к моему назначению.

Батальон 40-го егерского полка по странному случаю принимал участие в сей экспедиции. Полк сей, из лучших в 20-й дивизии, отличился в сражении при Ушагане в 1827 году, где Аббас-Мирза с превосходными силами напал на Красовского. Полк сей много пострадал, но сохранил хороший вид и устройство. Паскевич, по недоверию к новым войскам и предпочитая уже старые войска Кавказского корпуса, которым он обязан был всеми успехами своими и славой, или по нерасположению своему к Красовскому, приведшему 20-ю дивизию в Грузию, не давал хода сим полкам и оставлял их всегда в гарнизонах. Таким образом, и батальон 40-го егерского полка провел всю зиму в Ардегане и ныне еще должен был оставаться в сей крепости, не принимая участия в военных действиях в поле. Обстоятельство сие крайне огорчало офицеров и нижних чинов сего батальона, но никто не смел поднять гласа жалобы.

Будучи однажды в бане в Ардегане, я разговорился с парильщиком своим, который был рядовой 40-го егерского полка из татар. Он изъявил мне, сколько сослуживцы его огорчались вечным заключением их в крепостях. На другой день я сопровождал Паскевича, возвращавшегося пешком из-за крепости в свою квартиру, и мы проходили мимо выставленного прекрасного караула сего полка перед домом, в который он входил. Чистота одежды и добрый вид сих людей ему понравились, и я воспользовался сим случаем, дабы доложить ему о рассказах банщика. Ему еще более понравились люди сии, и как он в ту минуту был в добром расположении духа, то спросил людей, желают ли они участвовать в походе. Единогласный громкий ответ всего караула изъявил душевное желание их, и Паскевич им тут же и обещал сие, при выступлении же войск велел назначить и сей батальон 40-го егерского полка, который вел себя в деле отлично, как сие будет ниже видно. Батальон сей сохранил за сие ко мне всегда особенную признательность.

Письма мои к Бурцову и князю Бебутову с большими затруднениями взялись отвезти карапапахцы, при мне находившиеся: они предполагали, что уже все дороги заняты турками. Я заплатил тогда гонцу 15 червонцев, и он повез бумаги сии, которые и доставил, пробираясь через горы тропинками.

По известиям, мною полученным через лазутчиков, я немедленно взял нужные осторожности и послал разъезды, но мы никого не видали в сию ночь. Сергеев находился у меня в отряде, командуя казаками, чем я был весьма доволен, ибо человек сей имел большую опытность в передовой казачьей службе, и я мог быть уверенным, что в сем отношении не будет сделано никакого упущения. Он сам назначал к сему офицеров и употребил в сем случае всю деятельность свою, на которую с некоторого времени редко можно полагаться со стороны донских казаков, весьма упадших в знании свойственной сему роду войск службы.

31-го числа я поднялся из лагеря при Тинадаке и, пройдя около восьми верст, открыл неприятельские пикеты, кои вскоре удалились. Я решился действовать по совести своей, и победа увенчала действия мои.

Турки никогда бы не были столь глупы, чтоб сунуться между двумя сильными отрядами, опирающимися на крепости, в Поцховское ущелье. Род войск и войны их не того рода, чтобы переходить таким образом от одного отряда к другому; но если предположить, что и возможно было бы их заманить и начать предположенную Паскевичем шашечную игру, то вышло бы, что все войско, разделенное на три части, во всех местах было бы слишком слабо, чтобы нанести удар неприятелю. Бурцов остался бы блокированным при Ахалцыхе, я при Ардегане, а сам Паскевич при Карсе, ибо против Карса собирались главные силы сераскира эрзрумского, и Паскевич с одним слабым отрядом Панкратьева и приведенными им из-под Ардегана войсками не был бы в состоянии разбить сераскира. Хороши были бы тогда все последствия сей войны! Турки бы везде осадили нас и, владея равнинами и открытыми местами, наводнили бы Грузию своими набегами. Но дела пошли иначе, как сие будет видно.

31-го числа, отправясь с Сергеевым для открытия неприятеля, мы взяли с собою около 100 казаков с расторопными офицерами, коих и разослали по разным местам, а сами подвинулись на самый край высот, находившихся над Цурцхабом, откуда нам открылась вся Поцховская долина и снегом покрытая цепь Арсиана.

Селения, лежавшие у ног наших, были без жителей, в самом Цурцхабе никого не было видно, по всей долине царствовала мертвая тишина, которую нарушил только выскочивший из-под ног наших и побежавший вниз к Цурцхабу (зверь), ломая кусты и осыпая рыхлую землю, катившуюся с шумом, пылью и каменьями вниз до самого дна долины. Не видно было, чтобы по белым вершинам Арсиана означалась черная движущаяся извилистая полоса, по коей бы можно заключить о переходе через гору войска или толпы народа; но при подошве горы виден был в иных местах столбами подымавшийся в тихую погоду дым; но как сих дымов было весьма мало, и они были отдалены один от другого, то мы заключили, что то не могли быть войска, а должны были быть несколько семейств, уклоняющихся от нас и остановившихся в поле для варения пищи.

Я уже полагал поездку свою тщетной и все известия, доставленные от лазутчиков о приближении неприятеля, ложными, как, окинув взором весь противоположный берег долины, заметил на оном нечто белеющееся верстах, по крайней мере, в десяти от меня в прямую линию. Виденное мною было похоже на несколько небольших палаток, расположенных около одной большой, имевшей более вид выбеленного памятника; спереди его было что-то черное, что можно было принять за укрепление. Мы долго вглядывались в сей предполагаемый лагерь или кладбище, которое по приметам моим должно было быть около селения Квели или Чабории; ибо я весною был в тех местах. Иные полагали, что то был лагерь и что казавшееся нам памятником была палатка начальника; но окружавших палаток было слишком мало, и притом по всему пути, по коему нам казалось, что войско могло пройти, не видно было ни одной живой души. А потому я решился дождаться возвращения войскового старшины Александрова, которого я, выезжая из лагеря, послал с партией вправо для обозрения горы Улгара и которому приходилось почти поравняться против Квели. Александров вскоре возвратился. Он был так оплошен, что ничего не заметил; над ним посмеялись, побранили его и, как уже было поздно, то в ту сторону другого разъезда я не послал, а, взяв все нужные осторожности, расположился ночевать. 1 июня я пододвинулся со всем отрядом вперед, с тем чтобы, заняв позиции на высотах против Цурцхаба, где я накануне был, послать осмотреть порядком казавшийся лагерь и, едва только стал ставить войска на позиции, как послышались мне вправо по Ахалцыхской дороге отдаленные пушечные выстрелы; а потому, не скидывая даже ранцев с людей, я повернул направо в намерении пройти берегом Поцховской долины до места сражения, которое должно было быть в долине сей около Дигура. Но поперечные глубокие овраги затруднили движение мое так, что я прибыл к спуску с горы Улгар уже перед сумерками. Пушечные выстрелы были уже довольно близки, но ни огня, ни сражающихся не было видно за высотами; неприятельский же лагерь, против которого я уже почти совсем находился, был явственно виден: нас отделяла от оного только Поцховская долина, имеющая в сем месте не больше трех верст ширины и препятствовавшая мне идти прямо на лагерь по крутизне и высоте берегов.

Не теряя времени и не смотря на усталость пехоты, которая все время шла почти снегом и перетаскивала по трудным местам орудия, я стал спускаться с Улгара по каменистым ступеням и косогорам оного. Но прежде чем продолжать описание сие, считаю нужным приложить здесь еще описание местоположения, на коем происходили сражения 1 и 2 июня, после чего и описание дел сих будет уже гораздо внятнее.

Поцховская долина разделяла завоевания наши прошлого года от земли аджарцев. Правый берег оной, по возвышенностям коего лежала дорога, ведущая из Ахалцыха в Ардеган, была нам довольно известна, ибо по ней часто войска ходили; левый же берег навещали мы только разъездами и экспедициями, а потому дороги, ведущие в Аджару и Шавшет[40] (по коим пришел кегия[41] с войском) нам были неизвестны. Река Поцхо неглубока и удобопроходима вброд почти везде, но спуски к ней и подъемы по ту сторону были весьма затруднительны и даже не везде проходимы. Главное из сообщений с правого на левый берег находится против селения Дигура, верстах в 25 или 30 от Ахалцыха. До сего места дорога из Ахалцыха, следуя низом ущелья, идет в теснине; далее, подымаясь на Улгар, она идет по возвышенностям и отдаляется от реки Поцхо; но хотя против Дигура и не имеется большего спуска (ибо дорога идет около самого берега), зато подъем на противоположную сторону весьма затруднителен: он идет по каменным ступеням, по коим я не провозил даже орудий в зимней экспедиции своей, ибо каменная дорога сия в иных местах так узка, что только одно колесо орудия может пройти, с другой же стороны надобно его поддерживать рычагами, и самое место по крутизне своей не везде позволяет людям идти подле дороги, и сие была главная дорога, ведущая в Аджару и Шавшет. От сего места, т. е. Дигура, вниз левый берег реки вообще командует дорогой, по которой следуют из Ахалцыха, на близкий ружейный выстрел; а потому войско, в сей теснине идущее, всегда подвержено выстрелам из лесистых возвышений, с обеих сторон к ней приближенных. В одном месте дорога несколько подымается по покатости горы карнизом и огибает отрог, плотно упирающийся к реке и закрывающий все протяжение ущелья для того, кто спускается с Улгара. Вот почему и я, спускаясь с сей горы, слышал уже очень близко выстрелы, но не мог за сим отрогом (имеющим около полуверсты) видеть сражающихся, так равно и они меня не видели и не знали о моем приближении.

Мне нечего было опасаться, чтобы Бурцов мне не содействовал. Другой бы отдельный начальник, может быть, опираясь на содержание бумаг, получаемых от Паскевича, и уклонился бы к Ахалцыху, оставив меня одного; но Бурцов знал меня, я знал его, и мы взаимно были слишком уверены друг в друге, чтобы малейшее сомнение могло на нас подействовать, и мы решительно оставляли без внимания все подобные наставления, стремясь только к одной цели – встретить и разбить неприятеля.

Мы брали на себя и ответственность в случае неудачи, ибо Паскевич, опираясь на свои повеления, мог бы всегда обвинить нас. Мы сие знали; но, движимые чувством обязанности своей, ни минуты не колебались и шли каждый со своей стороны вперед.

Сергеев с казаками и мусульманским полком несколько опередил меня и, остановившись у подошвы Улгара, послал спросить меня, что ему было делать. Кавалерии, в самом деле, нечего было делать в сей теснине; а потому я приказал батальону 40-го егерского полка, шедшему с двумя горными единорогами впереди, оставив после спуска с Улгара дорогу, подняться прямо на отрог, отделявший меня от сражавшихся, и по открытии неприятеля немедленно начать действия из своих орудий; ибо я предполагал, что турки, заняв ущелье и атакуя Бурцова, должны были тотчас находиться за сим отрогом, обращая к нам свой тыл. Становилось уже темно.

Находившийся при мне Генерального штаба подпоручик Ковалевский отпросился у меня вперед, дабы осмотреть с вершины отрога неприятеля. Ковалевский был храбрый офицер, но молодой, неопытный, ветреный и неосновательный. Он поскакал вперед и, возвратившись, донес мне, что неприятеля на нашем берегу реки не было и что под отрогом находился не неприятель, а наша пехота, которая перестреливалась с турками через реку; почему я и рассудил, что труды егерей, подымавших в гору свои два единорога, будут совсем напрасны и послал их вернуть назад почти в то время как они уже достигали самой вершины отрога. Я послал также остановить Фридрикса, посланного мною также с сильной колонной пехоты по дороге карнизом. Колонна эта должна была показаться в тылу у турок в то самое время, как майор Забродский с егерями выстроился бы на горе и открыл бы по неприятелю огонь. Егерям я приказал вернуться назад и идти также по обыкновенной дороге, а Фридриксу сделать через реку налево два пушечных выстрела, дабы дать о себе знать сражавшимся и ободрить наших.

Вместе с сими выстрелами и турки узнали о моем приближении. Они бросили Гофмана, которого крепко теснили, переправились в беспорядке через реку и побежали к своему лагерю в гору, толпясь в тесных местах. Ночь уже почти совсем пала, но сие мне еще было видно. Дабы захватить у них нескольких человек в плен, я немедленно приказал Сергееву с казаками переправиться через реку и преследовать их, но, к удивлению моему, встретил с его стороны возражения о невозможностях и затруднениях. В таких случаях настаивать не должно, ибо дух начальника, сообщаясь подчиненным, не производит ничего путного; а потому и оставил я Сергеева в покое, а на его место послал для сего Мещерякова с мусульманским полком. Мещеряков с татарами бросился, перешел реку и стал подниматься в гору; но было уже совершенно темно, и татары, опасаясь в теснинах встретиться с отчаянной толпой пеших людей, не пошли далее и вернулись назад.

Бой уже совсем прекратился, люди устали, а потому я решился в сию ночь не переправляться более через реку, а открыть сообщение с Бурцовым и переночевать, взяв все нужные меры для узнания о неприятеле и для атаки его на другой день.

Стянув отряд свой на высоты, противолежащие турецкому лагерю, я отправился с батальоном 40-го егерского полка и двумя горными единорогами по дороге для отыскания Бурцова и, завернувши по карнизу за отрог, приехал к передовому отряду Бурцова, состоявшему под командой подполковника Гофмана, который уже раскладывал свои огни. Отряд сей состоял из нескольких рот Херсонского гренадерского полка и нескольких орудий, к коим и сам Бурцов только что прибыл с двумя сотнями казаков и храбрым войсковым старшиной Студеникиным. Мы весьма много порадовались сей встрече и, дружески обнявшись, сообщили друг другу о силах и действиях своих.

Бурцов находился в экспедиции в Ковблиянском санджаке, когда он получил мое повеление идти к Цурцхабу. Отважная экспедиция сия была им предпринята, можно сказать, с необдуманной смелостью, ибо он вдался в ужасные теснины, не видал нигде неприятеля, шедши туда и на обратном пути своем, потерял несколько человек от вооруженных жителей, которые оставили деревни свои и стреляли по нему с гор и утесов в глубину теснины; но Бурцов скучал под Ахалцыхом от бездействия и, не видя нигде неприятеля, предпринял сию экспедицию, дабы, хотя где-нибудь подраться. Узнавши о собрании неприятеля близ Цурцхаба, он поспешил возвратиться, дабы вступить в Поцховское ущелье, и, желая скорее исполнить мое намерение, он послал повеление Гофману с несколькими ротами Херсонского полка немедленно идти к Цурцхабу на присоединение ко мне.

Авангард сей шел с совершенной беспечностью, ибо Гофман не показывал никогда ни большой деятельности, ни заботливости. Подходя к Дигуру, отряд сей был открыт турками, которые выбежали из своего лагеря, спустились с горы и переняли дорогу Гофману. Началась перестрелка, и вскоре турецкая конница с яростью бросилась атаковать в голове шедшую роту, несколько отделившуюся от прочих. Гренадеры свернулись в кружок, и ружейный огонь их на самом близком расстоянии остановил неприятеля, из толпы коего, однако же, байрактар, или знаменщик, пробил первый ряд и, вскочив в кучу, убил пистолетом своим ротного командира капитана Рябинина, приставив оный ему в упор к груди; но и сам был поднят на штыки, и знамя его осталось у нас.

Между тем прочие турки, пользуясь возвышением своего берега над дорогой, по коей шли войска наши, стали спускаться левым берегом реки Поцхо вниз и стрелять с той стороны на наших через реку. Они бы скоро обошли и, переправясь чрез Поцхо, взяли бы в тыл и почти со всех сторон слабый отряд Гофмана, если бы к сему времени не подоспел с казаками Бурцов, который, оставив пехоту свою в следовании, спешил к месту, где происходил бой и, застав Гофмана в столь невыгодном расположении, начал стягивать силы его несколько назад, для занятия небольшой высоты, на коей располагал защищаться до прибытия всего отряда своего, как вдруг услышали они мои два пушечных выстрела, по ним заключили о моем прибытии и ободрились. Но, как я выше сказал, по сим выстрелам и турки бежали с обоих берегов реки в свой лагерь.

Если бы Ковалевский не ошибся так грубо в виденном им, то через четверть часа не было бы более спасения туркам: Забродский взял бы их в тыл, а Фридрикс преградил бы им переправу, и все из них, переправившиеся на нашу правую сторону реки, были бы побиты, взяты в плен или рассеяны. Ковалевскому я намылил голову за его опрометчивость и тем прекратил взыскание, им заслуженное, не желая погубить доброго имени молодого офицера; но я более чем когда стал с тех пор досадовать на офицеров Генерального штаба и уже никогда не допускал их до каких-либо важных порученностей: при всей учености и при всем усердии их, они, по неопытности своей и безответственности в делах, могли всегда ввергнуть в самые большие неудачи; а потому, с полным уважением к их достоинствам, я не позволял им никогда мешаться в какие-либо распоряжения и всегда удалял их от себя, как людей бесполезных и увеличивающих только штабы, обременяя войско лишним числом чиновников, не имеющих прямых обязанностей и более других алчных к награждениям.

Не менее того в сей день, при всей неудачной развязке наших сопряженных движений, мне удалось освободить Гофмана и соединиться с Бурцовым, что уже считал я некоторым успехом; при том же у Гофмана было взято одно неприятельское знамя, турки бежали, потому мы и могли считать победу на своей стороне.

Вскоре стянулся весь отряд Бурцова, который и расположился на правом берегу реки против Дигура. Мы послали Студеникина с казаками за реку осмотреть ночью места, по коим турки уходили, дабы открыть ночные караулы их, а я поднялся несколько на горы и поставил свои пикеты.

Но в авангарде Гофмана была чумная зараза, и сие, как кажется, была одною из причин, по коим Бурцов не взял сих рот с собою в Ковблиан. Еще перед самым выступлением Гофмана из Цхалтмиле[42] заболело у него несколько человек чумой, и роты сии были немедленно закарантинированы. Они сами держали карантинную цепь свою со всею строгостью и не допускали к себе людей от других войск: примерный порядок войск Кавказского корпуса, соблюдающих с такою строгостью данные им правила, в самых больших трудах, во время усталости переходов и самого боя.

У Гофмана было в сей день около 40 человек убитых и раненых, и в числе первых капитан Рябинин. Трупы наших убитых были обезглавлены турками; их всех похоронили уже на другой день ввечеру. Тело Рябинина, которое одно только не было обезглавлено (потому что он был убит в первую атаку турок, когда наши еще не отступали), было оттащено и лежало около повозок близ деревни, и никто из солдат его роты не позаботился даже о том, чтобы оное положить порядочно и прибрать. Оно лежало на покатости головой вниз, и причиною сей беспечности солдат об убитом капитане своем была жестокость, с которой он обходился с ними. Рябинин был известен, как деятельный и знающий свое дело офицер, но он был крайне жесток с людьми и бесщадно их наказывал!..

Неизвестно, велика ли была потеря у турок; только на другой день, когда мы стали подниматься за рекою в гору, чтобы их атаковать, мы видели следы крови по камням во многих местах, между прочим, и следы везенного турками накануне орудия, которое, вероятно, в тот же день было бы нами взято, если бы не случилось вышеописанной ошибки.

Для усиления отряда Бурцова я присоединил к нему в сию ночь батальон 40-го егерского полка, в коем было не более 350 человек, с двумя горными единорогами, и, сделав все нужные распоряжения, возвратился в свой лагерь, до которого было версты три, и взял с собою и Бурцова. Мой лагерь был расположен на высоте правого берега реки Поцхо, которая отделяла меня от турецкого лагеря, коего все огни были перед нами на противоположном высоком берегу реки, верстах в двух в прямом направлении от меня. Вид неприятельского лагеря был весьма красив.

По сделанном мною совещанию с Бурцовым, мы положили на другой день с рассветом атаковать турок со стороны Дигура отрядом Бурцова, и он уехал к себе, а я между тем послал ночью Мещерякова с несколькими татарами пешком, дабы подкрасться к турецкому лагерю и привести оттуда языка или, по крайней мере, украсть из-под оного несколько лошадей, на что мои татары славились весьма искусными. Мещеряков отправился пеший и, скрываясь в хлебах, подкрался довольно близко к часовым, но был открыт по шуму, им произведенному, и едва успел уйти, не приведя никакой добычи. Остаток ночи мы провели спокойно.

2-го числа июня, в самый день Троицы, произошел славный бой при Чабории, в коем кегия сераскирский был разбит наголову, что успокоило на все продолжение кампании ахалцыхскую сторону и дало возможность мне привести значительные силы на помощь к Паскевичу к стороне для атакования самого сераскира на горах Саганлугских. В сей день я был так занят, что не только не успел прежде вечера что-либо писать к главнокомандующему, но даже и не обращал внимания на все его повеления, кои я, получая во время сражения, клал в карман и к вечеру нашел оный полный бумагами различного содержания.

Ночь с 1-го на 2-е число я почти всю провел в бдении, занимаясь приготовлениями к будущему дню. Я полагал, что турки, увидев большие силы, которые у нас были собраны, воспользуются ночью, дабы уйти, и наблюдал за ними; но, к удивлению моему, увидел я перед светом 2-го числа, что они еще на месте, а потому поспешил ехать к Бурцову еще до света, дабы принять меры к атаке, которую можно было вести только от стороны Дигура.

Из лагеря Бурцова не было видно неприятеля, коего укрепленный стан был скрыт большой высотой, перед нами находившейся и составлявшей отдаленный берег реки Поцхо. Продолговатая высота сия лежала поперек реки, так что турецкий лагерь, выше по реке оной расположенный, был весь виден из моего лагеря, как равно и другая сторона горы; из лагеря же Бурцова была только видна одна сия другая сторона, которую я назову правой, а обращенную к стороне турок левой.

Высота сия примыкала левой своей стороной почти вплоть к турецкому лагерю, и как турки по оплошности своей не занимали оной, то я предположил занять ее прежде небольшим авангардом и после того, расположив на оной артиллерию свою, громить из орудий неприятельский лагерь. Но для достижения сей высоты должно было сперва подняться через каменные ступени узкой дороги, ведущей мимо Дигура; а потому я послал на сей предмет прежде войскового старшину Студеникина с казаками. Я велел переправиться на тот берег и подниматься в гору майору Забродскому со слабым батальоном его и двумя горными единорогами, коему приказал и занимать означенную высоту. Между тем для подкрепления его я назначил батальону Графского полка и Херсонскому полку следовать частями по две роты с двумя орудиями, назначив каждой части время выступления, дабы войска понапрасну не столпились при дурном подъеме, на который надобно было втаскивать орудия. Когда же батальон 40-го егерского полка тронулся, я написал генерал-майору Сергееву, оставшемуся в моем лагере старшим, следующее повеление за № 112:

«Я буду занимать высоты, пред вашим лагерем находящиеся. В[ашем]у пр[евосходительст]ву предстоит иметь частое сообщение с майором Даленом и охранять всю Поцховскую долину. Атакуйте неприятеля с частью войск в таком только случае, если бы он стал отступать по ущелью сему. Посылаю к вам сто баранов; велите варить и есть».

Бебутову я писал следующее за № 113:

«Вчерашнего числа с отрядом, мне вверенным, соединился я с господином генерал-майором Бурцовым у селения Дигура и сего числа хочу занять высоты, командующие неприятельским лагерем. Я надеюсь, что ваше сиятельство, имея маршевой батальон (маршевой батальон сей, отправленный из Севастополя морем, вышел на берег при Редут-Куле и, идучи через самые пагубные места во время лета, впоследствии времени весь почти исчез от болезни и чумной заразы в Ахалцыхе), можете отразить неприятеля, если бы захотел он сделать на вас нападение со стороны Ковблиана, причем прошу ваше сиятельство уведомить меня, если вы будете получать какие-либо известия о неприятеле и также о состоянии вашем».

(Бебутов, кроме того, имел еще один батальон Графского полка и потому не был в опасности.)

Если бы турки заняли и защищали первую покатость берега реки и тесный каменистый подъем у Дигура, то бы нам было весьма трудно одолеть их в сем месте. Я опасался сего каждую минуту и не мог иначе объяснить причины сего, как их оплошностью. Забродский скоро поднялся со своим батальоном и орудиями и, вышед на небольшую равнину или долину, огражденную с одной стороны высотою, которая отделяла его с левой стороны от турецкого лагеря, а с правой – высоким лесистым отрогом гор, тянущихся от Аджарской цепи, хотел обратиться налево, дабы занять назначенную высоту, но был вскоре встречен неприятелем, вышедшим из своего лагеря и обогнувшим означенную высоту…[43]

1832 год[44]

Фрегат «Штандарт»[45], 8 декабря 1832

Я уже собирался выехать из Петербурга[46], и день отъезда моего был назначен 18-го числа октября, почему и просил докладной запиской военного министра графа Чернышева уведомления, когда мне можно будет представиться государю, дабы откланяться. Между тем съездил к некоторым лицам, дабы проститься. 16-го я был у Бенкендорфа, которого встретил на крыльце; он сбирался куда-то ехать и спросил меня, куда я располагал пуститься в путь. Я отвечал, что в Тульчин, к дивизии.

– Так же нет! – сказал он. – Вы не едете в Тульчин; я могу вам сие утвердительно сказать.

– Куда же? – спросил я.

– Я не вправе вам сего сказать, – отвечал Бенкендорф, – но вы имеете от государя весьма лестное поручение, важное, великое.

– В какую сторону?

– Ничего не могу вам сказать, но вы сие, вероятно, сегодня узнаете.

– Какого рода? – спросил я опять. – Будут ли пушки?

– Может кончиться и пушками, – продолжал Бенкендорф, – дело сие совсем необыкновенное, и можно только вас поздравить с доверенностью, которую вам в сем случае оказывает государь.

Я более не расспрашивал его; но, возвратившись домой, нашел у себя на столе запечатанное уведомление от дежурного генерала Клейнмихеля, коим он сообщал мне, что я по воле государя имею остаться в Петербурге по надобности службы впредь до особого назначения.

Два дня я оставался дома в ожидании своего назначения; наконец, полагая обязанностью своей съездить к военному министру, чрез коего было отдано вышеизложенное приказание государя, я съездил к графу Чернышеву и спросил его: такого ли рода поручение сие, дабы я мог надеяться, следуя к оному, заехать к отцу в деревню[47]. Сие нужно было мне знать для изготовления в дорогу; ибо намерение мое было выехать из Петербурга с дочерью [Натальей][48],[49]. Он сказал мне, что полагал сие возможным, но что на сие надобно будет испросить разрешения у государя. Он говорил мне о возможности поручения, не объясняя оного, ибо, кажется, что и сам был оному чужд; но сказал мне, что я по сему буду в сношениях и зависимости от министра иностранных дел графа Нессельроде.

По некоторым разговорам, которые я имел с человеком, прослышавшим о сем поручении, я мог догадываться, что оно касалось дел турок или греков. Будучи же у развода, я виделся с графом [Алексем] Орловым, который знал о сем поручении и говорил мне, что оно будет восточное.

Вскоре я получил записку от военного министра, коей он приглашал меня заехать к графу Нессельроде. Граф Нессельроде объяснил мне вкратце поручение сие, заключающееся в угрозе, которой государь желал устрашить египетского пашу, восставшего против султана [Махмуда II] и подвигавшегося с успехом в Анатолию. Нашествие его грозило падением Турецкой империи, коей слабое и расстроенное состояние было для нас самым лучшим поручительством в спокойствии границ наших с южной стороны, в смутных обстоятельствах Европы и в предвидящейся всеобщей войне по делам Бельгии[50]. Завоевание Турции Магмет-Али-пашой могло, с возведением нового лица на престол, возродить и новые силы в сем упадающем царстве и отвлекать внимание наше от дел Европы; а потому государя всячески занимало сохранение султана на колеблющемся престоле его. Я был избран для угрожения Магмету-Али, и казалось мне, что сия мера была уже вторичная, что первая мысль государя была послать немедленно войска на вспоможение султану, но что он остановился в сем, как потому, что экспедиция такого рода была бы весьма тягостна для нас, так и потому, что не были уверены, примет ли с удовольствием такого рода участие сам султан, недоверчивый к дружбе государя. Казалось мне, что с отменением сего предположения пришла мысль угрозить сперва паше Египетскому, в надежде, что он удовольствуется преимуществами, им уже приобретенными; но и к сей угрозе надобно было согласить султана, который бы мог бояться, чтобы под сим предлогом не скрывались какие-либо тайные сношения с Египтом во вред Порте. Посему поручение, на меня возлагаемое, и имело в виду два предмета: первое, убедить султана в дружбе и расположении государя и склонить его к допущению моей поездки в Александрию; второе, в угрожении Магмет-Али-паше и склонении его к покорности султану, не входя в какие-либо посредничества для сего примирения.

Граф Нессельроде указал мне в общих чертах цель правительства нашего и спросил меня, приму ли я на себя исполнение сего. Я отвечал ему, что имею к сему всю добрую волю; что же касалось до моих способностей для порученности такого рода, то я предоставлял о сем судить тем, кто меня к оному назначал.

Сим и покончилось первое свидание мое с Нессельроде, которое не было продолжительно. Он хотел о сем доложить государю и прислать ко мне вчерне написанную инструкцию, дабы я, прочитав ее, мог на ней сделать те замечания, которые сочту нужным для пополнения или перемены некоторых статей в оной.

Граф Нессельроде показался мне человеком весьма обходительным, добрым, но имеющим весьма мало самозависимости. Он вообще воздерживается отвечать на возражения и откладывает отзывы свои до другого дня, как будто опасаясь дать их без посредничества совещателя, не любит сноситься на словах и избегает подробного разбора предметов; при всем том приемы его доставляют ему всеобщее расположение знающих его, и он казался мне чуждым всяким козням, поселившимся между лицами, приближенными к государю.

Через несколько дней я получил инструкцию. Требовался скорый ответ. Так делаются все дела в министерствах в Петербурге: медлят в самых поспешных делах и требуют исполнения скорого, несоответственно даже возможности, как будто стараясь сей мерой прикрыть свою медленность.

Орлов, который со мною рядом жил, сблизился со мною по сему делу, которое, полагаю, не было ли сначала на него возложено; но дело сие, кажется, не согласовалось с его желанием, и весьма может статься, что он сам меня предложил государю на свое место. Ловкий царедворец сей, не занимая никакого места, пользуется особенной доверенностью государя и не выставляет сего. Он одарен большими способностями, приятной наружностью, бойкостью и всей ловкостью, которую можно иметь, дабы успеть в своих видах; при том же нрав его, приемы и правила более привлекательны других лиц, и он без сомнения на блистательной стезе при дворе. В сем случае показал он мне много обязательности и доверия. Он предложил мне свои услуги во всех родах, и обещания его, верно, не были коварны или легковерны; притом же он поставил меня в совершенную известность лиц, с коими я должен был находиться в сношениях в Петербурге. Я вскоре увидел, что путь сей, хотя не прямой, но должен быть самый действительный и не пренебрег оным, и я узаконил оный, предварив графа Нессельроде в одно из свиданий наших о сношениях моих с графом Орловым, что он и признал, сказав мне, что от Орлова ничего не скрыто и что я всегда могу с ним о сем говорить, тем более что Орлов при заключении мира с Турцией был употреблен по дипломатической части и отправлен к султану, и что сведения, которые он мне даст, будут для меня весьма полезны.

Я прочитал инструкцию, присланную мне графом Нессельроде. Она была довольно пространна; но сколько раз я ни прочитывал ее, я не мог сделать правильного заключения о предмете предполагаемой поездки моей. Что значила угроза Магмет-Али-паше Египетскому, и в какой степени он уважил бы оную? Не ставил ли нас отказ с его стороны в необходимость выслать войска против него, и не мог ли он даже насмеяться сей угрозе? В инструкции было сказано, что поводом к сему отправлению служило следующее обстоятельство.

Когда Магмет-Али-паша восстал против султана, наш консул в Александрии, Лавизон, получил приказание от двора нашего выехать немедленно. Сие поразило пашу, и он при прощальной аудиенции сказал ему, что мера сия истекала от двора, непоколебимого в своих правилах и твердого в дружбе с союзниками своими; он обвинял султана в пакостях против него и, заключив речь свою, сказал, что в успехах его против Турции одна Россия могла бы ему только попрепятствовать, но что верно государь не поступил бы таким образом, если бы он знал о значительных успехах сына его, Ибрагима-паши, в Сирии. В то время Акра была уже взята, и авангард турецкий был разбит под Гомсом[51]; египетское войско быстро подвигалось к Анатолии, и флот Магмета-Али держал в некотором роде блокады турецкого адмирала Галиль-пашу в заливе Мармарице[52].

Я должен был внушить Магмету-Али, что победы его нисколько не изменили дружественного расположения государя к султану, и склонить его к миру; в противном же случае сказать ему, что восстание его никогда не будет признано государем, и что если бы он даже и сверг с престола султана, то Россия поддержала бы святость трактатов силой оружия, и тем кончалось поручение мое.

Но прежде сего я должен был склонить к согласию на сие самого султана, который, по-видимому, избегал нашего содействия, весьма правильно опасаясь, дабы мы не получили чрез сие слишком большое влияние в делах его. Султан, признавший уже Магмета-Али за мятежника, назначивший на место его уже другого правителя в Египет, а его к казни, мог ли согласиться на вступление в переговоры с возмутившимся своим подданным? Мог ли и сам Магмет-Али, победивший государя своего, просить помилования? Все сие казалось мне несообразно, и мне думалось, что в сем предприятии скрывалась другая цель, которую мне оставалось разгадать, если оная существовала.

Мне не следовало излагать с такой ясностью мысль свою, тем более когда я видел, что обширной инструкцией, наполненной словами, старались как будто закрыть безделье свое, и что нам льстила поездка сия, коей успех был несомнителен: ибо мало заботились об ответе Магмета-Али, а хотели только, чтобы до него дошли слова государя. Два предмета в данной мне инструкции меня особенно поразили: первый то, что Магмет-Али мог совсем не принять меня, так как консул наш уже выехал из Александрии; другой тот, что последние предполагаемые угрозы Магмету-Али могли им быть приняты совершенно в противную сторону. Он желал свергнуть султана и без сомнения подтвердил бы условия Андрианопольского мира, которые мы грозились поддержать силой оружия; он нисколько не замедлил бы дать подобный ответ, и сие было бы совершенно противно намерениям правительства нашего, желавшего единственно удержать султана на престоле, как соседа слабого, бессильного. Я заметил оба сии случая на полях данной мне инструкции и отвез ее к Нессельроде, который нашел замечания мои справедливыми и обещался переменить сии статьи.

Между тем военный министр назначил, по воле государя, состоять при мне гвардейского Генерального штаба полковника Дюгамеля, который был снабжен особенной инструкцией для узнания турецких и египетских сил; инструкция сия была препровождена ко мне в копии при повелении высадить его при первой возможности на берега Сирии, не подвергая его очевидной опасности и с тем, чтобы он занятия свои продолжал под моим руководством и по наставлениям, который я ему дам (я был снабжен картами Анатолии и Египта, какие имелись). Дюгамель явился ко мне, и я дал ему сделать выписку из донесений нашего посланника Бутенева в Константинополе и из турецких газет (Moniteur Ottoman)[53] о происшедших военных действиях между турками и египтянами. Дюгамель был человек образованный, но служивший только в Генеральном штабе, где офицеры остаются всегда чужды сношениям между лицами по службе, пребывая более в отвлеченных пространствах метафизики, чем в настоящем деле[54]. Дюгамель сделал мне выписку довольно хорошо; но я увидел, что он не был из числа тех людей, с коими бы можно сблизиться или употребить с пользой по службе. Иностранец, воспитанный с малолетства в Ливонии, со всеми немецкими жестами, дурно знающий по-русски, слабого сложения, несколько глухой и без всякого светского обхождения, не мог мне принести большой пользы в сношениях, где нужны расторопность, некоторая ловкость, приветливость; при том же и недоверчивые приемы его устраняли меня от него. Он заботился о деньгах, которыми хотели нас снабдить и, не имея от меня поручения взять их, привез мне однажды из Азиатского департамента 2000 червонцев и себе 500, без всякой на то бумаги. Мне была неприятна сия поспешность, тревожившая немецкую расчетливость; но делать было нечего, и я должен был взять деньги.

Слух о назначении моем начинал уже распространяться в Петербурге, а меня все еще не отправляли. Наконец, 30-го числа потребовал меня к себе государь. Он ласково подвел меня к окну и спросил, достаточно ли он в сей раз мне оказывает доверенности. Сие было как будто в изъявление своего расположения после происшествия, случившегося в Киеве, о коем я ему говорил в первый раз, как представлялся по приезде в Петербург[55]. Он несколько раз повторил мне тот же вопрос и после спросил, довольно ли я читал по делам нашим с Турцией и Египтом, и потом повторил мне все содержание инструкции с необыкновенной силой и красноречием; наконец спросил меня, все ли мне вразумительно и не имею ли чего еще спросить у него. Не у места было бы с моей стороны делать возражения в деле, уже решенном, и коего я почти постигал цель, не объясненную в инструкции. Я отвечал, что постигаю мысль его и постараюсь исполнить его приказания.

– Но если, ваше величество, – продолжал я, – позволяете мне изложить мои мысли, то я осмелился бы объяснить те средства, которые бы я полагал удобными, дабы остановить успехи Ибрагим-паши, не вводя войск наших в турецкие владения.

– Какие? Какие? Говори!

– Можно склонить персиян к войне с египтянами и тем отвлечь внимание их от Турции, по крайней мере, дать Турции время оправиться.

– У нас нет в правилах ссорить между собой соседей своих.

– Оно бы не было в виде ссоры. Я полагаю, что Персия, как дружественная держава, приняла бы с признательностью предостережение такого рода; ибо нет сомнения, что Магмет-Али своими победами будет иметь сильное влияние и на соседственные области Персии. – Сим возражением думал я исправить то впечатление, которое, казалось мне, произвел в государе совет, мною поданный, может быть, некстати.

– Это справедливо, – отвечал государь. – Аббас-мирза и предлагал мне уже услуги свои; но он теперь занят в Корасане[56]. – Государь продолжал. – Тебе я поручаю дело сие, как человеку, на твердость коего я совершенно надеюсь. Я бы не хотел посылать войск своих и желаю, чтобы распря их кончилась. Султан Махмут – дурак, корчит Петра Великого, да неудачно, и мне очень выгодно, чтобы он сидел на престоле турецком. Он мне ныне пожаловал портрет свой, за что я ему крайне благодарен, – сказал государь, смеясь и кланяясь в пояс. – Он ко мне очень милостив, и я ему хочу показать свою дружбу. Надобно защитить Константинополь от нашествия Магмета-Али. Вся эта война есть последствие возмутительного духа, царствующего ныне в Европе, и в особенности во Франции. Самое завоевание Алжирии есть действие сих беспокойных голов, которые к тому склонили бедного Карла Х[57]. Ныне они далее распространили влияние свое; они воздвигли войну Египетскую, и с завоеванием Константинополя мы будем иметь в соседстве гнездо всех людей бесприютных, без отечества, изгнанных всеми благоустроенными обществами, которые не могут остаться в спокойствии. Они ныне окружают Магмета-Али, наполняют флот и армию его. Надобно низвергнуть сей новый зародыш зла и беспорядка, надобно показать влияние мое на дела Востока. Между тем скажу тебе, что влияние сие столь сильно становится, что мои крымские татары, которые всегда были покойны, ныне стали тревожиться: между ними распущены песни с пророчествами о скором прибытии к ним Магмета-Али, как заступника правоверных мусульман. Я прежде обходился с шестью батальонами в Крыму; ныне же сего будет мало: надобно будет усилить там войско (выражения сии были помещены и в инструкции, мне данной). Теперь мне более нечего тебе говорить; поезжай, любезный Муравьев. Ты будешь на эскадре у Рикорда[58], сообщи ему все новое поручение. Бог с тобою! Ты желал побывать у отца своего?

– Государь, я отложу поездку свою, если отправление мое требует поспешности.

– Отнюдь нет! Извини меня, что я тебя употребляю по своим делам, когда ты приезжаешь для своих в отпуск; но что делать мне? Случилась в тебе нужда. Поезжай к отцу и проведи у него три или даже четыре дня; я тебе сие позволяю. Помни же, как можно более вселить турецкому султану доверенности, а страху паше Египетскому. Я еще хотел тебе сообщить одну вещь, которую ты должен держать в большой тайне. Когда у меня был после войны с посольством Галиль-паша[59], мне казалось заметным из слов его, что султан был склонен к принятию, в случае крайности, веры христианской. Я о сем не говорю, как о вещи решенной; но мне так казалось, и я предваряю тебя о сем на случай, если бы ты в разговорах с султаном услышал или заметил что-либо подобного. Наконец, если бы он был изгнан из своего царства, то он нашел бы у меня приют. Будь прост в своем обхождении, от сего будет зависеть успех твоего дела: ты тогда получишь и доверенность султана, и угрозишь паше. Ты знаешь и по-турецки, сие тебе много поможет; конечно, трудно получить согласие первого на то, чтобы я принял участие в делах его. Мне это также предлагали, когда Польша взбунтовалась; но я не принял ничьих предложений и сам управился; но если султан будет в крайности, он, может быть, и согласится на примирение, чего бы я, однако же, на его месте, не сделал. Но избегай посредничества. Мне недавно писал князь Эриванский[60], что ныне, может быть, настало время, что Турецкая империя должна разделиться на две…[61]

– Ваше величество, верно, не будете входить в разбирательство сего, и мне не будет следовать вмешиваться в сие дело? – сказал я.

– Нисколько, – отвечал государь: – их дело, а мне все равно.

– Если бы я не нашел Магмета-Али в Александрии или он бы отъехал в армию свою, к Ибрагиму-паше, – спросил я, – то я бы должен к нему съездить?

– Все, конечно, – отвечал государь. – Итак, поезжай же с Богом, берегись чумы, молись Богу, Бог тебя благословит!

– Государь, благословите и вы меня, – сказал я.

– Вот тебе мое благословение, – сказал государь, окрестив меня, – прощай, любезный Муравьев, – и отпустил меня.

Таковой прием не мог не тронуть меня, и я отправился со всем духом и ревностным желанием исполнить в точности веления государя.

1 ноября я получил инструкцию свою с разными приложениями и, между прочим, запечатанное письмо государя к султану.

В инструкции были изложены некоторые меры для склонения султана к допущению моей поездки в Александрию; ибо и сие было упущено из виду в черновых бумагах, и я сие также заметил графу Нессельроде, но все меры были изложены пространно и неопределительно. На возражение мое, как поступить в случае, если бы Магмед-Али не принял меня, изготовлена была декларация, которую я должен был ему доставить. Содержание декларации сей было слабее изложенного в инструкции; ибо Нессельроде всячески старался смягчить предполагаемое обхождение наше с египетским пашой, опасаясь более всего возродить войну. На вопрос же мой касательно Андрианопольского трактата Нессельроде ничего не отвечал. Я посему съездил к нему опять и просил разрешения на счет сего.

– Замечание ваше очень справедливо, – отвечал он, – но инструкция уже была читана и утверждена государем, а потому мы и не смели что-либо переменить в оной.

– Но я не могу, – отвечал я, – сказать сего Магмету-Али: он перетолкует сие в свою пользу и поставит тем меня в затруднительное положение.

– В таком случае, – сказал Нессельроде, – руководствуйтесь содержанием декларации. Мы вам сие письменно дополним, если вы сего желаете; впрочем, и декларация у вас.

Я видел, что ничего не добьюсь обстоятельного от Нессельроде и постигал цель всего отправления, состоявшую в том, чтоб поразить умы в Европе более, чем в Азии, влиянием, которое государь имеет в делах Востока. Я в сем случае соответствовал метательному орудию, коего взрыв, производимый угрозой, должен был поразить всех и обратить внимание других держав в другую сторону. Моим силам, моему собственному разумению, твердости моей, предоставлялось достигнуть желаемой цели, к коей пути не могли мне изобразить в бесконечных письменных наставлениях и к коей подвигнуть могли меня одна милость и доверенность государя. И, перестав кого-либо более спрашивать, я положил всю надежду на Бога, как мне сие подтвердил сам государь, и стал собираться в путь.

Желая, однако, знать как правительству нужно было поступить в некоторых случаях, я получил от графа Нессельроде несколько изустных наставлений по сим предметам, например: я должен был взять драгомана[62] у нашего посланника Бутенева и даже, если б я счел нужным, нашего египетского консула Лавизона, коему Магмет-Али был коротко известен. Я мог принять с собой турецкого чиновника, если бы султан такового пожелал со мной отправить; я мог другого привезти от Магмета-Али к султану, если бы он пожелал такого отправить, и если бы сие не привело к примирению между ними, то, по крайней мере, остановило бы на время военные действия и дало бы султану время оправиться. Я не должен был принимать от Магмета-Али письма к государю, но мог таковое привезти к графу Нессельроде. Я мог в случае надобности взять от Бутенева письменное уведомление к Магмету-Али вроде вида, что я еду с порученностью от государя; ибо я не был снабжен совершенно никаким видом от правительства (я вытребовал себе заграничный паспорт). Я мог в случае надобности или желания на обратном пути моем из Константинополя съездить в Анатолию к турецкой армии; я мог требовать у Бутенева экстраординарную сумму на непредвидимые случаи или отправления. Нессельроде говорил мне еще, что, хотя он предполагал гораздо лучше для поспешности сесть на пароход, но что фрегат должен был также отправиться; ибо государю в особенности желательно было, чтобы военное судно прошло Босфор. Он также сообщил мне, что египтяне захватили одно купеческое судно с русским флагом и что Рикорду было послано повеление требовать его обратно, в случае же отказа, схватить первое египетское судно, которое бы ни попалось.

Граф Нессельроде просил еще меня заехать к министру правосудия[63] Дашкову, который лет 15 тому был в Египте[64] и мог мне сообщить занимательные сведения о Мегмет-Али. Я исполнил желание его и, к удивлению моему, нашел человека совершенно такого, как о нем рассказывает молва. Он часа два продержал меня у себя и все рассказывал мне происшествия, случившиеся с ним в поездку его в Египет, куда он был когда-то послан для поверки наших консульств. Скучный и бесполезный разговор его, при малом времени, которое я имел, был для меня весьма тягостен; но я всего более удивлялся, когда он по рассказу мне всех анекдотов, в коих всего более блистало непомерное самолюбие его, стал спрашивать меня о цели поездки моей, о коей он понятия не имел. Я всячески старался отклонить ответы свои, завлекая его в дальнейшие рассказы, но должен был ему очертить вообще цель отправления моего. Тут пошли новые возражения; он считал меня посредником и находил, что неприлично было меня отправлять по делу, которое не могло иметь успеха. К чему было мне выслушивать от постороннего человека изложение мыслей, меня уже занимавших? Я осторожно прекратил разговор и оставил его, удивляясь ветреному поступку графа Нессельроде. Я сообщил однажды сие Орлову, который был со мною одних мыслей; он советовал остерегаться в разговорах с Бутеневым, который был дружен с Дашковым; по словам Орлова, Дашков не мог долго держаться: им были недовольны, его признавали ленивым, и вообще все жаловались на мечтательность его, недоступность и высокомерие.

Деньги, коими меня снабдили и на которые я не получил никакой бумаги, принадлежали (как мне было сказано Нессельродом и Орловым) собственно мне, и я в них не был обязан никому никакой отчетностью; но сими средствами должен был я совершить и дорогу в оба пути. Нессельроде говорил мне о судах, пароходе и фрегате, для меня изготовляющихся; но я ни от кого не получал уведомления, где я их мог найти и от кого получить; почему и съездил я к князю Меншикову. Он уведомил меня, что о сем предписано уже в Николаев к адмиралу Грейгу, и просил меня взять с собой адъютанта его капитан-лейтенанта Серебрякова, дабы доставить ему что-либо по возвращении. Я отвечал ему, что не мог сего сделать без воли государя, тем более что, по ходатайству моему, позволено мне было взять с собой только одного адъютанта вместо двух, которых я желал при мне иметь; почему князь Меншиков испросил на сие разрешение государя и, получив оное, сообщил мне его письменно и прислал Серебрякова, которого он и отправил в Черноморский флот, дабы заблаговременно сделать все нужные приготовления к отъезду моему. Серебряков отправился 3 ноября в Николаев; мне же князь Меншиков вручил бумаги к адмиралу Рикорду, коими ему сообщалась воля государя, дабы он, по прибытии моем к нему, дал мне все возможные пособия к следованию в Александрию.

Я был перед отъездом также у военного министра; он, между прочим, поставил мне на вид поведение французского генерала Себастиани в Константинополе, который советами своими весьма много помог турецкому султану к защите пролива[65]; я мог действовать в том же смысле, дабы помочь увядающей империи сей; наконец, мне оставалось только принять на себя начальство над турецкой армией против Ибрагима-паши.

Между тем граф Чернышев сказал мне, что государь, не желая оставить дивизию без начальства во время отсутствия моего, перевел меня по армии, а на место меня назначил генерал-майора Маевского, с тем, чтобы по возвращении дать мне дивизию в 1-м корпусе, дабы быть употребленным в первых военных действиях в войне, предстоявшей в Европе (ибо 6-й корпус не должен быть в оных участвовать), и при том сказал мне, что он полагал меня довольным тем, что я не буду служить более в 6-м корпусе. Сие относилось к моему корпусному командиру генералу Роту, на счет коего я был очень осторожен, зная, сколько жалобы на начальников всегда неприятны государю. Я отвечал, что бываю всегда доволен теми назначениями, коими меня удостаивает государь, и просил только о назначении ко мне другим адъютантом моего дивизионного Абрамовича. Ввечеру я о сем подал записку, и на другой день уже он был ко мне зачислен.

Вместе с вручением мне бумаг стали торопить меня, дабы я скорее выехал; но я оставался до 4-го числа и 5-го, в субботу, в полчаса пополудни, отправился из Петербурга в путь, оставив дочь свою опять у брата Александра Мордвинова[66].

Входя в положение Дюгамеля, коего я советовал пустить на перекладной, видя его слабое здоровье и зная, что покупка рессорного экипажа составила бы для него значительный счет, я пригласил его с собой ехать, для чего и взял оба экипажа свои, карету и коляску, полагая сим оказать ему услугу и выразить доброжелательство мое и дружеский прием в доме отца моего, куда я направлял по позволению, данному мне государем, путь свой.

Так как мне следовало из Твери повернуть в проселки, через деревню княгини Мещерской Латошино[67], то я и взял первую подорожную свою только до Твери, чем более мог скрыть направление дороги своей; ибо отправление мое в Тверь, напечатанное в газетах, удивило всех, знавших уже по носившимся в Петербурге слухам (как кажется, распространившимся из Азиатского департамента), что направление поездки моей было в Константинополь. Но заключения были разны: иные говорили, что я буду предводительствовать десантом, который пойдет в Сирию чрез Италию вместо Анатолии; другие назначили меня главнокомандующим турецкой армией; иные думали, что я еду в Грузию; наконец, иные полагали даже, что я еду для принятия начальства в Греции до прибытия короля Оттона[68]. Это были общие разговоры; но не менее того, по известиям, вышедшим из Азиатского департамента, мне кажется, многие знали в подробности цель поездки моей, которую нужно было скрыть, дабы Магмет-Али-паша не мог быть об оной предварен. Посланники наши при иностранных дворах, как равно и Бутенев, были предупреждены о сем отправлении моем из Министерства иностранных дел, в одно время с выездом моим из Петербурга.

Я ехал через деревню отца, проведши прежде одну ночь в селе Латошине у княгини Мещерской и, выезжая от нее, заехал в Осипов монастырь[69], где служил панихиду. 10 или 11 числа я прибыл в деревню к отцу, где и провел около трех дней, дабы не пропустить позволения, данного мне государем.

Радость, с коей я был принят отцом, была чрезвычайная; я застал там и брата Сергея [Муравьева]. Не буду здесь описывать семейных сношений наших, которыми вызваны были довольно долгие и сложные разговоры. Я старался все примирить и успокоить, и казалось мне, что я несколько в сем успел. Присутствие Дюгамеля, который не умел держать себя в должном отдалении в сем случае, несколько препятствовало нам; но к нему сохраняли не менее того всю предупредительность и уважение, свойственное гостеприимству, с коим все принимаются в нашем доме, чего он, кажется, по малому общественному образованию своему, не понял, не умея соответствовать ласкам, которым ему оказывали.

Из деревни я выехал в Гжатск на большую Смоленскую дорогу, оттуда следовал в Киев чрез Смоленск и Могилев. В Киеве я должен был провести почти двое суток для починки экипажей, и был у фельдмаршала [Остен-Сакена] коему рассказал в общих чертах поручение, на меня возложенное.

Прибыв в Тульчин, я провел там четыре дня, как для устройства собственных своих дел, так и для сдачи дивизии Маевскому, который спустя день или два после меня прибыл. Приемы его огорчили всех с первого раза. Человек сей может назваться полоумным и вместе глупым. Не зная нисколько службы и не имея нисколько порядка в голове[70], он груб, дерзок, безрассуден и уже пострадал однажды за сие по службе; но не знаю какими-то судьбами опять выплыл; вероятно, однако же, ненадолго. Невежливое обхождение его относительно меня вывело меня из терпения, и я принужден был его остановить, после чего он сделался осторожнее.

В Тульчине получил я письмо от адмирала Грейга, писанное в ответ на посланное мной к нему из Петербурга с Серебряковым; он уведомлял меня, что пароход «Метеор»[71] и фрегат «Штандарт» изготовлены для моего отплытия, первый в Николаеве, а второй в Севастополе[72]; но вместе с тем получил я и письмо от Серебрякова, писанное несколько часов спустя после письма Грейга. Тот уведомлял меня, что, при внезапно сделавшихся морозах, пароход замерз в устье Буга. Письма сии были доставлены с нарочным курьером от Грейга в Тульчин, и курьер сей дожидался с 15 числа прибытия адъютанта моего Харнского, коему я назначил со мною ехать и коего я предупредил о сем курьере в письме, посланном из Петербурга с Серебряковым, приказав ему держать втайне скорое прибытие мое в Тульчин и самого курьера, что было исполнено им в точности. Я же приехал в Тульчин 22 ноября.

Обстоятельство сие замедляло мое отправление, ибо мне уже доводилось ехать в Севастополь сухим путем 500 верст лишних; а потому я послал курьера с письмом к графу Воронцову в Одессу, прося его снабдить меня пароходом, из имеющихся в распоряжении его (ибо Одесский рейд не замерзает, или мало замерзает).

26-го я отправился в Одессу, куда и прибыл 28-го. Граф Воронцов давал в мое распоряжение пароход «Неву»[73]; но как у него была разобрана машина и прежде 10 дней нельзя было собрать оную, то и решился я ехать в Севастополь сухим путем, дабы отправиться на фрегате, оставив пароход.

В проезд мой через Николаев я был у адмирала Грейга, и он в бытность мою получил из Петербурга от графа Нессельроде курьера с дубликатом бумаг, отправленных сухим путем к Бутеневу, от 24 ноября, и копий всего моего отправления. В бумаге сей к Бутеневу было написано, что если бы султан был в тесных обстоятельствах и желал бы вспоможения нашего, то Бутенев вправе был написать к Грейгу об отправлении немедленно одной половины Черноморского флота, коему приказано было вооружиться и изготовиться к походу; но Бутенев не должен был предлагать сего пособия султану и склонять его к испрошению оного, из чего было видно только, что государю желательно было принять участие в делах Турции. Вместе с тем предписывалось адмиралу изготовить весь флот и отправить дубликат сей к Бутеневу с нарочным пароходом, дабы он мог послать оный, в случае надобности, обратно с требованием флота к Грейгу. Первая половина флота нашего, состоящая из пяти кораблей и четырех фрегатов, должна была по сему требованию немедленно отправиться, а другая, столь же сильная, изготовиться и следовать на подкрепление первой.

Контр-адмирал Лазарев должен был отправиться с первой половиной и следовать в Дарданеллы, не выходить, однако же, в Архипелаг, но в случае если бы египетский флот вступил в дело с турками, то принять участие в сражении и поразить египтян. Контр-адмирал Лазарев, начальник штаба Черноморского флота, уже выехал из Николаева в Севастополь по случаю вооружения флота, о чем было уже прежде предписано. Что же подало повод к сей новой мере, я не мог знать; ибо из бумаги к Бутеневу видно только было, что турецкий флот принужден был уклониться к Дарданеллам; но был ли он уже в деле с египтянами, того не было видно, а только можно было предполагать. На случай если бы у адмирала Грейга не было пароходов в распоряжении, он должен был отослать дубликат обратно в Петербург. Пароходов у него не было; но мы рассчитали, что бумаги сии могут поспеть со мною скорее, чем сухим путем с фельдъегерем, из Петербурга отправленным; а потому я и взял их с собой. Адмирал же Грейг должен был просить у графа Воронцова отправления парохода в распоряжение Бутенева, дабы он мог послать его, в случае надобности, в Николаев с требованием флота.

3-го декабря ввечеру я прибыл на севастопольский берег и прямо сел на фрегат «Штандарт», коего командир был капитан-лейтенант Щербачев. Я нашел на нем до 20 офицеров (ибо многие желали принять участие в сем таинственном путешествии, в надежде получить награждения).

4-го я съехал на берег, был у вице-адмирала Патаниоти (командира флота в Севастополе) и обедал у него. Комендант, командир флота и контр-адмирал Лазарев и меня навестили. Последний показался мне дельнее всех; он человек быстрый и, кажется, с соображениями, а потому надобно полагать, что выбор в назначении его удачен.

4-го числа я занялся отправлением писем. Я сообщил графу Нессельроде носившийся слух о разбитии будто французами эскадры вице-адмирала Рикорда, о потоплении двух судов наших и о взятии в плен самого Рикорда. Известие сие было сообщено мне флотскими офицерами; я немедленно исследовал оное и заключил, что поводом к такому слуху послужило приказание вооружить наш флот, а известие привезено одним феодосийским жителем, выехавшим 3 ноября из Константинополя и говорившим, что в Царьграде ожидали тогда прибытии из Архипелага эскадры Рикорда и что гидриоты[74], спецциоты[75] и вообще все греки, недовольные турецким правительством, вступили в сношения с Ибрагим-пашой. Заключение сие я также сообщил графу Нессельроде, дабы не наделать напрасной тревоги. Сие же самое сообщал я и военному министру с прибавлением предположений моих о необходимости для турок обезоружить заблаговременно восточные берега проливов, чего бы они не успели сделать, если бы войско их было разбито в Анатолии. Меншикова я благодарил за все удобства, доставленные мне им на фрегате, где точно каюты все отлично отделаны. Наконец, Орлову я все писал и гораздо свободнее, уведомлял его также о говоре, существующем между крымскими татарами; всех же уведомлял о причинах промедления моего в дороге. Сие было в особенности нужно; ибо Дюгамель с умыслом или от несоображения написал к Нейдгарту извинительное письмо в промедлении своем, ссылаясь на то, что я его возил и провел время свое в дороге, занимаясь семейными делами и службой. Хотя мне и позволено было государем провести четыре дня в доме у отца, и я ни часом не промедлил данного мне позволения, но такой отзыв мог бы мне повредить, и его должно было ожидать от человека, преданного единственно своим личным выгодам и расчетам, иностранца, не входящего ни в какие соображения, не знающего отношений службы и непризнательного ни к ласкам, ни к угождениям. Он всю дорогу был мне только в тягость, ибо никогда не принимал на себя ни малейшей заботы и даже неотступно мешал мне, избегая и квартировать отдельно, вероятно из расчетливости; пребывая же вместе, он не умел при посторонних сохранить и той почтительности, которая в таком случае требовалась, что будет мне большой помехой в сношениях моих с азиатцами при любопытстве его, глухоте и медленном соображении вещей. А потому я и решился, сохраняя к нему вежливость, удалить его совершенно от всех сношений по возложенному на меня поручению. К сей мере еще послужило поводом то, что, входя по воле государя в поручение, на него возложенное, в коем я должен руководствовать его наставлениями своими, я его уже несколько раз просил изготовить заблаговременно программу для описания войск; но он всегда возражал против сего и ничего не сделал до сих пор, надеясь вероятно отделаться от занятий, а может быть и от сухопутного путешествия, дабы возвратиться с червонцами, им полученными, в Петербурге. В письме своем к Нейдгарту, которое он мне сам прочел и об изменении коего я мало заботился, он сообщил также слухи и о Рикорде, не исследовав источника их. Досадно видеть, что во всяком дипломатическом поручении вмешаются иностранцы, руководимые только собственной корыстью, без ответственности в делах, и при случае более срамящие нас, чем приносящие какую-либо пользу. Таким же образом поместили при мне и капитан-лейтенанта Серебрякова, армянина, без всякой надобности. В Константинополе я должен буду еще взять француза Лавизона, бывшего консула нашего в Александрии, и грека драгоманом, и тогда штаб мой составится из немца, армянина, француза и грека. Но ни один из них без сомнения не будет пользоваться доверенностью моей, которой всех более заслуживает, и при малом образовании своем, адъютант мой Харнский.

5-го числа поутру я отплыл из севастопольского рейда. 6-го праздновали мы на фрегате тезоименитство государя. Ветер был способный, и 7-го числа мы открыли берега Анатолии и Румынии; но ветер переменился, мы должны были лавировать перед Босфором и теперь еще лавируем.

Вчера, 8-го числа, мы увидели много малых судов, выходящих из пролива Константинопольского. Сколь ни казались неосновательными слухи, распространившиеся в Севастополе, о разбитии адмирала Рикорда, но я не был убежден, чтобы успехи Ибрагима-паши не привели его уже к вратам Царьграда, а потому и остановил одно из сих судов. То были жители анатолийских берегов, отвозившие произведения свои в Царьград и возвращавшиеся домой. По опросе их, узнал я, что султан живет близ Царьграда, где торговля производилась по-прежнему; они говорили, что Магмет-Али прислал к султану посланника с повинной (так, по крайней мере, слух носился), но боялись распространяться в известиях.

Пролив Босфорский теперь ввиду нашем; мы видим крепость Килию западного берега, но еще не попали в самый пролив, перед коим лавируем.

9-го ввечеру мы наконец въехали в Босфор; но ветер был противный, а потому мы весьма мало могли подвигаться лавированием в тесном месте. Нам открывались с обеих сторон красивые берега Европы и Азии с турецкими замками, коих малочисленные гарнизоны, состоящие из молодых людей регулярных войск, собирались небольшими толпами смотреть на фрегат, на коем играла музыка. Ночь нас застала против развалин генуэзского замка, не доходя двух каменных мысов, в сем месте сближающихся, и мы принуждены были остановиться, не дойдя пяти верст до дома нашего министра Бутенева в Беуг-дере[76]. Желая скорее свидеться с ним, я сел в удобное судно и поплыл в Беуг-дере. У пристани стояло два военных судна «люгер»[77] и «транспорт». Я неожиданно вышел на берег и пошел прямо без доклада к Бутеневу, у коего застал прусского поверенного, который вскоре и вышел. Тут я вручил Бутеневу бумаги, и между оными дубликат, полученный мною от адмирала Грейга, коего подлинник еще не был им получен, и которого, по словам его, он мог ожидать только через 5 или 6 дней сухим путем.

Он объяснил мне состояние дел в Анатолии. Кония, которой уже завладел Ибрагим-паша, была взята обратно новым главнокомандующим, великим визирем, прибывшим со свежими войсками из Румелии; но он не разбил египтян: Ибрагим-паша сам отступил, узнав о приближении свежих войск и о движении из Трапезонта[78] через Цесарию[79] Османа-паши со вновь сформированным корпусом. Сии известия только что пришли в Константинополь, и подробности оных еще не были известны. Турецкий флот находился у Дарданелл, и адмирал оного, Гассан-паша, был сменен Тагир-пашой, по настоянию визиря, опорочившего действия Гассан-паши; но дабы Гассан-паше не было столь чувствительно смещение его, султан сделал его начальником всей артиллерии (ибо сменение его было сделано с собственного его согласия). Султан предлагал ему вступить в дело с египтянами или сдать командование, и он избрал последнее, не желая подвергнуть флот явной погибели. Тагир-паша с прибытием на суда принял строгие меры для восстановления порядка и наказал палками на орудиях нескольких начальников судов. Счастливая сия перемена в делах Турции еще не была сообщена в Петербург, где, напротив того, могли, по последним известиям, сообщенным Бутеневым, только ожидать дурного успеха в делах султана.

Султан ожидал моего прибытия с необыкновенным нетерпением и ежедневно посылал спрашивать, не прибыл ли я. Бутенева спрашивали, какого рода могло быть поручение, на меня возложенное; но оно не было ему сообщено графом Нессельроде, и он ничего не знал о содержании сего поручения, а потому и мог только сообщать утешительные ответы без всякой определительности.

В 10 часов вечера я выехал от Бутенева, и мы условились, чтобы ему на другой день приехать ко мне на фрегат завтракать, где мы и должны были заняться рассмотрением бумаг. Ветер был довольно свежий, ночь темная, места неизвестные, но мы счастливо достигли фрегата.

Я нашел в Бутеневе человека весьма приветливого и обходительного. Вникая в дело и вещи, он обсуживал их, как мне казалось, с основательностью. Сношения с ним приятны, и в особенности видел я с удовольствием, что место его занято русским, а не иностранцем.

Беуг-дере, декабря 11 дня. Между тем Бутенев с некоторыми чиновниками миссии прибыл ко мне на фрегат, мы остались с ним вдвоем в моей каюте и занялись рассмотрением бумаг. Он прочитал мне последние донесения свои к графу Нессельроде, из коих видны были опасения его на счет турок в Анатолии и суждение его о состоянии оных, которые я нашел весьма правильными. Сведения, им сообщенные, были очень основательны и изложены с большой ясностью. После того я прочел ему разговор мой с государем, и, наконец, мы рассмотрели вместе инструкцию, данную мне графом Нессельроде. Трудно было из оной извлечь с некоторой ясностью и определить с точностью цель моего отправления относительно Турции и Египта; но нам надобно было начать с Турции, и мы старались начертать себе некоторые правила. Наконец решили, чтобы послать сперва драгомана Франкини (человека, известного ловкостью своею) к рейс-ефенди или министру иностранных дел, для объявления ему о моем приезде и с таким же известием к сераскиру Хозреву, любимцу султана, прося их назначить время для приема меня (что и было исполнено Бутеневым часу в 3-м, как только фрегат был на якоре против Беуг-дере). Оставалось нам решить, должен ли он будет при свидании нашем с сими чиновниками объявить им об изготовлении Черноморского флота для отплытия по первым требованиям султана в помощь ему, и мы, находя, что в сем не могло заключаться ничего противного видам и желаниям государя, что, напротив того, оно могло только еще больше склонить турецкое правительство к вящему согласию на отправление мое в Египет, положили, дабы, по изложению мною перед ними цели моего прибытия, Бутенев сообщил им сию весть, для чего он изготовил небольшую записку, которую он и принес ко мне ввечеру.

К 6 часам вечера я съехал на берег и, пообедав у Бутенева, перенесся к нему на ночлег. Когда же я остался один, то занялся опять соображением того, что мне должно было говорить, руководствуясь, сколько можно было, темными и неопределительными наставлениями, мне данными, чем я мог облегчить память мою в обстоятельствах, где каждое слово мое принималось в строку и где надобно было действовать с большой осторожностью, дабы не возбудить мнительности турок, а, напротив того, вселить в них совершенное доверие к мерам, предпринимаемым государем, дабы склонить их к согласию и даже желанию видеть совершение предполагаемого мною отправления в Египет. Я поздно кончил свои занятия, и после полночи уже лег спать, в надежде сделать на другой день первый шаг к исполнению возложенного на меня поручения при свидании с рейс-ефендием и сераскиром.

11-го рано по утру я получил записку от Бутенева, коей он уведомлял меня, что рейс-ефенди и сераскир примут нас в 11-м часу, а потому и отправились мы на катере фрегата в Константинополь. Я не описываю виденного здесь мною дорогой и того впечатления, которое сделал на меня величественный и единственный вид сей столицы. Мы плыли около двух часов Босфором и пристали у ворот, называемых Багче-Капуси, где нам были приведены лошади. Мы ехали мимо мечети Солимание[80] и прибыли к рейс-ефенди, который принял нас в небольшой и неопрятной комнате, но весьма приветливо. Мы сели, и рейс-ефенди, не зная чем начать разговор, сперва замолчал и, дабы не показать своего замешательства, отвернулся в сторону, смотря на драгомана Вогориди, приверженца сераскира, который, как уверяет Бутенев, служит нам и коему за сие платится нашим правительством; но нельзя, мне кажется, сомневаться, что человек сей служит на обе, а может быть и на многие стороны. Подали трубок и кофею, и после некоторых приветствий я изложил ему цель моего приезда сюда в следующих словах:

«Государь послал меня с письмом к султану и поручил мне возобновить перед ним уверения в искренней и неизменной дружбе своей, как и в участии, принимаемом его величеством в состоянии дел его с египетским пашой.

Государь, желая гласно убедить султана в искренности своей дружбы, поручил мне ехать в Александрию, не в качестве посредника, ибо противно правилам его величества мирить султана с мятежником и вмешиваться во внутренние дела Турции; но государь, осудивши уже восстание Магмета-Али отозванием российского консула из Александрии, поручил мне ныне прямыми и гласными путями объявить паше, что если он будет упорствовать в предприятиях своих, то найдет врага в России, заблаговременно убедить его, что, при самых блистательных успехах его оружия, государь неизменно останется верным другом султана, и что неудовольствие его величества, возбужденное поступками паши Египетского, может изгладиться только немедленным прекращением военных действий на суше и на море.

Государь надеется, что речи сии внушат благоразумные мысли египетскому паше и приведут его в покорность султану, чем вновь докажется постоянно оказываемая его величеством султану дружба, изъявленная уже через графа Орлова и Галиль-пашу».

Я подал за сим копию с письма государя к султану. Речь моя, казалось мне, была выслушана с большим удовольствием рейс-ефендием; но он весьма мало сам говорил: изъявлял признательность свою за новые знаки дружбы, которые государь им ныне оказывал, но ничего не отвечал определительного, ибо не мог дать никакого ответа без предварительного доклада султану.

За сим объявил ему Бутенев о вооружении Черноморского флота, который должен был по первому требованию султана двинуться на помощь. Заметно было, что сие известие его порадовало, но он все-таки не показывал сего явно.

После сего разговор сделался общий, но все о том же предмете. Дабы более вселить ему доверенности, я сказал, что государь, не принявший никакого участия союзных держав во время возмущения Польши, управился сам, а потому и не хотел вмешиваться в частные дела султана с подданными и не принимал никоим образом на себя звание примирителя, но надеялся угрозить паше Египетскому, для чего и не избрал он дипломатического чиновника, но меня, человека военного, всегда служившего в поле, и что изустное поручение мое должно было кончиться в самое короткое время, что поступки государя искренни и не должны вселять никакого сомнения турецкому правительству.

Далее, разговаривая о военных действиях, я поздравил его с победой, одержанной визирем над египтянами, то есть со взятием Конии (о чем говорил мне Бутенев); но сие изумило рейс-ефендия, ибо известие было ложное. Он не успел ничего отвечать, и мы вскоре узнали ошибку свою; но, продолжая говорить о военных делах, я выхвалял ему искусство визиря, который успел собрать целую армию из босняков и албанцев, едва усмиренных после возмущения их, и так далее. Наконец, я просил его доложить о моем приезде султану и испросить у него аудиенцию для меня.

Проведши у него около часа, мы встали и отправились к сераскиру Хозреву, любимцу султана. В воротах двора его стояло в два ряда около 50 человек регулярной пехоты, тощих, неопрятно одетых молодых людей. Сераскир принял нас в холодной зале. Редко можно найти человека забавнее его по наружности. Ему 65 лет, он малого роста, несколько сутуловат, с отвислым брюхом и небольшой седой бородой; одежда его состоит из синей солдатской шинели, сшитой на образец нашей солдатской, с прямым воротником и обшлагами на рукавах; шинель же сшита с какими-то складками или застежками на спине, так что трудно угадать и мысль их в принятии такого одеяния и узнать, к какому оное роду принадлежит. Турки, вводя регулярство в своих войсках, хотели во всем подражать европейцам и не догадались заметить, что офицеры не носят солдатских шинелей и сюртука.

На голове у сераскира была большая красная феска с огромной синей кистью, коей верхушка в бумажном завитке; сие заменяет им кивер и фуражку, но у сераскира из-под фески местами торчал еще какой-то шелковый платок. На ногах он имел панталоны и черные козловые сапоги. Поступь и все движения сего старика быстры, он весел и разговорчив.

Прием сераскира был весьма ласковый. После поданных трубок, я и Бутенев повторили ему то же слово в слово, что мы говорили рейс-ефендию. Этот не успел скрыть радости своей: он говорил, что я не должен медлить поездкой своей в Александрию, но что я встречу в Магмете-Али человека хитрого, который не пощадит передо мной и слез своих, дабы склонить меня на его сторону; он будет всячески стараться оправдать себя. Сие было сказано из личной вражды его к египетскому паше, на коего он отчасти и воздвигнул войну (сам он некогда был пашой в Египте[81]). Я отвечал, что за меня и мою твердость порукой выбор государя. Когда же Бутенев сказал ему о флоте, то он спросил, из которого моря будет флот; ибо он сперва думал, что речь шла об эскадре Рикорда, которая ныне находится в Навплии[82] и которая очень малочисленна; но он более еще обрадовался, когда узнал, что дело идет о Черноморском флоте. И пяти кораблей будет слишком достаточно, сказал он, дабы разбить весь египетский флот.

Смена капитана-паши Галиля (приемыша или любимца Хозрева) произошла по искам визиря, ныне главнокомандующего (он также приемыш Хозрева)[83]. Старик был недоволен сей сменой, сказался больным и три дня не выходил из комнаты; но султан, видя его огорчение, съездил к нему сам и тем утешил его. Не менее того Хозрев еще до сих пор сожалеет о Египте. Дабы испытать его образ мыслей, я заговорил о достоинствах Галиля. Старик признал их в полной силе.

– Он теперь упал, – продолжал он, – это может со всяким случиться.

– Сбережение флота уже есть блистательный подвиг, – сказал я, – который вполне принадлежит Галилю-паше.

– Правда, – отвечал старик, – он в немилости ныне; но он оставил место свое без срама, с честью сдал свое звание другому.

– Вы много воевали, сераскир-паша, опытны в военном деле и, без сомнения, умеете ценить и достоинства визиря, коего первый и важнейший подвиг состоит уже в том, что он поставил египтян в оборонительное положение и сам принял вид наступательный.

– Справедливо, – сказал Хозрев, – я много, много воевал и на море, и на суше (о визире он ничего особенного в похвалу его не сказал, негодуя, кажется, за опорочение у султана Галиля-паши). Теперь дела египтян плохи, и на днях мы должны услышать о победе, одержанной визирем над Ибрагимом. Первый теперь в Лаодикее[84], а последний в Конии; но визирь окружил Конию и возьмет ее, ибо там не более 16 тысяч войск. Окружая, хотя малый корпус, визирь сам растянется; я не вижу надобности окружать Конию, дабы ее взять: Ибрагим, заметя, что силы визиря растянуты, может их атаковать, и тогда он на каждой точке будет его сильнее и может разбить. Превосходство сил визиря слишком велико, и он может сие безопасно сделать; но не лучше ли еще менее рисковать сосредоточиванием сил своих? Нельзя такого большего количества войск держать в одном месте.

– Так зачем же медлить? Следовало бы и атаковать Ибрагима, – сказал я.

– Он будет его атаковать, коль скоро только приблизится корпус Осман-паши, состоящий из пятнадцати с лишком тысяч и идущий из Требизонда чрез Цесарию на Ираклию, что у подошвы гор Тавра. Корпус сей должен отрезать Ибрагиму обратный путь; тогда вся его армия погибнет.

– Движение сие очень искусно, – сказал я, – и лазы[85], идущие с Осман-пашою, мне известны как народ храбрый; но вы напрасно берете действия Отдельного корпуса в соображение главного дела, ставя оное в зависимость от первого. Я скажу вам, что когда фельдмаршал Паскевич прибыл к армии в Польшу, то первым действием его было собрание всех войск под руку, и он более не разделялся до самого взятия Варшавы; если же он и имел некоторые отдельные маловажные части, то они не входили никогда в общее соображение успеха всего дела.

– Кордарме, кордарме[86], – отвечал сераскир, дабы доказать свое знание названия сего. – Точно не должно разделять, и если противодействующее войско разделилось бы на две части, то надобно прежде атаковать одну и разбить ее, а потом другую. Но мы имеем до 80 000, кроме Осман-паши, а Ибрагим не имеет и 20 000 в Конии.

Говоря это, достал он из комода какие-то две старые карты Анатолии, одну морскую, а другую части земель около Конии; на них ничего не было видно, он долго искал названные им места, но ничего не нашел и, отдавая их, сказал:

– Посмотрите, вы тут все найдете. Тут должна быть и Кесария, и Лаодикея, и горы.

Но я настаивал, дабы вразумить ему свое и хотел убедить его, что нельзя было принять в соображение решительных действий Отдельный корпус, который отдельно мог, впрочем, принести большую пользу; но что недостаток продовольствия, дурные дороги, непогода, наконец, неудачи могли остановить Осман-пашу, и через то рушились бы все предположения визиря. Сераскир понял мою мысль и признал ее.

– По крайней мере, – спросил я, – состоит ли Осман-паша в совершенной зависимости визиря?

Сераскир не понял меня (зависимостью полагал он покорность: столь они привыкли к непокорности).

– Я знаю Осман-пашу, – сказал сераскир, – он человек хороший, покорный и верный. Правда, что любит Богу молиться слишком долго, но я в нем уверен.

– Не в том дело; если ему приказано повиноваться визирю, то нет сомнения, что он и будет ему повиноваться. Но дано ли ему сие приказание, необходимое для успеха всего дела?

– Как же, как же, – сказал старик, – все отдано визирю, он всем управляет.

Я видел, однако же, из сих речей, что многое было у них из виду упущено, и казалось мне, что весь план кампании был соображен сераскиром, который, может, и управлял военными действиями, сидя в Царьграде, что не могло иметь хороших последствий. Вообще же, я нашел в нем слишком большую самонадеянность на успех, а притом и невежество в делах; ибо на вопрос мой не умел он мне утвердительно отвечать, в лагере ли или в квартирах расположены турецкие войска.

– И в лагере, и в квартирах, – сказал он, – теперь холодно, нельзя всем в лагере быть.

Он уверял меня, что статья о продовольствии войск была совершенно обеспечена, и я слышал, что сие справедливо (визирь, прежде всего, обратил на сие внимание свое); но, кажется, что оба войска стоят друг против друга, ничего не предпринимая; слышно, что египтяне укрепляются в Конии. Я передал сераскиру поклон графа Орлова, который с ним был в коротком знакомстве в бытность его в Константинополе и который с ним держался в близких сношениях. Он отзывался с дружбой об Орлове. Наконец я просил его доставить мне первые благоприятные известия, которые он получит из армии, что он мне также обещал. Сераскир сам видел, что представление мое султану требовало поспешности, и сказал сие. Я просил его ходатайства к доставлению оного, сколь возможно скорее.

Дабы поддержать разговор наш я встал и подошел к углу, взял из стоявших там ружей одно всех менее и стал его рассматривать. Сераскира сие заняло. Он встал и, взявши у меня ружье, поставил оное к ноге и сказал, примеривая дуло к плечу, что оно сделано по его росту. Потом он стал хвалиться знанием своим ружейных приемов и два раза сделал «на караул». Нельзя себе вообразить смешнее фигуры сего уродливого старика с ружьем «на карауле». Он хвалился царьградской фабрикой ружей, которые, между прочим, были у него в комнате содержаны очень нечисто, так что я около них перемарал свои перчатки.

Разговор продолжался о Карсе, аджарцах, Эрзруме, персиянах, местах, в коих он был, и я с ним тогда начал говорить по-турецки. Он долее задерживал нас; но мы извинились опасением беспокоить его и ушли.

Драгоманы Вогороди и Франкини присутствовали тут и переводили. Из них первому платится от нашего правительства, дабы он служил нашим пользам; но он, как мне видно было, более склонялся в пользу турок, чем в нашу, и без сомнения, на него бы не можно положиться.

На обратном пути от сераскира, близ пристани, остановился я у караульни, на крыльце коей стояли два несчастных часовых, и, вошед в караульню, потребовал офицера, который показал мне все помещения, чисто и хорошо отделанные; в караульне вместо 20 солдат было не более 10, у коих ружья нечищенные висели на стенах, люди же сидели полубосые на полу. Я просил офицера показать мне ружейные приемы и маршировку. Несчастных замарашек поставили во фронт, и они по команде офицера своего 2-го полка 6-й роты юз-баши[87] Гассана сделали ружейные приемы, и хотя они в оных не соблюдали с точностью правил, но я заметил в них способность к сему делу и довольно проворства в обращении с ружьем. Нельзя большего ожидать от молодого войска; но неопрятность одежды, рук, обуви и самого ружья не может прекратиться. Люди очень молоды и слабосильны, но двигаются и исполняют все с беспрекословной покорностью и тишиной. Сие посещение мое, без сомнения, будет сообщено сераскиру и султану, которые с удовольствием услышат поправки и замечания, мною сделанные офицеру, и в особенности похвалу, которой я не щадил.

Мы отплыли в третьем часу в лодке Бутенева и уже в 6 часов прибыли в Беуг-дере. Катер мой отстал почти часом, что можно приписать как к устройству нашего гребного судна, так и к нерасторопности матросов. Все отправление службы на фрегате моем ни на что не похоже: начальство слабо и допускает шум, разговоры во время управления парусами, так что на палубе во время какого-либо действия снастями более похоже на ярмарку, чем на присутствие воинской команды, а экипаж мой еще из числа избранных со всего Черноморского флота, погрязшего в чрезвычайное запущение многими годами бездейственного пребывания своего в Севастополе.

12-е число прошло без всякого дальнейшего действия по поручению, на меня возложенному. Поутру Бутенев просил меня присутствовать при разговоре его с поверенным в делах князя Милоша Сербского, который сообщил ему письмо князя Милоша, уведомляющее его о возмущении, происшедшем в нескольких деревнях округов, долженствующих по трактату нашему войти в состав княжества Сербского[88]. Исполнение сего по трактату до сих пор было замедлено турками, и они поставляют тому причиной то, что они в таком случае должны из сих округов выслать мусульман, босняков и албанцев, что произведет дурное влияние в теперешних обстоятельствах, когда только что затих мятеж в сих областях, снабдивших даже визиря войском против паши Египетского. Возмущения же сии между сербами сих округов произошли от новых податей, наложенных пашой, там управляющим, и от насильства, употребленного им с несколькими женщинами; князь Милош опасался, чтобы возмущение сие не распространилось и далее и потому просил совета Бутенева, коему поручено было от министерства нашего настаивать на исполнении сей статьи трактата, причем князь Милош излагал желание свое послать посольство в Петербург с жалобой на медленное исполнение сего условия.

Я советовал Бутеневу не мешать сего частного случая с делом разграничения Сербии, дабы тем не затруднять турецкого правительства и, напротив того, дать оному оборот частности, представив турецкому правительству, сколько такого рода обхождение могло быть для оного вредно в теперешних обстоятельствах, и настаивать, дабы обиженным было сделано немедленное удовлетворение, что и Бутенев признал основательным. Поверенного же сербского Лазаря Петровича уговаривал я представить князю Милошу, что, зная участие, которое государь принимает в делах их, не должен он был в теперешних обстоятельствах спешить, а взять терпение; что перемена сих обстоятельств могла в самой скорости привести в исполнение требование его, и что настойчивость его не знаменовала той преданности, которую государь был вправе ожидать от него; что же касалось до посольства в Петербург, то сие без сомнения от него зависело, и никогда ему не будут отсоветовать отправление оного, но что о мере сей оставалось жалеть, потому что не было сомнения, что оная не будет иметь никакого успеха.

Странные обстоятельства! Россия, природный и давний враг Турции, ныне поддерживает упадающее царство сие, и Турция должна положить лучшие свои надежды на Россию. Но час падения Порты ударил, и если предпринимаемые ныне государем меры отсрочат на несколько времени разрушение Отоманской империи, они не остановят хода дела, к коему влекут самые обстоятельства, и преобразования, последствия коих мы не можем с ясностью изложить, произойдут в сей древней столице мира.

13-го. Приезжал ко мне драгоман Вогориди с поздравлением от султана с приездом. Я спешил его аудиенцией, которую он и обещал мне 15-го числа непременно; но на вопрос мой, не предвидит ли султан препятствий к отправлению моему в Египет, решительного ответа не получено. «О сем будут рассуждать, – говорил мне Вогориди, – в Совете, который сегодня имеет собраться, и вероятно, что в отправлении вашем вы не встретите препятствий; но дело сие должно быть рассмотрено в Совете, и сие надобно допустить: ибо султан имеет также свои соображения, касающиеся единственно до его народа, коего он желает знать мнения». Я возразил, что в Совете сем должна весьма приняться в соображение воля государя, коей сопротивление могло быть неприятно его величеству; словом, дал почувствовать Вогориди, что отправление мое не должно быть подвержено никакому сомнению.

Поверенные в делах других держав, в особенности Франции, много беспокоились, стараясь узнать цель моего отправления; но правительство турецкое оную скрывало: ибо оно не доверяло французскому правительству, которое желало вмешаться в сие дело с тем, чтобы султан уступил Сирию Магмету-Алию. Вогориди, однако же, в разговоре своем показал, что он разумел цель правительства нашего, предпочитающего иметь на престоле турецком слабого султана Махмута бодрому и деятельному Магмету-Алию. Казалось мне, однако же, что турки более затруднялись рассуждением касательно принятия помощи флота, чем отправлением моим, и что они смешивали сии два обстоятельства; почему мы с Бутеневым изложили ему с ясностью, каким нечаянным случаем встретилось, что я ему доставил дубликаты бумаг, отправленных 24 ноября из Петербурга с нарочным фельдъегерем сухим путем и еще не прибывшим, почему и показали ему подлинный дубликат, и он кажется, вразумился. При отъезде же он просил у меня ответа на приветствие султана. Я поручил ему сказать, что как послание мое имеет целью изъявление дружбы государя, то я находил, что поручение такого рода для меня лестнее всех успехов, которые я имел в военных делах в течение службы моей. И с сим Вогориди отправился.

14-го ничего не произошло, исключая того, что первый драгоман Порты Франкини приехал с известием, что 15-го числа должна быть у султана аудиенция; но к вечеру Бутенев сообщил мне известие, что слух носился о совершенном разбитии великого визиря. Бутенев не верил сему слуху, который, однако же, мне казался правдоподобным, судя по скрытности, в которой от меня держали ход военных действий армии турецкой.

15-го пришло уведомление от султана, что он желал меня видеть поранее, то есть около 10 часов утра; а потому я и отправился отсюда водой в 9-м часу утра. В начале 11-го часа я пристал к дворцу его, вновь выстроенному на европейском берегу Босфора, называемому Чираган или Светящему. При мне были все офицеры, прибывшие со мной, то есть полковник Дюгамель, капитан-лейтенант Серебряков и адъютант мой Харнский; переводчиком находился при мне в сем случае первый драгоман нашей миссии Франкини.

При входе во двор султана заиграла полковая гвардейская музыка султана, стоявшая на левой стороне. На правой стороне стоял караул, который отдал честь. Встречен же я был несколькими штаб-офицерами, которые повели меня направо на небольшую лестницу, ведущую в приемную комнату, кажется, Ахмет-паши-ферика. Ахмет-паша-ферик, дивизионный генерал и любимец султана, имеет управление во дворце султана. Сераскир и рейс-ефенди встретили меня на крыльце. Мы сели, и подали обыкновенное угощение: кофе и трубки. Турки затруднялись начать разговор; я его тотчас открыл спросом у рейс-ефендия об известиях из армии великого визиря. Он смутился и не умел отвечать; но переводчики Франкини и Вогориди немедленно приступили ко мне, прося избавить его от ответа, который он в теперешнее время не мог дать, но который он не замедлит мне сообщить при первой возможности.

Я занялся с сераскиром, а между тем Вогориди говорил с рейс-ефендием, и вскоре он подошел ко мне и сказал на ухо, что дела турок нехороши, что потому рейс-ефендий и избегал говорить об оных, но он обещался мне их сообщить. Между тем он просил меня не говорить о сем теперь. Я не видел надобности в таком случае продолжать разговор сей, тем более что главный предмет оного мне уже был известен, а потому и обратился к другим предметам. Через полчаса меня повели через двор при звуке той же музыки в отделение, в коем находился султан, и посадили в приемной комнате, где те же чиновники меня сопровождали. Я просил рейс-ефендия сообщить мне, какой ответ последовал от султана на счет моей поездки в Александрию. Не лучше ли, отвечал он, когда вы ныне можете услышать его из уст самого султана? Он и сераскир просили меня говорить с султаном по-турецки; я отказывался слишком малым знанием цареградского наречия, которое показалось бы здесь странным.

– Дела нет, дела нет, – отвечали они. – Не лучше ли, если государи излияют выражение дружбы своей чрез одного посредника без переводчика? Мы все выйдем, и вы тогда будете одни с султаном.

– Без сомнения, – сказал я, – если вы меня доведете до крайности, то я заговорю и по-арабски!

Скоро меня пригласили к султану. Он сидел недвижим в небольшой комнате, чисто и со вкусом убранной, на канапе. Лицо его занимательно и внушает участие; но на оконечностях оного начинает показываться краснота, которая его, однако же, еще не безобразит. Он носит небольшую подстриженную бороду, на голове красную феску; платье его род казачьего, сверх коего он имел синий плащ.

Я подошел к нему с правой стороны и только начал выражать уверения дружбы государя, как он прервал меня с поспешностью и улыбаясь сказал мне по-турецки:

– Говори по-турецки, говори по-турецки, он по-турецки знает.

Я сказал ему речь свою вкратце по-турецки и вручил письмо государя, которое он вручил подле его стоявшему с другой стороны сераскиру. Султан хотел отвечать, но обробел, смутился и, заикаясь, сказал несколько слов. Речь его подхватили переводчики Вогориди и Франкини, объясняя ее. Я опять начал и объяснил ему через переводчика поручение, которое на меня было возложено государем к паше Египетскому. Он прервал меня:

– Касательно сего я поручил своему рейс-ефендию сообщить ответ мой, и он исполнит сие.

– Не замедлю спросить у него о том, – отвечал я, – но я должен изложить вам, что мое поручение к Магмету-Алию заключается в двух словах. Оно кратко и выразительно: я объявлю ему, что государь враг восстания и друг вашего величества, что если он будет далее продолжать свои военные действия и не повинится султану, то будет иметь дело с Россиею.

– Магмет-Али много виноват передо мной, – отвечал султан с жаром, и он начал объяснять вину его и отношения, между ними существующие.

– Кто сомневается в справедливости дела вашего величества? – сказал я, и как мне казалось, что он заговаривал об условиях, предложенных ему будто Магмет-Алием для примирения, то я, прервав его речь, сказал, что я весьма далек от того, чтобы входить в какие-либо переговоры с Магмет-Алием, что принять мне их на себя было бы противно воле государя, который не иначе разумел покорность Магмет-Алия, как подданническую.

– Он, прежде всего, – сказал я, – должен повиниться перед своим государем, от одного коего зависит его участь.

– Слышите, слышите! – сказал султан, обращаясь ко всем. – Первые условия подданного к своему государю; не иначе и я сие также разумею.

Я хотел только начать сравнение положения его с положением государя в делах Польши; но султан предупредил меня:

– И государь не принял переговоров с поляками, он покорил и смирил их.

– Так и государь наш поступил, – сказал я, – ныне же, посылая меня к Магмету-Алию, он надеется достичь двойной цели. Первая состоит в том, чтобы устранить его и остановить в злодейских его умыслах; вторая же в том, дабы сим снова убедить ваше величество в тех чувствах дружбы и расположения, которые он вам уже изъявил через посредство графа Орлова и бывшего в Петербурге посланником Галиля-паши.

– Дружба государя велика, – сказал султан, – я убежден в оной, он мне уже много дал доказательств в искренности своей; но Магмет-Али хитер, лукав, лжив: он будет жаловаться и склонять на свою сторону.

– Я слышал уже сие, – отвечал я, – и не опасаюсь его увещеваний. Я солдат, военный человек, а не дипломат; слова мои коротки и просты, я не опасаюсь козней и коварства Магмета-Алия, ибо я не буду распространяться в переговорах с ним.

– Не менее того есть обстоятельство, которое должно вам пояснить, – сказал султан, – при отъезде вашем, и я возложил сие на рейс-ефендия.

– Я со вниманием выслушаю ваши поручения, – отвечал я, – перед отъездом моим; они будут для меня полезны.

Султан выслушал сие с большим удовольствием и повторил приказание свое рейс-ефендию. Тогда ввели неожиданно для меня Дюгамеля, Серебрякова и Харнского; ибо я условился было с рейс-ефендием прежде испросить у султана позволения представить сих чиновников, и я, не кончивши разговора своего с султаном, не успел еще испросить у него позволения; но сие было сделано с поспешностью чиновниками султанскими и в особенности Вогоридием, которые как будто торопили нас и желали ускорить конец аудиенции. Султан спросил имена их, приказал их записать и вскоре дал им знак прощания. Они вышли, и за ними отошли все к дверям, как будто желая и меня увлечь; но я, видя, что султан желал со мной еще говорить, остался подле него и продолжал уверения в дружбе к нему государя, к коим он был очень признателен; но, заметив, что он как будто вынужденно желал уже конца аудиенции, я поклонился и пошел тихо к дверям. Султан встал и, провожая меня до дверей, несколько раз останавливал меня, говорил и, наконец, у самых дверей еще сказал мне несколько приветствий. Я вышел, и меня повели опять в приемную, где сераскир и рейс-ефендий занялись разговорами со мной. Я просил последнего без отлагательства сообщить мне поручения султана; но он убедительно просил меня отложить сие до 17-го числа, извиняясь Государственным советом, который должен был собраться 16-го числа и в коем должны были обсуживать настоящие обстоятельства. Между тем я записал по просьбе ферика[89] имена офицеров, сопровождавших меня, и записку мою, по-турецки написанную, отнесли на показ к султану. Он прислал ко мне опять ферика с повторением сказанного им о лицемерстве Магмета-Алия, против коего он меня предостерегал. Я благодарил его за сии предостережения, но отвечал, что выбор государя моего ручался за меня. Я вторично просил рейс-ефендия сообщить мне известия из армии.

– Они не хороши, – отвечал он. Я задумался. Он приметил сие. – Теперь, – сказал он, я вижу, что вы принимаете душевное участие в нашем положении.

– Зачем же вы медлите их сообщить мне?

– Вы все узнаете, потерпите несколько.

Сераскир при сем вмешался в разговор.

– Вам необходимо знать, – сказал он, – то, что султан вам хочет сказать о делах с Египтом; тут и о французах идет дело.

По прибытии моем в Беуг-дере, я узнал о пребывании здесь служившего впоследствии турецким офицером путей сообщения Рёльи. Человек сей казался мне преданным; он до моего приезда хвалился тем, что служил при мне. В бытность войск наших в Эрзруме, когда, после заключения мира с Турцией, он оставался при генерале Панкратьеве, в минуту огорчения (не по службе, а домашнего) он сказал, что он перейдет служить к туркам. Слова сии были переданы Панкратьеву, от коего он не скрыл их и сознался в своей неосторожности. Панкратьев принял сие в настоящем виде и, заметив ему неосновательность его поступка, отправил его на свободе в Тифлис, объяснив в донесении своем, что он приписывал поступок сей к временному помешательству ума. Оно и было так принято Паскевичем в уважение того, что генерал Бенкендорф, начальник жандармов, в особенности принимал участие в положении Рёльи, коего посему подозревали незаконным сыном его от француженки Ксавье, державшей модный магазин в Петербурге. Но при всем том Паскевич, преследуя всех тех, которых я любил или которые при мне служили, напоминал несколько раз, что Рёльи был убийцей по тому случаю, что по прибытии в Грузию он имел несчастье убить на поединке одного офицера Алексеева, человека буйного и развратного, который его без всякой причины оскорбил на улице и с настоянием вынудил к поединку. Умирая, Алексеев сознался в вине своей. Дело было исследовано, Рёльи был отдан под суд; но государь, рассмотрев дело, признал Рёльи не столь виновным и ограничился приказанием выдержать его два месяца под арестом, после чего он был отдан на покаяние в католический монастырь в Тифлисе и, окончив оное, оставался на службе. Не менее того сие происшествие, в совокупности с случившимся после того в Эрзруме, было причиной, что на него дурно смотрели, и я в таком положении оставил его при выезде моем из Грузии. Узнав о нем по прибытии в Константинополь, я желал его видеть; но я опасался сего, потому что говорили, будто он бежал из нашей службы и определился в турецкую.

Я желал узнать о нем и поручил забрать справки; но между тем сераскир, по выходе от султана, сам позвал его и предложил его прислать ко мне. Я воспользовался сим случаем и просил его о сем. Сераскир примолвил, что Рёльи, служа в турецком войске, приобрел всеобщее уважение, что он находился в сражении под Гомсом, где турок разбили, и что он лучше кого-либо объяснит мне все военные обстоятельства их. Я просил сераскира прислать ко мне Рёльи, что он и обещал сделать.

Прием мой у султана кончился. Сераскир проводил меня до ворот двора, где он мне показал еще ружейные приемы и приказал Ахмету-паше командовать оные караулу султанскому.

Возвратившись в Беуг-дере, я получил депеши от Нессельроде с курьером, отправленным из Петербурга 24 ноября, коих дубликаты были привезены мной к Бутеневу, между прочим, особую депешу ко мне, коей Нессельроде приглашал меня преимущественно употребить средства убеждения у Магмета-Алия, разрешая мне в противном случае упомянуть о флоте, коим государь располагал помочь султану. Он излагал также мысль свою послать Дюгамеля сухим путем через Анатолию под предлогом путешествия, но с тем, чтобы он мог сообщить Ибрагим-паше цель моего отправления в Александрию, что было совершенно согласно и с моими предположениями.

16-го ввечеру приехал ко мне Рёльи, коему я душевно был рад. Он показал мне указ об отставке своей, который был исправен; упоминалось о поединке его, но с оправданием, и я увидел, что он точно не был беглый из нашей армии. Он объяснил мне тогда, что он спросил отставку сам, вскоре по выезде моем, но, будучи между тем командирован в Кутаис, имел еще одно происшествие с одним офицером Броке, выписанным уже несколько времени из гвардии по обстоятельствам тайных обществ. Я знал сего Броке в бытность мою в Грузии. Броке в разговорах неосторожно укорил Рёльи в любовной связи с генеральшей Гессе[90], коей муж тогда был правителем Имеретии[91]. Клевета сия (как уверяет Рёльи) заставила его вызвать Броке, который, согласившись сперва на поединок, потом донес о сем начальству. Рёльи был взят под арест, и дело исследовано. Он бы остался правым, как он объясняет, если бы его не зачернили полковник Жихарев и другие, вовлеченные в сие дело через сплетни жен, и дабы выручить генеральшу Гессе из следствия, в которое замешали ее имя, он дал на себя подписку с полным обвинением себя относительно к Броке. Его держали на гауптвахте. Между тем вышла его отставка, и его выпустили и приказали ехать в РедутКале[92], откуда комендант должен был его далее отправить. Его отправили в Требизонд, выдавши, по приказанию государя, за год жалованье; но вместе с тем, сказывал мне Бутенев, запрещено было ему выдавать паспорт для возвращения в Россию. Рёльи, приехав в Константинополь, определился в службу турецкую в звании инженерного офицера. Он оказал хорошие услуги султану, жертвовал под Гомсом жизнью своей, но остался в Гомсе при занятии сего города египтянами. Он бежал из Гомса и возвратился в армию турецкую в Конию; когда же визирь принял начальство над оной, то потребовал, чтобы все иностранцы из оной удалились, и Рёльи возвратился в Царьград, где и остался в службе сераскира. Он был в независимости от нашего посланника, но также не хотел зависеть и от французского посланника, который его принял очень дурно, сказав, что если он служил в русской армии, то не может во французской служить иначе, как солдатом, и отказал ему даже в денежном вспомоществовании.

Рёльи находился в затруднительном положении. Отвергнутый всеми, он имел мало надежды и на сераскира, который не платил ему исправно жалованья и как будто бы начинал уклоняться от него. Ему, говорил он, оставалось только уехать во Францию, где он еще имел родных, и определиться в службу рядовым. Я успокоил его, обещаясь приложить все старание мое, дабы он был прощен и принят опять к нам в службу.

Между тем, пользуясь позволением сераскира, я просил Рёльи сообщить мне о турецкой и египетской армиях те сведения, которые он мог об оных собрать. Он не решился сего сделать, пока не получит на сие приказание от сераскира, что нельзя было не похвалить; но так как сераскир объявил ему, что он говорил мне о том, что Рёльи был под Гомсом, то он дал мне копию с рапорта, представленного им сераскиру по возвращении оттуда о состоянии дел и с подробностями о Гомском поражении. Переночевав в Беуг-дере, он 17-го поехал в Царьград, дабы объясниться с сераскиром на счет сведений, которые я требовал.

17-го мы с Бутеневым поехали в Царьград на конференцию, но не к рейс-ефендию, а к сераскиру, где и рейс-ефенди должен был находиться. Сие сделано было по моей просьбе, с тем чтобы я мог при том случае объяснить сераскиру некоторые обстоятельства касательно военных действий. Мы прибыли в назначенное время; ни того, ни другого еще не было. Мы подождали, и рейс-ефенди первый приехал. Я просил его сообщить мне то, что султан ему приказывал, и он мне только передал слова султана касательно осторожностей против коварства Магмета-Алия. Дела их в Анатолии шли дурно; войско было разбито, и великий визирь взят в плен[93]. Между тем прибыл и сераскир. Он желал знать, какого рода военные соображения имел я ему сообщить. Я начал о флоте.

– Это уже кончено, – сказал он, – султан будет его просить, когда запонадобится.

Тогда я предложил отправление Дюгамеля. Рейс-ефенди, коему я уже о сем говорил до прибытия еще сераскира, принял было тогда мысль сию с удовольствием; но сераскир стал ей противиться, говоря, что оно будет бесполезно, потому что Ибрагим-паша отзовется простым исполнителем воли отца своего, не снабдившего его наставлениями на такой случай. Наконец он согласился, но не показывая никакого личного участия в сем деле. Он обещался снабдить Дюгамеля всем нужным, то есть проводниками, дабы он мог достичь своего назначения. После, подумавши, он просил меня приостановиться несколько сим отправлением и опять повторил мне, не имею ли чего особенного еще сообщить ему о военных делах. Я коснулся обезоружения восточных берегов Босфора. Он мысль сию принял; но возразил, что крепостцы, окружающие батареи их, могут держаться, что я опроверг. Наконец, он сказал мне, что все меры будут им взяты, дабы сохранить Босфор, что он соберет все гребные суда того берега на европейский; но вообще он весьма легко судил об угрожающей опасности. Видя, однако же, мою настойчивость, он отложил дело сие до другого дня, прося меня приехать в загородный его дворец близ Беугдере. Я сказал, что не сделаю сего, если он не расположен искренно выслушать меня и если он с такой же откровенностью не сообщит мне в подробности состояния дел их. Тогда он убедительно просил меня на другой день приехать и изложить письменно виды мои, обещаясь также письменно изложить и обстоятельства, в коих они находятся. За сим старик взял ружье и проделал ружейные приемы, вытвердивши заблаговременно командные слова наизусть, прося меня командовать, что я сделал. Я просил его также снабдить Рёльи подробнейшими приказаниями на счет сведений, которые мне были нужны, и при выходе, встретив Рёльи, я привел его к сераскиру, который ему приказал вполне удовлетворить меня.

Но прежде чем кончить конференцию нашу, я просил рейс-ефендия повторить мне слова султана. Он то же сказал, но просил меня сказать ему, какой он должен дать ответ иностранным министрам, которые любопытствовали знать цель моего путешествия. Дело было уже сообщено ко всем дворам из Петербурга, и потому я разрешил, с согласия Бутенева, рейс-ефендию уведомить их о сем по отъезде моем. Ему также сказали, что персидскому шаху сие было также сообщено; наконец, что государь не имел надобности скрывать дружбы своей к султану. Сие сообщение совершенно обрадовало турок; они, по крайней мере, видели искренность государя и удалили всякую мнительность. Я просил два раза рейс-ефендия сказать мне, не имеют ли они уже каких-либо переговоров с Магмет-Алием.

– Никаких, – утвердительно отвечали они. – Он два раза уже присылал посланцев для переговоров, но он требует Сирии! Пускай он изъявит покорность свою, очистив Сирию; тогда, может быть, султан согласится с ним переговаривать.

– По крайней мере, примется ли посланец от него?

– Примется, если пришлет, – отвечал сераскир.

– Как же вы говорили о французах у султана? – спросил я рейс-ефендия.

– Я говорил, – подхватил сераскир, – я предостерегал вас только против окружающих его иностранцев.

Мы раскланялись, и я возвратился домой в Беугдере. Из всего разговора нашего я мог заключить, что сии чиновники и сам султан к нам не питали никакой недоверчивости, и что они были готовы принять помощь государя, но что опасались народа, недовольного султаном и находившегося под влиянием Государственного совета, управляемого духовенством и людьми, преданными Магмету-Алию. Моему же отправлению султан радовался; но он желал себя показать сторонним в сем деле, дабы сколь можно менее признать участие другой державы, и в особенности России, ненавидимой всеми турками. Дурные обстоятельства турок в Азии ставили их в столь затруднительное положение. Обстоятельство такого рода, казалось мне, должно было довести сколь можно поспешнее, до сведения государя, а потому при первом известии, полученном мной о разбитии и пленении визиря еще накануне конференции, мы поспешили с Бутеневым частным образом послать в Петербург нарочного с сими известиями.

17-го ввечеру пришел ко мне Рёльи, и так как он бы не успел мне составить требуемой записки, то я отпустил его на другой день домой с тем, чтобы он мне ее доставил через день, то есть сегодня ввечеру.

18-го я поехал к сераскиру в загородный дворец. Присутствовал один ферик, присланный от султана, дабы передать ему мои слова. Сераскир был искренен; но он ослеплялся на счет положения своего, пока я не открыл ему глаза прочтением составленной мной в течение предшествовавшей ночи подробной записки, с изложением положения их и средств, которые я полагал нужными для обороны Константинополя. Они выслушали со вниманием, устрашились и приняли с признательностью советы мои. Заседание наше продолжалось близ четырех часов сряду; они не показали никакой мнительности, но, напротив, совершенную и неограниченную доверенность; жаловались на недостаток своих средств, то есть людей способных, и радовались участию, которое я принимал в них. Ферик просил меня отсалютовать султану, проходя мимо его дворца, обещаясь отдать салют 21-м выстрелом, что я и обещался сделать.

Они не принимали содействия нашего оружия в делах своих, потому что опасались народа, но просили у меня от двух до трех сот артиллеристов, которые бы были одеты в турецкое платье. Я отвечал, что доведу о сем до сведения государя, но что они ошибались, не зная того, что им всего нужнее.

– Не время действовать орудиями, – отвечал я, – нужен ятаган, сабля.

– Что вы под ним разумеете? – спросил ферик. – Не имеют ли слова ваши другого значения? Не разумеете ли вы чего-либо другого вместо артиллеристов, нужного для вспоможения?

– Нет, – отвечал я, – я говорю без обиняков: нужна душа, храбрость, преданность вашему государю, и кто кроме сераскира в состоянии оживить упадший дух в войске? Впрочем, что я могу вам предложить, не имея никаких на сей счет приказаний от государя? Просите сами, – продолжал я, – и тогда увидят великодушие государя.

Заседание наше кончилось учебным шагом, который они меня просили убедительно им показать. Я поставил их в ряд и заставил маршировать учебным шагом на три разделения, стоя долго на одной ноге и вымахивая другой. Их занимает сие, как государственное дело. Странное ослепление и дивное расположение в умнейшем из турок заниматься и самому изучаться всем мелочам фронтовой службы, как будто какому спасительному средству в тесных обстоятельствах, в коих они ныне находятся!

Вчера, 18-го ввечеру, я послал к сераскиру копию с читанной ему записки, при карте Анатолии, на коей было на полях вычислено по станциям расстояние от Конии до Скутари, как некое побудительное средство к принятию мер; ибо еще до сих пор не назначен военачальник на место плененного визиря.

19-го. Приезжал из Царьграда от Вогориди помощник его, князь Каллимахи, с предложением препроводить записку мою сераскиру при письме, в коем бы я изложил, что я нахожу, что один только сераскир может в нынешних обстоятельствах помочь султану, с той целью (как говорил Каллимахи), дабы тем утвердить в мыслях султана доверенность, которую он к нему имел. Но мне казалось, что сие было сделано с другой целью: я полагаю, что сераскир подучил к сему Вогориди с тем, чтобы иметь от меня письменное свидетельство о мерах, которые я предлагал для обороны Константинополя, дабы в случае неудачи на меня сослаться, и я под разными предлогами отклонил исполнение сего, тем более что записка моя была уже отправлена в собственные руки к сераскиру. Каллимахи изъявил мне также опасение турок, дабы мы не потребовали возмездия за присылку флота, или уплаты сделанных нами издержек для вооружения сего флота.

Наконец, вчера дошел до меня странный слух о назначении чиновника на место плененного визиря. В народе говорили, что к сему назначался Ибрагим-паша и что сим кончится и война. Сим бы кончилось и владычество султана, а в Царьграде усилились бы революционные партии. Сие должно быть совершенно противно воле государя, и хотя дело некоторым образом и сбыточное, но надобно надеяться, что султан окажет достаточно твердости, дабы не исполнить сего.

Ввечеру прибыл ко мне Рёльи, о коем я просил сераскира, дабы он ему приказал исправно платить жалованье (он обещал все сделать по его требованию и желанию). Рёльи доставил мне весьма занимательные записки о турецкой и египетской армиях и о военных действиях, происшедших в Сирии и Анатолии. Я дал ему прочитать записку свою и согласно желанию сераскира изложил ему мысли свои и поручил служить усердно в трудных обстоятельствах, в коих турки теперь находились, обнадежив его прощением и принятием обратно в русскую службу. Я его представил и Бутеневу, который принял его ласково и со всем участием, которое могут вселить несчастия честного и благородного человека, каков Рёльи. Во всю почти ночь я занимался изготовлением бумаг к отправлению графу Нессельроду, Чернышеву, Орлову и князю Меншикову. Отправления сии, которые занесены в исходящий журнал мой, могут служить достаточными пояснениями всем конференциям и обстоятельствам, сопровождавшим мое пребывание в Константинополе.

20-го. Я был целый день занят бумагами для отправления по почте. После полдня я пересел на фрегат, кончивши все дела свои на берегу. Бутенев сопровождал меня. Я дал предписание капитану плыть к эскадре вице-адмирала Рикорда, находившейся у острова Пороса, или при Навплии-ди-Романии, дабы вручить ему нужные бумаги, полученные на его имя из Петербурга, и сообщить ему, по приказанию данному мне государем, о предмете моего путешествия; но ветер сделался столь сильным и порывистым, что капитан не решился сняться с якоря, и потому мы остались ночевать на якоре при Беуг-дере, и я послал Серебрякова в султанский дворец на берег, дабы объявить Ахмет-паше-ферику, что я в сей день уже не буду проходить мимо его, как то было между нами условлено. Перед выездом моим я, в совещании с Дюгамелем и Бутеневым, решил, чтобы Дюгамелю 23-го числа ехать к Ибрагим-паше. Он должен был ехать под предлогом поручения доставить ко мне некоторые бумаги в Александрию сухим путем и сообщить Ибрагиму-паше, при свидании с ним, цель моей поездки к Магмету-Али, в надежде, что сие известие остановит Ибрагим-пашу в его наступательных военных действиях, и посему Дюгамель остался на берегу, и взяты были надлежащие меры для снабжения его всем нужным. Я же взял с собой бывшего в должности нашего консула в Александрии Лавизона и драгомана Кирико. Последний был человек тихий и скромный; но первый мне очень не нравился: он казался мне болтливым французом и хвастуном, что в самом деле и было; при том же, живши долгое время в Александрии, он имел там много связей, и нельзя было положиться, что он, по нескромности своей, не сделал бы какой-либо неосторожности. Он был неохотен к поездке сей, жаловался на болезнь, и казалось мне, что причиной сему было то, что он боялся поверки сделанных им донесений, которые были неосновательны. Присутствие француза сего, коему я не доверял, было для меня неприятно, и я весьма желал бы от него отделаться, как прибывший на фрегат драгоман Франкини сообщил нам, что рейс-ефенди поручил нам сказать, что отплытие со мною Лавизона казалось им несколько неуместным: ибо Магмет-Али мог бы сказать, что я привез его с намерением водворить его опять на месте консульства, но что он на сие не согласился. Причины сии были справедливы; но я заметил более всего, что удалением Лавизона я мог отклонить и мнительность турецкого правительства касательно сношений наших с пашой Египетским; а потому я и не замедлил отпустить его, а на место его Бутенев назначил к отправлению со мною драгомана Теодати, человека старого, но честного и преданного нам, на что я также согласился, и потому Теодати были по сему предмету посланы надлежащие приказания. Бутенев возвратился ночевать на берег.

21-го числа ветер продолжался сильный и порывистый, почему мы и не снимались с якоря. Бутенев навестил меня, обедал и провел целый день со мною. Слух носился, что Ибрагим-паша подвигался со своим войском и что он находился только в четырех переходах от Бруссы[94].

22-го числа ветер продолжался сильный и порывистый, почему мы и не снимались с якоря. Пришедшие накануне вести из Петербурга почти ничего не привезли занимательного касательно дел наших. Размыслив, что всякое действие мое относительно турецких или египетских властей должно быть ясное и нисколько не скрытное, я счел за нужное дать отправлению Дюгамеля другой повод. Так как при отъезде моем государь на спрос мой, должен ли я отыскивать Магмета-Али, если бы он уехал из Александрии в армию свою, отвечал мне, что я всеконечно должен сие сделать и что, в самом деле, носились слухи, что он намеревался отъехать к армии, то я, призвав Дюгамеля, поручил ему ехать сухим путем с той целью, дабы передать Магмету-Али слова государя, в случае если б он его встретил при войсках, что он и должен был объяснить Ибрагим-паше; но то же самое предположил я передать и Магмету-Али о поручении, данном Дюгамелю, которое могло до него каким-либо случаем дойти ранее меня через нарочного, которого бы ему послал Ибрагим-паша, по прибытии к нему Дюгамеля.

Бутенев приезжал ко мне и доставил мне известие, что турки располагали послать Галиль-пашу, для переговоров с Магмет-Алием в Египет, и что они, кроме того, посылали одного чиновника к Ибрагим-паше также с переговорами. Сие намерение их возродилось с примера наших действий, и как они, по-видимому, избегали соединить сии два отправления с нашими, вероятно для того, чтобы, пользуясь влиянием нашим, не показать себя под оным, то и я не искал соединить их действий с нашими.

Бутенев сообщил мне также известие, им втайне от Вогориди полученное, что султан располагал переехать в свой константинопольский дворец, в сераль. Видя в сем внушения людей, неблагонамеренных к нему, я написал записку к Вогориди, коей отсоветовал сие султану; ибо он в городе был бы совершенным пленником. Мнение мое, напротив того, было, чтобы он перешел в лагерь, который я ему советовал устроить на высотах близ Царьграда. Не знаю, в какой силе подействует мой совет; но я не сомневаюсь, что переездом в константинопольский дворец свой он идет прямо к погибели своей.

Между тем, кажется, что Ибрагим-паша, после разбития визиря, не выходил еще из Конии. Позднее ли время года, или расстроенное состояние его войска, или переговоры тому причиной, сего не могу заключить; но, во всяком случае, турки через сие имеют несколько времени, чтобы оправиться. Жаль, если медленность, поражающая все дела их, будет причиной, что они не употребят сего времени с пользой для себя.

23-го. Мы подняли якорь и спустились по Босфору. Перед дворцом султана мы салютовали 21 выстрелом ружейной пальбой; люди были поставлены по вантам и кричали «Ура!», музыка играла султанский марш; нам отвечали таким же числом выстрелов из орудий, вывезенных на сей предмет на берег к дворцу, чего еще никогда не делалось. Такое же число выстрелов было дано с корвета, недавно турками у американцев купленного и выдвинутого на сей предмет из пристани, и опять 21 выстрел с серальского дворца, на что и мы отвечали 21 выстрелом. Бутенев провожал меня; мы высадили его на берег близ Семи башен[95], пройдя сераль, и продолжали путь свой, перед вечером же легли на якорь близ европейского берега в Мраморном море.

24-го числа, после полночи, мы снялись с якоря, на коем мы лежали близ деревни Св. Стефана, и при свежем ветре переплыли в течение дня Мраморное море, Дарданеллы и пришли к Тенедосу[96] к ночи. При входе в пролив, мы видели турецкий флот, стоявший на якоре при Лампсаке[97], что на азиатском берегу против Галлиполи[98], лежащего на европейском берегу; флот сей состоял из 6 кораблей, 12 фрегатов и 4 бригов.

Турки подняли флаг при приближении нашем и, между прочим, адмиральский на одном корабле; но в самое то время, как мы мимо плыли, флаг сей сорвало ветром с грот-мачты, и он задел за бизань, где закрутился и остался повешенным. Салюта мы не делали. Положение турецкого флота при Лампсаке было довольно странно: он ничего не защищал и никак бы не мог препятствовать входу египетского флота, если б тот вздумал пройти в Мраморное море.

Далее прошли мы мимо крепости Чанаккале, или Дарданелльской. Место сие узко и может быть весьма хорошо укреплено и защищено; но в руках турок при их беспечности, она ничего не значит, ибо достаточно бы было одного батальона пехоты, чтобы взять ее с сухого пути, с коего она не имеет никакой защиты. Огромные мраморные ядра сложены в пирамидах при орудиях, но самые орудия сии лежат без лафетов на земле и не могут посему в действии выпускать более одного заряда: ибо трудно было бы навести их опять после первого выстрела. На европейском берегу крепостца имеет стены во все стороны, но зато окрестные высоты командуют оной. При проезде нашем консулы: наш, французский и английский подняли флаги на своих домах, и турецкий пароход с адмиральским флагом, снявшись с якоря, поплыл против течения к Мраморному морю.

Перед вечером увидел я Троаду[99] против острова Тенедоса и внимательно смотрел на три холма, называемые гробницами Ахиллеса, Патрокла и Аякса. Ночь застала нас несколько прошедши Троаду, и мы продолжали плавание свое при попутном, хотя и весьма сильном, с порывами, ветре.

25-го к рассвету мы увидали остров Андрос, и скоро открылись нам Негропонт и Аттика. Мы прошли весьма близко мыса Синиума, ныне называемого Кап-Колонна по остаткам храма Минервы, на оном находящимся. Занимательные развалины сии представляют еще ныне девять мраморных колонн, связанных сверху нижней частью фронтона, и за оным несколько колонн, отдельно стоящих. При основании сих колонн лежат обломки. Мы прошли очень близко сего мыса и потому могли хорошо видеть развалины. Ветер был очень свеж, так что мы шли по 12 миль в час: движение слишком быстрое, при коем у нас порвало грот-марсель.

К вечеру мы прибыли к острову Поросу, за коим стояла эскадра вице-адмирала Рикорда. Я был весьма доволен, что застал ее тут; ибо если бы я должен был искать ее в Навплии, то кроме замедления, я бы не миновал встречи с французской и английской эскадрами, коих адмиралы, действующие в противность нашу, не упустили бы послать суда для следования за мной и наблюдения за моими действиями в Египте. Вслед по прибытии я послал Серебрякова к Рикорду, дабы известить его о моем приезде, о чем он ничего не знал, не заметивши даже приближение фрегата к острову, при коем он стоял. Рикорд обещался на другой день прибыть ко мне, между тем просил меня выставить карантинный флаг для соблюдения принятых правил греческим правительством, во избежание всяких неудовольствий с союзными адмиралами, которые не упустили бы случая к сему придраться.

26-го поутру прибыл ко мне вице-адмирал Рикорд, и я сообщил ему все подробности поручения, на меня возложенного, как мне сие было приказано государем. Он остался обедать у меня и много говорил мне о делах Греции, о коих здесь не упоминаю, как о предмете постороннем к моему делу. По отъезде его я принялся за изготовление бумаг в Петербург, которые записаны в исходящем журнале моем и коих повторение считаю по сему излишним, ибо бумаги сии вполне объясняют все обстоятельства поручения, на меня возложенного.

27-го я кончил бумаги свои и отдал приехавшему ко мне вице-адмиралу Рикорду, с коим отправился на фрегат «Лович»[100], на коем он жил. На пути вышли мы на матерый берег и прошли несколько пешком. Впереди нас видна была деревня, находящаяся на месте бывшего в древности города Трезена; на правой представлялся нам в виде амфитеатра город Порос, на острове; в левой руке оставалась у нас маленькая роща в полном цвету, с плодами. Я любовался красоте края и климата: все цвело, зеленело, и в конце декабря месяца я находился, как среди самой прелестной весны.

Я обедал у Рикорда и со вниманием осмотрел судно его, отличающееся необыкновенной чистотой и исправностью. К вечеру я возвратился на «Штандарт», часу в 10-м снялся с якоря и поплыл в Александрию.

28-е. Мы продолжали свое плавание, имея остров Кандию[101] в правой стороне; но его нельзя было видеть по причине пасмурной погоды. Ветер был способный, но зыбь в море продолжалась, от чего и была качка довольно беспокойная.

31-го мы подвигались при попутном ветре целый день вперед; ввечеру же при сиянии фонарей, праздновали наступление Нового года плясками матросов. В полночь собрались к молитве.

1833 год

1-го числа, после полдня, мы стали на якоре в порте Александрийском, и немедленно по прибытии нашем приплыл ко мне Розетти, консул Тосканский, человек преданный Магмету-Алию. Он объявил мне, что накануне ввечеру прибыл французский бриг из Смирны[102] с бумагами от тамошнего консула, который уведомлял пашу о скором моем прибытии, даже с объяснением подробностей моего поручения. Мы говорили с ним о разных частных делах и в особенности о брате Андрее, которому он оказал большие услуги во время путешествия его в Египет и Сирию[103]. Между прочим, он сообщил мне с поспешным удовольствием, что в Царьграде было возмущение, при коем зажгли арсенал, который весь сгорел, и что вряд ли сам султан в сие время спасся. Он не мог мне сообщить более подробностей о сих обстоятельствах, ибо известия сии были доставлены с поспешностью купцами из Царьграда в Смирну. Сие случилось, говорил он, после второго или третьего дня моего выезда, который он полагал 1-го января; но я ему заметил, что я точно сел на судно 1-го числа, но что я выехал только 4-го и ночь с 4-го на 5-е даже провел на якоре близ Царьграда, и что если б известие сие было справедливо, то верно бы я об оном знал; что, напротив того, в Царьграде было все покойно, и даже похожего на возмущение не было и, что, когда я отъезжал, 5-го числа, не было даже заметно зарева от пожара в Царьграде. Известие сие было из Смирны, от 7-го числа; следовательно, происшествие должно было быть 2-го или 3-го (ибо судно ходит не менее трех дней из Царьграда в Смирну).

Розетти говорил мне, что Ибрагим-паша находился еще в Конии, откуда он послал отряд к стороне Сиваса[104] и к Кесарии; но Кесария находится почти в тылу у Ибрагим-паши, и Осман-паша имел направление свое в ту сторону, почему, заключая, что отряд Осман-паши тревожил Ибрагима, я спросил Розетти, не знает ли он чего-нибудь о сем отряде; но он показал, как будто ничего не знает о том, и спросил:

– Какой это Осман-паша?

– Требизонтский, – отвечал я.

Далее он объяснил некоторые подробности о разбитии великого визиря, которого нашли лежавшим в снегу; полагали, что он либо свалился с лошади, либо она была под ним убита. Турки, говорил он, мало дрались; одно крыло их только подалось несколько назад с боя, прочие войска бежали, и после того несколько начальников турецких передались сами к Ибрагиму со своими войсками. Значительная часть Анатолии возмутилась и изгнала от себя турецких начальников. Но за два дня до сего боя, Ахмет-паша был также разбит близ Конии египтянами. Розетти хвалил албанцев, которые храбро дрались, но по разбитии рассыпались и стали грабить по деревням.

Вслед за Розетти приехал какой-то итальянец, называющийся русским подданным, который считался при нашем консульстве и который говорил мне, что французский бриг привез известие, что из России идет 500 000 войск на помощь султану, и что сие известие встревожило Магмет-Али-пашу.

Я просил Розетти доставить переводчику Теодати в тот же вечер свидание с Магмет-Али-пашою, дабы договориться о моем приеме. Теодати съехал с ним на берег и виделся с пашою, который показал совершенное равнодушие к моему приезду; был лжив, показывался веселым, не любопытствовал узнать о моем поручении и сказал, что он во всякое время, когда мне угодно будет, готов принять меня. Условились ко 2-му числу, в 8 часов утра, или вечером. Я избрал утро, и послал Теодати с сим уже известием на берег.

В течение дня приезжал к нам капитан одного линейного корабля, англичанин, который был принят морскими офицерами и приглашал их к себе на судно. Он много хвалился устройством, которое вводил Магмет-Али, как в сухопутных войсках, так и на флоте, увеличивая без меры силы его. Он же говорил, что на днях отправлялось судно в Тарсус[105] для привезения оттуда взятого в плен великого визиря.

2-го, в 8 часов утра, я прибыл к Магмету-Али. Лодка не могла пристать к пристани по мелкоте, и никого у берега не было; но когда сие увидели из дворца паши, то к нам выбежали лодочники, которые подвезли свое судно, на котором мы и выехали на берег. Между тем к берегу сбежались из дворца разные чиновники или слуги, которые и проводили меня во дворец. Богос-Юсуф, приближенный и доверенный паши, встретил меня у входа в переднюю. Я вошел в приемную. Паша был при сабле и сидел на канапе; он сделал несколько шагов ко мне и просил сесть, после чего и сам сел. После трубок и первых приветствий, он стал мне говорить о брате моем Андрее, от коего я ему свидетельствовал почтение. Когда он сделал слугам и прочим знак выйти, тогда я сказал ему, что прислан с поручением объявить ему, что государь, желая сохранения мира на Востоке, прекращения кровопролития и восстановления порядка, надеется, что Магмет-Али-паша, уважив желание сие, приступит к мерам примирения с султаном.

Быстрые глаза Магмета-Али-паши наблюдали за мыслию, которую я излагал. Он боялся, чтобы ему не предложили удаления из Египта, как я сие после узнал. Слова мои были приняты им с притворным равнодушием.

– Я давно ищу мира, – отвечал он. – Я вам покажу доказательства сего письменно; вы увидите, сколько я о сем уже старался; но султан несправедлив ко мне…

– Я не судья, – сказал я, – между вами и султаном; ищите примирения с ним, и я буду надеяться, что желание государя исполнится.

– Сообщите мне письменно слова ваши, – сказал он.

– Не могу сего сделать, – отвечал я, – ибо самое поручение мне дано было лично государем изустное. – Я никогда не отказывался, – продолжал Магмет-Али, – от подданства моему государю законному.

– Но сему нужно доказательство, – сказал я, – явите сие доказательство, и тогда желание государя исполнится. Я ожидаю ответа вашего.

– Дайте мне время подумать, – сказал он, – я вам дам ответ. Оставим пока разговор сей, – сказал он, – дело сказано, и вы получите ответ, а поговорим о посторонних предметах.

– Спросите меня, я буду вам отвечать.

– Нет, говорите вы.

– Брат мой ездил в Иерусалим и, пользуясь покровительством вашим, совершил сей путь благополучно, чем он вам обязан. Он издал и книгу своего путешествия[106], в коей хвалится вашим приемом.

– Слышали ли вы, что в Боснии христиане возмутились?

– Слышал нечто подобное, но не в Боснии, а в Сербии случившееся, где несколько деревень возмутились против насилий, сделанных турецкими чиновниками женщинам.

– Долго ли вы были в дороге?

Я ему счел дни и сказал, что заезжал к адмиралу Рикорду в Порос, и просил, чтобы прислали сюда капитана Бутенева, бывшего недавно в Александрии с бригом.

– Очень рад буду его видеть. Приедет ли он?

– Надеюсь. Правда ли, что вы собирались ехать в армию? Я сие слышал в Петербурге и в Царьграде.

– Куда мне в армию ехать? Я человек старый; неужели сие говорили?

– Говорили, и я потому счел за нужное отправить из Царьграда одного полковника сухим путем чрез войско ваше, дабы вас вернее встретить, если бы вы отъехали отсюда, и сообщить вам тоже, что я вам сейчас говорил.

Я хотел было встать, чтобы идти, но он остановил меня.

– Куда вы спешите? Посидимте еще.

– Я не хочу вас беспокоить, слышав вчера, что вы не совсем здоровы.

– Ничего, я уже поправился со вчерашнего дня.

– Вы человек старый, мы уважаем лета, и вам может быть время отдыхать.

– Нет, еще рано; прошу посидеть.

– Охотно.

– Слышали вы о подробностях разбития визиря? Как о сем рассказывают в Царьграде?

Я сказал ему, что знал о сем. Он пересказал мне некоторые незначительные подробности, называя подвиги своего сына.

– Ибрагим-паша без сомнения показал много искусства в сей войне.

– Я его смолоду воспитывал к войне и водил его во всех походах при себе верхом.

– Преимущества ваших войск над войсками султана известны.

– Не он атаковал визиря: я ему приказал отступить к Адане; но он настаивал, чтобы непременно сразиться с визирем и не пошел назад; визирь его атаковал и был разбит. Осман-паша имел небольшие выгоды над моими войсками, но теперь пошел против него отряд. Говорили о строении кораблей, об изготовлении и покупке лесов и о посторонних предметах. Наконец, в 9 часов я встал и, раскланяясь, повторил паше, что буду ожидать ответа и надеяться, что он не замедлит оным.

– Не замедлю, не замедлю, – отвечал он, вставая и провожая меня несколько.

При выходе приготовлены были лошади. Розетти прислал меня звать к себе; но было еще слишком рано, а потому я возвратился на фрегат, куда вскоре после меня прибыл и сам Розетти.

Он сказывал мне, в чем заключаются известия, доставленные французским консулом в Смирне.

Франция, говорил он, хотела первой показать влияние, которое она имела в Египте, и уже старалась о примирении Магмета-Али с султаном. Предложения французов и переговоры их с турецким правительством продолжались чрез министра их в Константинополе, во время пребывания моего в Царьграде, и султан казался довольно склонным к согласию, но проводил время решения, в надежде, что великий визирь разобьет Ибрагима-пашу. Французы ходатайствовали об уступке Сирии и даже Аданы и всего Караманского берега Анатолии. Смирнский консул их писал к здешнему, что он весьма желал, чтобы известие о моем прибытии в Александрию предшествовало мне, что султан по получении известия о разбитии визиря впал в некоторого рода сумасшествие, что я и Бутенев имели с ним тайное совещание, на коем положили высадить от 20 до 30 тысяч войск русских на помощь ему; но что только еще не решили, где их высадить, в Царьграде или в Синопе; что флот наш также был предложен султану; что Совет противился сим мерам прибегать к помощи иностранцев, но что султан согласился на сие, что и произвело возмущение в Царьграде, о коем Розетти мне накануне говорил. Я опроверг известие о сухопутных войсках, как равно и о возмущении в Царьграде; о флоте же сказал, что он точно был предложен султану, но что султан еще не принял его.

Когда известия сии были доставлены паше (накануне моего приезда), то он сказал, что без сомнения Россия одна могла иметь влияние на его действия. Розетти надеялся, что паша изъявит полное согласие на предложение государя.

– Но нужны доказательства, – сказал я.

– Он покажет вам всю переписку свою, сошлется на французского консула.

– Что мне до консула? Я прислан от государя. Не лучше ли паше явить мне сии доказательства?

– В чем же оные будут состоять?

– Паша обещал мне прислать ответ, и я его ожидаю; когда же он мне его даст, я тогда скажу, в чем состоят сии доказательства.

– Вы, однако же, согласитесь, что ему, при старости лет, выехать из Египта и все бросить было бы не в пору; он в таком случае решился бы нанести, по крайней мере, последний удар и потом уже погибнуть. – Кто о сем говорит? Но пускай он покорится, пускай кончит приказанием сыну своему остановить военные действия.

– Он сие немедленно сделает; он сделал уже сие при переговорах, которые он имел посредством французов, и он будет надеяться, что государь поручится ему за исполнение со стороны султана договоров, которые ему предложены будут.

– «Я не для переговоров приехал сюда и не могу входить в какие-либо условия. Вы видите, какого рода дело сие; мне кажется, что паше должны быть известны средства России и твердость государя. Что ему остается, как не согласиться на покорность и положиться на великодушие государя?» – «Он, верно, склонится на сие, – сказал Розетти, – и даже будет сему рад; мне кажется, что он и султан завязали дело, которое слишком далеко их обоих завело, и они оба были бы рады примириться, но самолюбие обоих слишком задето, и сия причина одна препятствует примирению их».

После полдня, я съехал на берег и обедал у Розетти. Он говорил несколько о тех же предметах. Розетти, по выезде моем, сбирался идти к Богосу и на другой день прибыть ко мне, дабы уведомить меня о расположении паши к делу сему, а также, скоро ли он мне даст ответ; ибо я не мог и не хотел медлить. У Розетти я познакомился с Ачерби, австрийским консулом, человеком, пользующимся доброй славой.

Розетти, кажется, в доверенности у Магмет-Алия и имеет влияние в Совете его; он не менее того предан ему вполне, и посему на него положиться нельзя.

3-го числа я не получил ответа от паши. Розетти приехал ко мне обедать с австрийским консулом Ачерби, человеком уважаемым, по его строгим правилам и учености. Розетти говорил мне, что паша был весьма склонен дать мне ответ, с изъявлением покорности своей воле государя; что он бы не замедлил сделать сие, если б его не отклонял Богос, который желал выиграть время.

Видя сие, я после обеда послал на берег Теодати с приказанием сказать паше, что я более ждать не намерен, и что я прошу его меня выслушать в сей же день или на другой. Паша извинялся нездоровьем и просил отложить свидание до другого дня ввечеру. Мне сие было неприятно, и я решился уже не смягчать более разговора своего, а объявить при свидании паше те истины, кои должны были его решить к покорности, тем более что он сказал Теодати, что он еще не имел ответа на какие-то поручения, сделанные им бывшему нашему консулу Лавизону. Из чего я мог видеть, что он только желал сделать проволочку под разными предлогами.

4-го у меня было условлено отобедать у Розетти; но так как свидание мое у Магмета-Али должно было быть ввечеру, то я отказался от сего обеда. Сие побудило Розетти сходить к паше, который согласился на свидание со мной поутру, и я немедленно поехал к паше. После первых приветствий я сказал ему, что, не получая ответа от него, я поспешил свидеться, дабы ему повторить сказанное уже прежде и дать ему ответ по делу Лавизона, о коем он накануне говорил. «Оно постороннее», – прервал паша. Я имею присовокупить, сказал я, что государь не переменит намерений своих, и что как бы ни были велики успехи паши, если бы он даже низверг престол султана, и взял бы Царьград, государь не изменит своих правил, которые поддержит силой; что государь верный друг султана и враг мятежа (собственные слова наставлений мне данных), и что одно немедленное остановление военных действий, как и скорое возвращение к порядку и покорности, могло смягчить гнев его величества. Паша смутился.

– Я никогда не думал свергнуть султана, – сказал он. – Как можно мне было сие предпринять? В доказательство же того, сколько я покорен воле государя, я сейчас прикажу остановить военные действия.

Он призвал секретаря и приказал ему написать приказ своему сыну, дабы военные действия были немедленно прекращены (приказ сей был вскоре принесен, паша приложил печать к нему и велел отправить).

– Я не ручаюсь вам только за 20 дней, – сказал он, – для отдаленных отрядов, до коих сие поздно дойдет; до Ибрагима оно дойдет скорее, и все военные действия прекратятся. Я вам за сие ручаюсь.

– Я вправе вам определить 10 или 20 дней. Вы должны покориться и замириться с вашим государем; сего требует его величество, коего флот даже в готовности, дабы по первому требованию султана придти ему на помощь, чем еще, однако же, султан не воспользовался. Вам остается избирать выгоднейшее для вас.

– Я покорюсь, – сказал паша. – Слово Магмета-Али свято; не сомневайтесь в оном; буду ему верным подданным и буду платить дань. Я слишком уважаю волю государя вашего, дабы не покориться оной; пошлю к султану сына своего с покорностью, пошлю внука, племянника с великим визирем для изъявления моей покорности; после примирения нашего буду надеяться, что и государь ваш не оставит меня, не даст меня в обиду.

– Государь не будет вмешиваться в ваши переговоры, ему сие не пристало; он требует покорности, и вам надобно ее изъявить на деле.

– Как же ее изъявить более? Я остановил движение войск.

– Искренность нужна. Я дам вам свой совет, если вы его примете. Мысль сия возродилась во мне от доброжелательства к вам.

– Какая, какая? Говорите!

– Пошлите поверенного с повинной к султану; он ваш государь, и вы должны начать. От вас зависит сие исполнить. Я вам сие единственно от себя советую.

– Как я пошлю? Да кого пошлю? У меня людей нет, у меня люди все простые, военные; я никого не имею послать, – сказал он, прерываясь.

– Пошлите с повинной; на сие не надо искусного человека, и велите ему просить человека для переговоров; тогда вам, может быть, и пришлют его. – Не могу, – отвечал паша с нетвердостью: – султан сам пусть пришлет ко мне. Моего посланца настращают и уверят еще, что я неправ. Но дело уладится. Вы видите, покорен ли я воле государя вашего? Я исполнил ее, остановил войска. Я многое бы желал вам объяснить наедине, и мы сие сделаем в другой раз. – Сие можно сейчас сделать (и я попросил Розетти и драгомана выйти).

– Я много дорожу честью, которую мне государь сделал и ничего столько не желаю, как его покровительства. Стоит только на карту взглянуть, чтобы убедиться, что Турция, Персия и Египет должны в своих действиях зависеть от государя; я всего ожидаю от государя и не ослеплен на счет других европейских держав. Ваш государь истинно может назваться повелителем мусульман. Я полагаюсь на него в нынешнем деле.

– Вы нисколько не должны на него полагаться. Негодование его могло бы изгладиться только искренними поступками в отношении к султану, покорностью законному вашему государю и скорым примирением. Достаточно ли вы сделали, приостановив войска? Что из сего выйдет? Войска ваши без сомнения остановятся, а там что будет?

– Буду смирно сидеть и ожидать ответа.

– Я вам его не дам и не полагаю, чтобы от нашего двора вам был какой-либо ответ; не полагаю также, чтобы Порта начала с вамп переговаривать.

– Султан уже несколько раз ко мне людей присылал и опять пришлет.

– Где же искренность, покорность? Я вам более не советую и, передав вам слова государя моего, предоставляю вам сделать, как вы лучше признаете сами. Вы имеете достаточно ума и предусмотрительности, чтобы избрать себе лучшее.

Он подумал.

– Я найду средства, я посылаю за великим визирем через два дня фрегат в Тарсус; его сюда привезут, и я через него напишу.

– Подумали ли вы о сем? Визирь ваш узник!

– Я его не буду, как узника, держать; он будет на свободе.

– Кто же вам поручится, что султан на него возложит переговоры? Посудите сами, если бы у вас был подчиненный, ослушный вам, послали бы вы к нему людей для переговоров, или бы ожидали от него посланного с повинной?

– Я уже сие сам устрою, и султан согласится на сию меру; мы все кончим и скоро, вы увидите.

– Да если ваши требования будут непомерны, султан не согласится на них.

– Не будут, не будут, – отвечал он, – буду умерен; ручаюсь вам за сие, вот вам мое слово, мы примиримся.

– Если так, то верю вам и предоставляю вам сделать сие, как разумеете. Я же доложу государю, что Магмет-Али-паша с покорностью принял волю его, в изъявление оной остановил движение войск и приступает к мерам для скорейшего примирения, в коем он успеть совершенно надеется. Так ли?

– Так, так!

Я еще раз повторил тоже; он подтвердил и просил, как милости, покровительства государя.

– Передайте ему, прошу вас, все слова мои в точности.

– Все будет передано от слова в слово, и если государь удостоит вас своего покровительства, то сие будет верно не иначе, как после примирения вашего с султаном, и не имеет никакой связи с теперешними делами (при чем я опять пересказал ему слова, которые я доложу государю).

– Никакой связи, – сказал он, – никакой, независимо от теперешнего дела; оно уже кончено, и перестанем говорить о сем.

Он просил у меня даже пропуска письменно для судна, которое он пошлет к султану, дабы его не захватили; но я его успокоил и уверил, что турецкое правительство сего не сделает.

Во все время разговора паша принимал на себя вид веселости, но страх был в нем заметен в торопливости его. Когда он говорил о других вещах, мысль его все обращалась на главный предмет.

– Знаете ли вы, – сказал он, – как эта Порта Оттоманская горделива, как с ней трудно дело иметь? По крайней мере, если бы, после моей покорности воле государя, я мог надеяться, что вы склоните султана сколько-нибудь в мою пользу!

– Я не имею никаких наставлений по сему предмету и совершенно уже кончил поручение мое.

– Знаете ли вы, как меня Порта обидела? Я ли не служил ей, что же? Однажды пришла турецкая эскадра вместе с английской к берегам Анатолии; слухи носились, говорили и писали, что оттоманский флот с английским хотят высадить войска в Египет. Я писал о сем к кому-то посторонним образом и выразил слово в слово написанное в газетах, то есть назвал турецкий флот оттоманским, а не государя моего. Сие причли мне в умысел и сказали, что я не признаю государя своего, что хочу отделиться, и начались гонения. Вот как они к словам придираются, и несправедливы! Можно ли было сего ожидать мне? Он стал ходить, говоря, что привык к движению. Султану, – продолжал он, – не даром дали прозвание упрямца; его так называют во всем народе. – Название сие, может быть, вам обоим принадлежит, – отвечал я. – Спокойствие вам обоим нужно, и я не полагаю, чтобы вы нашли существенную выгоду в теперешней войне. Миритесь и успокойтесь. Помните, что вы сим исполните волю государя и что чем вы скорее сего достигнете с должной покорностью, тем скорее изгладится неудовольствие его величества, на вас навлеченное вашими поступками.

– Примирюсь, будьте уверены. Но, знаете ли, что сим поступком я иду против всеобщего желания турок; ибо нет из них ни одного, достигнувшего 40-летнего возраста, который бы не имел ненависти к султану; одни только дети еще обмануты им.

– Что же? – отвечал я. – Известно, что он имеет много недовольных им в Турции; известно, что теперь вы и сильнее его. Вы возьмете Константинополь, изгоните султана; вам избирать лучшее для себя, продолжайте!

– Сохрани Бог! Мог ли я когда думать свергнуть султана? Кончу дело сие и пошлю визиря и сына своего и внука с повинной и буду исправно дань платить султану.

После сего он более не говорил о военных делах, но стал мне говорить о моем браге.

– Я и ему сказывал, сколько я дорожу покровительством России; но каких ко мне посылают консулов? Людей, не умеющих поддержать величие своего государя. Я бы желал видеть при себе российского консула хорошей фамилии, как вы, с коим мог бы говорить и судить о делах.

– Просите о сем государя.

– Умоляю вас о сем: сие было бы для меня драгоценным знаком милости его величества.

Я похвалил его покорность государю и стал внушать ему, сколько он должен был дорожить мнением государя, постоянного в своих правилах, поведением твердым, коего основание прочно.

– Никто не препятствует вам обращаться к другим державам, если вы в том находите свои выгоды; но вы должны иметь довольно прозорливости, чтобы видеть, чье покровительство постояннее, если вы оного достигнете, и не говоря о других правлениях.

Я несколько распространился о сем предмете. Махмету-Али мысль сия была уже знакома, да и сам Розетти говорил мне, что он мало полагался на Францию и Англию, вовлекших его в сию войну: ибо он видел, что в случае крайнем, или при какой-нибудь перемене, ему было нечего ожидать от них.

Итак, я вышел от Магмет-Али с полным успехом, вселил в его душу страх и с убеждением, что высокая твердость его, столь много прославляемая, могла низложиться пред угрозой. Он доступен к страху, и при способностях своих, которые и ставят его выше турок, он болтлив. Хитрость его не столько утончена, чтобы укрыться. Влияние, на него произведенное моими словами, утвердило над ним могущество государя пред прочими державами, и если б он и вздумал продолжать войну, то сие было бы уже со слабостью и, верно, без успеха. Притом же он сам до крайности ослаб, потерял много войска в сражениях; средства его истощились, и народ в Азии утомлен требованиями его. Все ему не благоприятствует, и я не полагаю, чтобы он в состоянии был далее вести войну; мир для него должен быть спасением в теперешних обстоятельствах, и вряд ли Порта согласится на какие-либо уступки в пользу мятежника.

Возвратившись, я нашел у себя английского консула Баркера, который меня ожидал. Он рассказывал мне, что французский консул Мимонт, получив накануне прибытия моего из Смирны бумаги с бригом, поспешил сообщить их паше, но они заключались в 18 страницах шифрованных, с коими он носился, прося времени, дабы их разобрать, чему смеялись. Сам же Баркер судил о делах здраво и осуждал восстание паши.

Я обедал у Розетти, где виделся опять с австрийским консулом Ачерби. Он уверял меня, что паша накануне отказал двум негоциантам поставку лесов, которых он сперва требовал для флота своего, из чего Ачерби заметил, что он думал уже о перемене обстоятельств. Паша, по выходе моем, был скучен; Богос притворялся веселым. Ачерби предлагал мне свои услуги и хотел написать всем вице-консулам своим в Сирии и портах, дабы они знали, что Россия порицает возмущение Магмета-Али. Я ему рассказал в общих словах цель моего отправления и предоставил ему сообщить сие двору своему. Он признавал великодушие государя; но как человек более преданный наукам, чем должности своей, он не постиг того влияния, которое Россия получила сим поступком в делах Азии; он не постигал, как государь воспрещал паше восстание, не назначая ему границ, и говорил, что паша сим не кончит. Но я его останавливал, так же как и пашу, ответом: пускай продолжает, если ему выгодно. И тогда он думал и находил меру сию великодушной. Ачерби человек тяжелый, и потому я не поручал ему внушать паше сказанное мною, дабы он не перепутал дела.

5-го я отправился с визитами к консулам, которые у меня были, французскому, английскому, австрийскому и сардинскому. Розетти настаивал, чтоб я также навестил шведского, грека Анастази[107]; но я решительно не сделал сего, ибо Анастази у меня не был на фрегате, а приходил представляться только у Розетти, который к нему имел личное уважение, потому что он был в доверенности у паши и богатейший негоциант в Александрии. Не посещая его, я хотел тем более показать, сколь мало я давал цены расположению паши и вообще прекратил свои сношения с консулами, приглашавшими меня на обеды и веселия, дабы сим не дать никому повода к разговорам и удалиться, как можно было более от всяких дружелюбных сношений. Я съездил также к Помпеевой колонне, коей вычислил вышину[108], и возвратился обедать к Ачерби, а оттуда отправился опять к паше, дабы увидеть, в каком он пребывал расположении духа.

Он был смущен, но вскоре начал говорить с обыкновенной ему болтливостью.

– Знаете ли вы, что у визиря отхватили всю казну и что по дороге к Царьграду это сделали воры, из жителей? Мало ли, что может подобного случиться в народе, недовольном султаном, и вы увидите, что все сие мне припишут, как и все возмущения в Анатолии. Так и до сведения государя доведет подобные вещи султан, хотя я в оных не виноват. Он будет меня чернить.

– Пускай, – отвечал я, – а вы, как можно скорее, покоритесь и замиритесь: тогда не успеют оклеветать вас.

– Я буду надеяться, что друг, как государь, меня оправдает в мыслях своих.

– Государь друг султана; вам еще прежде предстоит изгладить негодование его на вас за поступки ваши, и тогда только надеяться на благосклонность и милость его.

– Все иначе представят! Я имею много врагов и завистников.

– Кто их не имеет? Разве вы думаете, что и мне не завидуют за поручение, коим меня удостоил государь?

– То дело другое… (помолчавши) Знаете ли вы, что Босния и Албания снова возмутились?

– Может быть; да, что до этого? Уймут, – сказал я хладнокровно.

Тут паша не мог скрыть своего смятения и страха; он задрожал обеими руками, так что едва удержал чубук в руках.

– По крайней мере, если бы за меня хотя бы слово сказали вы султану: он уважил бы ходатайство и пощадил бы меня!

– Я не имею никаких приказаний по сему предмету. Да что о сем более говорить? Слово ваше, паша, слово ваше дано, и я ему одному верю. Вы кончите и в самом скором времени примиритесь. Я желаю вам сего; вы сие обещали.

– Слово мое свято для меня, как моя вера.

Он жаловался еще, что в Царьграде держат в плену двух родственников его, живших в Македонии, потому что они хотели приехать в Египет; спрашивал, сколько войск в Царьграде?

– От пяти до десяти тысяч, – отвечал я, показывая, сколько я сие полагал малочисленным.

Он был в необыкновенном смятении, начинал говорить, рассказывал, путался в речах, говоря о посторонних предметах и рассказывая какое-то происшествие с одним английским капитаном, который, входя в порт, посылал переговорить с ним, отдаст ли он ему 17 пушечных выстрелов за салют, так что я никак не мог ничего понять, и он не успел и кончить своего рассказа. Мне казалось, что сие клонилось к тому, что он желал моего салюта при отплытии, но я не салютовал ему ни при входе, ни при выходе из порта. Два раза я собирался идти, но он меня все упрашивал остаться и говорил о посторонних вещах, между прочим о каком-то славном жеребце, коего и предки известны, присовокупляя, что от государя были посылаемы чиновники за лошадьми такого рода, но не находили их. Я отворачивал разговор, дабы он не предложил жеребца сего в подарок; но, видя, что он все продолжал, я сказал ему, что порода российских лошадей гораздо рослее и выгоднее для службы, чем арабских жеребцов, и советовал ему завести у себя наши породы. Он тогда понял меня. Я выписывал, сказал он, из Анатолии лошадей, но они подохли здесь, не выдержали климата. Между разговорами я старался ему внушить чувства миролюбия, ссылаясь на лета его, богатство Египта и славу, которую он может приобрести устроением сего края. Он много говорил, но можно лучше сказать лепетал, ибо мысли его были без связи; наконец, при прощании он опять просил меня поклониться брату Андрею.

Я убедился, что Магмет-Али-паша доступен к страху. Надеюсь, что он захочет сдержать слово, и полагаюсь вместе с Розетти, что он даже пошлет самого визиря в Константинополь с повинной; если же и не сделает сего, то приступит через посредство его к примирению. Не полагаю, чтобы он осмелился продолжать военные действия свои и даже, чтобы он был в силах продолжать их с успехом; но, как и повинная его, так и примирение, без сомнения, будут притворны и, может быть, до первого случая.

6-го увидели бриг «Парис»[109], который входил в гавань. Ему сделали знак, дабы командир приехал. Капитан-лейтенант Бутенев прибыл ко мне и являлся. Я сказал ему, чтобы он, не входя в порт, дождался меня у выхода; ибо я начинал верповаться завозным якорем[110], чтобы отплыть в Константинополь, так как уже все дела мои с Магмет-Алием кончились; но он сказал, что у него воды мало, и потому он имел надобность послать на берег. Я принужден был согласиться на то, чтобы ему выйти в порт, а сам продолжал тянуться; ибо я не хотел воспользоваться французским пароходом, здесь находившимся, который мне предлагал консул Мимонт. Розетти находился у меня и просил меня ходатайствовать о назначении его консулом в Египте, не из каких-либо видов корыстолюбия, отказываясь даже от жалованья. Находя в нем человека хороших правил и способного, я не отказал ему моего ходатайства. Он предан паше и не скрывает сего, но, прежде всего, верно поставит долг свой и всегда старается оказывать русским всякое пособие в Александрии. Отпуская его, я просил его держать пашу в том же расположении к соглашению, как я оставил его, и, между прочим, пригрозить Богосу, что если он будет иначе действовать и препятствовать советами своими миру, то его везде отыщут, и он будет за сие отвечать. Бутенев казался мне несколько недоволен тем, что я изъявил ему необходимость прекратить сообщения с берегом и не ходить к паше; ибо он в первую поездку свою сделал много знакомств с европейцами, коих большая часть, или почти все, находились в торговых связях с пашой и потому держали его сторону. Ввечеру я лег на якоре против самого выхода почти, и в то время мы увидали австрийский корвет и греческий бриг, которые входили в гавань. Розетти поехал на берег, и я позволил Бутеневу с ним съехать, дабы мне привезти известия. Бутенев по возвращению доставил мне письмо от Розетти, коим он уведомлял меня о прибытии Галиль-паши, посланного султаном с полномочием для переговоров в Родос, оттуда он должен был сюда плыть. Магмет-Али был в восхищении, приказал мне свидетельствовать свое почтение и сказать, что он весьма бы желал, дабы я остался, дабы видеть, как он сдержит свое слово. (Бриг наливался водою.) Он казался к сему уже довольно склонным, ибо и собственные его дела были в нехорошем состоянии. Английский консул при свидании со мной говорил мне, что посланные им с год тому назад войска для усмирения арабов с ними соединились, и что Магмет-Али владел только тремя городами: Мединой, Джеддой и Меккой, но что все пространство между городами сими, как прочая часть Аравии к югу, паше не повиновались. В Александрии по кофейным домам и между иностранцами, говорили, что государь чрез меня упросил будто Магмет-Али к миру, и что я выговорил в пользу России в сем случае остров Кипр и Иерусалим.

7-го. В письме, вчера полученном, Розетти советовал мне оставить здесь бриг, дабы дождаться известия о мире. Я отвечал, что сего не имел надобности делать, ибо весь мир будет свидетелем, как Магмет-Али держит свое слово. Вот слухи, которые носились у паши: в Царьграде точно не было возмущения, султан сделал со мной трактат союза оборонительного и наступательного и весьма желал сего, но что при рассмотрении дела сего в государственном Совете члены на сие не согласились и изорвали сей трактат, что и побудило султана послать Галиль-пашу. С утра я послал Кирико к австрийскому консулу просить его, дабы он прислал ко мне инструкции свои, полученные с корветом. Между тем приехал ко мне английский консул и принес мне выписку из консульского журнала о договорах, сделанных пашой с двумя английскими купеческими судами, коими они обязывались перевезти войска и снаряды в Тарсус, давая мне чувствовать, сколь сие было неприлично после обещания, мне данного, остановить все военные действия. Он меня уведомлял также, что подобный договор был сделан и с шестью австрийскими и несколькими греческими судами, что даже после отъезда нашего консула Лавизона, два судна под русским флагом еще перевозили войска паши в Тарсус. Я просил его прислать ко мне записку с названиями сих судов и благодарил его за сии известия.

Между тем приехал ко мне драгоман австрийского консула с уведомлением от г. Ачерби, что он получил инструкцию, подобную моей (ибо я ему прочел накануне мою, исключив из оной те места, в которых говорилось о влиянии, которое государь должен был приобрести в делах Востока моим посольством), а вслед за тем возвратился и Кирико с инструкцией, которая была точно такого же содержания, как моя. Я успел вскорости выписать из оной только одну статью, в коей значилось, что и Англия не признавала поведения Магмет-Али и принимала сторону Порты. Я уведомил Ачерби о действиях австрийских судовщиков, и он хотел изорвать контракты, ими сделанные с пашой.

Розетти обедал у меня. Я ему сказал об условиях паши с судовщиками, присовокупив, что нам было совершенно все равно, пошлет ли он еще войска или нет, но что неисполнением своих обещаний относительно к государю он губил себя, а потому ему самому лучше обдумать свои пользы. Розетти уверял меня, что сие было сделано, верно, без умысла и что паша тотчас переменит сии приказания, о чем он и хотел ему сказать и приехать ко мне с ответом. Он винил Баркера, что тот поступил в сем случае единственно по личностям своим с нашей; но я утверждал, что к сему служили ему поводом, вероятно, приказания, полученный им от своего двора.

Паша делал большие приготовления, дабы принять Галиль-пашу с великими почестями. С утра были собраны у него все флотские чиновники в полной одежде, и он их хотел послать ему навстречу, уверяя, что он примирился с султаном. Ввечеру был театр у франков на берегу. Я получил пригласительные билеты, но отказался от сего, потому что всякое сближение с сими людьми, преданными паше, изменяло вид угрозы, который я принял, и что близкие сношения с людьми сими не могли нравиться государю. Мое мнение было объявлено и всем офицерам. Никто не поехал; но командир брига Бутенев не внял сему и, кажется, был в театре, ибо он в первую поездку свою в Александрию со всеми иностранцами сблизился и, не зная поручения, на меня возложенного, не располагал, казалось, прекращать связи свои с ними.

8-го. Я к удивлению своему увидел, что австрийский корвет, который вошел без салюта, салютовал паше, на что и было ответствовано с крепости. Вскоре после того приехал и Бутенев, который сказывал мне, что Ачерби, после конференции с пашой, объявил, что все уже кончено и согласие восстановлено, вследствие чего и приказал сделать салют, что он сам с сим известием ко мне ехал, но не мог добраться до меня за сильным волнением, почему, доплыв до брига, возвратился назад.

Розетти был в то время у меня. Я поехал немедленно на берег и пошел к Ачерби с ним. Ачерби сказал мне, что он был у паши, сообщил ему, что он имеет поручение такого же рода, как я, и изложил ему оное. Магмет-Али все прерывал его, говоря, что он сие знает. По окончании сего Ачерби стал ему советовать, как частный человек, и сказал ему, по-видимому, нечто об уступке Сирии и отдании своего флота, в чем Ачерби преступил свои инструкции; но он не понял до сих пор цели государя. Ачерби сказал мне, что как сам паша уверял его в покорности своей, то он счел обязанностью ему салютовать. Я прервал его:

– Да он уже давно это всем говорил.

– Да, впрочем, я салютовал флоту турецкому, а не пашинскому.

– Паша также сохраняет флаг, как и называет себя верноподданным.

– Это правда, но я имею некоторые уважения к надобностям нашим; у нас здесь бывает много судов купеческих, и притом же я не в том положении, как вы, ибо у вас здесь нет консула, а я не имею на сей счет никакого приказания от своего двора.

– Я буду, однако же, всячески настаивать от своего двора в согласности с вами и с господином Розетти, – продолжал я; – но связь обоих дворов ваших, надеюсь, будет в том же смысле действовать. – Так, – сказал Ачерби. – Но вы и г-н Розетти, будучи так близки к паше, должны бы его держать в другом расположении и не утверждать его поступками вашими, как например, когда здесь все европейцы торжествовали победы Магмет-Али, и на празднестве была выставлена надпись, в коей его называли вторым Александром, с молитвой об успехе его оружия, тогда тосканский флаг развевался вместе с прочими, английским и французским. Вы – австриец; повторяю вам, что дворам вашим будет известно поведение ваше, – прибавил я с жаром.

– Нашего флага не было, – сказал Розетти.

– Был, – отвечал Ачерби, – и теперь еще не снят с мачты, к которой он был привязан, – и, вставши, показал ему из окна флаг сей. – Так ли должно вам было себя вести?

– А зачем вы мне тогда не сказали? – спросил Розетти робким голосом.

– Вы должны были сами знать, что дворы наши не могли признать бунтовщика.

Ачерби сказал мне, что он говорил Магмету-Али, зачем он посылает войска в Анатолию, после обещания, мне данного, что военные действия приостановятся; паша сказал ему, что он посылал только от 2000 до 3000 человек, оставшихся здесь без команды от выступивших войск. Накануне говорено было только о трехстах, и меня удивила сия перемена. Ачерби хвалился, однако же, что паша не велел издавать более печатной реляции о победе над визирем и что сие его отчасти склонило к салюту.

Я оставил его с Розетти и пошел к Баркеру, коего спросил об известиях, касательно перевозки войск.

– Она приостановлена, – сказал он мне, – до времени, и велено только нагрузить провиант.

Между тем он рассказывал мне, что два с половиной года тому назад он имел к паше поручение в таком же роде, как я, когда французы брали Алжир. Они тогда предлагали паше править сей экспедицией и обещались ему дать 10 кораблей линейных; но после они предлагали ему только сумму денег, равную оценке десяти кораблей, и паша отозвался, что он без согласия Англии не примет участия в сей войне. Баркер говорил мне также, что сделку его с австрийскими судами уничтожили; но Ачерби мне говорил, что подобной сделки не было делаемо.

От Баркера я опять пошел к Ачерби, дабы видеться с ним без Розетти. Ачерби уверял меня, что паша не 3000 человек посылал, а 5000 человек в Анатолию. Я просил его сообщить Бутеневу в Константинополь об успехе Галиль-паши, и он обещался сообщить о том австрийскому посланнику при царьградском дворе, для сообщения и нам. Он сказал мне, что чрез капитана фрегата, видевшегося с Галиль-пашой, он узнал, что султан уступает Сирию, что французы в требованиях своих за пашу не довольствовались Александреттой[111], о коей он старался, но настаивали, чтобы заняли самую Адану, что паша рубил без пощады леса в Карамании, для перевоза коих в Александрию он требовал английские суда. Обедал я у Розетти, который говорил мне, что на вышеназванном празднестве был и австрийский флаг, о чем Ачерби верно не знал и что он ему сие скажет. Про Баркера он сказал мне, что его уже сменили, но что Баркер, вероятно, еще не знал сего; наконец, он хвалился своими услугами России и показывал перстень, пожалованный его дяде двором нашим.

Видя некоторую перемену в действиях паши, которую я приписывал к известию о приезде Галиль-паши, я пожелал видеть пашу и поcле обеда пошел к нему. Он меня принял по обыкновенному.

– Я сбирался выехать, – сказал я, – но задержан был бригом, который не имел достаточно воды, а теперь противными ветрами.

– Желал бы, чтобы вы подолее с нами остались; я очень рад вас видеть. Не имеете ли каких новостей с бригом из Греции?

– Неважные, – отвечал я; – короля греческого ожидали, но вы имеете важнейшие.

– Да, я ожидаю Галиль-пашу и всю ночь не мог от радости заснуть. Почему бы он так долго ехал?

– Верно потому, что так как о прибытии его не были посланы с известиями татары, то он хочет, чтобы слух сей распространился, дабы дать вам время приготовиться к приличному приему. Итак, вы надеетесь кончить?

– Уверен, что кончим.

– Так зачем же вы посылаете войско в Анатолию? Вы обещались государю прекратить военные действия и двигаете войска. Впрочем, я вам сего не отсоветую, делайте, как лучше знаете; я только свое мнение излагаю и спрошу вас, как я должен объяснить перед государем действие сие?

Паша отвечал с жаром, что в числе сих войск не было ни одного десятника, что это не батальоны, а команды от разных полков, с коими он не знал, куда деваться и отправлял их по сему к своему месту.

– Сколько же вы посылаете?

– Право не помню, сколько их теперь осталось в Александрии (подумав), от 2000 до 3000. Да что за дело? Мы примиримся, я вам обещался и сдержу слово.

– Без сомнения, вы этим числом не прибавите сил ваших в Анатолии; да если бы и в десять раз более послали, то дело бы не переменилось. Итак, я доложу государю повод, вами изложенный; но не знаю, как сие будет принято; впрочем, повторю обещание ваше покориться.

– Покориться? Да, я покорюсь; но если у меня будут требовать слишком много, как например, вчера мне Ачерби говорил о Сирии, о флоте, наконец, если мне скажут «встань и пошел вон», – прибавил он с сердцем, – так, разумеется, что у меня только одна жизнь, я на все пущусь в отчаянии. Меня хотят стращать! Да, нас было одиннадцать братьев, я один остался в живых, и я всегда умел оградить собственность свою; я уже сорок пять лет воюю.

– Когда это случилось? – спросил я хладнокровно.

– Это случилось, когда я еще дома жил в Румелии. Да, я искренно желаю примириться с султаном, покориться государю своему и все для сего сделаю.

– А как вы скоро думаете кончить? – спросил я хладнокровно.

– Не знаю: ведь это не от меня будет зависеть. Я ничего не буду требовать, а удовольствуюсь тем, что пожалует мне государь мой.

– Так почему же вы так убеждены, что примиритесь?

– Я имею известия из Константинополя. Ачерби же ко мне вчера с условиями пришел; я не приму постороннего участия, да и вера нам сего не позволяет.

– И очень хорошо сделаете, и государь не любит, чтобы в его дела вмешивались. Подобно сему и он не вмешивается в дела султана с вами. Не допускайте ни одной, решительно ни одной, державы в посредничество, и сие будет служить государю самым лучшим доказательством, верным залогом успеха в примирении. Сие подаст мне верную надежду, что вы успеете; я же прошу вас опять убедиться, что я не принимаю на себя звания посредника (сие было бы неприлично государю), а я прибыл к вам единственно, чтобы сообщить вам расположения его величества, о коих я вам уже говорил.

Паша притворно принял другой вид и, притворяясь веселым, с коварной улыбкой сказал:

– Хотите ли знать, как я приму Галиль-пашу? Я пошлю к нему навстречу Осман-пашу, своего адмирала со всеми флотскими чиновниками, который его встретит при входе в порт; прежде его еще встретит Галиль-чауш[112]; сие так водится всегда. Когда он въедет, Осман-паша скажет ему, что флот в печали и огорчении ожидает его приветствия и когда он отсалютует, тогда ему будут отвечать со всех судов моих. На берегу он будет встречен батальоном пехоты, и я его помещу в своем доме, а великого визиря, когда его привезут, в этих комнатах; сам же перейду в другое место и буду к ним в гости ходить.

– Так вы не будете держать визиря узником?

– Как можно! И теперь сын мой оказывает ему самые большие почести; он к нему ходит всякий день по два раза.

– Это без сомнения очень похвально, но относится только к султану, и мне приятно сие от вас слышать; но государю другое нужно: он требует вашего примирения.

– Увидите, что все кончим, как нельзя скорее, и вы еще в Константинополе о сем узнаете; посланники пошлют переговоры в Царьград.

– Да разве Галиль-паша не уполномочен?

– Это уже всегда так водится; ведь дело идет у государя со своим подданным. У нас не будет никаких бумаг или договоров письменных. Галиль-пашу я знаю, а визиря никогда не видел; помню, что однажды привели ко мне трех пленных мамелюков и когда я узнал, что один из них принадлежал сераскиру, я его тотчас отослал к Хозреву; говорят, что этот самый теперь визирем.

– Тем более ему чести, что он умел выслужиться из такого низкого звания.

– Да, говорят, что у него нет никаких способностей.

– Я слышал напротив.

– Он никогда не учился.

– Что за дело? У него, говорят, голова хорошая.

– Да у них нет порядочных и людей, некому посоветовать султану. Я ему когда советовал не предпринимать войны против России, он меня не послушал. Они не имеют и порядочных генералов. Гуссейн-паша и визирь были разбиты сыном моим.

И тут он начал опять хвалиться победами своими, говоря, что у турок не более пяти тысяч войска осталось, что многие к нему перешли и что он уже их одел по-своему, что турки в пяти переходах только от Царьграда находятся.

– Много их перешло таким образом к вам?

– Десять тысяч. У турок очень мало осталось, все почти разбежались.

– У турок было еще двадцать восемь тысяч после разбития визиря; сие я наверное знаю.

– А сколько было до того?

– Наверное не знаю, но полагаю, их было от пятидесяти до шестидесяти тысяч.

– Точно так, да что в числе, когда нет начальников порядочных?

– Без сомнения, – отвечал я, – известно всем, что вы их сильнее сделались, и оставшиеся двадцать восемь тысяч, вероятно, не устоят перед вашими войсками; на турецкие силы уже мало надежды, в начальниках они нуждаются; но теперь вам предоставлено будет снабдить султана и войском, и хорошими опытными генералами.

Разговор наш прекратился. За четверть часа до окончания оного, я услышал громкое пение в другой комнате, а вскоре вошел секретарь паши с объявлением, что с другого дня начнется пост, ибо увидели новую луну Могаремми. Я простился с пашой и спросил его, не имеет ли он еще чего-либо мне поручить.

– Нет, – отвечал он, – ничего, кроме всего сказанного мною уже вам…

При выходе были собраны муллы и молились в передней; на крыльце стояли благовестители, которые громкими голосами возвещали народу нарождение месяца; как же только я отплыл, то началась с крепости пушечная пальба. Ветер был очень сильный, и я с трудом добрался при большом волнении до своего фрегата.

Последнее сие свидание мое с пашой показало мне, какое влияние имело на сего честолюбца известие о прибытии Галиль-паши: непростительная ошибка, которую сделал султан и за которую он заплатит, по крайней мере, Сирией, которую Магмет-Али, при некоторой настойчивости, был бы готов уступить.

9-го. Ветер продолжался противный и такой сильный, что признали опасным остаться против пролива; а потому, снявшись с якоря, мы поплыли в порт, где опять остановились. Часу в третьем по полудни прибыл Галиль-паша. Корвет его остановился в заливе с другой стороны дворца, потому что ветер не позволял ему войти в главный порт, и тотчас по прибытию его началась пальба со всего флота и с крепости. Все суда Магмет-Али были убраны разноцветными флагами, что составляло прекрасный вид. Вскоре после сего прибыл ко мне Розетти с известием о приеме, сделанном Магмет-Али-пашой Галиль-паше. Сей последний приехал верхом к крыльцу, на верху коего ожидал его Магмет-Али. Галиль слез с лошади, и Магмет-Али сошел со ступеней. Галиль бросился, дабы поцеловать у него полу, но Магмет-Али сего не допустил и поцеловал его в бороду. Они провели около часа в приемной комнате наедине. Галиль подал ему грамоту султана, которую Магмет-Али поцеловал и приложил к голове своей. По выходе Галиль-паши, Магмет-Али был задумчив, но, наконец, сделал знак рукой, как будто с выражением, что все кончено, и позвал к себе секретаря своего и Богоса. Розетти полагал, что договор между ними уже был совершенно кончен. Между прочим, он просил меня, от имени Магмет-Али приказать сделать разыскания на обоих судах, не скрылся ли у нас один грек, бежавший от своего господина, которого он обокрал, прося возврата только одних вещей. Я отвечал, что и самый спрос такого рода был Магмету-Али неприличен и что я никак не был намерен делать подобных розысков; паше же поручил изъявить желание мое, дабы он свои дела кончил. Когда мы говорили о флоте нашем, уже приготовленном, неужели, спросил Розетти, вы не потребуете уплаты сего вооружения от Турции? Я отвечал, что Россия еще никогда не отдавала войск своих в наем. Он жаловался также на оскорбление, нанесенное ему Ачербием, говоря, что он сие вписал в акт; говорил в пользу бесприютных демагогов, коим паша дает убежище. Я подтвердил вчерашний ответ мой паше, что я надеялся, что он не примет ничьего постороннего посредничества, и Розетти меня в сем уверял. Ввечеру я послал за Бутеневым, дабы сообщить ему цель моего посольства; но нашел его совершенно в других мыслях: он порицал волю государя и даже то обхождение, которое я здесь имел, так что я вынужден был ему объявить, сколько я находил необходимым, дабы поступки его совершенно соответствовали моим видам, и заметил ему, сколько было неприлично ему ходить в театр, когда он знал, что я сего не желал.

10-го. Я посылал просить французского парохода, дабы нас выбуксировать. Консул Мимонт на сие и согласился; но капитан парохода дал предлог, что он прежде дня не может нам служить, потому что машина его только что была смазана. Причина же сего была та, что он не хотел повиноваться требованию консула своего и желал показать свою независимость от него. Сколько мне ни хотелось не касаться сего парохода, но меня вынудила к сей мере необходимость, в коей я находился, поспешить выездом отсюда; ибо я замечал из разговоров Розетти, что паша хотел вернуть все сказанное им мне, дабы не показать страха, который ему был вселен моими угрозами. Я не имел более надобности мешаться в дела его и предоставлял ему замириться с Галиль-пашой.

Поутру приплыл на фрегат египетский мит-баши или батальонный командир, который называл себя русским, взятым в младенчестве в плен черкесами и проданным в Египет. Он просил защиты моей и говорил, что не пойдет с судна, опасаясь, чтобы паша ему не отрубил голову или не расстрелял бы его за побег. Человек сей был подозрителен и, хотя черты лица его были русские, но он не знал ни слова по-русски и мог быть подучен от паши, дабы обвинить нас в пристанодержательстве беглых. Я отвечал ему, что не мог его везти без согласия паши и убедил возвратиться, что он и сделал.

Перед вечером я получил записку от Ачерби, который убедительно просил меня видеться пред отъездом моим, говоря, что он имеет мне сообщить самые занимательные сведения и извиняясь, что он не мог за непогодой ко мне приехать. Полагая, что дело сие было слишком важно и что между Галиль-пашой и Магмет-Али заключался какой-нибудь договор против России, я поспешил к нему в дождь и грязь, и он объявил мне за великую новость прием, который был сделан Галиль-паше, о коем я уже знал в самый день приезда его. Он все мечтал о том, чтобы отдать туркам флот паши, как будто бы переговоры делались после какого-либо успеха в оружии со стороны турок. Однако же он, между прочим, сообщил мне, что корвет Галиль-паши не салютовал крепости и всему флоту Магмет-Али, что Сирия уступалась турками, но что, кажется, дело шло о флоте, который султан не соглашался оставить паше. Ачерби говорил мне, что вооружения продолжались, что все портные Каира были заняты шитьем 35 000 новых мундиров, что паша хотел срубить головы шести правителям областей Верхнего Египта, опоздавшим выслать требуемое с них число рекрут и что он заключил сию угрозу напечатанным сего числа приказом, в коем он называл их самыми позорными словами; наконец, что и поставщики строительного леса, коим было отказано в сделанном с ними подряде, вновь получили приказание доставить требуемый лес.

От него я зашел к Розетти. От него получил письмо, коим он уведомлял меня, что турецкий двор отправил Галиль-пашу принять посредничество Франции исключительно и что, будучи сего числа у Мимонта, он видел у него драгомана Галиль-паши, который ему доставил о сем бумагу. В письме он писал, что получено это известие от французского министра в Константинополе, на словах же мне сказал, что сие было писано от Дивана[113], почему я несовершенно верю сему известию. Я отвечал, что так как желание государя было видеть мир у паши с султаном, то он, верно, не обратит внимания на средства, коими до сего достигнуто, лишь бы исполнили его волю; ибо он сам не расположен был вмешиваться в посредничество, и паша, верно, изберет себе лучшее. Розетти объяснял поступок Галиль-паши, не салютовавшего Магмет-паше, тем, что корвет его пошел так, что все сухари его даже подмочились и что люди, будучи заняты выкачиванием воды, не могли оставаться при орудиях. О делах еще не говорили, но сего числа должны были начаться совещания об оных. Розетти спрашивал меня, останусь ли я, чтобы узнать о решении дела. Я отвечал, что не имею в сем надобности и даже не буду стараться узнавать о сем, лишь бы помирились. «Помирятся, будьте уверены», – сказал Розетти.

11-го ветер сделался попутный, и мы немедленно снялись с якоря. Бриг я взял с собою, с тем, чтобы более иметь сил в Константинополе на случай, если б Магмет-Али-паша вздумал продолжать военные действия, дабы защитить Царьград: ибо с находящимися там уже нашими судами я мог высадить около 600 человек на берег и сим воспрепятствовать переходу египетских войск. При том же я не хотел огорчить Апполинария Петровича, поступив с братом его, как он сего заслуживал, и мог послать бриг с известиями к эскадре адмирала Рикорда.

Вскоре после выхода нашего из порта Александрийского ветер сделался северный, и нас занесло к берегам Африки, откуда мы с трудом могли вылавировать; ибо ветер сделался весьма силен, так что буря постоянно сопровождала наше плавание в течение трех суток. Три паруса главных у нас порвало, судно расшаталось, и оказалась течь; но на четвертый день погода переменилась, и ветер очень стих, так что мы сегодня еще не дошли лавированием до половины расстояния от Александрии до острова Кандии.

17-го. Хода было весьма мало, ибо ветер хотя попутный, но был очень тих; между тем во фрегате заметили значительные повреждения после бури, которую мы претерпели у берегов анатолийских. Из сих повреждений главнейшее состоит в руле, который бьется и требует исправления. Обстоятельство сие, по мнению морских офицеров и самого капитана, соделывает и плавание наше опасным при сильном волнении, ибо мы можем лишиться совершенно руля. Бизани с левой стороны также ослабли, и болты, придерживавшие оные к судну, выскочили из дерева, которое от давности погнило; но сему пособили, сколько могли, вчера же новым веревочным скреплением и новыми болтами.

18-го. Всю ночь чинили сломанный руль, который кое-как починили.

19-го поутру мы увидели острова Скарисир и Родос, между коими и вошли в Архипелаг. Волнение унялось, погода была приятная, ветер попутный, и мы продолжали плавание свое между островами самым благополучным и приятным образом.

21-го. После полдня прошли мимо Дарданельской крепости; но в самое то время ветер прекратился, и мы принуждены были сесть на якорь, как и бриг, который прибыл прежде нас. По прибыли моем явился ко мне вице-консул наш Тимони, который ничего не знал о военных делах, но говорил мне, что Дюгамель из поездки своей в Анатолию возвратился в Константинополь. Я хотел было отправиться берегом, но не нашел на сие средств на берегу.

23-го. Мы вышли из Дарданелл и шли довольно хорошо Мраморным морем; часть турецкого флота еще оставалась перед Ла-Маншем[114], мимо коего мы прошли, не салютуя.

24-го. К ночи мы подошли к Принцевым островам, от коих должны были повернуть назад к европейскому берегу; ибо свежесть ветра и течение из Босфора сбивали нас к югу. Всеми сими днями я пользовался, дабы изготовить бумаги свои и донесения к отправлению в Петербург, в намерении послать их берегом с нарочным, или самому перевезти их в готовности к Бутеневу, чтобы не задержать отъезда курьера, по прибытию моему в Царьград.

25-го января ветер стих, и мы лавировкой подошли к Семи Башням, близ коих в четырех верстах и встали на якорь. Я без замедления послал Харн-ского к Бутеневу с моими бумагами к отправлению в Петербург, приказав ему и остаться в Беуг-дере. Вместе с ним послал я и драгомана Теодати, дабы узнать новостей; но в 10 часов вечера приехал ко мне посланный от Бутенева Волков, который сказал мне, что Дюгамель не возвратился в Царьград, а напротив того, повидавшись с Ибрагим-пашой, поехал далее. Волков мне доставил и два донесения Дюгамеля, одно к Бутеневу, другое к Чернышеву, в коих он уведомлял о подробностях сражения при Конии и сказал, что Ибрагим-паша, по совету его, не согласился остановить движения войск, отзываясь тем, что он сам военный человек, чужд делам политики и что Дюгамель, будучи полковником, должен был сам знать, что дело военного человека было только повиноваться, и продолжал подвигаться вперед.

26-го, на рассвете, возвратился Теодати и привез мне письма из России. В 10 часов утра я отправился в Беуг-дере. Ветер был северный, волнение довольно сильно, лил дождь при холодной погоде, и я доплыл только в 4-м часу пополудни. Я сообщил немедленно Бутеневу все изустные сведения о делах наших в Александрии, и в тот же вечер получено им письменное известие от австрийского интернонца[115], что Ибрагим-паша получил повеление остановиться в движении своем к Константинополю и что он действительно остановился в Кютаиё; известие сие было сообщено ему самим рейс-ефендием. Следственно, поручение мое в Египте имело полный успех, и Магмет-Али сдержал свое слово. Но нельзя было вполне на оное положиться, и потому надобно было непременно продолжать приготовления к обороне. Я посему был весьма доволен тем, что султан, прозрев, наконец, все льстивые и обманчивые обещания французов, еще более побуждавшие Ибрагима-пашу к продолжению наступательного марша своего, решился ввергнуться в покровительство России и, за несколько дней до приезда моего, просил убедительно Бутенева, дабы послали за нашим флотом и даже, чтобы у государя просить присылки 20 или 30-ти тысячного корпуса сухопутных войск, почему Бутенев, за несколько дней до приезда моего, и послал нарочного с сими известиями в Петербург и к адмиралу Грейгу. Все министры, окружающие султана, и даже сам сераскир, казались склонными к принятию стороны Магмет-Алия; но султан один показался твердым в сих обстоятельствах, и так как верховная духовная власть, муфти[й], отказался издать объявление с признанием необходимости и законности прибегнуть под покровительство России, то он его сменил другим, что случилось третьего дня ночью. Таким образом, все влияние Франции в делах Порты уничтожено, и государь восторжествовал искренностью и правотой своих намерений относительно к султану.

27-го я поехал с Бутеневым на конференцию с рейс-ефендием, на коей он просил, чтобы был и сераскир, дабы заодно пересказать всем вместе успех моей поездки в Александрию; но сераскир не мог прибыть за болезнью, и он с утра еще прислал ко мне Рёльи, дабы узнать у меня о делах. Я рассказал нечто Рёльи и отправил его вперед, дабы предупредить сераскира, что я от рейс-ефендия к нему буду.

Мы были приняты в Порте, где дожидались довольно долго рейс-ефендия, министра внутренних дел, закоснелого врага нашего. У него присутствовал также посланный от султана любимец его Ахмет-паша, возвратившийся недавно из армии.

Министры показали некоторое равнодушие к известиям, мною доставленным, чему я причиной поставлял то, что они все более или менее мыслили, а, может быть, уже и приняли меры к безопасности своей личной при появлении Ибрагим-паши перед Константинополем; но, по свойственной им беспечности, они немедленно стали думать о мерах к прекращению всех осторожностей, которые надобно было иметь в подобном случае, невзирая на то, что я им подтвердил о вооружениях, которые Магмет-Али делал даже после данного им обещания. Они стали отвергать перед Бутеневым помощь, которую просили у государя, не рассчитывая времени, в которое Ибрагим-паша мог придти в Константинополь, и излагали самые нелепые суждения. Один Ахмет-паша был рассудительнее.

Он утвердительно сказал, что ни султан, ни приверженные к нему, никогда не откажутся от содействия России. Я узнал от Рёльи, что французы уверяли турок, что им оставалось тогда избрать владычество России или египтян, и не переставали их возмущать подобными сведениями. Наконец я объявил в конференции, что, каково бы ни было их решение, но я считаю себя в необходимости предупредить их, чтобы в случае, если что-либо случится и Ибрагим придет в Константинополь, то бы не сложили сего бедствия на те известия, которые я им сообщил, и перестал говорить, предоставив Бутеневу окончить с ними дело о вспомоществовании, которого они от России просили. Но они ничего не кончили, обещались изложить письменно свои желания и с наступлением ночи, как голодные волки, встали, дабы идти к обеду (ибо они, по случаю Рамазана, ничего не ели в течение всего дня). Беспечность непонятная!

Оттуда мы поехали к сераскиру, который принял меня очень предупредительно, но ужасно охал и показывал какие-то шишки, которые у него вышли под грудью. Болезнь его была притворная; он скоро развеселился и начал по-прежнему шутить. Он был рассудительнее прочих и признавал все меры, до сих пор принятые, как и советы мои, но казался мне гораздо снисходительнее к Магмет-Али-паше, чем прежде, так что можно было почти верить тому, что и он не был чист в поступках своих к султану, что еще более доказывалось тем, что он в конце разговора своего приносил Бутеневу весьма длинные оправдания касательно своего поведения и уверения в своей преданности султану. Я просил уведомить меня, когда я буду принят султаном, что он и обещался сделать, а меня просил доставить ему копию с донесения моего в Петербург для доклада оной султану. Я возвратился в Беуг-дере в половине 11-го часа вечера, весьма недовольный всем случившимся в течение дня.

28-го. Я был у английского и прусского министров: Мандевиля и барона Мертенса. Первый человек скромный, но второй напротив суетлив без приличия. Меня удивило, что он с неотступным любопытством расспрашивал меня об успехе моего поручения в Египте. Я сколь можно менее выставлял успех сего дела, открыл только главные обстоятельства оного, с тем, чтобы в случае, если бы Ибрагим-паша начал снова военные действия, то не дать бы французам повода торжествовать. Между тем я узнал от драгомана Пизани, что Ибрагим-паша написал письмо по-французски к поверенному в делах Варену из Кютаиё, коим он уведомлял его о полученном им приказании от отца остановиться.

Ввечеру я был у прусского министра Мертенса, который говорил Бутеневу, что слухи носились, будто Ибрагим-паша остановился не вследствие моих внушений, но вследствие прибытия Галиль-паши в Александрию. На это Бутенев отвечал, что мы совершенно равнодушны ко всем сплетням, которые будут распространяться на счет сего дела людьми, ищущими раздора и беспорядка. Мне же Мертенс говорил, что султан, вследствие устращания и внушений, которые ему делали, что Магмет-Али хотел ниспровергнуть его с престола, отвечал, что если уже он должен был лишиться своего престола, то он охотнее уступит его другу своему императору Николаю, чем бунтовщику Магмет-Алию.

29-го. Я был удивлен неожиданным визитом Ахмет-паши, что до сих пор еще никому не встречалось. Ахмет-паша сказал мне, что пришел от имени султана пригласить меня к нему, и свидание было назначено к другому дню, потому что в сей день был у Бутенева приглашены гости на бал. Далее он расспрашивал меня об обстоятельствах моих сношений с Магмет-Алием. Я ему повторил все, что сказал на конференции. Он тогда остерег нас на счет людей, преданных Магмет-Алию, говоря, что он имеет везде лазутчиков и даже может быть при нашей миссии, давая чувствовать, что и все приближенные султана не заслуживают полной доверенности. И как разговор коснулся прибытия нашего флота, то я, желая более уверить Ахмет-пашу в бескорыстии видов государя, предложил ему остановить оный в одном из заливов Черного моря, например в Бургасе, откуда бы можно было его потребовать в случае надобности; но он не согласился на сию меру, рассчитав, во сколько дней Ибрагим-паша мог бы прибыть с войском в Скутари[116], ибо мы тогда не успели бы потребовать нашего флота на помощь, Наконец, дабы более уверить его в правилах государя, я сказал ему, что до меня дошли слухи, что султану твердят, будто властелинами Царьграда должны быть Магмет-Али или император российский; но что слухи сии распространяются только людьми, ищущими совратить его с пути спасения, и призвал Бога в свидетели искренности государя. На это Ахмет-паша отвечал, что султан уже твердо решился не изменить предпринятым им правилам ввергнуть себя покровительству государя, что хотя прибегнуть в крайности к помощи соседа есть зло, но то положение, в коем он находился, есть еще большее зло, и потому, избирая из обоих зол меньшее, он с полной доверенностью ввергал себя великодушному покровительству государя, без всякого опасения.

Мы говорили с ним о предпринятых турками мерах для защиты, и он уверил меня, что они обеспечены, что у них еще до 30 000 войск может собраться между Никомидией[117] и Бруссой, Ибрагим-паша приостановил движение свое и из Кютаиё не выходил, на что он получил два приказания письменные от отца своего. Не менее того французский поверенный в делах, желая себе приписать сие, распространил слухи, что Ибрагим-паша остановился по письмам, которые он к нему писал, и показывал письмо, написанное к нему от Ибрагим-паши по-французски, коим тот уведомлял его о полученном им приказании остановиться. Но никто не ошибся на счет сего.

Ввечеру был у Бутенева бал, на коем присутствовали жены поверенных в делах и драгоманов, живущих в Беуг-дере.

30-го, перед вечером, мы отправились к султану в Чараганский дворец[118] его и были сперва приняты Ахмет-пашой, после чего пошли к султану. Он принял нас по-обыкновенному, сидя, и начал с того, что спросил у меня о буре, которая нас била близ Александрии, на что я отвечал, что мы счастливо от нее отделались, на что могли надеяться: ибо Бог покровительствовал правому делу, по коему я был послан, и при том пересказал ему вкратце сношения мои с пашою.

– Я читал, – сказал он, – записку о сем (почему я и заключаю, что разговор мой на конференции или с Ахмет-пашой был ему передан письменно) и весьма признателен государю за знаки дружбы его. Я уже простил Магмет-Алия.

– Надобно надеяться, что он почувствует милости ваши; но между тем я обязан сказать вам, что он продолжает свои вооружения, и все поступки его изложены в записке, которую я должен был, по желанию сераскира, вручить ему, но отдал ее, входя, паше, для представления вам, потому что она только сейчас поспела. (В записке сей, которую я точно вручил перед аудиенцией Ахмет-паше, не полагаясь совершенно на сераскира, а составленной из донесения моего к графу Нессельроде, я не поместил всего, что могло коснуться личности султана, но прибавил в конце предостережение, дабы не предаться совершенно обыкновенной беспечности турок, ибо Магмет-Али продолжал свои вооружения.)

Я прибавил, что, доставив ему сии сведения, я предоставлял ему дать надлежащую веру обещаниям Магмет-Алия, которого он короче знал и против коварства коего он предостерегал меня перед моим отъездом.

– Да, – отвечал султан, – я предостерегал вас, потому что Магмет-Али всякий год переменял свое поведение.

И тут он стал меня спрашивать о разговоре его, приемах, возрасте, деятельности, после того о флоте египетском, и я обещал ему доставить записку (которую и составил) о флоте Махмет-Али, на что он изъявил желание свое. За сим он поручил нам побывать вместе у сераскира и просил меня еще не уезжать, а остаться в Царьграде до окончания дела, на что я и согласился, и султан поручил Бутеневу стараться, дабы я был доволен. Он приказал после того отвести нас в другую комнату его, дабы показать портрет его. «Посмотрите, – сказал он, – как меня написали верхом на лошади». Портрет этот был очень дурно сделан; но мы не менее того похвалили его, как и убранство комнат, которое, в самом деле, было расположено со вкусом.

31-го мы поехали в Перу[119], потому что нас звал на обед и бал австрийский посланник, по случаю дня рождения императора Франца[120],[121]. Бал был довольно великолепный, и хозяева весьма приветливы, но не присутствовал на оном французский поверенный в делах под предлогом, что он получил известие в сей день о скором прибытии посланника их, адмирала Руссена; но сие было ложно, и только потому что тот видел козни его, устроенные для низвержения тишины и спокойствия.

1-го числа я остался в Пере, потому что было бы далеко возвращаться (ибо мне надобно было еще навестить сераскира). Вечер провел я у сардинского консула.

2-го числа мы были у сераскира по приказанию султана. Он уже сложил болезнь свою, которой причина, как кажется, была в смутных обстоятельствах, причиненных приближением Ибрагима-паши. Я обратил снова внимание его на Дарданеллы, которые не могли бы устоять против малейшего напора с сухопутной стороны, и он утверждал, что все меры к укреплению сего важного места уже были предприняты. Он показал мне учение одного батальона, который стоял под ружьем на дворе, и потом повел в лавку, в которой султан всякий день проводит несколько часов, по случаю Рамазана, перед собранным народом. Мертвая тишина царствовала при сем собрании и отряды пехоты не переставали ходить взад и вперед перед окном, под коим сидел султан. Когда он вышел, мы поехали навестить патриарха Константинопольского Констанция. Старик не мог скрыть неудовольствия своего, видя содействие государя султану; но мы вскоре прекратили сей разговор, не давая ему распространяться. Оттуда мы навестили иерусалимского патриарха Афанасия, человека малозначащего[122].

Оба говорили мне много о брате моем, которого часто видели в проезд его через Константинополь. Греки, населяющие сию часть города, толпой проводили нас до пристани, откуда мы возвратились в Перу очень поздно, через прелестное кладбище в кипарисовой роще.

2-го числа пришла из Петербурга почта. Я получил несколько писем, но касательно дел мы ничего не получили: граф Нессельроде получил еще только первые известия о разбитии великого визиря и очень беспокоился на счет дел турецких. Посему Бутенев решился отправить нарочного с уведомлением о состоянии дел, чем он и занялся 3-го числа, а я отправился для изготовления бумаг к почте, которая отъезжает отсюда 6-го числа; с курьером же ничего не располагал писать, потому что, собравшись в Перу только на один день, я ничего с собой не взял на сей предмет, и все бумаги мои остались в Беуг-дере. И потому, 3-го числа я выехал из Перы и дорогой заехал к Ахмет-паше, живущему во дворце султана в Чарагане. В коридоре встретился я с адмиралом, капитан-пашой, Тагир-пашой, с коим и познакомился. Он выходил от султана. Я с ним мало говорил, но он мне показался человеком с природными дарованиями. К Ахмет-паше-муширу пришел вскоре Ахмет-паша-ферик. Так как у меня не было ничего особенного в предмете, то я мало времени у них остался, и мы занялись разговорами об устройстве войск. Не менее того я опять убедился, что Ибрагим-паша из Кютаиё не выступал, что при нем была только кавалерия и часть пехоты, и что его передовые войска даже не выходили из Кютаиё.

4-го я занялся изготовлением бумаг к отправлению с наступающей почтой в Петербург, из коих видны все действия мои по возвращении из Александрии.

5-го. Поутру прибыл к Терапии[123] французский фрегат «Галатея» с посланником вице-адмиралом Руссенем. Бутенев получил записку от рейс-ефенди, коей он просил его отменить прибытие флота, по той причине, что Порта полагала излишним сие после успеха моей поездки, и что она опасалась, дабы мерой сей не возобновились военные действия. Записку сию, свидетельствующую об успехе возложенного на меня поручения, я храню как доказательство самое явное сего успеха. Но в записке сей, весьма поздно доставленной, я усматриваю только меру, предпринятую для оправдания себя перед французским посланником, коего прибытие ускорило отправление сей записки; ибо флот наш должен на днях показаться у входа в Босфор, и турки, как кажется, желают прибытия оного. Бутенев отвечал, что он с наступающей уже почтой напишет о сем в Петербург и к адмиралу Грейгу, но что вместе с сим он просил Порту изъявить ему желание свое, на тот случай, если флот покажется у Босфора, что неминуемо должно было случиться вскоре.

Ввечеру были у Бутенева австрийский интернонц, барон Оттенфельс и посланник барон Штюрмер. На вечер были также приглашены Беуг-дерские драгоманы, и после танцев разъехались во втором часу ночи.

6-го. Я съездил с Бутеневым к вновь прибывшему французскому посланнику.

7-го. Отправлена почта, с коей и я послал донесения свои и письма к разным лицам, их коих виден ход дела в течение сего времени. Ввечеру Бутенев и я получили письма из Александрии от Россети. Письма сии были доставлены с двумя татарами, привезшими от Галиль-паши бумаги уже три дня тому назад, с содержанием условий Магмет-Али для заключения мира. Россети писал к нам, что паша требовал всю Сирию и Караманский берег Анатолии; но что он по требованию моему возвратил в Каир войска, которые посадил было на суда для отправления к армии. Он уведомлял также, что паша был весьма недоволен движением сына своего вперед и что он посылает вместе с сим к нему одного генерала с приказанием остановиться в Бруссе. Письмо сие доказывает, что паша не переставал притворствовать. Условия, которые он предлагал султану, были жестоки; но он знал, что Россия не мешается в договоры его с султаном. Он показывал себя готовым исполнить волю государя; но казалось, что ему хотелось подвинуться вперед, и весьма вероятно, что он подвинется к Бруссе, невзирая на обещания, им данные, остановиться. Россети писал, как человек, совершенно преданный паше, и содержание письма его было совсем в другом роде от разговоров его в первые дни моего пребывания в Александрии. Я остаюсь при мнении своем, что прибытие командира брига Бутенева много испортило дела наши, не менее как прибытие Галиль-паши испортило дела султана; ибо Бутенев, сближаясь с Россети и другими иностранцами против воли и наставлений моих, мог в них вселить понятия, которые он и мне выражал, что меры кротости и доброго согласия – те, коим надобно было следовать, вместо угроз, которыми я удерживал пашу, и паша с иностранцами, видя несогласие мыслей наших, мог принять поведение мое совсем иначе и полагать его не тем, которого мне велено было держаться.

8-го. Прибыла поутру из Севастополя наша эскадра Черноморского флота, состоящая из 4 линейных кораблей, 8 фрегатов, 1 корвета и 1 брига, под командой контр-адмирала Лазарева, в самый день Байрама или праздника разговения у турок. Бутенев писал по просьбе турецкого правительства с отшедшей почтой к адмиралу Грейгу, дабы эскадру сию остановить по изменившим обстоятельствам; но рейс-ефенди, по медленности, не прислал катера, который он хотел отдать в распоряжение Бутенева, дабы послать сей отказ морем.

Лазарев не исполнил того, что ему было предписано от его начальства и о чем его просил Бутенев – остановиться прежде у входа пролива и снестись с ним прежде, чем входить, а вошел и остановился на якоре против Беуг-дере. Вскоре после сего прибыл к нам посланный от султана Ахмет-паша-мушир с изъявлением признательности за участие, которое государь принимал в положении его и с просьбой, дабы эскадру нашу отослали в Сизополь[124], где бы она могла быть в готовности и ожидать новых приказаний, если б присутствие оной вновь потребовалось в Царьграде, на что Бутенев и согласился. Меру сию принуждены турки были предпринять, дабы не подать поводу другим державам вступиться в дела их, видя влияние государя. Ахмет-паша был очень доволен успехом своим; ибо они вели переговоры с египетским пашою, и он надеялся, как видно было, что можно примириться без содействия постороннего. Он обещался доставить в Сизополе всевозможные удобства для помещения флота. Лазареву было прискорбно такое решение, но он с твердостью перенес сие и не показал неудовольствия.

Ахмет-паша уверил меня, что не только Ибрагим-паша не выходил из Кютаиё, но что он даже возвратил в Конию войска, которых было оттуда потребовал.

Вчера узнали мы в подробности о причинах, побудивших турок просить отправления нашей эскадры обратно в Сизополь. Поводом сему служила отнюдь не мнительность их; но страх, дабы французы не приняли бы также участия в сем деле. Вновь прибывший посланник их Руссен грозился им, в случае если они примут наше содействие, подвигнуть Ибрагима к новым наступательным движениям, и в то время, как у нас был Ахмет-паша-мушир третьего дня, Вогороди был у Руссена, который обещался ему принять всевозможное участие в уменьшении требований Магмет-Алия, если наш флот возвратится, и Порта послала немедленно двух гонцов в Александрию со своими условиями, то есть с предложениями уступить только часть Сирии.

10-го. Приехал к нам сераскир с Ахмет-пашой-фериком от имени султана, для изъявления вновь благодарности его за участие, которое государь принимал в делах их и помощь предложенную и с просьбой, дабы эскадра возвратилась в Сизополь, чему причиной были угрозы французского посланника, управляющего почти совершенно действиями Ибрагим-паши. Но Ахмет-паша хвалился, что он взял письменное обещание от французского посла склонить Магмет-Алия к принятию условий, предложенных султаном, если он откажется от всякого вспомоществования других держав, и в сем отношении он признавал уже пользу, принесенную появлением флота. Доверенность к нам султана не подвержена более никакому сомнению, и он всего более гнушается участием французов, грозящих занятием Дарданелл.

Сераскир и Ахмет-паша поехали после того на адмиральский корабль, который осматривали с большим любопытством, показывая неограниченную преданность нам и совершенную доверенность. Их приняли со всевозможными почестями. Султан прислал свежей провизии для экипажей судов и вино для офицеров.

Я занялся вчера изготовлением депеш к графу Нессельроде с курьером, имеющим сегодня отправиться.

Так как фрегат наш должен был поступить в починку, то я потребовал другой на место оного у контр-адмирала Лазарева, на время исправления сего, которое должно делаться здесь в адмиралтействе, и он назначил на сей предмет фрегат «Архипелаг»[125].

11-го. Целый день продолжалась дурная погода; ветер был очень сильный, так что несколько судов потащило с якорей. К ночи был отправлен в Петербург курьер с нашими депешами.

12-го. Ввечеру прибыли к Бутеневу депеши от Киселева в ответ на те, в которых Бутенев излагал просьбу турок о пособии войсками. Киселев писал, что он немедленно сбирает к Силистрии[126] все войска, находящиеся в княжествах: 6 батальонов, 12 орудий и два полка казачьих, и что он просил генерала Рота отправить в путь 25-ю пехотную дивизию, которая отдана была предварительным повелением в его распоряжение. При сем Киселев излагает необходимость занять крепость Шумлу[127] и желание свое быть начальником сих войск. Суждения его очень быстры; но казалось мне без сомнения, и я мог заметить, что он более руководствовался личными видами честолюбия, чем пользой дела.

13-го. Бутенев получил ноту от рейс-ефендия, коей он уведомлял его, что французский посол, взявшийся уладить договоры Турции с Египтом, был извещен о согласии нашем возвратить флот в Сизополь. Бутенев отвечал рейс-ефендию, что хотя он не откажется от своего слова и что флот возвратится с первым ветром, но что он не примет ноты, в которой упомянуто было об участии какого-либо постороннего посланника в сем деле, о чем даже и не прилично было упоминать в официальной бумаге после великодушия, оказанного государем и что как призыв, так и возвращение флота могли последовать только по одному желанию султана, а потому и возвратил ноту сию рейс-ефендию, который был сим смущен и отозвался, что нота сия была сочинена не им, а Портой и что о французском посланнике было упомянуто в оной без всякого умысла.

Вчера был у Бутенева с визитом французский посланник и заходил ко мне, но, не застав меня дома, оставил визитную карточку.

14-го. Поутру прибыл из Одессы пароход «Нева», присланный от графа Воронцова к Бутеневу, для узнания о состоянии дел. Он уведомлял, что по первому требованию флота и войск, сделанному турками, он собрал до 5000 пехоты и изготовил их к отправлению; между тем просил известий о состоянии дел в Турции, дабы, соображаясь с распоряжениями, которые получатся из Петербурга, отправить отряд сей в Константинополь на судах.

Вскоре после того получено известие, что Ибрагим-паша послал чиновника в Смирну с приказанием вступить в управление сего города и что жители оного сдались, что старые чиновники удалялись, а новые вступали в управление и что вскоре ожидали туда прибытия отряда египетского, из пяти или шести сот всадников состоящего. Ввечеру австрийский интернунций сообщил Бутеневу известия, полученные им из Александрии от Ачерби, что Магмет-Али продолжал свои вооружения. Барон Оттенфельс уведомлял притом, что слух носился, будто сераскир-паша сменен Ахмет-пашой-муширом, но известие сие еще не было верно.

15-го. По полученным из Смирны известиям был собран Cовет в Порте, на который был призван и французский посланник и, кажется, что турки остались в ослеплении, произведенном над ними вице-адмиралом Руссеном, обещавшим им скорое окончание дела, но действующим, кажется, совершенно в других видах; ибо, не заботясь о лице султана, он действует только в пользу Магмет-Али, а может быть и для того единственно, чтобы способствовать ему в завладении престолом.

16-го. Были у меня австрийские интернунций барон Оттенфельс и посланник барон Штюрмер, коим я прочел описание действий моих в Александрии. Рёльи, ночевавший у меня, говорил мне о торжестве французов, хвалившихся перевесом, который они приобрели в делах Турции. И в самом деле, они успели более угрозами своими, чем мы дружелюбными предложениями государя; но цель их – свергнуть султана и дать более силы Турции возведением на престол человека деятельного. Султан спрашивался своего Совета и народа, и беспечность его столь велика, что и обстоятельства, в Смирне случившиеся, не подвинули его к предпринятию каких-либо мер для собственной безопасности, и он ослеплен надеждами, данными ему французами, не различая, что они держат единственно сторону народа, тогда как заступаются за его лицо. Ахмет-паша-мушир, который обещался вчера ко мне быть, не приехал. Его одного можно было воспламенить к возобновлению военных действий; ибо Ибрагим весьма растянулся и, подверженный через сие частным разбитиям, ослабил себя во всех точках. Я долго говорил вчера ввечеру о сих обстоятельствах Бутеневу, но нашел его равнодушным к главной цели – сохранить Константинополь. Он полагает себя правым, исполняя данные ему поручения из Петербурга; но там не предвидели представившегося случая, влияния Франции, которое ниспровергло наши действия и которое можно теперь одолеть только одной силой оружия.

17-го. Приходил к Бутеневу драгоман, князь Калимахи, который сообщил ему разные сведения на счет дел. Все чиновники Порты совершенно противились султану, коего даже старались свергнуть. Сераскир еще не показал себя на чьей-либо стороне явно; но казалось, что он располагал прибегнуть под покровительство Франции. Порта старалась отдалить от султана всех людей, к нему приверженных, и потому располагали склонить его, дабы Ахмет-пашу послали в Петербург благодарить государя за участие, им оказанное, или в Египет с утверждением Магмет-Алия в звании паши. Взятие Смирны увеличило робость султана; но все еще надеялись на обещания, данные французским посланником понудить Магмет-Алия к принятию условий, предложенных султаном.

Ввечеру был у меня Ахмет-паша-мушир и просидел весьма долго. Он сказал нам, что пребывание нашей эскадры здесь не было нисколько противно желаниям султана, и что он надеялся, что ветер не переменится, то есть не сделается южный (ибо мы должны были с южным ветром отправить флот в Сизополь). Он уверял меня, что у них до 40 000 войск еще имеется, и что он надеялся с оными дать отпор близ Царьграда. Я старался убедить его, что наступательное движение в теперешнем расстроенном состоянии Ибрагим-паши было бы всего полезнее; но Ахмет-паша хотел еще обождать ответа от французского полковника, посланного в недавнем времени адмиралом Руссеном к Ибрагиму. Я опасался подвигнуть его к наступательным действиям, не надеясь на дух войск турецких, которые могли быть разбиты, и потому пожелал прежде видеть войска их, которые он мне обещался показать. Я спрашивал его, какие предприняты меры на случай, если бы при защите Царьграда турки были разбиты.

– Не знаю, – отвечал он, – я погибну в бою; а что после меня будет, до того мне дела нет.

– Но султан будет в опасности?

– Верно на сей предмет предприняты какие-либо меры Диваном; но прекратим теперь разговор сей, – сказал он; – я не могу вам дать никакого ответа, но дня через два опять буду к вам и скажу вам все.

Видно было, что он хотел совещаться с султаном. Бутенев сказал ему, что нашему консулу в Смирне приказано было сложить с себя звание по случаю завладения сего города египтянами. «Сие самое приказано и французскому консулу», – сказал Ахмет-паша. Обстоятельство сие доказывало бы, что французы не признают сего действия Ибрагима, и в таком случае Франция действовала бы совершенно в наших видах, устроив мирные условия, в кои государь не хотел входить.

18-го. Сделался южный ветер; но эскадра наша не тронулась в обратный путь, по той причине, что Ибрагим-паша нарушил данные обещания и подвинул войска свои в Магнезию[128], занял Смирну, и со стороны турецкого правительства не было никакого напоминания, дабы эскадра наша возвратилась.

Ввечеру отправился пароход «Нева» обратно в Одессу с нашими депешами. Бутенев описывал графу Воронцову состояние дел здешних и предоставил ему, сообразно с распоряжениями, полученными им из Петербурга, отправить или остановить десантные войска, приготовленные в Одессе. Я послал также письмо к графу Нессельроде с изложением настоящих обстоятельств.

20-го февраля. Бутеневым получены были бумаги от нашего посланника в Вене Татищева, который уведомлял его о стараниях французского министра Талейрана составить с Англией новый союз против России по случаю турецких дел, но что союз сей был прерван действиями австрийского министра, князя Меттерниха и что, напротив того, Англия, по примеру нашему, послала в Александрию полковника Кампбеля с поручениями, подобными моему, что сему же примеру последовал и австрийский двор. Итак, французы остались одни и продолжают кознями своими тревожить Махмет-Али и султана; ибо они обоим обещают свое покровительство и обоим портят дела. Нет сомнения, что Царьград спасен влиянием, произведенным мною над Магмет-Али, ибо без того Ибрагим-паша не остановил бы военных действий и ниспроверг бы султана. Но успех сей, как можно было предвидеть, имеет завистников. Вчера получен был Бутеневым от Киселева ответ на уведомление его о моем возвращении и успехе моего посольства. Киселев относил прекращение военных действий со стороны египтян к зимнему времени. Я воспользовался сим случаем, дабы, в присутствии брата Бутенева, сказать, что я буду обращать весьма мало внимания на подобные мнения и даже на удовольствие, произведенное здесь в некоторых лицах движением Ибрагим-паши в Смирне. Капитан-лейтенант Бутенев, человек беспокойного нрава и завистливых свойств, в самом деле, показал третьего дня довольно явно неудовольствие свое в присутствии моем по сему случаю; он понял, к кому относился мой отзыв вчера и немедленно вышел из комнаты.

21 февраля. По полученным известиям из Александрии, египетский паша снова послал войска в армию; но я не совсем верю сим слухам и полагаю, что они относятся к тем войскам, которые он, по требованию моему, возвратил после моего отъезда. Тимони, наш консул в Дарданеллах, также доносил о разных старых известиях, но весьма преувеличенно. Я представил Бутеневу, что человек сей неспособен для сей должности в теперешнее время и предлагал ему послать одно судно крейсировать за Дарданеллами, дабы иметь верные известия, что для нас необходимо было и в отношении эскадры нашей, долженствовавшей действовать совокупно с турецкой для обороны Дарданелл; ибо контр-адмирал Лазарев мало входил в подробности сношений с турками, ограничиваясь только одним наблюдением за судами своей эскадры. Но я не нашел Бутенева расположенным предпринимать какие-либо меры в сем отношении.

21-го. Я посетил прусского министра барона Мертенса. Он вместо того, чтобы действовать в видах своего правительства, согласного с нашим, напротив того служит лазутчиком у французского посланника, коему он совершенно предан, сохраняя и образ мыслей, согласный с правилами безначалия и вражды к нам, которые проповедываются французами, к чему, кроме собственного побуждения, склоняется он еще женой своей француженкой. Нескромное поведение и речи Мертенса понудили меня напомнить ему, что они не соответствуют правилам дружбы и единомыслию, которыми одушевляются дворы наши, и я заставил его переменить разговор свой и сознаться в преимуществе наших понятий о правлении и нравственности.

22-го. Получено известие от посланного нами в Бруссу, что Ибрагим отправляет войска свои в Айдин[129], что за Смирною. Если известие сие подтвердится, то можно будет заключать, что он совершил сие движение с тем, чтобы перенестись в свежий, еще не разоренный край, сближаясь с флотом своим, дабы, в случае возможности, начать снова военные действия, а в противном – сесть на суда и отправиться обратно в Египет, не принимая вида бегущего или уклоняющегося от угроз и опасностей, и в таком случае действия Магмет-Али имели бы вид экспедиции в Анатолию, которая ему совершенно удалась.

25-го. Я ездил в Перу, дабы видеться с австрийским интернунцием. Он возвращался от аудиенции, которую ему давал султан, по случаю отъезда его в Вену (его заменяет барон Штюрмер). Оттенфельс в самое то время получил почту из Вены и показал мне депешу князя Меттерниха, который предписывал ему сохранять сколь можно более дружественные сношения с нашим посланником Бутеневым; английскому министру показывать доверенность, соответственную искренности, которую он покажет; с французским же посланником остерегаться возродить какое-либо соперничество или зависть по делам Турции.

На обратном пути я заехал к Ахмет-паше-муширу, которого нашел в весьма расстроенном положении. Я старался возбудить в нем упадший дух и убедить его к отражению силой Ибрагима, коего войска находятся теперь раскинутыми по всей Анатолии; но он сознался мне в слабости турецкого правительства и сказал, что султан боится приступить к сей мере в опасении быть разбитым и через сие лишиться последней надежды удержать престол свой, которую ему французы дают. Обещаниям французов он мало верит.

Известия из армии Ибрагима были следующие: он все оставался в Кютаиё; но отряд из 500 конных, под начальством курда Галид-бея, объезжал все города Анатолии, уничтожая пошлины и откупа и собирая с каждого жителя по одному талеру; но Ибрагим, заметив злоупотребления, причиненные сим отрядом, отозвал оный под сим предлогом; в сущности же для того, чтобы взять у него собранные деньги. В Кютаиё находилось пять полков пехоты, пять кавалерии и 24 орудия (18 орудий находилось в Ав-Шегере), столько же войск оставалось египетских в Конии и часть оных в Сирии (два полка пехоты). Продовольствие в Кютаиё приходило мукой через Адану[130] из Египта; больных было весьма много. Время самое удобное для поражения египтян, но турки и того не смеют предпринять: столь они убеждены в своей слабости.

Вчера контр-адмирал Лазарев посещал, по приглашению турок, монетный двор, и в присутствии его вычеканили медали золотые и серебряные в память пребывания здесь нашего флота, которые были розданы всем офицерам, сопровождавшим его, и будут также разосланы всем офицерам эскадры и прибывшим со мною. На одной стороне сей медали изображено имя султана, а на другой герб Турции – луна со звездою.

Во время разговора моего с Ахмет-пашой я мог заметить, что он опасался более внутренних беспокойств, чем военных действий Ибрагима, и как он показывал, что имеет некоторую надежду на обещания французов, не воздавая довольно признательности за то, что я остановил действия Ибрагима, то я сказал ему, что без участия государя Ибрагим давно уже был бы в Царьграде, в чем он сознался, и что если бы турки не послали Галиль-пашу в Египет, то и дело их, вероятно, было бы кончено с Магмет-Али, который тогда был очень склонен к изъявлению своей покорности, но изменился по прибытии Галиль-паши, потому что заметил из сего слабость турецкого правительства.

26-го. Отправился вторично обратно в Одессу пароход «Нева». Пришедши сюда с бумагами от графа Воронцова, пароход сей уже был однажды отправлен нами в Одессу, но возвратился назад за большим волнением; от того он не мог подаваться вперед. Если сие справедливо и не другие причины заставили капитана возвратиться, то надобно полагать, что устроение машины или самого парохода весьма нехорошо.

27-го. Я ездил к английскому министру и французскому посланнику. Первый сказал мне, что он получил весьма удовлетворительный ответ от Ибрагима на посланное к нему письмо по случаю занятия Смирны. Ибрагим отказывался от сего и отвечал, что сие было сделано начальником войск, в Магнезии находящимся. Посланный к нему сказывал, что в Кютаиё не было почти вовсе нигде заметно войск. Ибрагим говорил, что он только ожидает приказаний отца своего, дабы возвратиться.

28-го. Были у меня французский посланник Руссен и поверенный в делах Варен.

Я посылал адъютанта своего к Ахмет-паше-муширу с пригласительным письмом на обед к сераскиру, который должен сегодня быть. Адъютант мой Харнский возвратился ночью с дружественным письмом от Ахмет-паши, коим он уведомлял меня, что Смирна поступила обратно в управление чиновников султана по настоянию губернатора Тагир-паши и вследствие действий консулов всех держав, снявших флаги своих наций.

1 марта. Прибыла из Петербурга почта, с коей получены Бутеневым депеши из министерства. Граф Нессельроде отвечал еще на бумаги, писанные во время отсутствия моего в Александрии, когда происки французского поверенного в делах Варена превозмогли при турецком дворе старания Бутенева, и я, к сожалению моему, увидел, что правительство наше, убоясь влияния французов, изменило твердости, показанной в начале сего дела: ибо министерство наше по получении еще только первых известий от нашего посланника в Англии князя Ливена (коими он уведомлял о новом союзе Англии с Францией против России) и, не дождавшись других известий (по коим, как уже нам известно здесь, Англия, напротив того, стала действовать в одних видах с нами) поспешило написать посланнику нашему в Париже Поццо-ди-Борго, дабы он сообщил французскому правительству, что мы нисколько не будем противиться, если французы употребят старание свое, дабы восстановить мир в Турции. Мы ожидали вскоре новых распоряжений из Петербурга после получения там моих донесений по возвращении из Египта, и распоряжения сии могут быть писаны совсем в другом роде; может быть, тогда признают опять за нужное продолжать дело на той же ноге, как оно было начато, не показывая уступчивости Франции.

Вчера были мы на обеде у сераскира, на коем был и Ахмет-паша. Сераскир был очень приветлив; но Ахмет-паша, как заметно было, находился с ним не в ладах. Видна была даже ненависть и взаимная вражда между ними; ибо сераскир уже почти явно действует вопреки султану, коему Ахмет-паша предан. Но Ахмет-паша, изъявляя мне дружбу свою и полную доверенность, старался скрыть ее от глаз сераскира, и я не мог ему не заметить, сколько подобное обращение было для него предосудительно.

2-го. Получены известия о Дюгамеле. Оставив Ибрагим-пашу, он поехал в Тарсус, где, сев на судно, дабы ехать в Смирну, на пути заболел и остался в Родосе, откуда он имел уже скоро выехать.

3-го. Получено мною чрез Одессу повеление военного министра от 14 февраля, коим он уведомляет меня о назначении моем начальником отряда десантных войск, состоящих из 2-й и 3-й бригад 26-й пехотной дивизии, отправляющихся из Одессы в Константинополь по требованию сделанному турецким правительством до возвращения моего еще из Египта, и о движении 24-й и 25-й пехотной и 4-й уланской дивизий и сводной бригады 17-й пехотной с казачьими полками, чрез княжества, под командой г. Киселева, к Константинополю, по оному же случаю, с тем, чтобы по прибытии Киселева в Царьград мне состоять под его командой. Но вместе с тем получил я другое повеление от военного министра, от 17 февраля писанное, по получении уже моего донесения о возвращении из Египта. Тут приостановлялось движение корпуса Киселева и отправление 2-й бригады 25-й пехотной; отправлялась же одна 3-я бригада, которая имеет состоять под моим начальством, а все прочие войска, оставаясь в готовности, должны были ожидать дальнейшего распоряжения на основании известий, которые ожидали от Бутенева.

4-го. Мы были втроем, то есть с Лазаревым, приглашены на конференцию к рейс-ефендию, который (как мы после узнали) имел по настоянию Руссена письменное повеление от султана объявить нам желание, дабы флот наш возвратился. Он, в самом деле, и сказал сие, но не настаивал много после возражений, сделанных Бутеневым, который говорил, что, по изменившимся обстоятельствам, он полагал нужным ожидать другого требования по сему предмету от султана и что, впрочем, и южный ветер не устанавливался еще до сих пор постоянным образом. Рейс-ефенди говорил, однако же, что флот может сделать мало препятствия Ибрагиму, если бы он пришел в Скутари, и когда я подвел его сказать, что на сие бы нужны были сухопутные войска, то Бутенев объявил ему об ожидаемых десантных войсках, и рейс-ефенди на сие ничего не отвечал, вероятно, для того, чтобы прежде совещаться о том с Портой. От рейс-ефендия поехал я к сераскиру, коему объявил о том же. Он принял известие сие с изъявлением благодарности к покровительству государя, обещался сим войскам дать всякое пособие; о флоте же и возвращении оного он ни слова не упоминал. Сераскир, как видно было, снова оперился и опять утвердился в своем месте, на коем он было пошатнулся, несколько времени тому назад. Он был очень огорчен отказом подарков, которые он нам, Бутеневу, мне и Лазареву, прислал третьего дня, состоявших из трех богатых бриллиантовых табакерок. Я ему представил, что всякий подарок маловажный будет для меня драгоценен, но что богатых я решительно принять не могу; но сие мало утешило его.

От сераскира я поехал к Ахмет-паше, который, к удивлению моему, совершенно переменил речь свою. Он часто упоминал о флоте, спрашивая, когда оный возвратится и, говоря, что долгое пребывание его здесь ввергает их в ответственность. Когда же я ему сказал о сухопутных войсках, которых я ожидал вскоре, то он принял сие хорошо и даже находил возможным высадить их на берег, если бы и флот отправился обратно. Но вообще я нашел, что Ахмет-паша говорил совсем иным языком и, принимая его за отголосок султана, я заключил, что сей последний совершенно покорился страху, наведенному на него угрозами французского посланника и вероломством первых чиновников государства.

5-го. Бутенев был у французского посланника и объявил ему об ожидаемом прибытии войск, как и о бескорыстных видах государя, и нашел его весьма рассудительным по сему предмету. Руссен был в особенности доволен, когда узнал, что наше министерство сообщило французскому двору наши виды. От турецкого правительства не было вчера еще никакого ответа на счет данного оному известия о десантных войсках.

6-го. Я занимался отправлением донесений моих к военному министру.

7-го. Князь Каллимахи доставил Бутеневу заблаговременное сведение, что султан и правители его решились принять с удовольствием и всевозможной предупредительностью ожидаемые десантные войска, коих прибытие уже более радовало их, чем тревожило.

Вчера приезжал также к Бутеневу Руссен, который весьма переменил свой разговор. Он потерял доверие у турецкого и египетского правления от неискреннего и неосновательного своего поведения. Он с прибытия своего превзошел, как кажется, меры предписанные правительством его, и ныне, при ослаблении оных, совершенно должен будет упасть. Мысль о пребывании здесь флота нашего и даже о прибытии сухопутных войск напугает его еще более, и он будет скоро только действовать по нашим начертаниям. Так должно, кажется, последовать, соображая обстоятельства и неосторожное, опрометчивое поведение вице-адмирала Руссена с первого дня прибытия его сюда.

8-го. Приезжал сюда барон Штюрмер. Он показывал нам копии с инструкций, данных английскому полковнику Кампбелю и австрийскому подполковнику Прокешу, посланным от своих правительств к Магмет-Али-паше, с изъявлением неудовольствия по случаю возмущения его против султана; но ни в той, ни в другой инструкции не заметно было угроз: ограничивались одними убеждениями и советами.

9-го. Я ездил к Мандевилю и Варену, из коих первого не застал дома, а второй был болен. Во время пути моего в Терапию поднялся сильный южный ветер, который был необыкновенной теплоты, и продолжался не более получаса, и в ту минуту, как я садился в лодку, чтобы плыть обратно, поднялся внезапно сильный северный ветер: вмиг поднялись по Босфору высокие пенистые волны. Буря сделалась необыкновенно сильной и продолжалась более часа. Гребное судно, на коем я был, неминуемо бы опрокинулось, если б я не пристал к берегу, и так как в то время полил сильный дождь, то я укрылся в доме одного армянина, который меня к себе пригласил; но меня оттуда вызвал секретарь английского посольства Кеннеди, который пригласил меня к возле живущему английскому купцу Грину, у коего проведши с час, я вышел, дабы плыть обратно. На пути, однако же, я был вторично приглашен тем же армянином-банкиром, который хотел угостить меня кофеем и трубкой. Я зашел к нему и, просидев у него с полчаса, возвратился благополучно в Беугдере. Полагают, что в сие время было землетрясение, и многим на берегу мнилось ощутить оное.

10-го. Бутенев получил от Вогориди копию с рапорта, поданного сераскиру возвратившимся из Александрии французом, занимающимся у Блака, редактора турецкой газеты. Он описывает разговоры свои с Магмет-Али, коего речи те же самые, как и прежде: он все твердит о желании помириться, между тем продолжает свои вооружения. Ответы его нисколько не успокоительны, и я бы не удивился, если б внезапно Ибрагим-паша снова предпринял движение свое к Царьграду.

12-го. При отправлении курьера в Петербург, получены подробные известия о последствиях отправления в Александрию французского офицера адмир[алом] Руссеном. Известия сии сообщены австрийским министром бароном Штюрмером, приславшим подлинные депеши, полученные им от его консула в Александрии Ачерби, который уведомляет, что Магмет-Али, недовольный предложением французов, разбранил консула их Мимо, подстрекавшего его к сим завоеваниям, и отвечал Руссену, что он, верно, не знает цели своего правительства, поступив таким образом, что он не намерен ничего убавить из своих требований и что он предпочтет смерть всякому послаблению в своих условиях. Ачерби уверял, что Магмет-Али послал даже приказание Ибрагиму-паше подвинуться вперед и занять Дарданеллы. И так французы, через свою лживую политику и необдуманное поведение, потеряли доверенность вместе турок и египтян.

13-го. Я был с Бутеневым приглашен на конференцию к рейс-ефендию и к сераскиру. Совещания сии были последствием неуспокоительных известий, полученных из Александрии об отзыве Магмет-Али французскому посланнику. Руссен, по возвращении его, сообщил Порте отзыв сей, присовокупив, что он бы мог еще понудить Магмет-Али, но что так как наша эскадра отсюда не уходила, то он не хотел более вмешиваться в сие дело. Ни рейс-ефенди, ни сераскир не скрывали своего негодования против французов, но прежде чем снова приступить к испрошению нашей помощи, они хотели испытать французского и английского посланников, на что полагали два или три дня, теряя, таким образом, драгоценное время в пустых совещаниях и надеясь, как они говорили, на несколько дней усыпить Ибрагима. Представления мои ни чему не помогли. Сераскир рассыпался в ругательствах на Магмет-Али, хвалился войском своим и нечего не предпринимал; но так как они хотели знать, надеюсь ли я с помощью их войска, по прибытии наших, разбить Ибрагима, то я отвечал им, что прибытие наших было подвержено сомнению, судя по отказу, который они сами сделали, а что об их войске я не мог судить, не видавши оного. Они хотели мне показать оное; но сераскир не обращал никакого внимания на принадлежности, необходимые для устройства войск, и хотел мне показать через несколько дней войска по частям и в казармах. Я отказался от сего смотра, который я полагал бесполезным, объявив, что я не иначе мог судить о состоянии войск, как увидевши оные соединенно в поле, в готовности к движению. Он заметил, что я готовился начальствовать войсками турецкими, и сие его озаботило: ибо, как из его разговоров казалось, он располагал начальствовать нашими. Он стал откладывать смотры, грозился ругательствами Магмет-Али, который его обвинял в том, будто он заплатил 50 000 000 левов французскому послу, дабы склонить его в свою пользу, что он выйдет в отставку, если только султан согласится на требования Магмет-Али, что он сожжет Царьград, если Ибрагим приблизится, жаловался на незнание Гуссейн-паши и прежнего визиря, погубивших две армии, жаловался на нерешительность султана и, наконец, ничего не предпринял. Бутенев остался ночевать в Пере, я же возвратился в Беуг-дере, решившись не приступать ни к какому делу, пока турки не покажут мне войск своих надлежащим образом.

14-го. Получена из Петербурга почта, привезшая мне письмо от графа Орлова, в коем он уведомляет меня, что государь был очень доволен успехом, достигнутым моей поездкой в Александрию в том отношении, что Ибрагим был остановлен в движении своем к Константинополю по приказаниям Мегмет-Али, но вместе с тем государь находил, что я должен был остаться в Александрии до совершенного окончания дела. При сем Орлов распространяется в суждениях своих и, начиная изъявлением сожаления своего, что турки, по недоверчивости своей, не поручили моему покровительству посланника своего Галиль-пашу, он кончает, говоря, что я непременно должен был все кончить, тем более что Галиль-паша был поручен моему покровительству, что противно истине и самому началу письма Орлова.

Из сего я заключаю, что если бы мне не удалось столько, то и сей бы неприятности не случилось: ибо при отправлении моем вовсе не надеялись, чтобы я сколько-нибудь успел, и успех моего дела состоял только в передаче Магмет-Алию угроз государя, не заботясь о последствиях, что нисколько не лежало на моей ответственности. Забыли, что мне именно запрещено было входить в какие-либо условия, что я должен был избегать всякого сближения с Мегмет-Али, могущего поставить государя как будто посредником сего мира; не хотели обратить внимания на то, что Галиль-паша был отправлен турками по научению французов, скрытно от нас, что он, прибыв в Александрию, всячески избегал со мною видеться, и доставил бумаги к французскому консулу, коего просили принять ходатайство сего примирения; не хотели взять во внимание даже сказанное в депеше моей и после того часто повторяемое в письмах моих, сколько посольство Галиль-паши повредило делу нашему; не хотели видеть, что, пребывая долее в Александрии, я мог потерять и приобретенное даже мною (остановление войск);

наконец, не удовольствовались и сим важным успехом, без коего войска Мегмет-Али были бы уже в Царьграде и султан свержен. Все сии обстоятельства подают мне повод к заключению, что сие произошло от зависти людей, не принявших на себя поручение, к коему их назначали, и на успех коего они не надеялись. Успех, мною достигнутый, показал им, сколько они ошиблись, устрашил их на счет веса, который успех сей мог мне придать, и подвигнул к отысканию вздорных причин для очернения моего. Те же мысли были изложены и в письме графа Нессельроде к Бутеневу, и дипломатический корпус не мог без зависти видеть, что военный чиновник в делах их сделал столь значительный переворот. Я решился посему не отвечать Орлову; ибо поведение мое было слишком ясно, дабы подвергнуться оправданиям.

Третьего дня же пришел из Одессы пароход с уведомлением от графа Воронцова, что он приостановил отправление десантных войск по отказу турок и что он ожидает с сим же пароходом известия, послать ли оные опять в Царьград. Сие было Бутеневым сообщено турецкому правительству, которое медлит и теряет время в совещаниях, обещало, однако же, сегодня дать ответ после государственного Совета, кажется, склонного уступить Магмет-Али все, чего он требовал. В ожидании сего ответа Бутенев пригласил меня вчера переехать в Перу, куда я прибыл ввечеру 15-го числа.

15-го же приехал на купеческом судне из Одессы артиллерии капитан Вульферт, командированный в мое распоряжение для покупки лошадей десантным войскам.

16-го. Турки еще не дали никакого ответа. Мы обедали в сей день у австрийского посланника барона Штюрмера, где был также и прусский поверенный в делах, барон Мертенс, который по нескромности своей и преданности французам был принят очень сухо и даже дурно. Он старался переменить свое поведение, но не приобретал более нашей доверенности.

17-го. Мы узнали о намерении турок послать своего чиновника к Ибрагиму с возобновлением почти тех же условий, кои Магмет-Али отказался исполнить, поддерживая требования сии французами, со стороны коих отправляется Варен в Кютаиё. Несмотря на лживость французов и последние неудачи их в Александрии, турки опять обращаются к ним и, как казалось нам, хотят и нас приобщить к сему делу, как будто под руководством и в распоряжении их; ибо вместе с сим они просят прибытия 5000 десантных войск, отказывая прочие войска, предложенные им для помощи, что и доказывает неискренность их относительно к нам. В сей день Бутенев уехал в Беуг-дере для отправления оттуда брига «Париса» в Грецию.

19-го. Я занимался целый день изготовлением донесений моих к военному министру.

20-го. Прибыл из Петербурга фельдъегерь с депешами к Бутеневу. Государь одобрял согласие, изъявленное нами на отправление нашей эскадры в Сизополь по просьбе турок. Военный министр уведомлял меня об отправлении 3-й бригады из Одессы в Сизополь вместо Константинополя, и тому пароходу, который должен был следовать в Одессу с уведомлениями к графу Воронцову об отправлении одной бригады (согласно требованию турок), было приказано зайти в Сизополь для доставления моего повеления генералу Унгебауеру о немедленном прибытии сюда. Вместе с сим фельдъегерем получил я письмо от генерала Нейдгарта, коим он меня уведомлял по приказанию военного министра, что граф Чернышев не понимал, почему я с возвращения из Александрии не писал к нему более, тогда как поручение, на меня возложенное, было вместе и дипломатическое, и военное; не принимая в уважение, что, при отъезде моем из Петербурга, я не получил от него никакого повеления, а напротив того приказание о всем относиться к графу Нессельроде и что по возвращении моем из Египта, я, не имея никакого поручения, оставался в Константинополе до получения новых приказаний без дела и не имел права явно вмешиваться в политические дела, а участвовал в оных только по соглашению с Бутеневым.

21-го, выезжая из Перы, я заехал к сераскиру, который ожидал меня в Фындыхлы[131]. Я сообщил ему известие об отправлении войск в Сизополь, откуда я их ныне требовал, и условился с ним о предметах, нужных для принятия оных, и расположения в лагере. Он сначала со вниманием слушал все подробности, до сего касающиеся; но под конец ему надоело сие, и при всех обещаниях его доставить все возможные пособия войскам, легко может случиться, что по свойственной туркам медленности окажутся недостатки во многих предметах. От сераскира я поехал к Ахмет-паше, но, не застав его дома, взял лодку его и велел себя везти к нему. Я приехал к казарме Кёляли 1-го легкоконного турецкого полка. Ахмет-паша был близ оной с султаном в киоске. За ним послали; он вскоре прибыл в казарму сию, находящуюся на азийском берегу Босфора. Дружеское обхождение Ахмет-паши совершенно свидетельствовало о таковом же султана к нам. Ахмет-паша водил меня по конюшням полка сего, коего лошади были в весьма дурном состоянии. Я взял у него несколько лошадей и провожатых (в числе коих подполковник Авни-бей) и поехал анатольским берегом, проезжая в тех местах горами до султанского киоска близ Хунияр-Скелеси[132], где имеется равнина, которую полагали удобной для помещения войск; но я не признал ее таковой по разным причинам и поздно уже возвратился в Беугдере, заехав сперва к адмиралу.

22-го. Я ездил с Ахмет и Мехмет-пашами осматривать лагерные места в Беуг-дерской равнине. Со стороны турецкого правительства делались приготовления для приема войск. Ахмет-паша был весьма приветлив, и мы условились на другой день осмотреть местоположение на азиатском берегу между Хункияр-Скелес и Фанараки.

24-го числа прибыл 1-й десантный отряд под командой генерал-майора Унгебауера на судне «Контр-адмирал Кумани». 25-го приезжал султан в Терапию и потребовал нас, виделся с нами, был очень ласков и доволен прибытием войск. Все происшествия сих дней описаны в подробности в донесениях моих к военному министру, имеющих отправиться завтра с фельдъегерем, а потому я не упоминаю об оных здесь.

26-го и 27-го занимались высадкой войск. Вчера я был на анатольском берегу, куда прибыл и сераскир. Мы с ним приняли нужные меры для обеспечения продовольствия войск, которые до сих пор турки доставляют с исправностью. Сераскир показывает много деятельности и усердия.

28-го и 29-го. Продолжалась холодная погода с сильным дождем, что и препятствовало окончательному высаживанию войск на берег; люди же оставались в сырости, что и начало причинять болезни.

30-го. Я поехал около полдня в лагерь, куда прибыл вскоре Ахмет-паша с приказанием султана осведомиться о здоровье начальников и о состоянии больных в войсках. Мы сели в палатке, для меня выставленной, и стали разговаривать о турецких войсках. Я спросил его, справедливы ли дошедшие до меня слухи о неудовольствии и ропоте, поселившихся в турецких войсках по случаю прибытия нашего, до такой степени, что даже многие из начальников не скрывали своего негодования и явно говорили, что мы пришли занимать Константинополь. Ахмет-паша отвечал мне, что сие совершенно ложно, что есть недовольные, но что вообще дух в войске хорош, и что слухи о намерении нашем занять Царьград были распускаемы врагами их – французами, из коих переводчик Лапиер, в первые дни прибытия нашего, ходил даже по домам знатных турок и распространял сии слухи. По сему случаю он находил весьма полезным присоединить к нам турецкий батальон, сменяя его сколь можно чаще, дабы люди их могли сблизиться с нашими и видеть, сколько мы искренны и к ним дружелюбны. Таким же образом, сказал Ахмет-паша, разнесли слухи, что русские пришли в Адрианополь; но мы знаем, сколько все сие ложно и относим сие к врагам нашим. Я его спросил также, справедливо ли слышанное мною, будто два франка, прибывшие из лагеря Ибрагим-паши, распространяли возмутительные прокламации между жителями; он сказал, что справедливо, ибо слышал сие также, но наверно он не знал, что люди ми были франки. Он тогда сказал мне, что султан прислал нам 50 лошадей и спросил, куда их привести. Я просил его пообождать еще дня два, дабы дать нам время несколько устроиться, и лошадей сих отослали в казармы Кёляли. Султан, говорил он, хочет сам прибыть, дабы смотреть ваши войска. Он отдал все нужные приказания, дабы проводили по крепостям Босфора офицеров, которых я посылаю на рекогносцировку, и приказал вычинить дорогу в Скутари, осмотренную нами на днях. Касательно горы, находящейся на левом фланге нашей позиции и которую предположено мною занять, я не решился еще сделать сие без крайней надобности, дабы не поселить неудовольствия турок. На горе сей живут дервиши, стражи гробницы какого-то пророка, по сказаниям мусульман, там похороненного (гробница сия называется у европейцев Геркулесовой и имеет девять сажен длины). Но Ахмет-паша не нашел в сем затруднения и сказал, что мы можем занять гору сию через несколько дней. Заготовление турками продовольствия идет успешно, и они действуют в сем отношении с большим усердием и деятельностью.

1-го апреля я переехал на азийский берег.

2-го числа, при всех занятиях, представших по случаю отправления курьера, мы праздновали праздник Воскресения Христова с возможным торжеством, и все генералы, адмиралы и штаб-офицеры морского и сухопутного отрядов собрались к обедне, а оттуда обедать к посланнику. Часть ночи я занимался отправлением бумаг, из коих виден ход происшествий.

Вчера ввечеру прибыли два отставшие купеческие судна с войском и казною.

7-го апреля. Вчера после развода был смотр турецкому эскадрону легкоконцев. Эскадрона сего лошади и люди были в несказанном запущении; но лошади быстры и способны к обучению. Занимательно то, что турки подверглись нашему смотру, что до сих пор для них было столь затруднительно по разности вер и предубеждениям против нас.

7-го. Обедали у меня и провели весь вечер Бутенев и датский поверенный в делах Гюбш. 7-го же числа были, наконец, присланы, и то не в свое время, 50 лошадей, которых нам подарил султан. Они разделены мною для всех чиновников, коим оные были подарены. Того же дня султан прислал для нижних чинов войск наших 50 штук рогатого скота и 250 баранов.

8-го числа я делал смотр турецкому батальону.

10-го. Приехал ко мне Ахмет-паша-ферик от султана для узнания о нашем состоянии и здоровье людей. Он, по приказанию султана, сказал мне, что на днях приехало в Царьград 13 французов секты сен-симонистов[133], одетых чудаками, которые поселились без всякого спросу подле одной турецкой караульни. Султан послал Ахмет-пашу-мушира, вооруженного, и с конвойными, дабы спросить их, с какой надобностью они прибыли в Константинополь. Тогда симонисты объяснили им, что они имеют отца, оставшегося в Париже в тюрьме, что они искали здесь мать свою, и что по отысканию оной на всей земле будет мир и спокойствие, война между Востоком и Западом прекратится навсегда, и все люди будут одного общего закона. Сие показалось странно для турок; они спросили симонистов, как они узнают здесь женщину, ими искомую? Она самая умная, красивая из всех, отвечали симонисты. У нас все женщины хороши, и вы встретите затруднение в отыскании матери вашей, сказали турки и, поговорив с ними, вышли и оставили их под караулом. На другой день сераскир потребовал к себе симонистов и когда они ему тоже объяснили, то сераскир сказал, что женщина сия здесь была, но уехала, а, потому и советовал им искать ее в другом месте и вместе с тем отправил их к французскому посланнику, который их не принял, и симонистов сих теперь высылают отсюда.

Вчера прибыло сюда два судна из второго десанта, которого по сему ожидаем ежечасно.

Ввечеру я виделся с прибывшим ко мне сераскиром, который в отмщение за отосланные однажды к нему обратно табакерки, присланные им в подарок мне, посланнику и адмиралу, после обеда, который он нам давал, возвратил мне деньги, подаренные войскам султанским за смотры и конюхам, приведшим лошадей даренных. Я велел деньги сии принять начальнику турецких войск, в команде моей состоящему, подполковнику Авни-бею, впредь до распоряжения оными, и поручил Ахмет-паше-ферику сказать султану, что если сие делается по его приказанию, то я готов принять деньги сии обратно, но не сделаю сего, если мера сия изобретена сераскиром.

11-го. Явился ко мне г[енерал]-л[ейтенант] Отрощенко, который пришел со 2-м десантным отрядом. Так как у него не было никакого помещения, то я и пригласил его остановиться у меня в доме. Часть прибывших войск начала выходить на берег.

18-го. У меня обедали Бутенев и Лазарев. Мы собрались, дабы совещаться насчет полученных повелений от военного министра, по коим я должен занять на Босфоре два замка и оставить в них по 1000 человек гарнизона, в случае, если бы мне должно было отплыть отсюда, по какому-либо восстанию, в Сизополь. Мнение мое по сему предмету будет изложено в рапорте моем, который я сего числа изготовляю к отправлению с пароходом.

24-го. Вчера после полдня сераскир и Ахмет-паша приехали ко мне, и в то же время салюты из орудий с судов возвестили о прибытии графа Орлова, который назначен чрезвычайным послом. Переговорив с турками о делах отряда, я отправился в Беуг-дере с Ахмет-пашою, который хотел видеться с Орловым. Орлов как будто упрекал нас в том, что турки заключили мир без нашего согласия; но я объяснил ему, в чем дело состояло, что и видно из рапорта моего от сего числа, к военному министру изготовленного. Пароход «Нева» был возвращен Орловым и должен опять отправиться с извещениями о его прибытии. Я не успел переговорить с Орловым; но он, казалось, имел ко мне от государя лестные отзывы. О моей миссии в Египет он говорил и, кажется, того же мнения (по крайней мере, как он сие представить хочет), что дело сие можно было иначе кончить.

25-го. Граф Орлов был у меня в лагере и принят как начальник войск, ибо в повелении, данном мне военным министром, сказано, что он назначен чрезвычайным послом и начальником сухопутных и морских сил. Он был весьма доволен порядком, найденным им в лагере и, объехав все части оного, возвратился в Беуг-дере.

27-го граф Орлов ездил на аудиенцию к султану и, возвратившись оттуда, осматривал флот. По прибытии его в Беуг-дере, я докладывал ему о некоторых делах по отряду, испрашивая его разрешения по разным предметам, и получил от него приказание в подобных случаях, когда я испрашиваю сии разрешения, письменно прилагать вместе и заготовленное для себя повеление с разрешением от него. Сей порядок поставит меня скоро с ним в сношения начальника штаба с начальником отряда, и я останусь при одной ответственности и занятиях, самых трудных в отряде, тогда как слава и самая приятная часть поручения сего достанутся графу Орлову.

В таких обстоятельствах мне надо удалиться, и я сделаю сие, если дела примут подобный оборот, тем более что граф Орлов сказывал Бутеневу, что в случае, если войска подвинутся против Ибрагима, то он сам пойдет с оными. И так все труды мои пропадут, и другой воспользуется оными.

28-го. Я ходил пешком на гору Великанов[134] и возвратился оттуда берегом моря. Ввечеру навестил меня Лазарев. По полученным до сих пор известиям кажется, что дела с Египтом не кончены; ибо Ибрагим-паша объявил, что он не выйдет из Анатолии, пока наши войска не возвратятся в Россию.

29-го и 30-го. В течение сего времени были получены на мое имя бумаги от Киселева, который, прилагая все усилия для движения вперед, просит меня о принятии различных мер для приготовления ему этапов к следованию. Бумаги сии, как и прочие, со стороны на мое имя получаемые, распечатывались графом Орловым и присылаются ко мне уже распечатанными; он и приказал мне на них более не отвечать.

Вчера, 1-го мая, было сделано для сераскира учение одного батальона, на коем присутствовал и граф Орлов, после чего все собрались у меня к завтраку. Во время учения прибыл возвратившийся из Петербурга Келим-паша, ездивший в Англию и Францию и бывший в Петербурге, для благодарения государя за покровительство, оказанное им султану. Визирь также присутствовал на сем учении.

Так как дивизионный генерал Отрощенко с нетерпением сносит начальствование мое и с прибытия графа Орлова, полагая меня, может быть, в опале, стал делать мне возражения на мои замечания и показывать некоторое небрежение к сношениям своим подчиненного: то я нашелся вынужденным заметить ему довольно строго несовместность его поведения во многих случаях уже неприличного. Полагая, может быть, устрашить меня, он сказался больным, и я приказал ему о том мне донести рапортом, что он и исполнил, и вследствие сего отдано сегодня приказание Унгебауеру вступить в командование дивизией по наружности.

Я виделся вчера с графом Орловым и переговорил с ним о разных делах, до войск касающихся. Мне кажется, что граф Орлов изменился уже в поведении своем; ибо в первые дни прибытия своего он говорил гораздо смелее на счет сношений наших с Портой, ныне же показывает гораздо более снисходительности и, опасаясь возбудить негодование или недоверчивость турок, запретил нам даже производить самые обыкновенные учения и рекогносцирования, которые были бы необходимы.

5-го. Прибыл на пароходе из Одессы адъютант мой Абрамович.

6-го. Я был с графом Орловым на приглашенном обеде у адмирала Тагир-паши на трехпалубном корабле «Махмудие». Обед сей продолжался более трех часов; было более 90 кушаний, дурно изготовленных и неопрятно поданных, так что гости встали, не окончив оного. Мы возвратились на пароходе, и я прибыл в лагерь уже около полночи.

Третьего дня был у меня ввечеру Ахмет-паша и говорил, что по французской шхуне, хотевшей войти в Дарданеллы, было сделано три выстрела из орудий и что посему шхуна сия не вошла; а послали чиновника своего с депешами к послу в Константинополь на лодке, почему адмирал Руссен сделал представление свое Порте. Ахмет-паша казался весьма испуган сим происшествием. Когда я вчера был у графа Орлова, то он знал уже о сем и, кажется, также беспокоился: ему сказали, что паша Дарданелльский отвечал, что сие сделалось потому, что Дарданеллы заняты русским войском. Происшествие сие может иметь последствия; но я того мнения, что турки были вправе воспретить посторонним военным судам насильственный въезд в пролив и их владения.

7-го. Граф Орлов ездил на конференцию к рейс-ефендии.

8-го я ездил к нему, и он сообщил мне, что на сей конференции он объявил рейс-ефендию о последствиях, которые будут иметь позволение турецкого правительства французам войти в Дарданеллы; ибо в таком случае мы займем Дарданеллы войсками, и война будет неминуема во владениях султана. Турки обещались, в случае вторжения французов, по крайней мере, протестовать гласно против сего вторжения, дабы сим могли начертаться и новые действия, которые мы должны будем здесь предпринять.

10-го. Приезжал ко мне поутру сераскир, который, между прочим, говорил мне, что Ибрагим-паша занял войсками Кесарию, которая находится вне дороги его отступления к Сирии. Известие сие, сообщенное мне еще накануне греком, родом из Кесарии, получившим оттуда письмо, дает повод к предположению, что египтяне намереваются сделать если не покушение на Грузию, то, по крайней мере, угрозить оной. Я немедленно сообщил сие известие графу Орлову, который, по-видимому, слишком полагается на обещание Ибрагима-паши и думает, что скоро уже будет кончено все дело Египетской войны, а я мнения противного и не вижу сего, полагая, что дело сие продлится до падения Турецкой империи, столь давно ожидаемого. Довольно странно, что в течение сих дней четверо христиан и двое турок приходили ко мне разновременно с просьбами, дабы их определить на службу рядовыми. Порыв сей общий, и полагать можно, что при малейшем поощрении, распространился бы всюду. Я должен был отклонять оный, и дабы ослабить в желавших охоту, я представлял им все трудности нашей службы и нужды; но они не хотели внять сему, говоря, что решались на сие с осмотрительностью и после того, что они видели в нашем войске. Я объявил им, что не прежде приму их, пока они не получат на то позволение от турецкого правительства, после испытания ноши ранца, полагая сим отбить у людей сих к службе охоту; но, напротив того, человек сей выстоял под ранцем и амуницией два часа и просил после того еще убедительно, дабы его в службу принять. Он был грек, родом из Кесарии и, ненавидя турок, хотел служить под знаменами христиан; но сего нельзя было допустить, дабы не возбудить подозрение турок, а потому я предложил ему отправиться лазутчиком в Кесарии, на что он и согласился охотно. Другие за ним не переставали проситься. Всего более удивило меня то, что в числе сих охотников было двое турок; обстоятельства дают повод к предположению, что в случае надобности можно бы здесь в скорое время сформировать войска из обывателей.

12-го. Приехал ко мне Россети, который по приказанию графа Орлова изготовил к нему письмо, коим он просится взять его в службу нашу, на что он получил позволение от государя и следствие писем моих, в его пользу писанных. Он был хорошо принят графом Орловым, который обещал ему доставить все нужные пособия при определении его на службу. Россети говорил о влиянии, которое произведено было выстрелами, пущенными по французам в Дарданеллах; но он слышал об оном через французов, которые все продолжали грозиться за сие. Заметили, что граф Орлов поспешил после сего навестить французского посла. Граф Орлов между тем говорил, что по сношениям его с Руссеном и турецким правительством оказалось, что Руссен сознался в неимении никаких наставлений от своего правительства для завладения Дарданеллами и что дело сие, по-видимому, останется без последствий.

После обеда приехал ко мне Ахмет-паша-мушир и привез с собой одного полковника египетской службы, бежавшего от Ибрагима в недавнем времени и говорившего, что войска его отступали из Кютаиё, и что оных осталось там весьма уже мало.

Я поехал с Ахмет-пашой к графу Орлову, между разговорами коего мог заметить, сколько он находил мою египетскую экспедицию неудавшейся, приписывая даже приостановление армии Ибрагим-паши действию флота, прибывшего будто в одно время со мной в Константинополь, тогда как флот наш прибыл сюда через две недели после моего возвращения из Александрии. Мне было прискорбно видеть, что личность сия, произведенная, может быть, завистью, до такой степени могла действовать, что влияние ее распространилось даже на дела государственные: ибо, лишая меня славы сего успеха, мною достигнутого, помрачали и влияние, которое государь имел в сих делах на пашу Египетского, спасши в то время Константинополь, который давно бы уже был взят Ибрагим-пашой, если бы он не получил повеления от отца своего остановиться.

Ибрагим-паша, кажется, точно отступает. Известия о том еще подтвердились выбежавшим из войска его командиром одного конного полка Гусейн-беем, от которого я снял показание о состоянии войск египетских и о новом расквартировании оных после заключения мира с Портою, каковое показание, по представлению оного графу Орлову, занесется в журнал мой.

14-го. Я ездил с офицерами, составляющими штаб мой, в Константинополь смотреть достопримечательные места и заведения. Сераскир-паша, к коему мы, прежде всего, приехали, снабдил нас чиновниками для показания нам всего любопытного. Мы начали с сераскирской башни, на которую взошли и любовались с оной прелестными видами окрестностей и Босфора. Оттуда мы поехали на площадь Ипподрома, на который стоит замечательный обелиск, привезенный из Египта и поставленный императором Феодосием[135]. Оттуда посетили мы древнюю церковь Св. Ирины, в коей ныне хранится арсенал султана. Место сие занимательно, как по древним оружиям, в нем хранящимся, так и по тому, что еще никакой европеец никогда не был допущен в оное, и сие позволение дали мне по особому расположению к нам султана. Я нашел в сем арсенале много древних и весьма любопытных вещей, между прочими мечи пророков мусульманских, весьма большие и тяжелые, которые сохраняются с бережливостью, и разные военные доспехи, конские сбруи и вооружения, между коими и рыцарское оружие. Так как сераскир предложил мне отделять те из них, которые мне понравятся, то я и отобрал некоторые каски, щиты и другие части вооружения, но еще не получил оных и не уверен, чтобы мне их прислали; ибо турки могут по чьему-либо научению узнать о ценности сих древностей, хотя отложенные мною и составляют только весьма малую часть имеющегося у них в сем древнем арсенале, в коем хранятся также и 11 000 новых ружей, содержимых в большой нечистоте. Меня удивило, что в сем же арсенале хранится и большой запас пороха, с крайней неосторожностью; ибо туда ходят люди в сапогах, и часовые стоят с ружьями. В средине церкви находится еще массивный колокол оной, а в одной стороне вделан в стене большой мрамор с прекрасной вываянной женской головой, вероятно, откуда-нибудь принесенной в сие место[136].

Из арсенала мы пошли в мечеть Софийскую, коей величие и древность вселяют невольное благоговение. В нижней галерее за трапезой виден на воротах большой железный гроб с изображением двуглавого орла, а через галерею напротив гроба род хоров с выдавшейся ложей. Провожавшие нас говорили, что гроб сей был некогда сделан для умершей царской крови девы; но что большой змей приходил ежедневно есть тело оной, почему царь, отец ее, и приказал выстроить противолежащую ложу, в которую поставил пушку, дабы стрелять по змею; но судьбы тела сей девы должны были свершиться по предопределению: змею пушка не попрепятствовала, он продолжал посещения свои и пожрал труп девы. Глупые басни сии невежественных мусульман уподобляются всегдашним рассказам их о царях, девицах, которые они присоединяют ко всем памятникам древности, им неизвестным. Гроб сей, вероятно, служил для кого-либо из царей греческих. В верхних галереях Софийского храма я любовался четырьмя большими палатками дверей, ныне наглухо поставленными, сделанными из цельного мрамора, на коих изваяния сохранились в совершенной целости; на стенах видны еще остатки живописи, но главные мозаики в куполе над алтарем замазаны краской.

Потом нас повели в склад палаток, где не было в особенности ничего любопытного, кроме ковра из богатой материи, вышитой золотом, и халата султана, убранного с большим вкусом.

На обратном пути к сераскиру мы заехали еще осмотреть огромное подземное старое водохранилище, в коем ныне поселились выделатели шелка. Водохранилище сие замечательно по величине своей и множеству колонн, поддерживающих своды оного; водохранилище сие, впрочем, довольно известно путешественникам и описано ими с подробностями.

Так как уже получены достоверные известия о выступление Ибрагима-паши в обратный путь, то граф Орлов командировал одного офицера для поверки на местах сего действия и уже приступил к мерам для возвращения всего десантного отряда по прибытии сего офицера назад с удовлетворительными сведениями. Посему вчера был у меня Лазарев, с коим мы сделали вместе расписание для размещения всего отряда по военным судам Черноморского флота, здесь находящегося. Вчера возвратились из Дарданелл Дюгамель и Брюно, после сделанных ими съемок, и привезли работу свою, составленную, как кажется, весьма подробно.

16-го. Я был поутру на английском фрегате «Актеоне»[137], прибывшим сюда с послом лордом Понсонби, и по просьбе старого лейтенанта судна сего, принявшего меня за отсутствием командира оного капитана Грея, я послал билеты для офицеров судна сего с позволением приезжать, когда им пожелается, в лагерь наш.

17-го. Получено мною повеление военного министра. Он уведомляет меня о получении донесений моих от 2-го апреля и о том, что государь утвердил все распоряжения мои, для продовольствия войск и сбережения людей сделанные.

18-го. Сераскир пригласил меня на 22-е число для осмотра редкостей Константинополя и, между прочим, Монетного двора[138].

19-го. Султан прислал к графу Орлову сказать, что он сегодня будет на флоте нашем, почему и было мне приказано изготовить войска сухопутные на берегу, построив оные лицом к флоту, по сделанной прежде сего диспозиции, по коей мы будем три раза салютовать султану в то время, как он будет объезжать флот.

Вчерашний день я получил много писем из России, между прочими одно от брата Андрея, коим он уведомляет меня, что брат Сергей, которого по просьбе моей граф Нессельроде хотел определить в Коллегию иностранных дел с командированием его ко мне, не решился определиться, потому что дела с Египтом приходили к концу и что он понапрасну не желал проехаться сюда, не получая жалованья. Мне было весьма неприятно видеть, сколько брат Сергей при советах Андрея пренебрег сим средством, дабы определиться на службу; ибо подобного случая впредь не встретится.

Я получил также повеление военного министра, коим он мне отказывал по сделанному мною представлению о выдаче по одной паре голов сверх положения нижним чинам отряда, по случаю, что войска совершили поход сей на судах; но в сем случае не принято во внимание, что, стоя на горах каменистого свойства, люди изнашивают обувь свою скорее, чем в другое время. При том же, предполагая движение, я желал иметь в запасе товаров сих для нижних чинов. Отказ сей, сколько он ни неприятен, заменяется, с другой стороны, лестными отзывами государя обо мне к графу Орлову, о коих граф еще не успел сообщить мне письменно, но послал сказать словесно. Вместе с тем получено мною повеление доносить военному министру об успехах, сделанных войсками по фронтовой части. Военным министром получились все донесения мои до прибытия графа Орлова; я опасаюсь неудовольствия его, когда прекратятся сии сведения, которые я по обязанности своей уже теперь представляю графу Орлову.

20-го. Султан приезжал смотреть флот. С прибытием парохода, на коем он ехал, граф Орлов встретил его, и открылась пальба со всех судов; выстроенные на берегу войска открыли батальный огонь из ружей и орудий. Когда султан взошел на адмиральский корабль, то по данному сигналу сухопутные войска открыли второй раз огонь, и, наконец, третий раз опять, совокупно с флотом, когда султан стал съезжать с корабля. Все сие продолжалось около трех часов; погода была холодная, и целый день шел дождь при сильном северном ветре, отчего люди сухопутных войск вымокли и перезябли, и я опасаюсь от сего большего числа больных.

По отъезде султана прибыли ко мне оба Ахмет-паши с изъявлением признательности султана и дабы спросить, не потерпели ли войска от дурной погоды, и как я сказал им, что выдача водки была бы неизлишнее средство для сохранения здоровья людей, то мушир тотчас приказал от имени султана доставить ко мне 500 ведер водки для отряда.

21-го. По случаю тезоименитства генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича[139], Лазарев давал обед на корабле своем, на коем присутствовали граф Орлов и все генералы и адмиралы; ввечеру флот был иллюминован. Вчера поутру приезжал ко мне бывшего моего Эриванского карабинерного полка майор Войников, прибывший из Грузии в 15 дней через Одессу. Он послан от барона Розена для вступления в сношения с графом Орловым, и граф Орлов вручил мне вчера депешу, полученную им от барона Розена, коей он уведомляет о дурном расположении духа жителей Анатолии для султана и о неудачных военных действиях Османа-паши Трапезунтского против Ибрагима-паши. Граф Орлов, располагая отправить сего майора обратно сухим путем через Анатолию в Грузию, поручил мне сделать для него маршрут и приготовить инструкции. Граф Орлов говорил мне также, что государь, получив донесения мои, из коих видно было, что султан не располагал отдать Айдин и что Ибрагим-паша грозился не оставить Анатолию, пока русские войска не возвратятся отсюда, предписал графу Воронцову немедленно отправить сюда 1-ю бригаду 26-й пехотной дивизии, и что для возвращения оной назад он послал пароход в Черное море с открытым повелением возвратить сии войска назад в Одессу, коль скоро он их встретит.

22-го. Прибыл из эскадры Средиземного моря кап[итан]-лейтенант Бутенев. Эскадра Средиземного моря должна вся возвратиться в Черное море, где, оставив суда, командам прибыть в Петербург к Балтийскому флоту, к коему они принадлежат. Распоряжение сие, сделанное уже несколько времени тому назад, ныне должно привестись в исполнение. Будучи несколько нездоров, я никуда не выходил и занимался приготовлением инструкции и маршрута для майора Войникова.

23-го. Вчера привезли мне из арсенала древние оружия, обещанные мне сераскиром; по очистке одной каски от ржавчины, я нашел ее покрытой золотой насечкой самой лучшей отделки. Из прочих вещей любопытен меч огромной величины, рыцарских времен.

У меня обедал кап[итан]-л[ейтенант] Бутенев с двумя морскими офицерами. После обеда мы ездили смотреть производящиеся работы дорог и водопроводов на предположенном новом лагерном месте, и я нашел, что работы сии сделаны с большим тщанием.

24-го. Ввечеру граф Орлов навестил лагерь к заре. Все музыканты были собраны на бугре и чередовались с песельниками. Пляски и разные игры продолжались весь вечер, и, наконец, был сожжен фейерверк. При возвращении графа, все пристани, возвышения и улицы отрядной квартиры были освещены плошками, коих огни повторялись в воде.

25-го. Получено мною повеление от графа Орлова, при коем он сообщает мне полученное им распоряжение от военного министра насчет выдержания карантинного срока при возвращении войск в Феодосию и отправлении больных с госпиталем в Одессу.

26-го. Приезжал ко мне сераскир-паша с Галиль-пашой, возвратившимся из Египта. Он представил мне Галиль-пашу и просил расположения моего к нему, говоря, что Галиль-паша человек, совершенно преданный государю. Галиль-паша приятной наружности и в разговорах довольно ловкий человек для турка, но недостаточно, чтобы скрыть двуличие свое, которое очень заметно. В бытность его в Египте, он избегал свидания со мною, обратился к французскому консулу и, наконец, как говорят, был совершенно задарен Магмет-Алием и обольщен им. Он несколько спутался при свидании со мною, говоря, что я выехал из Александрии в тот же день, как он прибыл туда; на что я ему отвечал, что, ожидая его, я приготовил офицера, который должен был заехать к нему, в то время как корвет стал бы входить в порт, но что корвет сей вошел в другую пристань; что я его дожидался трое суток, полагая, что он захочет со мной видеться и пришлет ко мне, но что я, напротив того, узнал, что он обратился с бумагами или письмами, ему в Константинополе данными, к французскому консулу и, видя, что он как будто избегал свиданья со мной, я уехал, тем более что Магмет-Али уже исполнил одно из требований государя, остановив военные действия, а другое обещался исполнить замирением, к чему ему и предстояла легко возможность по случаю прибытия Галиль-паши. Ответ сей его несколько смутил. Он сказал, что Магмет-Али ему сказывал, что всеми обещаниями его прекратить военные действия я не был доволен, пока он точно не написал в моем присутствии повеления сыну своему остановиться, и Галиль-паша заметил, что он во всем исполнил слово свое. На это я возразил, что оно не было вполне исполнено, потому что он занял Смирну после того; но сераскир отвечал, что Магмет-Алия нельзя было в сем винить, ибо народ анатольский, по легковерию своему, после разбитая великого визиря под Кониею, посылал к Ибрагим-паше со всех сторон людей с повинными. Галиль-паша после того сказал, что Магмет-Али был весьма доволен моим обхождением.

– Магмет-Алию, как умному человеку, ничего не оставалось более, как говорить сие, – отвечал я – ибо он выслушал все истины, которые мне поручено было сказать. Я не имел надобности выходить из себя при объявлении ему оных; хладнокровие мое его более изумило.

– Он был доволен лично вами, но весьма недоволен поручением, которое вы имели, – сказал Галиль-паша, – ибо вы ему представили последствия, каковые будут иметь упорство его и неудовольствие на него государя.

Я воспользовался сим случаем, дабы заметить Галиль-паше, что прибытие его в Египет изменило расположение Магмет-Алия, и разговор сей вскоре переменился; ибо Галиль-паша, как будто опасался продолжения оного, и сераскиру трудно было явно сознаться, сколь велика была ошибка, сделанная им в отправлении после меня Галиль-паши в Египет; но он не оспаривал сего. Сераскир отправился от меня с Галиль-пашой к графу Орлову и просил меня с ним ехать; но я отказался от сего, дабы не показать вида, будто я желаю быть свидетелем разговора их. Когда сераскир садился в лодку, Галиль-паша несколько отстал и, остановив меня, уверял в преданности его к государю, говоря, что он более предан нашему государю, чем султану. Речи сии довольно могли обнаружить и лживость, и неловкость его, и я не возымел о Галиль-паше того мнения, какое всюду распространено. Мне говорили после того уже на другой день, что султан принял его довольно сухо и что все действия его были сделаны с согласия французов, с коими он был в большой связи и совершенно им предан.

26-го числа. Возвратился лазутчик, которого я несколько времени тому назад посылал в Кютаиё, и сообщил, что Ибрагим-паша уже совершенно выступил из Кютаиё и шел к Конии; он встретил недалеко от Кютаиё барона Ливена, которого граф Орлов послал, дабы удостовериться в переходе Ибрагима за Тавр. В тот же день получено мною известие, через возвратившегося из плена от египтян одного турецкого капитана, что Ибрагим-паша, проходя при своем отступлении через города, говорил начальникам оных, что он скоро к ним опять возвратится.

27-го. Я ездил со многими офицерами в Царьград, предварив о том сераскира, который дал нам средства осмотреть некоторые занимательные места города. Нам были приготовлены лошади у Яли-киоска[140], и мы поехали через сад сераля, в коем остановились, прежде всего, осмотреть прекрасную колонну, воздвигнутую на пьедестале; на нем имеется латинская надпись, коей большая половина стерта от времени[141]. Оттуда поехали мы смотреть Монетный двор. Начальник оного принял нас с некоторой гордостью, свойственной прежним обрядам турок, почему и я отвечал ему с некоторым пренебрежением к обычаям их. Мы ходили по всему монетному двору, в коем могли заметить довольно невежества и неустройства в производстве работ. Заведение сие, как я слышал, находится на откупе у армян, которые весьма много при сем наживаются; но они обыкновенно дурно кончают поприще свое в сем месте, ибо были примеры, и в недавнем времени еще один, что откупщик был повешен и все его огромное состояние взято в казну. Сим средством султан выручает то, что у него пропадает чрез плутовство и невежество его поверенных. Турецкая монета имеет весьма мало существенной цены от примеси меди, которую делает правительство, и к коей еще прибавляется значительная часть от откупщиков двора, имеющих право несколько часов в сутки работать в свою пользу. Все мастера и просторабочие на сем заводе армяне, и заметен только один турецкий чиновник, который если и видит плутовство, то вероятно имеет в том свою долю.

Нас повели после того смотреть старый дворец султана[142], который не представляет ничего занимательного; решетчатые украшения беседок, стен и дверей покрыты поблекшей и почерневшей позолотой. Места сии несколько занимательны только по воспоминаниям прежних приемов, которые в оных делали послам, при чем султан сидел в небольшой клетке, приделанной вверху к стене, а визирь с другими чиновниками государства принимал послов в зале внизу, с гордостью, ныне более неуместной здесь. Всего занимательнее были во дворе сем черные и белые евнухи; у них странные и безобразные лица, с выражением злости и женоподобия. Повсюду ходили они по дворам, с любопытством смотрели на нас и обращали на себя наше любопытство, ибо нельзя без чувства содрогания видеть обезображенное и искаженное до такой степени человечество. Провожавшие нас извинились, что нельзя было войти в гарем, потому что султан недавно перевел туда несколько больных жен своих.

Осмотрев строения сии и несколько комнат дворца, провожавший нас бригадный генерал Неджиб-паша, человек весьма простой, знавший, что я охотник до древностей, все изыскивал для меня, как он говорил, антиков и, вспомнив об одном, с поспешностью повел нас смотреть, говоря, что он мне покажет чудовище с женской головой, руками и рыбьим хвостом. Нас повели в какой-то темный сарай, где жил старик-турок. Когда ему сказали, за чем мы пришли, то он побежал на чердак и вынес оттуда деревянный гроб; когда крышку оного открыли, мы увидали египетскую мумию крокодила, у коего хвост был отломлен и к оному приставлена человечья голова; хвост же был приставлен с боку, и сие дало повод туркам уверять, что то было чудовище: столь народ сей склонен верить всему дивному и необыкновенному, хотя приставленная голова ничем не соединялась с туловищем крокодила, и весьма ясно было видно, что нижняя оконечность сего мнимого чудовища не был хвост, а самая голова крокодила. «Мум» по-турецки значит «воск», и когда мы стали говорить по-русски, что это мумия, то окружавшие нас турки уверяли нас, что то истинно не восковые фигуры, а настоящие животные.

Мы продолжали путь свой через другой сад сераля, содержимый в большой нечистоте, и прошли к самой оконечности сераля, всего более в море выдающейся. Место сие высыпано землей и уравнено на вышину до зубцов крепостной стены, окружающей весь город, и на одном краю сей площади имеется небольшая беседка султана, называемая Гюль-хане.

Турки, провожавшие нас, не привыкшие к движению и деятельности, устали от сей небольшой прогулки и настоятельно просили, чтобы зайти отдохнуть и пообедать к Неджиб-паше. Чрез сие я терял время и не мог надеяться пересмотреть всего, что предполагал в сей день; но я принужден был согласиться, дабы не огорчить их. Мы заехали к Неджиб-паше, имеющему дом на берегу Мраморного моря, и отобедали. Некоторые из провожатых наших не упустили сего случая, чтобы напиться допьяна и, по окончании пира они в таком виде повели нас смотреть мечети.

Мы начали с мечети Софии или бывшей церкви святой Софии, которую я прежде видел, но в коей не были многие из провожавших меня, а потому и просили меня снова зайти в сие здание. Из Софии пошли мы смотреть мечеть, называемую Султан-Ахмет[143], им построенную: здание обширное, но уступает в величине и красоте своей Софии. В мечети сей замечательны четыре огромные столба, поддерживающие купол, и еще более огромной величины камни, из коих сложены сии столбы. Мулла мечети сей, не ожидавший нашего прибытия, вбежал впопыхах и дерзко спросил провожавшего нас, что мы за люди и что нам нужно; но Келим-ефенди, еще воскреленный парами обеда, с тем же видом отвечал мулле, что он может о сем спросить сопровождающих нас кавасов или прислужников сераскир-паши, и мулла отошел. Я пожелал видеть гробницу Султан-Ахмета, и меня беспрепятственно проводили в другое небольшое здание на том же дворе, где находилась гробница Султан-Ахмета и всего семейства его. Место сие убрано без всякой пышности и не вселяет никакого уважения в посетителе. Ряд больших и малых гробниц из камня, довольно грубо сделанных, занимает внутренность здания; на гробницах поставлены чалмы с простой обвивкой, при изголовье же гробницы самого султана поставлено два налоя, в коих хранятся Кораны в серебряных переплетах. Турки не делали нам никакого препятствия открывать и рассматривать кораны и на все подавались весьма охотно.

Потом поехали мы на базар, который устроен довольно хорошо вроде гостиных дворов наших, под каменными сводами; мне хотелось видеть торг невольников, но он был заперт уже в то время.

Так как уже прошла большая часть дня, и я боялся опоздать возвращением в лагерь, то я поехал к сераскиру; но, приехав к нему на двор, встретил человека его, который сказал мне, что сераскир просит меня приехать к нему в Совет, где он меня будет дожидаться.

Я исполнил в точности желание его и приехал в порт, слез с лошади и пошел в Диван, где нашел собранными великого визиря, сераскира, Ахмет-пашу, Галиль-пашу, Тагир-пашу и всех главных чиновников государства, важно преющих в заседании. Шедшие за мной офицеры остановились в аванзале; я вошел и сел подле сераскира. Внезапное вторжение сие всех изумило; но сераскир вскоре встал и, проводив меня в другую комнату, пригласил всех войти, велел подать трубок, надел сапоги и, вышед со мной, поехал меня провожать к пристани, говоря, что он очень рад тому, что я приехал в Совет и что он желал всем показать, сколько он любит и уважает русских. Ахмет-паша также сел верхом и поехал провожать нас. Они повели нас опять чрез край двора старого сераля и, приехавши к берегу, показали нам старые каюки или лодки султанов и новый каюк нынешнего султана, которые содержатся, в особенности старые, в большой небрежности.

Окончив, таким образом, обозрение Царьграда в сей день по возможности, я возвратился к вечеру в лагерь.

28-го числа. Я ждал к себе в гости сераскира и Ахмет-пашу, которые назвались в гости ко мне накануне. Ахмет-паша приехал к обеду, заставив себя по обыкновению довольно долго ждать. К вечеру приехал и сераскир с другими чиновниками. Песельники, музыка, фейерверк, солдатские пляски попеременно занимали его в течение всего вечера. Он порядочно выпил, и его качали под русские песни. Прибывшие к тому времени случайно из Беуг-дере дамы еще более оживили веселый праздник наш: танцевали, пили здоровье сераскира и провели весь вечер весьма приятно. Сераскира проводили усталого, полупьяного и весьма довольного, с музыкой.

29-го. По приглашению графа Орлова, мы ездили смотреть дворец султана в Беглер-бее. Деревянный дворец сей довольно обширен и построен со вкусом, но весьма легко и не имеет никакой прочности. Всего занимательнее же для меня показалась изваянная мраморная собака, которая лежит в небрежности в углу сада; произведение сие отлично, но у турок лежит оно без всякого внимания[144].

30-го. Возвратился из Дарданелл поручик Дайнезе, который оставался там по моему приказанию для собирания сведений и известий о египетской армии; в тот же день приехал капитан Врангель Генерального штаба, посланный сюда от графа Киселева.

31-го. Ввечеру приезжал в лагерь с женой своей секретарь баварского принца[145], прибывшего на днях на пароходе путешественником; они ходили по лагерю и пришли ввечеру в мою палатку, с другими дамами, откуда и отправились назад при захождении солнца.

1 июня я ездил с некоторыми офицерами в табун, находящийся при реке Риве, верстах в 20-ти отсюда. Осмотрев берега сей реки, я спустился к берегу моря, где, переправившись через реку сию, зашел в крепость Риву, устроенную на правом берегу оной. Оттуда я следовал берегом моря, заметил места, в которых, в случае надобности, можно бы сделать высадку, и возвратился ввечеру в лагерь той дорогой, которой бы должно идти к Скутари в случае высадки войск; эту дорогу можно удобно разработать.

2-го. Отправлен второй транспорт больных в Одессу. Распоряжение графа Орлова меня стесняет в управлении. Больных всегда считали у нас бедствием; никакой начальник не хотел заняться присмотром за ними, и человек заболевший погибал оттого, что его бросали, удалялись, гнушались им. Устройство госпиталей мало известно сим начальникам; они полагают, что где лежит много больных в нечистоте и зловонии, там и госпиталь, что сии госпитали, поминутно возрастающие, должно удалять, отправлять, куда бы то ни было. Сие есть одна из причин, по коим мы всегда имели столько больных в армии, отчего погибла и турецкая наша армия. Больные ныне при отряде имеются не в большом количестве, за ними смотрят бережно; но граф Орлов непременно хочет, чтобы их в Одессу отправляли, не соображая, что если больной скоро выздоравливает, то на место его поступает другой, вновь заболевающий, и что трудного лучше оставить для излечения на месте, ибо на судах ему беспокойно. Таким средством можно в течение лета перевезти будет половину отряда с лекарями в Одессу, где они очутятся здоровыми без команд своих и без офицеров, без призрения и присмотра. Настоящее средство губить войско! О том же, что может существовать госпиталь без больных, едва ли такие начальники знают и что при хорошем устройстве кадров госпиталя больные не страшны, они и не помышляли. Через сие меня понуждают к отправлению больных, невзирая на неудобства помещения и затруднения в дороге; их отправляют ночью, второпях, не давая времени запасти их всем нужным, и если бы я не приложил все возможные старания, чтобы противодействовать сим мерам, то много бы погубил людей. Хронических, таким образом, отправили уже в Одессу; но более сего отправлять больных я не располагаю, невзирая на частые напоминания графа Орлова.

3-го. Я ездил к графу Орлову с докладом о разных делах. Трудно иметь дело с человеком, никогда не занимавшимся оным и избегающим оного. Больные составили главный предмет суждений наших. Он непременно хочет, чтобы, по мере прибывания оных, я отправлял их, от чего и случится, что через месяц у нас будет в Одессе до 1000 человек выздоровевших, которые у нас будут полагаться больными, а здесь не достанет судов и лекарей для отправления остальных. Но я не мог его вразумить, ибо он ничего не слушает и только говорит свое, основываясь на повелении, данном ему, чтобы отправить хронических больных, которое он, как кажется, читал без внимания. Противодейство сие и частые поездки мои в Беуг-дере весьма замедляют всякие исполнения по отряду.

4-го числа приезжал к нам в лагерь граф Орлов с баварским наследным принцем и с большой свитой; ему сделали все почести, после чего он отправился осмотреть лагерь. День был необыкновенно жаркий, и войска были много обеспокоены сим посещением. Я был зван на обед к австрийскому министру, где остановился баварский принц; ввечеру был бал, но я уехал и не остался на оном, тем более что никто из сухопутных офицеров не был приглашен на оный.

5-го. Я опять ездил к графу Орлову, коего нашел несколько обходительнее на счет больных; но новые меры, им предпринимаемые, также не совсем еще достаточны, и переговоры сии при частых переездах отнимают у меня много времени.

Ввечеру был у меня посланник Бутенев с приезжими сюда на пароходе курляндцем бароном Ганом и его женой, любопытствовавшими видеть лагерь.

6-го. Приняты были разные меры для предварительной нагрузки тяжестей на суда.

7-го. Я ездил в Царьград и навестил толкучий рынок и место торговли невольницами. Зрелище отвратительное; но самые невольницы не постигают всего ужаса своего положения и более похожи на невест, ожидающих с любопытством прибытия жениха и другой участи. После того я навестил сераскира, а от него зашел в дом сумасшедших: ужасное зрелище, где человечество страдает без всякой пощады или участия со стороны подобных же человеков. Сумасшедшие, без разбора припадков, все прикованы цепями к стене; некоторые из сих не имеют совершенно никакой одежды и лежат на голом камне, так что трудно и здоровому пережить подобное положение; обхождение стражей с ними самое жестокое, и положение сих несчастных самое жалкое.

Оттуда ездил я смотреть ружейный завод, коего недостаточность и неустройство соответствуют дурному состоянию и нехорошей отделке ружей, отпускаемых в пехоту. Потом я навестил адмиралтейство и провел несколько времени с адмиралом Тагир-пашой. Он проводил меня к пильной паровой машине своей, к докам и показал все любопытное в адмиралтействе. Обхождение Тагир-паши, хотя вежливое, но показывает человека сурового и строптивого. От него я заехал к начальнику артиллерии Галиль-паше, который был также предупрежден о моем приезде; дом его близ Топхане или пушечного двора.

Он водил меня в литейную и другие места. Я видел некоторое число орудий, вновь изготовленных, довольно чисто отделанных; но терпения к довершению какого-либо дела у турок недостает: так орудия без прицелов, без диоптров; деревянные и железные работы грубы и неправильны, и заведение их не столько подают мысль о детстве, в коем они находятся, как о беспечности народа сего, который не в состоянии постоянно чем-либо заняться и скорее погубит что-либо устроенное от лености своей, чем устроит что-либо новое в порядочном виде.

9-го. Из Конии получены известия, что Ибрагим-паша быстро отступает за Тавр.

11-го. Я ездил внутрь края для осмотра местоположения, проехал в сей день близ 50 верст по горам и возвратился назад вечером. Места, мною виденные, хорошо обработаны и в особенности занимательны. Я был на горе Алем-даге, с коей видно Черное море и Мраморное. На горе сей видны остатки развалин древних строений, капители от колонн, и, между прочим, я нашел один мраморный камень, величиной в аршин, с изваяниями на нем креста с адамовой головой; над крестом изображено было сердце, а по сторонам оного полулунье и звезда.

13-го. Посетивший меня ввечеру Волков сказывал, что к острову Тенедосу прибыло три английских линейных корабля.

14-го. Я поехал с несколькими офицерами на Принцевы острова, предупредив накануне Ахмет-пашу о сем, с тем, чтобы мне обратно ехать в лагерь по азиатскому берегу Босфора. Ахмет-паша по сему случаю посылал ко мне Намик-пашу просить меня в казармы Скутарские, для осмотра оных, а на острова послал чиновника для встречи меня. Для совершения сей поездки я должен был просить позволения у графа Орлова, который на оную согласился, хотя с некоторыми затруднениями.

Я отправился 14-го числа на турецком палубном катере. Со мною поехали также флигель-адъютанты Моллер и Крузенштерн[146] и граф Кочубей. Мы плыли близ двух часов и пристали у первого острова Протея[147]; осмотрев монастырь, на оном имеющийся, поплыли на второй остров Антигону[148], где также имеются монастыри. Они невелики и, как заметно, в недавнем времени возобновлены; но между образами имеется много весьма старинных. Я искал памятников древности языческих, но не нашел оных, исключая части одного мраморного надгробного камня, принесенного с развалин старинного монастыря, коего остатки видны еще на одном из возвышений, на сем острове имеющихся; на камне сем, положенном вместо ступени при входе в церковь, видна латинская надпись, означающая какого-то Агриппу, жившего 22 года. Оба острова сии не велики и мало обработаны. По осмотре монастыря сего второго острова я пошел в греческую деревню, находящуюся по восточную сторону острова; в деревне сей, как и на прочих островах, съезжаются на лето богатые греки, дабы насладиться приятностью местоположения, здоровым воздухом и совершенной свободой от надзора турок, ибо турецкое правительство не имеет в оных почти никакого надзора. Деревня сия, как и находящаяся на других островах, весьма чисто и порядочно выстроена и представляет очень приятное и красивое зрелище.

Пробывши около часа в доме коммерции советника Захарова, коего жена приняла нас, я поехал на третий остров Халку[149], на коем имеется три монастыря. В первом из оных содержались русские пленные во время последней войны с Турцией. Ныне в монастыре сем учреждено греческое училище, но в оном воспитатели и учители французы и итальянцы, так что молодые люди сии с возрастом получат только правила, совершенно противные тем, которые им внушать надобно. Турецкое правительство не входит в сие; с нашей стороны должно бы обратить на сие внимание и учредить в сем месте кадетский корпус для турок и греков с назначением в оный наших начальников, чему бы не противилось турецкое правительство; но граф Орлов мало входит в дела и поддается влиянию жителей Перы, которые, наполняя миссию нашу, всячески останавливают каждое введение, могущее служить в нашу пользу. При монастыре сем имеются большие подземные дождевые водохранилища, издревле построенные. Оттуда пошел я к другому монастырю обширнее прочих; тут прибежали ко мне турецкие чиновники, присланные от Ахмет-паши для принятия меня. По свойственной им медленности они не узнали о моем прибытии на острова и только тут осведомились об оном. Я сошел с ними в прекрасную греческую деревню, находящуюся ниже на восточном берегу сего острова, и был принят матерью драгомана Ахмет-паши, находившейся тут с семейством в доме одного греческого архимандрита, недавно из Болгарии прибывшего. Меня приняли и ввели в дом со всевозможной почестью, но главного не сообразили: дать мне покой, ибо день был чрезвычайно жаркий, и я устал от пеших прогулок своих по горам. В сем отношении жители Востока далеко отстали от нас, и мнимое гостеприимство их состоит более в тщеславном показании своего усердия, чем в угождении и успокоении гостя. Но решившись в сей день принять все возможные труды, дабы осмотреть острова, я перенес сие с терпением и сидел в толпе докучливых и любопытных хозяев моих, проводя время с ними в самых пустых речах.

На сем острове имеется султанский дворец, выстроенный года три или четыре тому назад, по случаю тому, что он провел одно лето на Халке, где, влюбившись в гречанку, взял ее в наложницы и прижил с ней сына. Мы прошли по всем комнатам дворца сего, и нам показали небольшую комнату, в коей, как видно, был христианский алтарь, и сам проводник наш грек, войдя в оную, указал на место алтаря и перекрестился, уклоняясь от взоров провожавших нас турок. У пристани дворца сего мы сели в лодки и поплыли на турецком катере к самому большому из островов, называемому Принкипос[150], на котором имеется три монастыря. Жители острова и посетители оного были уже предуведомлены о нашем прибытии и по мере, как мы приближались к пристани, толпой провожали нас по берегу. Сошедши на берег, мы были встречены толпой сей, среди коей было множество разряженных гречанок, с музыкой, состоящей из скрипки, кларнета, цимбалов и еще кое-каких небольших инструментов. На острове сем не имеется лошадей, и как расстояния на оном велики между монастырями, то и приготовили для меня лошаков, а для офицеров, со мной приехавших, ослов, и мы отправились, таким образом, внутрь острова, в сопровождении многих жителей, греков. В первом монастыре, который я навестил, находился смещенный с должности по неудовольствию на него народа константинопольский патриарх[151]. В монастыре сем, как и в прочих, был я принят с колокольным звоном и встречен духовенством при входе. Колокольный звон в монастырях сих островов есть особенное преимущество, коим тут греки пользуются; ибо во всех других церквах колокола запрещены.

Второй монастырь был Святого Георгия[152], в коем по давнему обычаю запирают умалишенных в надежде излечения их от святости места. Таким образом, в одной из церквей монастыря сего был прикован без всякого сожаления на железной цепи за шею к стене один молодой человек, и турок, водивший нас, забавлялся бранными словами больного. Турки сами верят чудотворному действию сих мест на сумасшедших.

Третий монастырь находится в долине[153]. Тот же прием и те же почести при входе и выходе. Оттуда я возвратился к деревне восточным берегом острова; мы ехали мимо развалин древней бани, коей стены, вокруг выстроенные, еще совершенно целы. В деревне встретила меня опять та же толпа народа, я сел в лодку и поехал на Халку, где приготовлен был ужин. Музыка, привезенная на сей остров, встретила меня на берегу; хотели проводить тихим шагом до квартиры, но я не вытерпел сего и, миновав ее, вошел в залу, где прежняя толпа меня ожидала и где, невзирая на усталость мою, обсели вокруг меня и занимали пустыми речами и спросами. Ужин был негодный, продолжительный и утомительный и сопровожден нестройными звуками греческой музыки; но при всем утомлении моем я не могу не признать желания, которое хозяева имели угостить меня по-своему. В числе их был и отставной драгоман, живший довольно долгое время в Париже, Ангелопуло.

Переночевав, 15-го числа я навестил еще один монастырь, вблизи деревни находящийся, в коем не успел быть накануне, и вслед за сим сел на турецкий катер и переехал на южный берег твердой земли к деревне Малтепе, к коей были высланы мои лошади. Мы проехали верст 10 до Скутари, не доезжая коего я был встречен высланными от Ахмет-паши-мушира. Меня провели в большую Скутарскую казарму, где я был принят Ахмет-пашой-фериком и Келим-пашою, которые, по приказанию, данному им султаном, водили меня по казармам и показали все заведения свои. Чистота была во всех отделениях свыше обыкновенного. По турецкому обычаю бригадные командиры, Келим-паша и Диливер-паша старались выставить друг перед другом заведения свои; но все сие было только наружное; заметно было, что во всех учреждениях сих не было ничего прочного. Мушир, который всегда опаздывает, между тем приехал. Ударили сбор, и вмиг приготовленные войска собрались на площади за казармой перед султанским киоском. В строю было шесть батальонов, один кавалерийский полк и до 20 орудий гвардии; сделали несколько построений, после чего начался церемониальный марш. Войска были дурно одеты, шли дурно; но я заметил, что во фронте было довольно тихо. Сие может некоторым образом подавать надежду, что из сих войск можно что-нибудь сделать, если поручить оное путным начальникам и завести какое-либо управление, коего ныне совершенно никакого нет.

После смотра был дан обед, продолжительный и неопрятный, а после обеда выведено было человек 50 арнаут[154], которые занимали нас плясками и песнями своими. Ахмет-паша сам хотел подражать нашим вечерним увеселениям на бугре.

Я намеревался из Скутари проехать в лагерь азиатским берегом верхом, дабы видеть дорогу, по оному ведущую; но коль скоро уже однажды попадешь в руки к туркам, то они ничего не дадут сделать порядком: в угождение хозяевам своим я остался долее, чем мне надобно было в Скутари, и отправился на лодке домой, куда еще поспел до вечерней зори и где к великому удовольствию моему я нашел привезенный уже огромный камень, вырванный в Баязи-лимане. Его с большими трудами, после нескольких дней, работы, положили на сплошные турецкие гребные суда, который я достал у Тагир-паши. Камень сей имеет 1 1/2 сажени в длину, 1 1/2 аршина в ширину, 2 аршина в толщину и до 1500 пудов весу[155]. Он должен быть поставлен в диком виде своем на бугре, где мы по вечерам собираемся, и будет служить памятником нашего здесь пребывания.

Мысль моя была вырезать на нем надпись: «В память Олега полки Николая». Граф Орлов не признал надпись сию удобной, опасаясь сим возбудить недоверие турок, хотя я не вижу, чтобы подобная надпись, не имея никакого политического содержания, кроме памятника исторического, могла бы произвести такое действие; но граф Орлов неохотно поддается на что-либо изящное и подвержен влиянию Перотов, всего опасающихся.

16-го. Я был у графа Орлова и говорил ему о происшествиях прошлых двух дней. Мне казалось, что он с некоторым неудовольствием смотрел на сближение мое с турками и на доверенность, которую они мне показывали. По носившимся слухам о чумной заразе, он запретил всякое сообщение с Царьградом, и изъявил мне желание, дабы и я перестал ездить туда для осмотра любопытных мест и предметов, причем он сказывал мне, что людьми нашими наполнен Константинополь, что совершенно несправедливо; ибо отпуска в Константинополь делались с большой осмотрительностью, и в город ходили только в большом количестве флотские офицеры и нижние чины, между коими вообще не существует большого порядка, и, по-видимому, обстоятельство сие сложено ими на нас, дабы себя очистить.

17-го числа султан приезжал ко мне в лагерь для смотра ученья двух батальонов с двумя орудиями, приготовленными по его желанию. С ним прибыл весь двор и все главные военачальники Турции. Граф Орлов с дипломатическим корпусом и всеми иностранными послами принимал султана и представлял войска; я занимал второе место после него в войске, и он в сем случае не соблюл должного уважения к трудам моим и званию, приняв все на себя, и устранял меня от всякого представительства. Не менее того султан был очень приветлив и предупредителен ко мне, призывал меня, особенно долго благодарил меня. Сев в лодку, дабы уезжать, он позвал меня и хвалил устройство войск. Я отвечал ему стихом из «Гюлистана», шейха Саади[156]: «Всякая ошибка, если понравится султану, есть добродетель». Ему сие так понравилось, что он меня заставил даже три раза повторить стих сей. Но между тем он заметил, что одно орудие медленно стреляло на ученье.

20-го. Граф Орлов был у меня на разводе.

21-го. Камень, приготовленный для памятника, был поднят; но так как основание его несколько косо, то я велел его опять положить, дабы несколько строгать основание сие, чтобы он тверже стоял.

Я поручил сочинить Болдыреву надпись в стихах, и он сочинил следующее:

Где щит Олега пронесла

Славян дружина боевая,

Там днесь десница Николая

Знамена дружбы развила.

Залогом дружбы Николая,

На страх Махмудовым врагам,

Дружина русских боевая

Примкнула здесь к его полкам.

Первых из сих стихов граф Орлов также не захотел; вторые же мне не нравятся, потому что политические обстоятельства могут перемениться, и тогда надпись сия остается неуместной; а потому я и решил сделать простую в прозе: «Воздвигнут российскими полками июня 25 дня 1833 года»[157].

Вчера, 21-го, ввечеру, я был на обеде английского посла лорда Понсонби, с коего я возвратился очень поздно. За обедом были граф Орлов, французский посол, прусский и австрийский посланники и Бутенев.

23-го. Камень был совершенно установлен на бугре. К вечеру я созвал гостей, адмиралов со всеми капитанами судов и другими офицерами и графа Орлова с посланником. Вечер начался по-обыкновенному, зорею, после чего весь бугор был освещен поставленным на оном котлом со светящим составом, который переменялся для поддержания света до восхождения луны. Вид сей был очаровательный, тем более что сего никто не ожидал. На бугре было до 400 музыкантов, которые попеременно играли; гостей было человек до 200, ибо все почти офицеры были тут же собраны. В 10 часов был сожжен фейерверк, после чего граф Орлов уехал, а Бутенев с адмиралами и прочими остался. Мы сошли в устроенную особо на равнине палатку, где был накрыт стол. После ужина Бутенев, адмиралы и офицеры пошли на гору, где и качали их по старинному обряду войск; пили здоровья всех присутствующих и отсутствующих, и во втором часу, после всех дружеских объяснений, которые в подобных случаях обыкновенно бывают, гостей проводили с музыкой на суда.

Праздник сей был веселый и останется памятным для всех присутствовавших на оном. Камень, поставленный на бугре, будет долго напоминать о пребывании здесь русских.

25-го. Все генералы, многие штаб– и обер-офицеры отряда, собрались к обедне в дом посольства, после чего завтракали у графа Орлова; ввечеру все собрались опять на бал, причем был сожжен великолепный фейерверк, во время коего был пущен в лагерь на горах букет, состоящий из 500 ракет, заготовленных мною. Зрелище сие, представлявшее совершенно взрыв огнедышащей горы, всем понравилось больше самого фейерверка, который не совершенно удался.

Султан приезжал на пароходе смотреть празднество сие, но не выходил на берег. Множество народа, привлеченное словоохотством, покрывало всю набережную Беуг-дере. На балу были все иностранные послы и многие дамы. Разъехались сего числа в 4 часа утра.

26-го. Мы были на прощальной аудиенции у султана, причем он возложил на генералов и адмиралов медали с изображением герба Турции, вензеля его и годов по христианскому и мусульманскому летосчислениям, богато украшенные алмазами. По возвращении в лагерь я сделал все нужные распоряжения для посажения с другого дня войск на суда.

27-го. В 4 часа утра начали сажать войска на суда, и все было кончено в тот же вечер к 8 часам, так что весь отряд в течение 18 часов перешел с берега на суда, и я на свой прежний фрегат «Штандарт». Ввечеру я ездил к графу Орлову, уезжающему, дабы откланяться. Всю ночь я провел в занятиях и в прощании с турками, коим я сделал несколько подарков и кои были весьма тронуты моим отъездом. Вчера же поутру назначен был и сделан смотр турецкому отряду гвардии, причем я приказал им прочесть заготовленный мной по сему случаю приказ, в коем я благодарю их за службу, усердие и дружелюбие.

28-го. Поутру, с 9 часов, мы снялись с якоря и поплыли из пролива в Феодосию, где мы будем содержать карантин. Оставался еще в Беуг-дере корабль «Чесма»[158], на коем началась сия экспедиция, занимательная по своему роду и по многим происшествиям, случившимся в короткое время. Она имела успех, и для меня весьма лестно звание, которое я занимал. Но оно было свыше чина моего и не могло не возродить зависти в придворных; а потому и случилось то, что я предвидел, что из Петербурга прибудет лицо, которое захочет взять на себя славу сию, когда уже миновала вся опасность.

Июля 5-го Феодосийский карантин

1-го июля плавание продолжалось в виду южного берега Крыма, 2-го числа поутру первые суда, в том числе адмиральское и мое, остановились на якоре в Феодосиевском рейде, и я съехал на берег, дабы осмотреть место, которое было избрано весьма дурно и без всяких удобств для войск: грунт каменистый, место неровное, без тени, без всякого приготовления для приема войск и, что главное, без воды. Инспектор Штакельберг, коего я просил о принятии мер по сему предмету, представил мне копию с прошения, поданного одним евреем, коим он предлагает доставлять ежедневно 5000 ведер воды безденежно в лагерь, прописывая в прошении сем, какие он убытки чрез сие потерпит (исчисленные им до 40 000) и много других посторонних предметов, показывающих более плутовские намерения его, чем желание услужить казне, причем и сторонним образом дознано, что еврей сей имеет целью выхлопотать себе за сие в аренду казенное имение, доставляющее большие выгоды. Человека сего, состоящего под покровительством губернатора Казначеева (находившегося в отсутствии), никто не смел коснуться; но, видя недостаток, который терпели высаженные уже на берег до 2000 человек, я письменно просил инспектора о побуждении его к доставке воды.

3-го числа воды также не было и, опасаясь подвергнуть войска сему недостатку, я прекратил высадку оных, и 4-го поутру послал нарочного к графу Воронцову с донесением о сем недостатке. Между тем, съехав на берег, я измерил количество воды и сбирался ехать за город с рабочими для рытья колодцев, как прибыл губернатор. Воду к вечеру доставили; но заметно было, что губернатор был весьма недоволен всем случившимся и теми мерами, которые я нашелся вынужденным взять для обеспечения войск; но я предупредил его, что в подобном случае я принужден буду оцепить город, дабы не оставить войск без воды.

Вчера же я переехал на берег и ввечеру просил адмирала приступить на другой день, то есть сего числа 5-го июля, продолжать высаживание войск на берег.

5-го выгрузка снова началась, и приехал губернатор и градоначальник Феодосии Казначеев, которому неприятно было видеть недостаток, случившийся в воде для войск; но я ему дал почувствовать, что не расположен оправдывать распоряжений, им сделанных по сему предмету и плутовских мер, допущенных им в принятии прошения жида на поставку воды, и отвечал ему сообразно с кляузными бумагами его. Воды стали доставлять более, и 6-го числа вся перегрузка войск кончилась, за исключением одного лазарета, чему препятствовала сильная погода.

В течение 6, 7, 8 и 9-го чисел не происходило ничего особенного. Хотя в войска и начали доставлять исправнее воду, но часто случались недостатки в оной; дурное же местоположение, сопряженное с неудобствами всякого рода, причиною, что число больных стало значительно прибавляться. Вчера вечером собрались в карантин жены чиновников городских. Жена губернатора[159],[160] также любопытствовала видеть нас и посетила карантин; ввечеру был пущен небольшой фейерверк, после коего гости все разошлись весьма довольными. 11-го числа эскадра, с коей уже с 9-го числа прекращено было всякое сообщение, отправилась в море, где она должна была провести 42 дня своего обсервационного карантинного срока. От губернатора получено уведомление, что карантинный срок наш кончится к 25-му числу сего месяца; но, не полагаясь много на все, что губернатор обещает и говорит, я еще не уверен, чтобы сие сделалось. Поступки его не внушили во мне к нему ни уважения, ни доверенности.

Вчера 15-го, в то время как я занимался ввечеру с офицерами стрельбой в цель, прибыл нарочно присланный из Одессы с письмом от графа Орлова, коим он уведомляет о сделанном мне вновь назначении от 1 июля генерал-адъютантом, а вместе с тем прислал ко мне и полученный им для меня из Царьграда от султана портрет его, богато осыпанный бриллиантами.

Пребывание наше в карантине продолжается и, по малой заботливости губернатора, войска терпят нужду, будучи расположены в невыгодном месте без тени и почти без приюта, отчего и число больных увеличивается. На днях Казначеев уехал в Симферополь, и я, перед отъездом его, видя равнодушие его к войскам и совершенную неосновательность во всех действиях его и речах, вынужден был ему заметить, что попечение о сбережении войск государя должны бы более обратить внимание его. Он распространялся в оправданиях и извинениях; но все поступки человека сего не знаменуют добрых правил и опытности, которые необходимы в его звании.

Сего числа ночью получены мной отзывы графа Воронцова на представления мои о раскомандировании отряда и чиновников, при штабе оного состоящих, насчет коих я надеялся от него получить разрешение; но вместо того я увидел, что он обо всем том представил на разрешение военному министру, и как он находился в отпуске, то и представление сие сделано им только 19 июля, что я мог сам сделать прежде и о сю пору уже ожидать ответа из Петербурга. Обстоятельство сие задержит меня еще довольно долго в Феодосии по выдержанию карантинного срока.

29-го. По окончании карантинного срока, все войска были освобождены от оного, и вчера выступила 2-я бригада на свои квартиры в Крыму; но я остался еще со штабом в ожидании окончательных распоряжений для остальных частей отряда, по коим я еще не получил распоряжения для раскомандирования оных. Я не занял квартиры в городе, а остался в строениях карантина, по необязательности губернатора и градоначальника Казначеева, который, предлагая оные, в отношениях своих везде упоминал о преимуществах, которые даны городу не принимать постоя и об услужливости жителей, согласившихся по его приглашению только дать квартиры. Все поведение Казначеева, во время пребывания войск наших, показало в нем человека дурных правил и мало опытного в делах; он мало радел об успокоении войск и даже занимался сплетнями, чем и заслужил весьма невыгодное мнение всех подвергнувшихся карантинным осторожностям, а мне сверх того дал повод подозревать его в бесчестности, по тесным сношениям его с евреем, предложившим себя на поставку воды без платы, с видами, как кажется, другого рода. Неосновательность поступков Казначеева, речей его и самых бумаг лишила его в мыслях моих всякой доверенности с моей стороны.

30 июля выступил 51-й егерский полк, 31-го разошлись по квартирам около Феодосии те части отряда и команды, коим еще не сделано назначения; 1 августа выступил 52-й егерский полк, и я остался здесь до получения ответа на мои представления для раскомандирования остальных частей отряда и чиновников штаба.

8-го я поехал для осмотра Судакской долины, коей красоты превозносят все видевшие оную. Выехавши из Феодосии, я видел голую неплодородную равнину Крыма, которая имеет самый печальный и отвратительный вид. Вскоре съехал я с горы, отделяющей степь от нижнего берега; но то же бесплодие, та же печальная природа, ни реки, ни родника, который бы освежал место сие, покрытое единообразным цветом пыли. После двадцати пяти верст, спустился я в долину Отуз, которую уже мне превозносили, и в оной находится небольшая татарская деревушка и имение здешней помещицы Бекорюковой. В узкой долине сей, имеющей едва ли 100 сажен ширины, протекает ничтожный ручей, на берегах коего растут деревья и посажено несколько виноградных лоз. Место сие может казаться восхитительным только для тех, кои обречены жить в пустыне. В Отузе были приготовлены верховые лошади, я проехал еще 10 верст через такую же голую цепь гор и спустился в долину Коз, такую же безводную; ибо из фонтана, ее орошающего, едва течет вода толщиной в гусиное перо, и сих фонтанов видел я только два; сады, которые в долине сей разводятся, еще бедны и мало дают тени. От Коз поехал я недалеко от берега к Судаку. Редко случалось мне видеть подобную природу, по бедности и совершенному бесплодию низменных мест, какие остаются в правой руке гор. После 12 верст открылась мне долина Судака, коей обработанная часть имеет около четырех верст в длину и около одной в ширину. На сем пространстве, орошаемом самым незначительным ручейком, насажены виноградники, между коими белеются дома помещиков, поселившихся в сем месте. Старинная генуэзская крепость, коей развалины видны на скале, прилегающей к морю, украшает вид всей долины. Место сие довольно красиво и должно удивлять соотечественников моих, изшедших из равнин и холодного климата. Но я провел большую часть жизни в горах Кавказа и Грузии, и меня не поразил вид долины сей, уступающей красотой своей многим мною виденным и далеко не имеющей преимуществ богатых, обширных и орошенных водой долин Грузии. Я ночевал в доме Гаевского, директора таможни в Феодосии, который с редкой обязательностью старался доставить мне все удобства для совершения поездки моей. На другой день отправился я обратно большой дорогой через Старый Крым.

Я подымался по долине обратно на хребет гор, через который я накануне переехал; она в сем месте производит травы и деревья, коими докрыты покатости сих гор, составляющие довольно красивый вид но, как я выше сказал, не удивительный для того, который много бывал в горах. Воды же по всей долине сей совершенный недостаток; при малых фонтанах, устроенных у родников, видны несколько татарских селений.

Старый Крым находится у подошвы северной покатости гор. Некогда был на сем месте обширный город, как сие еще и теперь заметно по развалинам, рассеянным по окрестностям. Ныне в Старом Крыму имеется едва ли 100 бедных дворов торгующих армян и греков. Станция, куда я прибыл для перемены лошадей после 30 с лишком верст езды, лежит уже на степи крымской; от оной остается 22 версты до Феодосии, в которую я скоро приехал и возвратился сюда в 3 часа пополудни. Вся поездка сия имела пользу развлечения для меня и ознакомила меня несколько с восхваленными красотами Крыма, кои меня однако не удивили.

По возвращении сюда я получил повеление во енного министра, коим он уведомляет меня о данном государем разрешении носить медали, установленные турецким султаном в память пребывания отряда нашего в Турции. В поездку сию я брал с собой капитана Вульферта, человека заслуживающего внимания и уважения по строгим правилам нравственности свой и образованию; я имел приятного спутника и случай познать достоинства его еще короче.

6-го числа часть войска, бывшая в Турции и расположенная здесь на квартирах, получила и надела турецкие медали; по сему случаю сделан был мною церковный парад. Вечер я провел у губернаторши, которая предупредительностью старается доставить нам здесь всевозможные удовольствия. Таким образом, 2 числа сего месяца, по случаю [дня] рождения сына ее[161], пригласила она всех офицеров на бал, которой она нам давала; я присоединил к сему остатки фейерверков, сделанных из турецкого пороха, и вечер провели тогда очень приятно.

Третьего дня я получил письмо от графа Воронцова, который приглашает меня навестить южный берег Крыма, что я и располагаю сделать по получении разрешений, испрашиваемых мною на счет остальных частей отряда, не имеющих еще назначения.

9-го числа я поехал в Керчь, дабы видеть древности, открываемые там в древних гробницах скифов и греков, и того же числа, прибыв туда, остановился у градоначальника князя Херхеулидзе. В тот же день был я в музеуме весьма занимательном по древностям, в нем собранным, как на местах, где был греческий город Пантикапея, так и по тем вещам, которые открыты в древних могилах скифов, из коих однако лучшие отправлены в Петербург. Я осмотрел в тот же день весь город, который невелик, но красив, и по случаю, что ныне заперто Азовское море для приходящих судов, и что для предохранения южной России от чумной заразы перенесутся с оного карантины и таможенные линии в Керчь, возрастает приметным образом: ибо таганрогские купцы должны будут перенестись в Керчь, торговля же в Таганроге будет уже производиться на особых лодках, которые для сего будут и удобнее по причине мелководья устья реки Дона. Окрестности города Керчи гораздо красивее окрестностей Феодосии, и хотя нигде нет леса, но степи, окружающие город, производят траву, и окрестности сии усеяны сопками или буграми, заключающими древние гробницы; вид их напоминает самые отдаленные времена и занимает воображение воспоминанием о прошедшем. В городе я заходил смотреть древнюю греческую церковь, которую варвары выштукатурили и выбелили также и внутри, что лишает ее всей красоты ее. Я входил на гору, прилежащую к городу; на покатости оной была древняя Пантикапея; на вершине ее остались знаки какого-то памятника, по коему называют гору сию (без известной, впрочем, на то причины) престолом Митридата. Я тот же день съездил и к недавно открытым гробницам и входил в оные. Описания оных, как равно и рисунки найденных в них вещей, изданы в подробности, а потому и не стану их здесь описывать; работы же для открытия вновь древностей в могилах сих продолжаются, и казна на сие отпускает ежегодно 2000 рублей.

10-го числа я поехал в Эникальскую крепость, где нашел комендантом старого знакомого по Грузии, бригадного генерала Бергмана; крепость сия приводится ныне в исправность и содержится довольно хорошо[162]. На пути сем я осмотрел и карантин, который устроен весьма хорошо, просторно и чисто содержан.

На керченском рейде было до 30 судов купеческих; их бывает более 100 в иное время. Жизнь в городе сем должна быть приятна, а место градоначальника еще более, по обширным правам, которые он имеет; но я полагаю, что сия неограниченность прав градоначальников служит менее к пользе казны, как самих иностранцев, привлеченных в наши крымские приморские города, и преимущества сии, суммы, из государственной казны отпускаемые, без сомнения, служат к выгодам их на счет наших соотечественников, а безответственность – к злоупотреблениям градоначальников, если они к оным склонны.

11-го числа я возвратился в Феодосию, где нашел ожидаемые мною разрешения для раскомандирования отряда за исключением некоторых частей. Между прочим, я получил письмо от графа Орлова, коим он уведомляет о хорошем приеме, который сделает государь. Трудно усомниться, чтобы он не повредил мне несколько, представив египетское дело не в своем виде: он не был равнодушен к успехам моим в сношениях с Махмет-Али-пашой, не был равнодушен и к влиянию, которое я приобрел в Турции в народе и при дворе. Он поспешил в Царьград, дабы довершить кончающееся уже дело, и прибыл после конца оного, но не менее того хотел себе дать вид довершителя; но и в звании главнокомандующего ничего не делал, потому что он не умел ничего сделать, не занимаясь никогда службой и делами.

Ныне утешает он меня надеждой на хороший прием в Петербурге, когда я не могу ожидать другого, и когда государь мне, без сомнения, отдаст справедливость, узнавши обо всем подробно. Таковые поступки не знаменуют в нем того великодушия, которое я полагал, и той прямоты правил, которую в нем полагают. Я нахожу даже, что поступки его довольно необдуманны, ибо они не могут скрыться ни от кого, и всеобщая молва, верно, не будет в его пользу, а молчание с моей стороны нисколько не оправдает его в общем мнении. К тому же в письме своем граф Орлов, прося продолжения дружбы моей, изъявляет желание свое, дабы и впредь вместе служить. Я предвидел, что он пожелает иметь меня в звании начальника штаба, если получит какое-либо важное назначение; но я весьма далек от того, чтобы согласиться на звание, в коем я буду трудиться, а он пользу получать, и я без сомнения буду всегда уклоняться от подобной должности. Я нахожу графа Орлова весьма мало прозорливым, если он мог полагать, что я когда-либо прельщусь такими предложениями. Неизбежны козни с поступлением моим в сие новое звание. Премудрость состоит в том, чтобы отдалиться от оного и от пребывания в столице, где я еще более буду пользоваться преимуществами моего нового звания генерал-адъютанта.

Вчера же получил я письмо от Бутенева из Царьграда, коим он уведомляет меня, что уже высечена на камне моем надпись, которую султан приказал сделать, и что султан и все чиновники его часто вспоминают обо мне. Дервиш мой неутешен о моем отъезде. Иностранцы завидуют влиянию, нами в Царьграде приобретенному.

13-го возвратился губернатор Казначеев из Симферополя, где он столь долгое время пробыл, вероятно, дабы избежать присутствия нашего, которое не могло ему быть приятно после всех поводов, данных ему к неудовольствию за неправильные меры, им предпринятые для принятия и снабжения войск. Он, казалось, обхождением своим старался изгладить из памяти моей поступки свои. Ввечеру все офицеры штаба были приглашены к нему на музыкальный вечер, на коем играл на скрипке известный музыкант Герке, приехавший сюда с дочерью для пользования морскими ваннами.

15-го числа я получил от графа Воронцова на значение для отправления казачьей команды, и остаюсь здесь до получения еще некоторых разрешений, после коих отправлюсь к своему месту в Петербург. Третьего дня я ездил в немецкую колонию, находящуюся в пяти верстах отсюда и состоящую только из трех дворов; местоположение, где оная находится, довольно красиво и может назваться лучшим в окрестностях Феодосии.

19-го числа навестил меня, обратным проездом с Кавказских вод, бывший сослуживец мой в 1812 году, ныне тайный советник Перовский, управляющий Департаментом уделов. Спеша прибыть на южный берег Крыма, он у меня остался не более получаса времени.

21-го навестил меня прибывший сюда проездом с Кавказа помещик Сабуров, давнишний знакомый отца моего. Разговор его приятный, человек с образованием, здоровым рассудком и путешествующий с наблюдательностью. Он мне изобразил довольно бедственное состояние, в коем ныне находится Кавказская линия, и описания его, основанные на умеренности, знании дела и истинных доводах, заслуживают всякого внимания.

Я не получил еще разрешения, ожидаемого мною для отправления остальных войск, одной только инвалидной роты. Кажется, что забыли о необходимости снабдить меня распоряжением для направления оной, а также для отправления оставшихся здесь тяжестей; но всего более удивляет меня то, что третьего дня ночью получил я с нарочным отношение графа Воронцова, который просит меня доставить ему сведения об оставшихся здесь тяжестях, как будто бы он не получил всех донесений моих по сему предмету. Я заключаю по сему, что у него мало занимались делом сим, или что он не получил донесений моих, в коих сведения сии все подробно изложены; но, дабы не остаться здесь, я принимаю все меры, дабы отделаться от забот, мне не принадлежащих и могущих еще долгое время задержать меня здесь, по недостатку мер, принятых местным начальством, и не замедлю выездом своим отсюда, дабы и долгое пребывание мое здесь не было отнесено к нежеланию моему приехать в Петербург. В течение сих дней ничего не происходило замечательного, я продолжал занятия свои для скорейшего выезда отсюда, который назначил к 2-му числу сентября месяца. 27-го числа отправился отсюда в Киев адъютант мой Абрамович с моим обозом.

1-го я собрался было уже совсем выехать отсюда, располагая проехать на южный берег Крыма, дабы видеться с графом Воронцовым, но перед самым отъездом моим получил с нарочным письмо от графа, коим он уведомляет меня о немедленном своем выезде из Алупки и скором прибытии на пароходе в Феодосию, откуда он поедет в Керчь и Таганрог, предлагая мне дожидаться в Крыму до возвращения его. Я не мог согласиться на сие предложение его, но решился дожидаться его прибытия в Феодосии, дабы с ним видеться; ибо все мои занятия уже кончены, и дальнейшее пребывание мое здесь могло бы быть для меня предосудительно, а неблаговолящие ко мне в Петербурге не преминули бы объяснить сие нежеланием явиться к новому моему назначению. Так как уже все вещи мои были уложены и даже лошади запряжены для выезда, то я выехал из карантина и остановился на квартире, предложенной мне директором здешней таможни Павлом Васильевым Гаевским.

3-го. Приехал сюда на пароходе граф Воронцов. Я явился к нему и был принят с лаской ему обыкновенной. Граф всячески старался меня уговорить, дабы я навестил южный берег Крыма; но, спеша прибыть в Петербург, я не мог согласиться на сие, ибо в пути сем я буду задержан приглашениями графини и других, коих я должен буду посетить, и мне нельзя будет пробыть менее 10 дней, а сия проволочка значительно задержит мое прибытие в Петербург. А потому, невзирая на все приглашения графа, я отказался от сего. Мы обедали все вместе у Гаевского; вечер же граф провел у меня, и я ему читал по желанию его описание сношений моих с пашой Египетским, которое его очень заняло. По образу мыслей его, я мог видеть, что дело сие разумеет он в настоящем его виде, а не в том, в каком хотят его представить завистники мои, что ему, по-видимому, было сообщено кем-либо из недоброжелателей моих.

5-го числа я выехал из Феодосии и заехал по дороге к Бекарюковой, приглашавшей меня видеть церковь ее и дачу; первая довольно хорошо убрана внутри, дом же и сад никуда не годятся. В тот же день приехал я в Карасубазар[163], проехав 15 верст от Феодосии; местоположение становится гораздо красивее, и чем далее, тем приятнее для глаз. Горы южного берега подходят близ дороги, покрыты лесом и оживляют картину единообразной степи. По причине дурного состояния станций, я приехал в Карасубазар поздно и остановился у двоюродного брата Мордвинова, которого застал трудно больным. В тот же вечер, был я на балу в доме Делезара, коего жена, сестра Н. А. Ахвердовой, была в тот день именинницей.

6-го, после развода, я отправился далее и приехал после полдня в Симферополь, где не застал более генерала Отрощенко, дожидавшегося меня и уехавшего за несколько часов до прибытия моего в Одессу по делам службы. Я остановился у него в доме. Я не имел намерения ехать на Южный берег Крыма; но, опасаясь понести в России упреки за непосещение места, ныне столь восхваленного, я решился съездить на оный, а потому 7 числа отправился в путь с адъютантом моим Харнским в карете на Алушту. Долина, по коей я ехал, весьма красива, и дорога чрез горы проведена искусно. Алушта не представляет ничего особенного. Тут я отправил карету обратно, а сам поехал верхом, ибо дорога проселочная еще не проделана. Затруднения, которые встречаются в собирании обывательских лошадей в татарских деревнях, пригонке вьюка, наконец, дурное состояние лошадей сих, соделывают путь сей весьма неприятным; но с другой стороны красота местоположения завлекает путешествующего: с левой стороны море, с правой горы, покрытые лесом, в долинах помещичьи дома, виноградные сады. Фонтаны, деревни расположенные на покатостях гор, доставляют много приятности для зрения. Имение генерала Бороздина открывается с разительной красотой[164]. Я приехал в ту же ночь в Юрсуф[165], прелестное имение графа Воронцова, где и переночевал. 8-го я продолжал далее путь свой через Ялту и приехал в Алупку, где находилась графиня[166]. По желанию графа, она занялась показыванием мне сада своего, устроенного на разрушившейся скале; но женщина сия, не занимательная ни по уму своему, ни по обхождению, которое более светское, не могла привлечь меня своим разговором. Я обедал у нее вместе с княгиней Голицыной, сестрой княгини Мещерской[167]. Княгиня Голицына, довольно известная и замечательная женщина по странностям и мужеподобию своему, приятна по уму и образованию своему; имение ее[168] находится в пяти верстах, не доезжая Алупки, и я прежде навестил ее, дабы познакомиться. Вечер, на коем присутствовала и Казначеева, проведен до вольно скучно, и, простившись, я располагал на другой день рано выехать, но мне не удалось сделать сего, ибо не нашли скоро лошадей.

Я выехал из Алупки 9-го числа в 10 часов и поднялся на вершину гор, отделяющих Южный берег от равнины Крыма. Местоположение и вид были везде прелестные, и я нашел, что красота оных не уступает грузинским видам; но я бы не избрал места сего для жительства, ибо присутствие графа Воронцова с огромной свитой соделало оное столицей, и место сие, если уже не потеряло прелестей уединения, то скоро лишится оных. Притом же можно предвидеть, что со смертью или переменой графа Воронцова, покровительствующего всем поселившимся на Южном берегу, исчезнут и многие выгоды, привлекающие теперь виноделателей. Казна вмешается в распоряжения, что неминуемо должно быть, дабы край сей приносил существенную пользу России, коей он теперь, может быть, еще ущербы доставляет, и тогда прелести деревенской жизни в кругу образованных людей минуют. Обращение же в доме графа Воронцова мне совсем не понравилось: посетители, иностранцы, коими он наполнен, и беспорядок не могут привлечь человека, любящего спокойствие души и сельские наслаждения.

9-го. Я приехал в селение Кинеиз[169], лежащее у северной подошвы гор, где татарский мурза Булгаков, у коего я остановился, снабдил меня какой-то старой полуразрушенной бричкой и четырьмя плохими крестьянскими лошадьми, на коих я тащился до 10 часов вечера в Бахчисарай, где меня принял смотритель ханского дворца Булатов, коего я знал в 1816 году на линии. Человек сей, образованный и умный, претерпел много несчастий в своей жизни; он был разжалован в 1801 году в солдаты за дерзость против начальства и был в крайней бедности, когда я его видел в Екатеринограде[170] соляным приставом. Ныне он поправился; образование его и ум помрачаются строптивым и жестоким обхождением его в семействе.

Сегодня, 10-го, я обошел ханский дворец, который сохраняется и поддерживается на счет казны. Видевшему другие дворцы ханов и государей восточных он не внушает никакого внимания. Комнаты дурно и косо выстроены, живопись самая простая и грубая. Оттуда я поехал в Чуфут-Кале, жилище еврейского племени караимов, любопытное как по положению своему на месте, так и по самым жителям, составляющим особенное общество, гнушающееся жидами и отличающееся по своей честности и порядливости в жизни. Раввин, который принимал меня, водил меня в синагогу, где прочитал молитву заздравную и показал мне написанные на пергаменте пять книг Моисея. Он не мог мне объяснить происхождения своего племени и говорил, что сведения о сем в давнем времени утратились, но он гнушался, как видно было, жидами. Скала, на коей построен город сей, имеет много пещер, которые он приписывает временам генуэзцев. На обратном пути я навестил иссеченный также в горе монастырь явленного образа Успения Божией Матери, в коем находятся две монахини гречанки.

11-го я выехал из Симферополя около полудня и 15-го к вечеру прибыл в Киев. Я с особенным удовольствием увидел город сей, который во многих отношениях мне нравится. Я полагал здесь встретить государя, коего ожидали на обратном пути из-за границы; но в самый день приезда моего получено известие, что государь, не заезжая в Киев, прямо возвратится в Петербург. Дорогой я останавливался ночевать в Елисаветграде, где виделся с князем Хилковым, командиром поселенного корпуса. В Киеве был я встречен радостно Красовским, который показывает мне много дружбы.

Я выехал из Киева 19-го числа после полудня и сегодня вечером прибыл в Могилев. Все время пребывания моего в Киеве я провел в суете визитов, от коих едва мог отделаться; множество новых знакомых, множество старых, навещали меня, влекомые душевным расположением или любопытством и, как большая часть людей проводит время в праздности, то они и не соображали, что частые и продолжительные посещения их крайне меня беспокоили, ибо я имел несколько занятий в Киеве. Я едва успел провести несколько часов наедине дома. Портрет султана был общий предмет любопытства; ко мне ездили во множестве смотреть его, но и сего мало было: я должен был посылать его по городу с адъютантом своим. Всего более обременяли меня продолжительные и глупые вопросы о турках и султане посетителей, которые меня беспощадно пилили; но из всего виденного и слышанного мною можно было заключить, что общее мнение отдавало мне справедливость, и замечание сие было мне очень приятно.

Мне в особенности приятен был тост, питый за меня, как примирителя нашего с турками, фельдмаршалом[171] за обедом. С другой стороны, я имел случай видеть зависть, производимую в Левашове[172] производством графа Орлова, обошедшего его. Он не успел даже скрыть оную, и он, и жена его[173] старались меня вовлечь в осуждения на счет Орлова, подстрекая мое самолюбие; но я был слишком осторожен, не дал им повода восторжествовать и уклонялся от их обольстительных разговоров, не дав им даже понятия о личных сношениях моих с графом Орловым. Красовский был всех дружественнее ко мне и в поступках своих показал более основательности и прямодушия. В Киеве я оставил своих адъютантов, коих я более не вправе иметь. Абрамовичу я поручил все мое имущество, остающееся в Киеве; он с оным отправляется в деревню, где женится и выйдет в отставку; Харнского я отпускаю в полк принца Альберта кирасирский, где он пожелал служить. Они проводили меня за Днепр, где расстались со мной в слезах. Я с удовольствием прочел высочайшие приказы о наградах, к коим я представлял сослуживцев своих в Турции.

26-го к вечеру я приехал в Царское Село, где находился государь. Располагая там переночевать, я заехал к полковнику Ахвердову, который, служа в Образцовом пехотном полку, там квартирует, но не застал его: он в тот же день уехал в Петербург, куда и я, более не останавливаясь, отправился и прибыл ввечеру, но видел еще в тот же день дочь свою.

27-го я съездил к графу Орлову, который советовал мне написать письмо к военному министру, уехавшему в Царское Село, дабы испросить у него приказания, когда представиться государю, что я, возвратившись домой, и сделал. Прием графа Орлова был довольно странен. Он встретил меня очень дружелюбно, но как будто не смел мне прямо в глаза смотреть; казалось, что его беспокоило что-то, сделанное против меня. Я поздравил его с производством. Он спросил меня, что Левашов о сем говорит, ибо он знал, что Левашов обиделся сим. Я сказал, что я ничего не слыхал.

– Да какое дело! – отвечал Орлов: – Его в графы удостоили, чего же более, вольно ему обижаться! Государь нашел нужным меня произвести, pour relever toute cette expédition aux yeux de l’Europe[174].

Орлов говорил сие с какой-то совестливостью относительно ко мне.

– Без сомнения, какое дело, – отвечал я, – если и есть недовольные; я думаю, что и мне еще не могут простить многие моего быстрого производства в генерал-лейтенанты. Что же касается до большей части и до всех подчиненных ваших, то вы можете быть уверены, что они все были обрадованы вашим производством.

– Верю сему, – сказал Орлов, – ибо я честный человек и не принадлежу ни к какой партии. Есть партия Меншикова, есть партия Бенкендорфа, и я бы мог иметь свою партию; но я иду прямой дорогой, движимый усердием к своим обязанностям.

Он был смущен приездом моим и обхождением. Он собирался ехать в Царское Село, и я его долее не задерживал. Я съездил к Клейнмихелю и Нейдгарду, но не застал ни того, ни другого дома. Вечер я провел у Прасковьи Николаевны Ахвердовой, где был принят с той искренней дружбой, которую она мне всегда оказывала. Теперь же жду приказания ехать в Царское Село.

30 сентября, по уведомлению военного министра, я поехал в Царское Село, где и остановился на квартире у Ахвердова.

1 октября к 10 часам утра я поехал являться государю. Военный министр, выходя от Е. В., сказал мне, что государь желает меня видеть в 2 часа, но что мне следует до того быть у обедни и у развода. Я воспользовался тем временем, дабы побывать у князя Волконского и других лиц, был у обедни и у развода, и когда государь поехал на смотр, я зашел к великому князю наследнику, который сделал мне несколько вопросов насчет моего пребывания в Турции и ружья, посланного им в подарок султанскому сыну, говоря, что и другой сын его требует такового же.

В третьем часу государь возвратился со смотра и принял меня в своем кабинете. Он обнял меня и благодарил особенно за экспедицию в Египет и особенно за экспедицию в Турцию, расспрашивал несколько подробностей о пребывании нашем в Константинополе и войсках наших, о духе и состоянии оных. Я отвечал, что войска 26-й дивизии еще молоды и слабы и что хотя они одушевлены пылким желанием к службе и действию, но что люди еще слабы и неспособны были бы к перенесению больших трудов; касательно же польского духа между офицерами объяснил ему, что ничего подобного не было, но рассказал ему также о подброшенном ко мне письме одним портным-поляком, когда мы уже отплывали, на имя одного штабс-капитана Лишинского, в коем он просил уплаты денег за сшитый сюртук и уведомлял о скором прибытии в лагерь наш каких-то польских вельмож, которые будут отыскивать людей, преданных своему отечеству. По исследованию в карантине письма сего оказалось, что портной сей, испортивши сюртук офицеру, не получил за оный денег и написал письмо сие, ко мне подброшенное, из злобы, дабы навести подозрение на офицера. Я говорил также государю, что в инвалидной роте моей находилось 40 человек природных поляков, служивших в рядах мятежников, но что люди сии вели себя примерно во все время.

– Эти отзывы я ото всех слышу, – говорил государь; – их несколько тысяч в Балтийском флоте, и ими не могут нахвалиться начальники их, так что я даже боюсь, чтобы к ним не было особенного пристрастия.

В разговорах о делах я изложил государю вкратце поступки мои в Египте и объяснил, как войска мятежного паши были остановлены влиянием слов Е. В. на Махмет-Али, чем и был спасен Константинополь. Государь сказал мне, что он виделся в последнюю поездку свою в Германию с австрийским подполковником Прокешом, ездившим в Александрию[175] и, по словам его и по всему, что он видел, уверился, что я умел говорить с пашой Египетским и вел себя точно так, как он желал. Прокеша называл государь словоохотливым.

Государь говорил, что Австрия совершенно действовала в его видах, и что он весьма доволен поступками двора сего; о Пруссии он ничего не говорил, и в самом деле посланник державы сей в Константинополе, действуя ли по внушению жены своей француженки, или по наставлениям министра своего, не показывал к нам расположения. Государь продолжал:

– Странно, что общее мнение приписывает мне желание завладеть Константинополем и Турецкой империей. Я мог сие два раза уже сделать, после перехода через Балканы и ныне; но я весьма далек от сего. Мнение сие осталось еще со времен императрицы Екатерины и так сильно водворилось в умах, что самые умные политики в Европе не могут в оном разувериться. Какая мне выгода завоевать Турцию, держать там войска? Да допустила ли бы меня и Австрия к сему? Какие от того бы могли быть выгоды для нашей матушки-то России, то есть для губерний Ярославской, Московской, Владимирской и проч.? Мне и Польши довольно. Но мнения сии так вкоренились, что трудно в сем и разуверить. Мне выгодно держать Турцию в том слабом состоянии, в коем она ныне находится; сие и должно поддержать, и вот настоящие сношения, в коих я должен пребыть с султаном.

Я отвечал, что без сомнения Турция окажет Е. В. более пользы, защищая Дарданеллы, но что она не в состоянии исполнить обязательств своих в сем отношении по слабости своей.

– А я готов буду поддержать оное войсками, – прервал государь.

Долго его величество расспрашивал меня подробно обо всех сановниках турецкого двора, о сераскире, Тагир-паше, Ахмет-паше и прочих. Я отвечал о них, что знал.

– Я ото всех то же самое слышу, – продолжал государь, – и по всему кажется, что только один сераскир и есть способный; но можно ли на него расположиться?

– Он слишком стар, – отвечал я, – чтобы предпринять что-либо против своего доброго имени, а человека сего можно всегда привязать, льстя его самолюбию.

Тагир-пашу я изобразил, как человека способного, но безнравственного и корыстолюбивого; Ахмет-пашу, как близкого к султану, но с ограниченными дарованиями.

Все вопросы и суждения государя были исполнены основательности и благоразумия; обхождения его со мной были ласковы и очень милостивы. Он, наконец, спросил меня, доволен ли я, что он меня причисляет в число своих, назначив меня адъютантом своим. Я благодарил его за милость его. При сем случае я сказал государю, что по поручению, данному мне перед отъездом моим из Петербурга дознать, согласен ли будет султан принять христианскую веру, я старался изведать о сем сколько мог, не выставляя мысли сей, но что я ничего не мог узнать основательного, исключая того, что мне говорил Рёльи об общем мнении, которое было распространено в разбитом после Гомского сражения турецком войске, что султан уйдет к неверным и, приняв веру христианскую, возвратится в Царьград с российской армией.

– Мнение сие, – продолжал я, – показывает, что мысль сия хотя и была всем противна, но не чужда, а, вероятно, основана на каких-нибудь суждениях или разговорах о сем предмете.

– Я говорил о сем и с Орловым, – сказал государь, – но он мне сказывал, что о сем нельзя и мыслить теперь, что сие могло бы разрушить всю связь нашу с султаном и, хотя обязанность каждого из нас стараться просветить христианством страну сию, но должно на время отложить мысль сию.

О Рёльи государь сказал мне, что он принят в службу. Сим кончилось, и я вышел от государя; но военный министр, с коим я виделся поутру, говорил мне, что государь имеет вид на меня назначить меня на какое-либо весьма важное место. Я, однако же, ничего не узнал о сем обстоятельного и до времени должен буду жить в Петербурге, истрачиваясь и занимая должность без занятий, с одними суетами и хлопотами, совершенно не по моим склонностям и желаниям.

Я был приглашен к столу; но до обеда представлялся еще императрице[176], которая занялась со мной разговором о Турции, а более расспросами о восточных языках, стараясь, по-видимому, занять меня предметом, мне знакомым.

После обеда я был приглашен к вечеру на бал. Императрица несколько раз занималась со мной, усаживая меня играть в шахматы и другими разговорами. Государь говорил со мной о строениях крепостных в Киеве и советовал ехать в Кронштадт, дабы там увидеть оные, говоря, что они заслуживают внимания.

1-го же числа я был у принца Ольденбургского[177], с коим я познакомился. Вообще все любопытствовали со мной говорить, но большая часть вопросов ограничивалась сей формулой: «Вы были в Турции? Ну что? Каков кажется султан? Каков? Что он говорил? Как он вас принял? А этот плут Галил? Как бишь он, Галил? Али? Египетский паша-то?» На все сии вопросы я мог только отвечать протяжным «да-с», и они оставались довольными, оставались при тумане, наполнявшем их головы. Один Чичерин, которого граф Орлов обошел так же, как Левашова, выразился обстоятельнее. После всех сих вопросов, он сказал, что полагал, что граф Орлов мной должен быть очень доволен, ибо и он сам в таком случае был бы очень доволен. Так, возразил я, я точно полагаю, что граф Орлов был мной доволен во все время, обращая мысль его, исполненную зависти, совсем к другому предмету, и Чичерин отстал от меня. Я возвратился домой поздно, уставши до крайности.

2-го числа я поехал в Павловское, дабы представиться великой княгине Елене Павловне. Женщина сия восхитила меня приемом своим и обхождением; вопросы ее были основательны, дельны и основаны на знании дела и обстоятельств, так что я был ею совершенно восхищен. Ум ее и дарования высказываются в каждой речи; но ей, кажется, не дают настоящей цены, и Михаил Павлович, по-видимому, избегает ее. Прием, который мне сделал великий князь в Петербурге, до выезда моего в Царское Село, был совсем другого рода. Он был очень ласков и приветлив и, приняв меня в кабинете своем, тотчас взял ружье и проделал мне ружейные приемы по турецким командным словам, которые он знал. В дальнейшие расспросы он не входил.

2-го числа я возвратился в Петербург и начал ездить по визитам. Меня много занимало быть у Нейдгарда, коего я застал, наконец, дома, и он дал мне полное наставление о новой обязанности моей и о сношениях, в коих мне надобно было находиться с разными лицами. Он самым полным образом дал мне почувствовать, что мне предстояло избрать из двух путей один, военного министра или Бенкендорфа (здесь все принадлежат к одной из сих двух партий). Но я, кажется, не изберу ни того, ни другого, а посмотрю, не лучше ли и действительнее будет мне придержаться графа Орлова, как ближайшего в доверенности у государя, и как, при всех слабостях его, еще лучшего в душе своей и некоторым образом обязанного принять участие во мне.

5-го и 6-го я провел время в разъездах по городу, не заставая почти никого дома; 6-го же был у брата Сергея, женившегося на днях…

7-го был назначен парад для войск, в Петербурге расположенных, и я дежурным к государю; но парад сей по случаю дождя отменен. Я ездил в Аничковский дворец, где государь с утра уже был приехавши, но государя не видел, и сим кончилось мое дежурство сего дня.

8-го, в воскресенье, я поехал в Царское Село, куда съезжаются к обедне, разводу, обеду и балу, по воскресеньям, генералы и флигель-адъютанты. Государь, императрица и великая княгиня Елена Павловна несколько раз говорили со мною. Военный министр граф Чернышев расспрашивал меня о разных подробностях касательно Турецкого похода. Я объяснял ему оные и по всему казалось мне, что успехи мои в деле с египетским пашой были ему известны в настоящем их виде; по всему, мною слышанному, я заключаю, что ложное об оных мнение, рассеянное в обществе завистниками моими, изменилось в мыслях государя и первых должностных особ, но что оно не было исправлено в публике. Впрочем, при всех глупых вопросах, коими меня одолевают, я замечаю не менее того большое уважение вообще к сему делу, хотя удивительно невежество и ребячье любопытство вопросителей, смешивающих султана с бывшим здесь посланником после мира с Турцией, Галиль-пашой, с египетским Али-пашой, а может быть и с персидским шахом и хивинским ханом. Для них весь свет заключается в одном Петербурге, и весь Восток смешан в самую-то непостижимую для них темноту.

Военный министр, между прочим, объясняя мне милостивое расположение ко мне государя, объявил мне, что к 6 числу декабря месяца я получу аренду, и просил меня держать сие в тайне.

10-го был парад всем гвардейским войскам, на коем и я находился по званию моему генерал-адъютанта.

11-го я провел часть утра в осматривании морских заведений, находящихся в старом Адмиралтействе. Князь Меншиков все приготовил к приему меня, везде начальники были при своих местах, провожали меня и все показывали. Таким образом, я был в канцелярии, чертежных, типографиях и других заведениях сего рода, в мастерских всякого рода, и, наконец, в учебном рабочем экипаже. Последнее заведение, в коем образуются мастеровые всякого рода для флота и корабельные инженеры, казалось мне устроено с совершенством; классы учеников, занятия их, содержание превосходит все, что я до сих пор видел в сем роде, не говоря о чистоте и исправности, отличающих сие последнее заведение, состоящее под ведомством Клейнмихеля. Чистота сия вообще заметна во всем Адмиралтействе; но то, что более всего нужно, того именно и нет: запасов строительного леса, который бы сушился, и таковых запасов почти вовсе нигде не имеется. Из Адмиралтейства я съездил на государевом пароходе в Александрию[178] и Ижору, а оттуда в новое Адмиралтейство, где строился новый крытый док; построение сие не понравилось мне по непрочности, с которой, как мне казалось, оно созидается. В старом Адмиралтействе я искал каких-либо памятников Петра Великого, но нашел только одни кресла, кои полагают ему принадлежавшими, и взятую у шведов яхту, которую, к сожалению, подновляют красками и позолотой.

12-го я поехал с князем Меншиковым на пароходе «Неве» в Кронштадт, коего заведения я любопытен был видеть. Мы плыли не с большим два часа и по прибытии прямо проехали осмотреть так называемую цитадель, или отдельную крепостцу, строящуюся ныне впереди города, для защиты левого прохода. Строение сие предпринято государем и по его плану строится из гранита с большими издержками; оно состоит из круглых казематированных башен, связанных пулпитами, и отлично чистой отделки. Тот же вечер, приехав к городу и остановившись на ночлег в доме штурманского училища, мы осмотрели заведение сие, устроенное князем Меншиковым.

13-го, поутру, я осмотрел оборонительные казармы, вновь построенные, в коих ныне помещаются лейб-гвардии Волынский полк и учебный морской экипаж, после того другие строения, производящиеся при крепости, госпитали, казармы, мастерские, морские арсеналы и корабельные цейгаузы, и, наконец, в порту были на корабле «Фершампенуазе»[179]. Сие заняло у меня все утро от 8 часов до двух; потом, севши на пароход, пустились в обратный путь и прибыли перед вечером в Петербург.

Замечания, сделанные мною, следующие. Кронштадт, издавна построенный, приходил в большой упадок, и вновь заложенный и довершающиеся строения едва поспевают к удовлетворению потребности в помещении. Работы сии весьма обширны и производятся с большими издержками, но все сии строения сыры и от того не могут быть прочны. Запасов лесных вовсе не имеется, и вообще слишком много обращено внимания на скорую и наружную отделку строений, между коими достойны замечания вновь строящиеся из гранита доки, ибо старые пришли уже почти совсем в негодность. Флот весь стал размещенным в порту, который обнесен большей частью деревянной стеной; природа не представила никаких удобств для устроения тут пристани и крепости, служащей единственно для обороны флота, ибо самая столица защищена достаточно отмелями устья Невы, не позволяющими большим судам входить в реку. Во все время князь Меншиков был весьма предупредителен и внимателен, и по возвращении моем домой он еще навестил меня в квартире и просил при свидании с государем сказать ему, что он в Кронштадте бранился при осмотре заведений. Причиной сему он поставил то, чтоб не навлечь неудовольствие государева на подчиненных своих; но отвод сей был не достаточен, и поручение его ясно доказывало ухищренный ход его поступков. Он, как видно, с утра еще задумал дать мне такое поручение, ибо при осмотре заведений он без внимания пропускал самые большие недостатки, а между тем не переставал нападать с насильственным жаром на одного артиллерийского чиновника, найденного им в беспорядке.

15-го, в воскресенье, я поехал в Царское Село, где провел день по обыкновенному, у обедни, на разводе, на обеде и на балу у государя, который в сей раз не занимался мной долго, а только спросил, понравилось ли мне виденное в Кронштадте. Императрица и великая княгиня Елена Павловна более говорили со мной; первая, между прочим, спросила, имею ли я уже назначение, на что я ей отвечал, что имею самое лестное, какое только иметь можно – генерал-адъютанта при его величестве.

21-го я не мог, по полученному приглашению, ехать ко двору в Царское Село, потому что 22-го должен был присутствовать в собрании кавалерской думы Владимирского ордена.

22-го же, после собрания сего, кончившегося в 2 часа пополудни, я поехал в Царское Село на бал. Государь и императрица были очень ласковы ко мне, государь расспрашивал довольно много о виденных мной заведениях учебных и строениях в Кронштадте, государыня говорила о занятиях наших в Думе. Военный министр и прочие лица были также весьма предупредительны ко мне; но со всем тем я еще остаюсь без назначения, в ожидании коего теряю время свое в самой праздной и суетливой жизни.

По возвращении 23-го числа в Петербург, я застал приехавшего из отпуска брата Андрея, который на первый день приезда своего остановился у меня.

28-го я был дежурным при государе. Должность моя началась с развода, который вчера был по приказанию государя, перед прибытием его в Манеж, выведен на плац Михайловского замка. Я принял от государя рапорты, поданные ему от полков, в коих он считается шефом, и отвез их после развода к камердинеру его. Бенкендорф, Орлов и я, кроме посланников австрийского и датского, постоянно тут находящихся, ходили за государем и держались около него во все время развода; но к нам замешался г[енерал]-а[дъютант] Гейсмар, ныне лишившийся корпуса, порицающий наглым образом все постановления и учреждения, а между тем домогающийся самым искательным образом чего-то; сунувшись не в свое место, он стал говорить по-немецки с Бенкендорфом. Орлов, заметив сие, не мог не улыбнуться обхождению Гейсмара, который, кажется, не поступит в число достаточно доверенных, чтобы получить какое-либо значительное место. После развода государь меня отпустил; но я получил тут же приглашение прибыть к четырем часам к обеду в Аничковский дворец, где государь ныне живет еще по возвращении из Царского Села.

На обеде сем находились государь, императрица, князь А. Н. Голицын, граф Бенкендорф, князь Трубецкой, я, дежурный флигель-адъютант Гогель и дежурная фрейлина Бороздина. Перед обедом государь ходил смотреть приданое фрейлины княжны Щербатовой, сегодня венчающейся с сыном фл[игель]-адъютантом Александровым-старшим. Приданое сие было развешано и расположено в особой комнате, в коей находились жених и невеста. Обедали за небольшим круглым столом. Государь и императрица были во все время очень разговорчивы и веселы. Император меня много расспрашивал о войсках и занятиях оных, египетских и турецких, о моих сношениях с ними и главнейшими чиновниками турецкими. Помня, что я описывал в одном из писем моих к графу Орлову, как я обучал сераскира учебному шагу с Ахмет-пашой, он велел мне рассказать ему сии слова. Сие его забавляло; но я увидел, что граф Орлов и в сей безделице не упустил случая себя выставить, ибо он заметил, что сие известие тогда веселило государя, и государь, выслушав меня, сказал мне: «Ты их учил учебному шагу, а к Орлову приходили спросить, чтобы их учил беглому», – чего никогда не бывало, и Орлов просто схвастал, сказав сие, дабы показать сближение свое с турками, тогда как они взаимно удалялись: он от лени и пренебрежения, а они потому, что он им не нравился.

– Ты довольно подурачил их, – сказал государь смеясь.

– Они занимались безделицами, – отвечал я, – и сие учение сераскиру я дал после сильного прения о средствах к защите государства.

– Да, – отвечал государь, – они любят заниматься пустяками; да есть ли у них, хотя кадетские корпуса, или что-нибудь подобное?

– Мне говорили, что есть инженерное училище, – отвечал я, – но я не видел его, не имел времени для сего; но, будучи на Принцевых островах, я видел греческое училище, в коем состоят до 60 учеников все из греков, воспитывающихся на счет денег, от общества собираемых, и у коих учители все французы и итальянцы.

– Неужели правительство о сем не печется? Хороши должны быть последствия от такого воспитания!

– Турецкое правительство едва знает о существовании сего училища, где молодые люди получают правила учителей своих, вольнодумства, и когда они заступят места драгоманов при первых особах в государстве, то вероятно и действия их будут соответствовать правилам, которые им ныне внушают.

– Однако же, – сказал государь, это хорошо знать и не мешает сказать Ахмет-паше, когда он сюда будет (государю, по-видимому, Орлов никогда не говорил о сих вещах, и он полагает, что достаточно будет его слова, чтобы переделать все сие, не воображая себе, каких надобно усилий, чтобы к чему-либо подвигнуть ослабевшее турецкое правительство). Каков этот Ахмет-паша? – спросил опять государь.

– Человек слабый, но добрый и искренно привязанный к султану.

– Каковы его военные способности?

– Не полагаю, чтобы он был ими одарен.

– Почему?

– Его обвиняют за сражение, в коем визирь был разбит под Конией, и говорят, что он еще мог спасти армию, но не принял к сему никаких мер, и через то все остальное погубил.

– А каков Намик-паша, который ныне здесь был?

– Человек, преданный лично своим выгодам; в нем признают более образования, чем в других турках. Он командует бригадой и представлял мне ее на смотру, который я делал султанской гвардии; он принял уже все приемы генерала, которые он видел здесь. – Каков же был смотр, велики ли батальоны?

– Было шесть батальонов пехоты, с кавалерией и артиллерией; батальоны имели человек по триста пятьдесят во фронте.

– А верно содержание отпускается на тысячу?

– Не могу доложить сего в[ашему] в[еличеству], но злоупотреблений у них в войске весьма много.

– Да это верно так; это и у нас было при Екатерине, что в войско отпускалось на полное содержание комплекта, а начальники, сим пользуясь, имели весьма мало людей под ружьем. Да не далее как в твое время (обращаясь к князю Голицыну), ты, кажется, тогда был капитаном и ротой командовал, или это был другой Голицын?

– У турок очень много беглых, нам случалось ловить их и у нас также были беглые, но все из штрафованных: это не потеря.

– Знаю, – отвечал государь, – ибо я ему еще при первом свидании объяснил сие.

Государь стал говорить о недавно бывшем экзамене юнкеров, из коих один, имевший все лучшие способности к фронтовой службе и будучи виден и красив собой, не мог быть выпущен в гвардию за недостатком образования в науках. Государыню, кажется, занимало сие, ибо она стала также о нем говорить; кажется, какой-то князь Барятинский.

– Но его назначили, – продолжал государь, – в кирасирский полк Саши (обращаясь к императрице), и в кавалерийских армейских полках большой недостаток в офицерах.

Стал говорить об учебных заведениях. Бенкендорф, выхваляя их, сказал, что ныне ожидается сюда 62 молодых черкес и горцев разных племен, в числе коих два чеченца, и часть из лучших фамилий, спрашивая куда их поместить.

– Надобно их поместить в корпуса, – отвечал государь, – хотя и места уже почти совсем нет.

Потом, обращаясь ко мне, он стал выхвалять способности сих мальчиков, коих, он говорил, есть у него особенное отделение малолетних, которые ныне выходили с прочими учебными заведениями в лагерь, стояли особенно, были очень прилежны, и коими он очень доволен.

– Но и самым полуэскадроном горцев я очень доволен, – продолжал государь, обращаясь ко мне. – Представь себе, что ныне летом, когда открыт был заговор меня убить, то им поручено было особенное наблюдение за мною во время лагеря и поездок моих, и они меня с глаз не спускали, ни на минуту от меня не отъезжали; они очень усердны и верны.

Я сказал государю, что Ахмет-паша также завел у себя эскадрон черкесов и что ими управляет какой-то венгерец, офицер, бежавший из австрийской службы и принявший веру мусульманскую.

– Каковы они? – спросил государь.

– Очень расторопны, но буйны.

– Нет, а мои так смирны и очень хороши. Турки покупают их маленькими; хорошо бы и нам здесь также: это было бы столько же кантонистов в военно-сиротские отделения наши.

Тут стали говорить свои мнения на сей предмет, и предположения сии, не основанные на знании обстоятельств, остались без последствия. Государь был очень разговорчив во все время обеда. Императрица изредка вмешивалась. Государь говорил о Градской больнице, недавно им посещенной, и когда стали хвалить устройство оной, то он сказал, что она не на счет государства содержится, а на счет города. Он шутил над толщиной случившихся на одном дежурстве генерал– и флигель-адъютантов и спросил меня, не имею ли я одышки, и к здоровью ли своему я отношу полноту свою? Я отвечал, что чувствую себя совершенно здоровым, что пополнел ныне во время сидячей жизни в карантине, что полнота моя не препятствует мне легко двигаться, и что я могу свободно верст по 12 ходить по горам. Стали говорить о причинах толщины. Я утверждал, что не пища к сему служит поводом, сколько я заметить мог сам. Государь стал говорить, как он скоро по дорогам ездит, и почти совсем без пищи и, назвав несколько примеров такой езды, спросил, могу ли я также не евши пробыть долгое время. Потом, обратившись к Гогелю, сказал:

– А вот его я послал прокатиться недавно в Иркутск, да еще как! Прямо от стола из-за ужина послал. Представь себе, что в Иркутске вздумал какой-то архиерей бунтовать, сам пошел на гауптвахту, и народ стал волноваться; но его скоро уняли, вот Гогель тогда к нему ездил. Да готовься, брат (обратившись к Гогелю), опять через неделю или две ехать.

– Как, – сказала императрица, – опять ехать?

– Да, надобно ему ехать в 1-й корпус, посмотреть, что там делается.

Во время обеда приходил наследник с великими князьями и княжнами, с коими государь и императрица несколько занимались и ласкали их. После обеда все вышли в биллиардную залу, где государь играл с детьми. Императрица спрашивала меня о помещении моем в квартире, где я ее имею, и какова она, показывала фамильный портрет, висевший на стене, и желала знать мнения моего о сходстве. На вечер я не был зван, потому что государыня поехала в театр.

29-го я должен был оставаться дежурным до развода; но поутру было еще заседание в кавалерской думе Владимирского ордена, где и я находился, а оттуда поехал к разводу, где меня сменил новый дежурный генерал-адъютант Исленьев.

2-го, будучи, как всякий день, на разводе, великий князь Михаил Павлович долго говорил со мной о делах Польской войны, и в присутствии многих рассказывал обстоятельства Варшавского приступа[180], выставляя подвиги мои и отличное состояние войск, под командой моей состоявших. Я не остался равнодушным слушателем похвалы его и, выставляя устройство Гвардейского корпуса во время похода сего, сказал Михаилу Павловичу, что я ему обязан выручкой меня в день сражения сего, что истинно и было: ибо в то время, когда я сражался с превосходнейшими силами, без участия главнокомандующего, не обратившего внимания на правый фланг, он прислал ко мне по собственному произволу в подкрепление несколько гвардейских полков, которые вели себя отлично хорошо, и этой помощи обязаны мы тем, что могли иметь столь значительный успех на сем фланге.

4-го. По приглашению брата Андрея, я поехал с ним в Невский монастырь, дабы познакомиться с митрополитом Серафимом и с графиней Орловой[181], которая там бывает всякую субботу у всенощной. Я прежде заехал к митрополиту Ионе, бывшему экзарху Грузии, который был очень рад меня видеть. Я пошел с ним вскоре к Серафиму и был у всенощной, которая служится в домовой церкви его, а после всенощной зашел опять к нему, где познакомился с графиней Орловой, женщиной чудной по своему образованию, как говорят, и по строгости монашеской жизни, которую она соблюдает в своем доме, тогда как живет открыто, в свете, и бывает у двора. Я не имел случая с ней много говорить в сей раз; но первые приемы ее мне понравились, и она пригласила меня к себе.

8-го. По случаю именин великого князя Михаила Павловича был церковный парад Московскому полку и обед в Михайловском дворце его. Моя очередь была для дежурства при государе, но меня не нарядили и, прибыв в манеж, я узнал, что наряжен был дежурить г[енерал]-а[дъютант] Чичерин. До прибытия еще государя в Манеж, я обратился к Бенкендорфу и объяснил ему сей случай, жалуясь на перебивку очереди. Бенкендорф спросил, кто наряжен на место меня, и когда я ему сказал, что Чичерин, то он отвечал мне, что сие, вероятно, сделано, как водится, по особенной просьбе его, или потому, что прежняя очередь его прошла по случаю болезни его. Я отошел, но вскоре Бенкендорф подошел ко мне и сказал, что, так как Чичерина еще нет, то чтобы я занял дежурство при государе, коль скоро он войдет. Я подошел на место к лошадям, чтобы осмотреть ту, на которой мне должно было ехать; но Бенкендорф предупредил меня, что государь не ездит верхом, и я стал неподалеку от входа в Манеж, остерегаясь занять свое место в случае, если б Чичерин приехал вместе с государем. Войдя в Манеж, государь остановился и принял рапорт от великого князя. Чичерина еще не было, и военный министр подбежал и принял от государя рапорт; вслед за сим государь пошел по фронту, и я, заняв свое место, шел за ним; но тут прибыл и Чичерин, коему я уступил свое место. Я был доволен, что не пропустил подобного случая и дал заметить, что я не равнодушен к оному. После молебна и парада все отправились поздравлять великую княгиню с именинником, но первые могли только войти, а последние записывались. К 3 часам собрались к обеду. Великая княгиня меня заметила, подошла и несколько разговаривала со мной. Она была прелестна и наружностью, и обхождением своим.

Ввечеру весь двор был в новом театре, но я туда не ездил, для избежания тесноты, в коей толпиться не нахожу удовольствия.

9-го я был наряжен дежурным и, как развод был отказан, то отправился в дежурную генерал-адъютантскую комнату в Зимний дворец и, как еще было рано, то я выслушал конец обедни в придворной церкви. Возвратившись в свою комнату, я послал за старым дежурным фл[игель]-адъютантом, которым был вчера князь Долгорукий, а новый, князь Белосельский, вскоре приехал.

Я уже провел около трех часов в сем месте, как один из придворных скороходов вошел с приглашением меня на обед к государю к 4 часам в Аничковский дворец. Тот же скороход сказал мне, что государь сам приехал во дворец и осматривает комнаты; почему и я пошел к государю и застал его с великим князем Михаилом Павловичем, князем Волконским и архитектором, ходящим по залам, из коих он вскоре вышел и, поднявшись чрез узкие лестницы на другой этаж, осматривал разные кладовые и жилые покои, довольно неопрятные, в коих он, кажется, хотел сделать перестройки. Он меня тотчас отпустил с дежурства и пригласил к обеду; но я не ушел, а ходил за ним. Остановившись перед какой-то старинной картиной Полтавского сражения, которая висела на стене, и на которую государь обратил внимание, я рассматривал ее. Государь тогда, обратившись ко мне, рассказал, в каком он положении ее где-то застал, приказал исправить и повесить тут. Я спросил государя, видел ли он в Киеве у фельдмаршала Сакена масляными красками писанную картину, изображающую Кагульское сражение.

– Нет, а хороша?

– Отличная живопись, и все лица на оной портреты, как говорят.

– Какую минуту сражения она изображает?

– Атаку гренадер в присутствии фельдмаршала Румянцева.

– Надобно ее достать, – и, обратившись к Волконскому, сказал. – Спишись с фельдмаршалом и попроси, чтобы он ее прислал ко мне.

– Картина сия не принадлежит фельдмаршалу, – отвечал я, – он с большим трудом получил ее на время из Нежина, кажется, от учителя тамошней гимназии.

– Ну так пускай он ее сюда пришлет, ее можно будет, по крайней мере, скопировать. Волконский, напиши фельдмаршалу.

Тогда обратившись к Михаилу Павловичу, который сзади оставался, пока государь далее пошел, я спросил его, видел ли он также древнюю довольно картину в таком же роде в Адмиралтействе.

– К стыду моему, – сказал Михаил Павлович, – поверишь ли, что я никогда не бывал в Адмиралтействе; да это так случается с петербургскими жителями, что они откладывают и не видят здешних редкостей.

– Я как приезжий, – отвечал я, – принялся за осмотр всего достопамятного в столице и начал с учебных заведений, коих уже несколько видел.

– Милости просим в наши заведения, – отвечал Михаил Павлович, под ведением коего они находятся, – не угодно ли и вместе когда-нибудь поедем смотреть их?

Он еще несколько говорил о посторонних предметах со мной, во все время как мы ходили по разным переходам, и, наконец, поднялись на чердак, который также весь исходили и вышли на крышу, в галерею телеграфа, оттуда спустившись, прошли на половину государя. Я не входил в оную и остался в первых комнатах; но государь, заметив сие, послал меня позвать, показывал кабинет и комнаты свои и, проведя в отделанную по-турецки особенную круглую комнату, сказал, чтобы я себе вообразил, что я в Турции или в Персии; спросил, как мне нравится это убранство в его дворце и можно ли прочесть арабские надписи, сделанные на стенах. Я прочел некоторые, которые были очень неправильно сделаны.

– Да, я думаю, что они не очень верны; да лишь бы сходство на их буквы было.

С государем был тут академик-живописец Бруни, которому он поручил сделать некоторые исправления или перемены в живописи. Спускаясь с крыльца, государь по обыкновению своему отпустил меня, благословив рукой, и я возвратился домой.

К 4-м часам я явился в Аничковской дворец к обеду. Приглашены были князь Александр Николаевич Голицын, граф Орлов, князь Трубецкой, граф Бенкендорф, я, дежурный флигель-адъютант князь Белосельский и дежурная фрейлина графиня Медем. Вошедши в комнату, государь обратился ко мне и сказал шутя, что он мне уже прежде говорил, что при нем дежурных нет, а потому, чтобы я шарф скинул. Севши за стол, он сказал мне, что читал письмо, писанное ко мне тосканским консулом Рос-сети из Александрии и что оно очень занимательно. Письмо сие, полученное мной на днях, я отдал графу Орлову, который довел это до сведения государя через графа Нессельроде; оно заключало несколько сведений о политических делах Махмет-Али, о прибытии к нему польского генерала Дембинского с шестью офицерами для обучения войск и о происшествии, случившемся в Вифлееме, где разграблены арабские монастыри, а также об оскорблениях, сделанных, кажется, в Бейлане[182] английскому консулу. Я спросил государя, продолжать ли переписку мою для получения новых сведений от Россети?

– Продолжай, – отвечал государь, и стал говорить про преувеличенные известия о чрезвычайной силе египетского паши.

В ответ на сие я сообщил государю то, что я знал об оном и сказал о намерении паши формировать кирасирский полк, для чего он и кирасиров уже выписывал из Франции. Сие показалось государю очень странно, и, говоря о войсках, он спросил меня, видел ли я египетские? Один батальон только, отвечал я, и объяснил государю, как Махмет-Али устроил было этапы в Эфиопии, где ловили людей и доставляли их к этапам для определения в службу, но что люди сии не оказывались с потребными способностями для военной службы.

Говоря о делах европейских, он упомянул о каком-то случае, ныне встретившемся, кажется, с французами, в коем им было отказано, или дан довольно резкий ответ, после чего, как говорил государь, они замолчали и стали тише воды. «Nos amis les Prussiens, – продолжал он, – ont voulu rele-ver la chose en faveur des Français, mais n’y ont pas réussi»[183]. С сим вместе он с императрицей друг на друга взглянули. Но прусский двор, как я уже несколько раз мог заметить, не соответствует видам государя.

Стали говорить об испанских делах. Орлов подавал свое мнение о законности наследства в Испании[184].

– А мне какое дело до них? – сказал государь, – я не вмешиваюсь, как они себе хотят.

Тут государь стал рассказывать весь подвиг герцогини Беррийской, как она приехала во Францию, какими смелыми поступками она отличалась, говоря, что он знает сие из книги, вновь вышедшей о сем, которую он ныне читает. Он рассказывал весьма обстоятельно, красноречиво и долго, не выпуская подробностей, между прочим, описывая положение, в котором она прибыла в один трактир вся вымоченная и, не имея, чем перемениться, нашла изготовленную постель, сбросила с себя все белье, и нагая, завернувшись только в чистую простыню, вышла в таком наряде завтракать с приехавшими и ожидавшими ее дамами.

– Tu n’aurais pas fait ainsi[185], – сказал он, обратившись к императрице и обнявши ее.

– Non, sûrement non[186], – отвечала она с улыбкой.

Потом, окончив разговор сей, он сказал:

– Жаль только, что все это кончилось раздутым брюхом.

Тут Бенкендорф, заступаясь за герцогиню, сказал, что ее смелость так уважительна, что она заслуживает суда более как героиня, чем как женщина[187]. Разговор обратился на беспорядки, происходящие во Франции.

– Хотел бы я, – сказал государь, – перенестись невидимкой на двадцать четыре часа в Париж, чтобы видеть, какая у них там происходит кутерьма.

Говорили о французской армии, по сведениям, доставленным каким-то приезжим оттуда, хвалившим устройство ее. Говорили и о турецком после Ахмет-паше, которого ожидают.

– И для этого дурака, – сказал государь, – приготовляют по 170 лошадей на станциях, тогда как для нашего брата в нынешнее голодное время не решатся так тревожить жителей в тех губерниях.

Государь говорил, что сюда ожидает вскоре принца Оранского с сыном его[188], которого он крестил тому 16 лет при возвращении своем из Англии. При конце обеда говорили о новом театре и представлении 8-го числа, смеялись над одеждой министра финансов[189], вошедшего в ложу в шинели, надетой в рукава, в коей он и остался. После обеда государь стал к камину, и Орлов долго разговаривал с ним. Императрица, подошедши ко мне, сделала несколько вопросов о театре, и часто ли я бываю в оном? Наследник, который пришел под конец обеда, после оного, спросил меня о братьях Михаиле и Андрее и говорил, что ему очень понравилось путешествие в Иерусалим брата Андрея, которое он читал[190]. Великие княжны во время обеда занимались, кажется, рисовальным уроком на особенном столе. К десерту принесли Николая Николаевича[191], которого императрица и государь брали на руки.

Возвратившись домой, я по просьбе Прасковьи Николаевны, посылал за ней карету, и она провела у меня вечер.

10-го числа я обедал по приглашению у графини Орловой. Женщина сия при всей набожности и простоте в обхождении, по-видимому, любит повелевать или первенствовать, и как ее уже на сию степень ставит ее знатное происхождение и богатство, то она не имеет надобности выставлять своего честолюбия и довольна; но она избрала себе послушников в необыкновенном кругу монахов и набожных старушек. Люди большого света не менее того к ней ездят, но не составляют обыкновенного ее общества. Я возобновил вчера в доме ее знакомство с генерал-лейтенантом Горголием.

11-го. Я ездил осматривать Пажеский корпус, где видел племянника своего, сына брата Михаила, осматривал классы и не нашел, чтобы обучение производилось с достаточным тщанием. Там же осматривал я католическую церковь Мальтийского ордена, построенную им[ператором] Павлом. Церковь сия любопытна по знакам ордена и по престолу с латинской надписью, в ней находящемуся.

13-го я был в Морском корпусе, который и осмотрел, причем познакомился и с вице-адмиралом Крузенштерном[192], показывавшим мне оный. Устройство и попечение о детях в сем заведении оставили во мне самые лучшие впечатления об образовании и приготовлении молодых людей, в сем корпусе обучающихся.

Я был позван неожиданно на обед к великому князю Михаилу Павловичу к 4 часам. Прибыв к нему во дворец, я около часа дожидался, и по возвращении его высочества с прогулки мы сели обедать. Нас было за столом шестеро: великий князь, великая княгиня, я, начальник штаба его генерал Веймарн, дежурный адъютант Грессер и фрейлина Толстая. Великий князь был очень разговорчив и с удовольствием повторял обыкновенные шутки свои с игрой слов. Все вопросы его касательно Турции относились только до войск и не являли любопытства о делах политических. Вопросы великой княгини являли более дельного любопытства и завлекали к рассказу. Довольно заметно было, сколько великий князь старался поселить мысль, что он дорожит более офицерами образованными, чем единственно знающими фронтовую службу, каковыми он полагает турецких офицеров, а потому и не признает их к чему-либо способными. Он много говорил и шутил во все время, и заметно в нем особенное расположение к разговорам о предметах неприличных. После обеда повел он нас в кабинет великой княгини, убранный с отменным вкусом. Она с простотой в обхождении показывала украшения оного. Во время разговоров часто заводила речь о военном, зная, что сей род приятнее ее мужу, коего приветливость и доброта души не укрываются от проводящих с ним время.

В течение времени с 13-го числа, я осматривал кадетские корпуса и Дворянский полк. Первые два заведения имеют достаточно устройства, чтобы снабжать армию офицерами; попечение же о сбережении молодых людей, кажется, доведено до такой степени, что ничего более желать не остается. Но зато Дворянский полк находится в ужасном положении, доставившем ему ту дурную славу, которой он пользуется: молодых людей, поступающих в оный большей частью из самого отвратительного сословия людей, невоспитанных дворян, ничему почти не обучают, кроме ружья, и каждый из них, не имея выправки и приемов, приличных солдату, несет на себе отпечаток грубости и разврата во взгляде и всех движениях.

Дней 10 тому приехал из Константинополя Рёльи, определенный в Корпус топографов; он привез ко мне и графу Орлову письма от сераскира. Письмо свое я показал А[лександру] Мордвинову, который хотел показать Бенкендорфу; но я не допустил сего, ибо Бенкендорф показал бы его государю, и Орлов мог бы сим обидеться, а отвез оное к графу Орлову, который у себя оное оставил, не говоря, что он его покажет государю; но сие можно было подразумевать, ибо он показывал государю все письма, которые я ему отдавал и посылал. Чрез несколько дней граф Орлов возвратил мне письмо сие, не говоря мне, но, дав мне понять, что оно было у государя. Я спросил его, можно ли оное показать другим; он на то согласился, и я письмо сие отдал Мордвинову, который показал его Бенкендорфу.

Я предупредил его, что оно, вероятно, было у государя, чтобы Бенкендорф во второй раз его не возил к нему; но Мордвинов, отдавая мне через несколько дней письмо, сказал, что оно допреж того у государя не было, и что Бенкендорф его показал государю. Обстоятельство сие дало мне некоторый повод к заключению, что Орлов в сем случае не был искренен ко мне и не хотел показать сего письма государю, опасаясь обнаружить влияние мое в Турции и уважение, которое ко мне имеет сераскир. И в самом деле, Рёльи мне вчера говорил, что он видел письмо, писанное к графу Орлову сераскиром и что в слоге сих писем большая разность: в моем заметно душевное излияние чувств, а в письме к графу Орлову более холодности. Случай сей не первый, в коем оказывается зависть графа Орлова к доверенности, которую я приобрел между турецкими чиновниками.

22-го я был дежурным при государе и отправился в 12-м часу в Зимний дворец, где пробыл до 9 часов вечера, а в сие время, по полученному приглашению, явился в Аничковский дворец, где у государя был бал. Мало было на сем балу из людей знатных, но более, и почти все, молодые гвардейские офицеры, приглашенные для танцев, и мужья тех дам, которые известны своей красотой, новые при дворе лица. Танцы продолжались без пощады до 3 1/4 часов утра, музыканты едва могли держаться, играя, и часто доходило до того, что они испускали только несколько невнятных звуков. Государь и императрица мало со мной говорили и были заняты более увеселением. После ужина Михаил Павлович сыграл со мной три игры в шахматы.

Вчера в 2 часа пополудни приехал турецкий посол Ахмет-паша, которого я тотчас же не мог навестить, потому что был дежурный.

23-го я навестил Ахмет-пашу, который был весьма обрадован моим приездом. Все ему здесь еще так ново и дико, что он не знает, на что и обратить внимание; при том же он окружен людьми, к нему равнодушными и более наблюдающими за ним, чем способствующими к развлечению его.

24-го Ахмет-паша был у меня и провел со мной весь вечер. Он совершенно предался свободе своих чувств, но его тяготит присутствие сторожей: ибо полковник Менд, к нему приставленный, не оставляет его ни на один шаг.

25-го я ездил смотреть Павловский кадетский корпус, где Сухозанет смотрел опыты новых гимнастических упражнений, которые государь хочет ввести в корпусах. Учитель швед, недавно из Швеции, показывал первые приемы сих упражнений, коим он уже выучил несколько кадет; при сем случае я мог еще раз удостовериться в невежестве и бестолочи Сухозанета, коему, к сожалению, поверено главное директорство всех учебных заведений[193]. Я обедал у Кат[ерины] Бор[исовны] Ахвердовой, куда привозил Наташу[194], дабы познакомить ее с двоюродным братом ее Борисом Голицыным, сыном Нины Федоровны[195]. Вчера ввечеру я слышал у Мордвинова рассказ об одном замечательном поступке государя. Граф Толь, известный по своему грубому нраву, получивший ныне звание начальника всего Управления путей сообщения, занимаясь преобразованием своего корпуса, заметил, что в числе преподавателей наук находился генерал-майор Резимон, человек старый и посему уже мало способный к возложенной на него должности. Толь поручил генералу Базену сказать ему, дабы он вышел в отставку или удалился. Базен не взялся исполнить сего и просил Толя принять на себя сию обязанность. Толь был сим недоволен, но принужден принять на себя сие поручение. Однажды, позвав к себе Базена, он заставил его у себя ждать около часа. Базен просил адъютанта Толя доложить ему, что, будучи занят обязанностью, он не может никаким образом терять своего времени. Толь просил его еще подождать. Базен дожидался еще 1 1/2 часа и, видя, что Толь не выходит, поручил адъютанту сказать ему, что, будучи слаб в здоровье, он не может далее дожидаться и едет домой. Возвратившись домой, Базен написал к государю письмо, в коем, излагая обстоятельства сии, жаловался на поступок Толя и окончил письмо тем, что он за сим ложится в постель, с коей, вероятно, более не встанет, ибо сражен сим неприятным случаем. Государь послал Толю записку, в коей он написал, что, принимая участие в положении Базена, коего службу он уважает и, узнав, что он болен, он бы сам навестил его, но, не имея к тому времени, поручает сие сделать Толю и просит его, проведав о здоровье Базена, приехать к нему с ответом, что Толь и исполнил, как говорят. Сим случаем открыв надменность Толя, государь не нарушил порядка службы и подчиненности, и поступок сей может истинно назваться мудрым.

24-го числа поутру государь неожиданно уехал с Бенкендорфом, как говорят, в Москву, откуда он должен возвратиться ко 2-му числу декабря месяца.

26-го числа я ездил к Орлову, дабы сообщить ему просьбу сераскира, желающего, чтобы ему прислали на образец сапера с инструментом, барабанного старосту и дали бы позволение снабжаться оружием на нашем Тульском заводе. Орлов при сем случай сказал мне, что у государя было говорено о назначении меня на место Вельяминова начальником Кавказской линии[196]. Впрочем, сказал он, что о сем не было ничего определенного, и что, напротив того, он слышал, что государь говорил, что я ему на другое нужен; его же Орлова мнение было меня лучше всего назначить на место самого Розена главнокомандующим в Грузии. Но все сие было сказано для того только, чтобы узнать мое мнение, на что я отвечал, что, посвятив себя на службу, я не думал избирать себе места, а буду доволен всяким, которого меня удостоит государь. Приехавши домой, я однако подумал о трудностях места, занимаемого Вельяминовым, места зависимого от Розена и подверженного пересудам здешним, и решился сегодня побывать опять у Орлова и сообщить ему мнение мое, что, если я буду начальником на Кавказской линии, имея в виду (как он сам мне сказал) место главнокомандующего в Грузии (что не могло бы укрыться и от самого Розена), присутствие мое в тех местах должно было непременно возродить подозрения начальника моего, видящего близ себя лицо, назначенное для смены его, и что в таком случае нам бы трудно было остаться в добрых сношениях. Впрочем, предупредив его о сем, я не думал отказываться от всякого назначения, коего меня удостоит государь. Орлов с сим мнением был согласен и сказал, что, по мнению его, меня бы должно было назначить командиром 6-го корпуса для наблюдения турецкой границы; ибо нет сомнения, что европейская война когда-нибудь в той стране откроется, и что нам тогда надобно будет занять Дарданеллы. Сие несколько соответствует тому, о чем я мог догадаться вчера из речей Клейнмихеля, коего я ввечеру навестил под другим предлогом. Орлов сказал мне еще, что англичане и французы рассылают ныне ко всем берегам пролива офицеров своих, которые делают везде съемки; с нашей стороны взяты подобные же меры, и наши офицеры переодетые объезжают Анатолию. Между тем не обращено настоящего внимания на изменение положение дел в Турции. Похоже, что зависть графа Орлова не допускает правительство обратить внимание и на те лица, коих сведения по сему предмету могли бы быть полезны по основательности оных, и если при общей беспечности и принимаются некоторые меры, то они ошибочны и бесполезны.

26-го числа Ахмет-паша провел у меня вечер.

В первых числах декабря месяца я провел однажды вечер у графини Чернышевой. Граф был тут же и спросил меня, между разговорами, что я расположен был делать. Я изъяснил ему по сему случаю мое положение и просил его совета, ехать ли мне теперь в отпуск; ибо я располагал сие сделать в таком только случае, если мне не будет скорого куда-либо назначения, в противном же я удовольствовался бы двадцативосьмидневным отпуском в проезд мой через Москву. Министр отвечал мне, что назначение мое не могло замедлиться и что меня располагали назначить на место Киселева, что между тем он полагал для меня лучше ехать в отпуск. Но если до назначения сего пройдет 4 или 8 месяцев и, наконец, год, сказал я, мог ли бы я надеяться получить бессрочный отпуск до востребования меня: ибо я бы воспользовался сим временем, дабы заняться изданием своих записок, к чему мне не предстоит более подобного случая[197]. Граф Чернышев обещал мне постараться устроить сие, сказав, однако же, что оно не без затруднений. Подобный сему разговор я имел случайно с Бенкендорфом, и он мне сказал, чтобы я ему подал записку о сем, принимая на себя доставить мне отпуск сей бессрочно. По соперничеству между Чернышевым и Бенкендорфом, обещания сии поставили меня в затруднительное положение. Я объяснил оное брату Мордвинову, прося его изложить мысль мою без обиняков Бенкендорфу, на что Бенкендорф велел отвечать мне, что я состою не под командой Чернышева, что всякое ходатайство такого рода от него зависит, а потому чтобы я только предупредил военного министра о сем, а записку подал бы ему, Бенкендорфу. И с тех пор я остаюсь в совершенном недоумении, даже брать ли мне отпуск сей, дабы не навлечь на себя неудовольствия одного из сих двух лиц.

6-го числа я был во дворце на выходе и ввечеру на балу. В сей день я получил аренду. Ввечеру государь, увидев меня вместе с Орловым и Ахмет-пашой, подошел к нам и, указывая на меня с Орловым, сказал Ахмет-паше шутя:

– Вот гарнизон константинопольский; я сожалею, что не могу говорить по-турецки, как Муравьев, а знаю только ла-иль-ала алла-ла.

Во время вечера государь отводил в сторону английского министра и долго разговаривал с ним. Сие могло быть последствием политических дел наших с Англией, касающихся к войне, по зависти, с коей они смотрят на влияние, приобретенное нами в Турции. Узнав о договоре, заключенном Орловым с Турцией, англичане сообщили государю, что они не признают договора сего, и что если мы вступимся за турок, то они примут сторону паши Египетского, на что государь отвечал им, что они властны признавать или не признавать договора сего, и что ему до того дела нет, ибо договор сей не с ними был заключен, а с султаном; что же касается до участия, которое они располагали принять в делах египтян, то чрез сие переменится только число войск, которое будет послано в таком случае на помощь султану: их будет тогда вместо 20 000 отправлено 100 000. После сего ответа англичане начали с большой деятельностью вооружать свой флот. Находясь в затруднении просить отпуска своего по незнанию, к кому именно мне обратиться за сим, я был готов отказаться и от отпуска, дабы не попасться среди ссоры двух особ, друг друга ненавидящих, как нечаянно дело сие получило развязку.

8-го числа я получил повестку, чтобы прибыть поутру во дворец для благодарения государя за пожалованную мне 6-го числа аренду. Перед тем временем военный министр был у государя с докладом, и вероятно изложил ему мое желание, потому что, как скоро я вошел к государю, его величество, обратись ко мне, спросил меня:

– Ты желаешь в отпуск ехать?

– Я желал бы повидаться с отцом, если ваше величество не располагали в скором времени дать мне какое-либо поручение.

– Отец твой стар?

– Ему шестьдесят пять лет.

– Ты его видел ныне на обратном пути своем?

– Не видел, а когда ехал в Египет, то виделся с ним, по позволению, вами мне данному, два дня.

– Поезжай в отпуск, я теперь не имею поручений для тебя, и оставайся у отца; я тебя спрошу, как нужно будет.

Я благодарил государя. От него мы вышли и дожидались видеть императрицу. Тут вышел от нее Бенкендорф и, не зная, кому я был обязан за ходатайство об отпуске сем, я его благодарил за оное. Неожиданное заявление сие сперва несколько изумило его; но он, на себя приняв оное, сказал, что когда только буду иметь нужду в нем, то могу к нему писать и быть уверенным в участи, которое он во мне примет.

9-го я был у военного министра, которого также благодарил и узнал, что он докладывал обо мне государю. Он сказал мне, что о сем не будет отдано в приказах, а что я получу от него повеление, и что при мне останется все мое содержание, а когда во мне предстанет надобность, то он мне напишет.

Вчера 10-го я был у графа Орлова, который, предлагая мне свои услуги, уверял в преданности и назвался сам написать ко мне, коль скоро будет для меня назначение. И таким образом разрешился для меня отпуск, коего я не просил, и затруднительный случай, с самыми выгодными для меня обстоятельствами.

13-го, по случаю храмового праздника Финляндского полка, был церковный парад оному; я был дежурным при государе. До прибытия его, военный министр, отведши меня в сторону, сказал, что хотя государь и дозволил мне ехать в отпуск, но что виды его дать мне назначение по обстоятельствам, ныне встретившимся, изменились, и что могло случиться, что мне вскорости дастся поручение; а потому он желал знать, как скоро я бы мог прибыть из отпуска, когда меня потребуют, сказав, что за мной пошлют в таком случае фельдъегеря. Я отвечал, что на 8-й день по отправлению за мной фельдъегеря я могу явиться в Петербург, но что я готов остаться, если б мне дали позволение провести дней 20 в Москве. Министр отвечал мне, что сего нельзя будет сделать и что он на днях уведомит меня о сем письменно с тем, чтобы я его уведомил о месте пребывания моего. Слышавши за 10 минут до сего разговора, что шах персидский умер, и, зная, что наследник престола, сын его Аббаз-Мирза, также умер, я догадывался, что в Персии произошли беспорядки, вследствие коих располагали меня туда послать[198]. Поручение такого рода нисколько бы не соответствовало моим намерениям, но в сем случае мне не представляется избирать своего назначения, и я должен буду, может быть, с подобной неопределительностью отправиться в поручение дальнее и коего последствия и успех останутся в неизвестности от того, как оное будет представлено. По случаю полкового праздника был обед во дворце. Императрица показывала мне подарки, полученные ею от султана. Государь же, отпуская меня, сказал на ухо, чтобы отложить на время поездку мою в отпуск и дожидаться еще дня два. Ввечеру вчера, 13-го числа, приехал сюда из Гродны брат Михайла, с коим я и провел остальную часть дня до поздней ночи.

15-го Орлов сказывал мне, что цель, которую государь имел касательно меня, состояла в том, чтобы послать меня начальником войск в Крыму или в Константинополь для образования турецкой армии по случаю тому, что английский флот, пришедший в Смирну, грозился вторжением в Черное море. Я отвечал, что последнее из сих двух поручений полагаю я довольно трудным. И в самом деле, мне пришлось бы в таком случае принять на себя занятие, весьма неверное к успеху; ибо по выезде моем из Константинополя, кажется, не обращали более никакого внимания на приобретенный нами вес в делах Турции и положились совершенно на договор, заключенный графом Орловым, упустив из виду, что турки никогда не будут в состоянии выполнить оного. Вчера же мне Орлов говорил, что я мог надеяться вскорости получить свой отпуск; ибо англичане, по получении грозного отзыва государя о намерении его защитить Турцию, переменили обхождение свое и оказались совершенно покорными. На днях я обедал у министра двора[199]; обед сей давался для принятия Ахмет-паши. Я увиделся с графом Орловым, который мне говорил, что я скоро получу свое увольнение в отпуск; но с тех пор я виделся и с военным министром, который мне ничего о сем не говорил. Вчера я обедал по приглашению у датского посланника, графа Блома.

25-го был большой выход во дворце с положенным торжеством и молебствием по случаю освобождения России от нашествия французов в 1812 году.

Вчера, 26-го, я был дежурным при государе и пошел к обедне в малой церкви придворной, при коей присутствовала императрица с наследником. По выходе из церкви она обратилась ко мне и между прочим разговором спросила, как мне вчера понравилась церковная церемония. Я отвечал, что обряд сей весьма величествен, и что мне в первый раз еще случилось видеть его. Она спросила, как мне нравится новая ария, которую я накануне слышал, введенная ныне при встрече государя вместо английского «Боже, царя храни». Я также похвалил сие новое произведение Жуковского и Львова.

– Я надеюсь, – сказала государыня, – что она останется в потомстве.

– Должно так быть, – отвечал я, – ибо голос сей имеет весьма много народного[200]. Вскоре прошел через ту же комнату государь и отпустил меня; но я остался еще, дабы присутствовать при смотре, который государь делал людям, выбранным из гренадер в гвардии. Сие продолжалось около часа. Государь спросил меня только, можно ли найти людей таких для избрания в гвардию в войсках, ныне бывших со мной в Турции; но я сказал, что дивизия сия очень бедна людьми, и едва ли несколько человек, подобных сему, в полках отыщется.

Возвратившись домой, я стал было заниматься составлением описания последней войны между турками и египтянами, за которое я в недавнем времени принялся, но скоро был отозван на вечер к императрице. К 9 часам вечера я явился на ее половину и прежде всех встретил наследника, выходившего от нее; он был одет в куртке, очень просто и, пожав мне руку, спросил, зачем я был в полной форме. Я отвечал, что полагал сие должным, потому что был дежурным. Тот же вопрос сделала мне императрица, когда я к ней взошел, и по отдании ей того же ответа, она сказала улыбаясь, что государь меня за сие побранит. Присутствующие на сем вечере были, кроме императрицы, наследник, принц Оранский с сыном, обер-шенк граф Мусин-Пушкин-Брюс, князь Долгорукий Василий, обер-шталмейстер, генерал-майор Чевкин и флигель-адъютант Демидов, которые были тоже дежурными, и флигель-адъютант князь Урусов. Дамы были: графиня Нессельроде, Смирнова, княгиня Радзивилл, бывшая Урусова, и фрейлины графиня Тизенгаузен и Шереметева. Вечер прошел в разговорах. Государь приехал около 10 часов, ужинали в 11 и в 12 разошлись. Государь, входя, заметил мне, что я напрасно надел шарф, велел его скинуть и рекомендовал меня принцу Оранскому, назвав меня в шутку арабом и туркой, «Mouravieff l’Arabe et le Turc». Государь более занимался с княгиней Радзивилл, подле которой он сел, и входил в разговор императрицы и принца Оранского с придворными, касавшийся большей частью обыкновенных происшествий городских; однажды только он коснулся государственных дел и сказал, что соединенные английский и французский флоты удалились в Мальту и Тулон.

– Слышал ли, Муравьев? – продолжал он, обратившись ко мне; – Накрути себе это на ус.

Перед тем как разъезжаться, государь, вставши, подошел ко мне и сказал мне с видимым удовольствием то же самое.

– И это они сделали, – продолжал государь, – по депеше, которую им написал турецкий министр вследствие наших внушений и требований. Это хорошо, что они нас так слушаются. А что делает твой Ахмет-паша? Ах, как он глуп! Неужели нет в Турции совсем уже умных людей?

– Есть, – отвечал я, – у них сераскир человек очень ловкий.

– Да что за дело, лишь бы слушались; а эти хорошо слушаются.

– Слушаются, государь, но между тем ничего не делают. На днях у меня был Ахмет-паша, и я спросил его, что у них делается в Дарданеллах. Он сказал мне, что укрепляют и совершенно освоились насчет сего. Они так вялы и ленивы, что ничего там не делают, артиллерия их в Дарданеллах и укрепления в самом бедственном положении, а предметы сии требуют большого внимания, дабы привести их в состояние действовать.

– Я знаю сие, – сказал государь, – лень во всем препятствует им; но если они и не исполнят должного, то я в полном уверении, что причиной сему не будет их недоброжелательство или уклонение от исполнения обещаний, а именно беспечность и слабость их.

Вскоре после сего все разъехались. На сем вечере я познакомился с фрейлинами графиней Тизенгаузен и Шереметевой.

26-го числа было во дворце общее представление принцу Оранскому.

27-го был обед у австрийского посла графа Фикельмонта, на коем присутствовал и Ахмет-паша.

1834 год

1-го января провел я утро во дворце, а вечер в придворном маскараде, на коем, полагают, было до 40 000 народа. С тех пор я провожу время в самых несносных и беспокойных визитах. На днях был я у Бенкендорфа, дабы благодарить его за участие, которое он принял в переводе брата Александра в Вятку, со всем получаемым им ныне содержанием[201]. После того он спросил меня, что я располагал делать. Я отвечал, что я нахожусь ныне здесь без дела; но он прервал речь мою, изъявив, сколько положение мое должно ныне быть приятно: ибо первое лестное поручение, которое встретится, верно мне дадут, а между тем я провожу время на свободе. Дав ему досказать ошибочное мнение его, основанное на его собственных понятиях, не постигающих других наслаждений, кроме праздной придворной жизни, я, к удивлению его, отвечал, что редко когда-либо находился в таком скучном и затруднительном положении как ныне; что по привычке к деятельной жизни, которую вел в течение 23 лет, я не могу свыкнуться с настоящим положением моим и желал бы иметь назначение вне столицы, где и состояние мое позволило бы жить лучше, чем здесь, между тем, как я остаюсь здесь в трактире, в ожидании ежеминутно поездки и не имея своего угла.

– Хотите, чтобы я сие государю сказал?

– Скажите. Я бы и сам не скрыл от его величества, что мне здесь скучно, если бы имел на то случай.

8-го числа я был дежурный. Бенкендорф, выходя от государя, подошел ко мне и сказал, что он сообщил его величеству все сказанное мной и что государь приказал ему сказать мне, что он не может мне дать дивизии, а корпусов вакантных теперь не имеется и что потому я должен ждать; что я могу ехать в отпуск для свидания с отцом, но не более как на один месяц, а что между тем мое место при нем.

– Il а son chez-soi auprès de moi. – Arrangez vous en conséquence[202], – сказал Бенкендорф и ушел.

Я был в твердом намерении лично доложить государю о себе при первом случае, который в тот же день представился.

Я был приглашен к обеду у государыни. Императрица, вышедши прежде, обратилась ко мне и спросила о разводе того дня, коим государь был очень доволен. Я изъявил свое восхищение, видев правильные движения Семеновского батальона и отличную чистоту в отделке ружейных приемов.

– N’est-ce pas, ils ont l’air de poupées? – сказала она, дабы изловить меня.

– Point du tout, Votre Majesté. Je leur trouve l’air très martial. C’est le cas aux gardes, ou les hommes sont si biens choisis, surtout au régiment de Pavlowsk[203].

И переводя таким образом разговор на другой предмет, мы стали оба выхвалять вид и одежду гренадер сего полка.

Вскоре вошел государь, и сели за стол, за коим были граф И. П. Пален, граф Н. А. Толстой, князь П. М. Волконский, я, дежурный флигель-адъютант Лужин, граф Головин и фрейлина графиня Тизенгаузен. Во время обеда государь спросил меня, часто ли я бываю у Ахмет-паши.

– Ныне реже прежнего.

– Неблагодарный! А почему же?

– Потому что он редко у меня бывает.

– И он неблагодарный! Да что же так?

– Он стал важничать, и его ныне узнать нельзя. Впрочем, я у него был с неделю тому назад.

– И что же, он не принял тебя?

– Нет, он сего сделать не смеет.

– Вот как! Что же он дома делает?

– Я застал его, что он ходит около столов своих, уставленных подарками с фарфоровых и хрустальных заводов, коими его наделили и которые его очень занимают. Он показывал мне и модели орудий морских, которые он хочет подарить адмиралу их Тагир-паше и которые он доставал из-под кровати своей, где они были спрятаны.

Государь смеялся сему и сказал:

– Каково же! В дипломатии есть правило, что посол, прежде приехавший, есть старший, и потому на представлениях или когда наши послы вместе, то первое место занимает австрийский посол, второе – турецкий, а третье – прежде всех французский маршал Мезон.

Стали говорить об одежде турок и эполетах их. Они здесь только завелись ими, сказал я государю; здесь себе и шитье на воротниках наделали; там они ходили без оных. Логофет[204], например, в Царьграде носил солдатскую шинель, которую ему султан за отличие пожаловал и которой полы по земле волочились. Я им за отличие давал выношенные эполеты всякого рода, и они с радостью надевали их.

– Он жаловал у них в чины! – сказал государь смеючись. – Видел ли ты рисунки Шифлорда?

– Видел вчерне.

– Постой, я тебе их покажу, – и приказал послать за ними; но их, не знаю почему, не принесли. Я сказал, что у меня есть и рисунок камня сего, вновь присланный с изображением турецкой надписи.

– И на моем рисунке есть турецкая надпись, – сказал государь.

– Так Шифлорд верно с моего срисовал!

– Однако же, – продолжал государь, – знаешь ли, что ты начинаешь толстеть с приезда твоего?

– Несколько растолстел, ваше величество.

– Ведь это нехорошо.

– Дела не имею, ваше величество, – отвечал я.

– Я знал, что ты это скажешь, – повторил государь, несколько раз погрозившись на меня в шутку. – Да как же быть? Вот подожди: князь Меншиков приедет. Не встретится ли тогда дело для тебя? Я его только ожидаю.

– Когда он приедет, как слышно?

– Я слышал, что в начале февраля месяца.

Всякий сказал, что он по сему слышал, и разговор перешел к другим предметам.

Хотя государь мне велел в тот день шарф скинуть, но он не сказал мне домой ехать; а потому я остался на дежурстве, в назначенной во дворце комнате, до другого утра, в которое и сменился после развода.

Итак, мне теперь остается ждать поручения или назначения; в отпуск же на срок, и короткий, я не располагаю ехать.

11-го приезжал ко мне брат Мордвинов, который сказал мне, что он снова сообщил Бенкендорфу мой образ мыслей насчет служения в Петербурге и что, не соглашаясь на сие, я, верно, приму меры свои и удалюсь от службы, при всем желании моем продолжать оную. Бенкендорф долго не мог понять сего образа мыслей, совершенно противного его понятиям и, приписывая сие к видам честолюбия моего, выразился сгоряча довольно неприлично, сказав:

– Ces Russes ne sont jamais contents de rien; ils veulent toujours plus avoir. Voilà, maintenant Kisseleff, qui est trop grand seigneur pour commander un corps et qui n’en veut pas[205]. На это Мордвинов ему отвечал, что, конечно, русские правы и что в Германии можно только видеть почтмейстеров, по 25 лет на одном месте остающихся, но что, напротив того, я движим не видами честолюбия, а умеренности, когда отказываюсь от лестного служения при лице государя.

Вник ли Бенкендорф в сие, как должно, только он сие передал государю, который согласился дать мне назначение вне столицы и сказал, что я буду у него азиатским генералом, предположив мне дать 6-й корпус, от командования коего Киселев просился.

И так, я остаюсь теперь в ожидании сего назначения; поручение же, которое мне государь хотел дать по возвращении князя Меншикова, миновалось.

15-го ввечеру выехал отсюда обратно в Гродно брат Михайло, получив в нынешний приезд корону на орден Св. Анны 1-й степени, чего домогался уже в последние дни своего пребывания здесь через князя Н. А. Долгорукого.

18-го. Я был дежурным. Государь, после занятий вышедши, дабы ехать куда-то с принцем Оранским, спросил меня только о здоровье и отпустил домой.

20-го ввечеру я был у военного министра, который между разговором сказывал мне, что не проходит одного доклада его у государя, чтобы его величество не говорил ему обо мне с различными предположениями для помещения меня и что, по-видимому, намерение государя состоит в том, чтобы оставить меня при себе. Граф Чернышев, может быть, и, вероятно, не знал про сказанное государем Бенкендорфу касательно меня; но случай сей доказывает мне, что я не могу надеяться на прочное назначение для меня и должен иметь в виду продолжение того бесполезного и скучного существования, которое я веду здесь в Петербурге.

26-го, в 11-м часу утра, военный министр послал за мной; я поехал и в приемной комнате министерства встретил Нейдгарда, выходящего от министра. Вид его был веселый, и он мне немедленно сообщил, что назначен командиром 1-го корпуса на место Палена[206]. Я тот же час догадался, что меня готовят на его место генерал-квартирмейстером. Я вскоре был позван к министру, который, отведши меня в сторону, начал с того, что объявил мне желание государя, дабы я поступил на сие место и спросил меня, согласен ли оное принять. Я отвечал, что не считаю себе вправе противиться воле государя, но я не признаю в себе сил соответствовать такому назначению. Два раза он домогался моего согласия и спрашивал, что ему государю доложить, и я тоже отвечал. Наконец он сказал, что доложит государю о моем согласии, что он в особенности будет доволен со мной служить, будет считать меня за ближнего, за друга, за брата и, обнявши меня, сказал, что в сем месте мне только надобно будет иметь некоторые уважения к генерал-лейтенанту Шуберту, с коим Нейдгард умел ладить. Он описал мне квартиру, которую я буду занимать, и все прелести сего назначения. Я не отвечал и не изъявил согласия, но не смел и явно объявить моего неудовольствия в присутствии многих, когда поручение шло от государя. Во все время разговора министр, как будто опасаясь поднять на меня глаза, смотрел в сторону: он бы мог в глазах моих видеть мой образ мыслей. Но он думал заманить меня и воспользоваться скромностью моей и, изъявивши мне подобным образом удовольствие свое, через пять минут отпустил меня, как будто окончивши дело и взявши с меня слово.

Место генерал-квартирмейстера, которое считается здесь важным и которое должно рушиться с переводом Нейдгарда (ибо по преобразовании министерства предполагалось уничтожить весь штаб и иметь только департамент Генерального штаба), совсем не соответствует ни видам моим, ни желаниям. Не любя службу сию, от коей я уже два раза отделывался в течение жизни моей, не признавая даже существенность оной (ибо она не определена никаким уставом или постановлениями и наполнена молодыми людьми, коих воспитывают в тех мыслях, что они должны быть дядьками и наставниками генералов, к коим их посылают), я имею к ней отвращение и не признаю ее, и потому никогда не допускал офицеров сих к себе во время войны. С такими правилами трудно было бы управить корпусом, коего назначение столь различно от моих понятий. При том же жизнь в столице, где и сию даже, пустую, мнимую службу нельзя исполнить с точностью по беспрерывной суете и собраниям при дворце, на парадах, маневрах и разводах, – все сии причины, вместе соединенные, противились тому, чтобы я принял сие место с удовольствием. Вышедши от Чернышева, который со мной так ложно поступил, я зашел к Нейдгарду в его канцелярию.

Нейдгард поздравлял меня с сим назначением, говоря, что это собственная мысль государя и что Чернышев весьма досадует, что сам не предложил оной. Но я сказал Нейдгарду, что я твердо решился не принимать сего места. Он стал уверять меня, что я через шесть месяцев найду средство из оного выйти; но я отвечал, что я просил не советов его, как выйти, но как теперь отделаться; ибо я пребывал в твердом намерении пожертвовать и службой своей с тем, чтобы не быть генералом-квартирмейстером, и при том предложил ему посмотреться со мной в зеркало, дабы увидеть разность лиц наших при сих назначениях. Нейдгард не умел мне дать совета сего, когда увидел, что никакие убеждения не могли на меня более действовать, и сказал, что он ничего не может более сделать, как передать дня через два или три в точности слова мои военному министру.

Я вышел и отправился к графу Орлову, коему объяснил случай сей с жаром. Орлов винил меня, что я с первого раза не отвечал довольно сильно и определительно министру; я отозвался тем, что не смел сего сделать, когда поручение сие шло от имени государя, но что я готов в отставку выйти, но не останусь в сем звании. Орлов обещался мне помочь и между тем советовал мне написать письмо к графу Чернышеву.

Съездив домой, я написал письмо следующего содержания:

«Ваше сиятельство, милостивый государь!

С беспредельной покорностью к воле его императорского величества я сего утра имел честь доложить вашему сиятельству, что, не смея отказываться от принятия назначения, коего его величеству угодно меня удостоить, я не признавал в себе сил для исполнения сей новой обязанности с пользой для службы, и потому не надеялся, при постоянном усердии моем, соответствовать лестному звании генерал-квартирмейстера, на меня возлагаемому. С тех пор более и более вникая в новый род обязанности, мне предстоящей, и с основательностью соразмерив оную с силами своими, я счел долгом еще представить вашему сиятельству образ мыслей моих, кои, по краткости времени, я не мог изложить перед вами изустно в подробности, опасаясь отвлечь вас от занятий ваших и не выразить вполне моих чувствований, как перед начальником, коему я не умею противоречить.

В течение службы моей я два раза уже находился в Генеральном штабе и два раза оставлял сей корпус, потому что не имел склонности к сего рода занятиям и посвятил себя совершенно службе в армии, как более соответствующей и свойствам и привычкам моим, и ныне убедительнейше прошу вас принять на себя ходатайство о не назначении меня генерал-квартирмейстером, а о представлении мне прежнего поприща моего в армии.

Я не решился бы прибегнуть к мере, мною теперь предпринимаемой, если бы я не был уверен, что во всякой другой должности, коей меня удостоит государь-император, я всегда буду под начальством вашим; ибо я уже с прошедшего года начал ценить сию лестную и приятную зависимость, и ближайшее знание оной побуждает меня и в сем случае прибегнуть к вам с надеждою, что вы уважите просьбу мою, изложенную с совершенной доверенностью к вашему милостивому расположению: представить его величеству готовность мою к исполнению священной воли его, но вместе с тем и желание мое не быть генерал-квартирмейстером, коего звание я со всевозможным усердием никогда не оправдаю по неопытности в сем роде службы и занятий, мне уже давно чуждым».

Письмо сие было немедленно послано и получено военным министром за обедом. Часа через два после оного приехал от него фельдъегерь с приглашением меня к графу к половине девятого часа вечера. В назначенное время я явился. Граф Чернышев начал с длинной речи, которую он произнес с запинаниями и с опущенными глазами и в которой он изъявил свое удивление видеть, что письмо сие содержало совсем иное от сказанного ему поутру, и между тем старался убедить меня к принятию назначения, коего он представлял мне выгоды и в настоящем, и в будущем, говоря, что оно поведет меня к лучшему еще месту и тому подобное.

– Вы теперь в таком положении, – сказал он, – что вам нельзя дать дивизии; корпуса также нельзя дать, потому есть много старших вас, и потому это место будет только занятием вашим до первой вакансии.

Сие могло быть последствием того, что государь уже через Бенкендорфа обещался дать мне корпус. Чернышев из зависти и досады за сие не допустит меня до звания корпусного командира. Я видел сие. Но я уже твердо решился, во что бы ни стало, не принимать сего назначения, в коем я бы остался век чернорабочим у министра, где бесконечные труды мои стались бы в глуши для собственной его пользы и без всякого поощрения, как и последняя моя египетская экспедиция, умерившая совершенно мой вид честолюбия. Выслушав графа, я сказал ему, что я никак не отрекаюсь от сказанного мною поутру, что не смею противиться воле государя и примусь немедленно за сию должность, противную моим видам и желаниям.

– Государь желает вашего согласия.

– Я не могу дать согласия своего в деле, в коем не вправе отказывать.

– Объясните же мне причины вашего нежелания.

– Я не люблю службы Генерального штаба, два раза выходил из оной и буду не на своем месте, имея под начальством офицеров, коих обязанности не определены и кои я не признаю существенными. Какое я буду в состоянии им дать направление, когда понятия мои столь различны от принятых всеми, когда я по сей причине никогда не допускал к себе офицеров Генерального штаба? Я не верю и службе сей, коей цели и предназначения не постигаю.

– Мы не имеем права так обсуждать предметы и по долгу службы должны только исполнять возлагаемое на нас. Так и я, будучи военным министром, вижу множество вещей в кругу действий моих, которые бы я считал нужным преобразовать, но не вступаюсь в сие, как в предмет, не до меня касающийся, и ограничиваюсь одним исполнением воли государя, от коего усмотрения преобразования сии зависят.

Недостойный отзыв сей исполнял меня отвращения к нему.

Он продолжал уговаривать меня, уверяя, что, в случае какой-либо экспедиции, она непременно мне поручится и что, так как ныне предвиделось нападение французов с англичанами на Петербург, то я непременно буду иметь лестное командование в сем случае. Но обманчивые речи сии не обольстили меня: ибо я ни в каком случае не желал бы иметь команды в присутствии всей столицы, где бы я имел несколько сот начальников и завистников, которые бы сложили на меня вину всех их безрассудностей. Я не мог сказать сего министру; но, продолжая отказываться, сказал, что новое назначение генерал-квартирмейстера считал я неизбежной гибелью моей, потому что я не чувствовал в себе способности исполнить свои обязанности к его удовольствию и лишусь через сие его доверенности, а потому и считал сие концом моего служебного поприща; что, служа при нем, я буду ему более в тягость, чем в пользу.

Чернышев тогда обратился ко мне с жаром и спросил, знаю ли я последствия от такого рода суждения и поступков.

– Как? – продолжал он. – Вы считаетесь при лице государя, чего ничего не может быть лестнее. Вы генерал-адъютант. Государь хочет вас отличить еще от среды ваших сослуживцев, приближая вас еще к себе и возводя в звание, получением коего всякий почел бы себя счастливым, и вы можете отказываться?

В сем случае хладнокровие всего было нужнее с моей стороны, и я, не переменяясь в лице, голосе и положении своем, отвечал ему, что решение мое определено прежними ответами моими, что я рассудил и о последствии; а потому, будучи готов к исполнению воли его величества, я был готов и к последствиям, которые могут произойти от мнения и поступков моих, при коих я всегда останусь, и что если излагаемые мною мнения должны бы погубить и всю службу мою и повергнуть меня в немилость, то я сочту сие за судьбу свою, коей я не мог избегнуть: смирюсь перед оной и перенесу с терпением.

– Как? Вы, умный человек, говорите мне о судьбе! Что вы говорите?

– Назовите это волей Божией, которая мной руководит и коей я покоряюсь.

– Признаюсь вам, – сказал Чернышев, переменив голос, – что из всего, вами сказанного, я ничего не понял.

– Сие служит вам лучшим доказательством, что я не могу занять места мне предлагаемого.

Он находил суждения мои неосновательными.

– Вот еще, – сказал я, – одна причина, по коей я не могу служить в сем звании и корпусе: продолжая долгое время службу свою в армии, я привык находиться только в сношениях двоякого рода, повиноваться и повелевать…

Он прервал меня с угрожающим голосом.

– Как? Разве вы думаете, что я не буду уметь вас понудить к повиновению? Вы ошибаетесь, сударь; я умею повелевать: у меня это и в правилах, и в характере, и принадлежит к званию моему. Я умел понудить иных, как вас, к повиновению. Что вы думаете о моей власти?

С тем же хладнокровием я сказал ему, что верно не подал бы повода понуждать себя к повиновению; но что к сему выражению моему послужило поводом то, что он мне поутру сказал, что надобно мне будет иметь некоторые уважения к генерал-лейтенанту Шуберту, чего я не разумел: ибо если Шуберт мне подчиненный, то сношения мои с ним не должны выходить, по понятиям моим, из общего круга начальника с младшим и определялись уже нашим старшинством.

Он остановился и опять переменил голос.

– Я, может быть, сего утра вам не хорошо объяснился, – сказал он. – Шуберт ваш подчиненный, и таковы сношения ваши с ним; но люди бывают различных свойств и требуют различного обхождения. Знаете ли вы, в какое положение вы и меня поставили? Я давеча еще послал в Инспекторский департамент приказание поместить ваше назначение в высочайших приказах, и что я завтра доложу государю? Скажите мне, я право не знаю.

– Доложите его величеству только то, что ваше сиятельство изволили от меня слышать, и государь, верно, поймет меня. Меня беспокоит только то, чтобы государь не счел меня неблагодарным к милостям его; но я счастлив был бы ему доказать противное и пролить кровь свою за него. Полагаясь на милостивое расположение ваше, я не сомневаюсь, что вы доложите о сем его величеству в таком виде и что я не постражду за искреннее изложение перед вами правил моих.

Мы расстались. Граф Чернышев не мог быть доволен упорством, во мне найденном; но и я после сего не мог бы более согласиться служить с человеком, старавшимся лишь склонить меня к себе угрозами.

От министра я поехал прямо к графу Орлову, которому рассказал все случившееся и который уже говорил о сем с Чернышевым по получении письма моего. Орлов сказал мне, что министр обвинял его, будто он причиной сего назначения моего; но Орлов оправдывался от сего, говоря, что он сам в душе своей уверен был, что эта должность мне не по лицу, находя меня неспособным к неопределительным должностям по правилам моим. К интригам, сказал я, на коих основана, вся здешняя служба в Петербурге. Но Орлов в сем случае показал участие ко мне; ибо он предупредил Чернышева, что служба меня лишится, если будут настаивать.

27-го. На бывшем поутру параде многие поздравляли меня с новым назначением моим; другие спрашивали, кто на место Нейдгарда назначен; иные просили покровительства для некоторых офицеров Генерального штаба с переводом их в другие местности. Но Нейдгард поздравил меня с не назначением моим, и Орлов на ухо сказал мне, что дело кончено (министр доложил государю о моем ответе), прибавив:

– C’est une espèce de prejugé oriental qui l’en empeche, смешивая употребленное мной выражение fatalité[207] с фатализмом турок; что государь сожалел о том, что я не принял места сего, но между тем сказал, что нельзя же против желания насильно определить меня к должности, к коей я имею отвращение. Я просил графа Орлова довершить дело и предупредить назначение мое для командования гвардейской дивизией, и он успокоил меня, что сего не будет.

Между тем военный министр, явивший уже злобу свою ко мне язвительным и ложным докладом государю, рассказал всякие нелепости родственнику своему, Генерального штаба полковнику Трескину, нигде не служившему и промышляющему одними сплетнями. Он пустил его в генеральный штаб с разглашениями всяких нелепостей и, распуская слухи, что «c’est par prédestination, que je me refusais à cette place»[208], что я имел сильное предубеждение против всех офицеров сего корпуса, ненавидел их, относился дурно о них и множество подобных вздоров, которые министр и старается рассеять по городу, дабы мне повредить в общем мнении.

Не видя, чтобы в течение службы моей я мог избегнуть влияния и изветов сего лживого человека, я готов оставить свое военное поприще, на коем меня более не удерживают виды честолюбия и которое я считаю себя вправе покинуть после некоторых заслуг и двадцатитрехлетнего продолжения действительной службы сей.

28-го. Я был ввечеру в Эрмитаже. Граф Орлов сказал мне, что государь не сетует на меня за отказ, мною данный.

30-го. Мне говорил Александр Мордвинов, что Бенкендорф сказывал ему, чтоб я написал письмо к государю с изъявлением моей покорности, дабы он не счел меня ослушником его воле и доставил бы ему сие письмо для вручения государю. Я бы никогда не был сего мнения и не сделал бы сего, ибо оправдание могло бы только быть следствием вины, которой я за собой не чувствовал, и сей совет, в коем я не нуждался, поставил бы меня в затруднительное положение относительно к Бенкендорфу. Но к тому времени приехал к Бенкендорфу граф Орлов, который рассказал ему в общих чертах случившийся у меня разговор с министром и настойчивость мою не принять места генерал-квартирмейстера, вопреки всем усилиям графа Чернышева. Орлов опроверг мнение его о том, дабы я послал письмо к государю, взявшись лично обо всем доложить его величеству.

Они оба ненавидят графа Чернышева и рады всякому случаю ему противному; но в сей распре нет сомнения, что все должно будет на мне обрушиться, и потому я не оставлю намерения своего или мыслей уклониться от круга подобного служения, если не дадут мне назначения вне столицы.

1-го февраля. Я был дежурным, но не видел государя; ибо не было приглашения к столу. Ввечеру по обязанности был я в театре, в большой ложе, потому что государь был также в театре в своей ложе. При выходе я виделся с графом Орловым, который уверял меня, что государь не переменил своего расположения ко мне по сему случаю, но что хочет выведать не менее того, как министр о сем деле и об ответе моем доложил его величеству. Я сказал, что располагал проситься в бессрочный отпуск; но Орлов не советовал сего и сказал, чтобы проситься на срок в отпуск.

2-го числа я был у Ахмет-паши, который собирался в тот день выехать, но выехал только вчера, 3-го числа. Вскоре после меня прибыли недавно приехавший сюда из Царьграда А. П. Бутенев и после него и граф Орлов, который сказывал мне, что он узнает у государя, каким образом ему был представлен отказ мой военным министром и слово в слово сообщит мне узнанное.

3-го числа, вчера, я был на балу во дворце. Государь подошел ко мне и упрекнул, зачем я целый день пробыл, будучи дежурным.

– Я уже однажды сказал, – продолжал он в шутках: – у меня нет дежурных генерал-адъютантов, и что они свободны.

Я отвечал, что считал сие своей обязанностью; но что я ездил и домой в сей день дежурства моего.

В другой раз он, увидев меня с Бутеневым и вблизи Орлова, подошел и сказал мне, что сожалел не видеть с нами Ахмет-паши, дабы уже все вместе были. Это вчера случилось, ответил я: мы четверо собрались вместе у Ахмет-паши нечаянно. Государь прибавил еще несколько слов насчет сношений моих с Бутеневым, с коим я ныне увиделся, был весел и не показал никакого знака неудовольствия. Государь сказывал мне, что виделся с генералом Отрощенкой, недавно приехавшим в отпуск сюда и коего он назвал славным стариком.

– Он достойный служивый вашего величества, – отвечал я.

Во время бала сего, однако же, граф Орлов нашел случай доложить государю обо мне. Он объяснил ему, что я много огорчился предположением, что он, может быть, меня полагает неблагодарным к милостям его или приписывает отказ моей единственно капризу, что я готов жертвовать собой на службе его пред бригадой, полком и даже батальоном, если бы в сем надобность была, но что избегал службы, не соответствующей моим наклонностям, хотя он и полагал меня способным к занятию сего места. Государь отвечал, что это была собственно его мысль, ему вдруг пришедшая, и что министр удивился, услышав сие от него, но что он нисколько не сетует на меня за сие. Так мне пересказал, по крайней мере, разговор сей граф Орлов с желанием мне добра.

После сего государь однажды только еще обратил внимание на меня, когда я располагал сесть играть в шахматы и, проходя мимо, спросил, в шахматы ли я располагал играть? Обхождение государя со мной показало прочим придворным, что он благоволит ко мне, и согласно сему было и обхождение всех со мною.

Я стоял, смотря на танцующих, как вдруг почувствовал сильное пожатие руки, обернулся и увидел великого князя Михаила Павловича.

– Муравьев, когда ты пустишься в кадриль, тогда и я за тобой пущусь, – сказал он.

– Ваше высочество, я более никогда не буду пускаться в танцы, а тем менее в кадрили, коих в мое время еще не танцевали.

– И в мое время тоже не знали их еще.

– При том же и служение мое не позволяет мне более сим заниматься.

– Да как ты находишь балы сии?

– Я с удовольствием любуюсь ловкостью и красотой танцующих.

– А я так тебе скажу, что не нахожу ничего скучнее, как оставаться на балу до четырех часов утра, и гораздо бы охотнее провел время сие дома.

– И я тоже охотно провел бы время свое дома; но зрелище сие занимательно, коль скоро должно здесь быть.

В другой раз стал он мне говорить об Ахмет-паше. Я объяснил ему бестолковость меры, принятой турками для образования, и говорил с ним несколько времени о сем предмете. Вообще я заметил, что отказ мой произвел странное действие: все находят оный весьма дельным и основательным, даже те, которые могли оному дивиться; находят и место сие негодным, малым, отрезанным и неприятным и затрудняются к приисканию кого-либо другого на оное.

Итак, с одной стороны, дело мое кончено, и государь на меня не сетует. Остается принять меры, дабы в другой раз не случилось что-либо подобного, ибо другой отказ такого рода мог бы произвести неприятное влияние на будущность мою. Сношения же мои с графом Чернышевым остаются по последнему еще не в добром положении.

Совещавшись вчера и третьего дня с Нейдгардом и Орловым, как мне проситься в отпуск, я решился просить оного ныне на четыре месяца. Граф Орлов не сомневался, что прежде истечения сего времени я получу назначение, но в противном случае советовал мне приехать сюда к маневрам, что будет, впрочем, от меня зависеть, если бы я увидел, что мне без пользы надобно будет продолжать праздную и суетливую жизнь, которую я ныне веду. Орлов казался мне с добрыми намерениями ко мне и говорил, что в отсутствие мое он не упустит ничего из виду для пользы моей, и что я могу твердо полагаться на его участие.

Дня три тому назад на параде военный министр, который после случившегося между нами объяснения на меня все смотрел косо, подошел ко мне и заметил дружески, что я перестал ходить к нему. Сие было, помнится мне, 9-го числа. Решившись проситься в отпуск, я не мог сего сделать 10-го, ибо был в тот день с визитом у приехавшего 8-го числа из Варшавы фельдмаршала Паскевича, который принял меня очень хорошо. (Ввечеру того же дня я виделся с ним на балу австрийского посланника графа Фикельмонта, куда я был приглашен.)

10-го ввечеру я поехал к военному министру и просил его исходатайствовать мне отпуск на четыре месяца; он обещался доложить о сем государю. Разговор сей продолжался не более двух минут, и мы расстались; он казался недовольным.

Вчера, 11-го, было общее представление фельдмаршалу. Министр, вышедши от него, подошел ко мне и объявил с явным неудовольствием, как сие можно было заметить, что государь меня уволил по просьбе моей. Я не знал, на каком сие будет сделано основании, и не просил ни о сохранении содержания своего, ни о каких-либо преимуществах, желая просто удалиться сначала на время, а впоследствии, глядя на обстоятельства, может быть и совсем. В ожидании бумаг для отпуска сего или приказа, я оставался сегодня дома, как получил сего числа ввечеру письмо за номером от военного министра. Он уведомляет меня о согласии государя на отпуск мой, коему, однако же, срока не ограничивает, но вместе с тем уведомляет, что сего не будет в приказах; что государь надеется, что я возвращусь на службу при первом востребовании его, и что мне оставлено все содержание.

И так отпуск сей, означая милость ко мне государя, не дает мне спокойствия, которого я искал: я должен буду ежеминутно находиться в готовности явиться на службу и почти отложить мысли о спокойствии своем.

Вот три или четыре дня, как я получил отпуск свой уже письменно и все еще далек от выезда отсюда.

13-го я ездил в Военное министерство, дабы благодарить графа Чернышева и спросить, когда я могу откланяться государю. Мне сказали, что Чернышев болен и не будет в присутствии. Я поехал к нему; он меня не принял, а приказал извиниться болезнью жены своей, от которой он отойти не может.

14-го я опять поехал в министерство по той же надобности и дожидался долго министра, ибо не знали, будет ли он; наконец, видя, что он не едет, я зашел к Брискорну, правителю канцелярии его, который сказал мне, что граф не будет, и взялся ему сказать о моей надобности и кончить дело сие.

(14-го ввечеру я окрестил у Рёльи дочь с матерью его Xavier.)

Сегодня, 15-го я был наряжен дежурным и затруднялся, как быть, если получу вместе с тем и приказание быть у государя: ибо надобно было бы различно одеться в одном и другом случае. Но приказание явиться к государю, дабы откланяться, не приходило, и я отправился в обыкновенной форме к разводу. Когда я принимал от государя рапорты, ему поданные, он мне сказал только: «здравая желаю» и был, по-видимому, весел.

Соображаясь со вновь изданной инструкцией насчет службы генерал-адъютантов, в коей сказано, чтобы во время церемониального марша и представления ординарцев находиться на правой стороне государя, несколько отступя назад, я, для исполнения сего правила в точности, с начатием церемониального марша, встал, как было предписано, и очутился выше послов иностранных и фельдмаршала Паскевича. Государь, увидев сие, сделал мне знак стать ниже; сие было сделано без неудовольствия и с веселым видом. Я немедленно отъехал и стал ниже; но, соображаясь опять с той же инструкцией, в коей сказано, чтобы о всяком словесном приказании государя, относящемся до службы дежурных, доводить немедленно до сведения Бенкендорфа, я, по окончании развода, подошел к нему и доложил ему о сем. Бенкендорф сказал мне, что инструкция сия относилась до разводов, которые бывают на площади Михайловского замка, а не в Манеже. Как будто не все равно, что один, что другой, и притом же разводы на площади бывают только летом или весной, а зимой всегда в Манеже, для коего и инструкция сия в недавнем времени издана.

Государь перед выходом из Манежа подозвал меня и, пожав мне руку, сказал:

– Ты в отпуск едешь?

– Желал ехать, ваше величество.

– Однако же я надеюсь, что когда надобность встретится, то ты опять явишься на службу.

– Когда вашему величеству угодно будет.

– Тебе сколько надобно времени в Москве пробыть?

– Четыре месяца.

– Да, оно почти так и выйдет до нашего лагеря; у нас лагерь будет в июне месяце. Смотри же, если бы и срок твой не миновался к тому времени, то приезжай сюда[209].

– Слушаю, приеду, – был мой ответ.

И какой мог я другой дать? Но вместе с сим разрушаются все мои предположения. Я хотел пожить на свободе в Москве, объездить родных, заняться, упрочить сколько-нибудь будущность свою и возвратиться только по зову, когда бы встретилось для меня назначение; но теперь уже сему не бывать, и мне, как и теперь, доведется только жить настороже, в ожидании поминутно временной командировки или июня месяца, дабы явиться сюда, но что же – на лагерь, на маневры, коих я надеялся избежать, опасаясь, чтобы не поручили мне команду: ибо я никогда не был действующим лицом на сих маневрах, в коих трудно угадать, чего хотят, и когда надобно победить или положить оружие; время самое суетливое и беспокойное, издержки, против коих целое состояние едва ли может устоять. И одна надежда моя осталась только та, что в течение сих трех, а уже не четырех, месяцев могут произойти какие-нибудь непредвиденные перемены.

Но прежде всего мне предстоит еще отсюда выбраться, и вот уже три дня, как я без пользы бьюсь и езжу, чтоб попасть к государю, недоступному, потому что у графини Чернышевой болят зубы; а то идти другим путем может меня завлечь в различные интриги и неудовольствия, коих должно всячески стараться избегать.

Но сим еще не кончился мой день. Я виделся на разводе, до приезда государя, с графом Орловым и сказал ему о преимуществах, предоставленных мне при отпуске и о затруднениях, которые я встречаю дойти до государя, дабы откланяться. Он советовал мне написать письмо к графу Чернышеву, если он меня не принимал, благодарить его за участие и спросить, когда мне к государю представиться. Эта мера хорошая, сказал он, ибо Чернышев по характеру своему не расположен кому-либо сделать услуги, и в этом случае он поступил не по обычаю своему; а письмо нужно: оно все прикроет и накинет, как бы покрывало на все случившееся. Слова сии были сказаны не в пользу Чернышева и так решительно, что они подали мне повод думать, что обстоятельства Чернышева не в самом лучшем состоянии, в чем я, впрочем, может быть, и ошибаюсь; но сие состояние домоседства, в коем он ныне находится, не может быть без каких-либо причин иных, кроме зубной боли его жены.

Я бы не замедлил исполнить совет, данный мне графом Орловым, если б не разговор, который я имел с государем при выходе его из Манежа, который я не знал, как принять: за последний уже перед выездом или ожидать мне другого свидания в кабинете его. А потому, вручивши рапорты камердинеру государя, я и поехал к графу Орлову, коего не застал дома, оставил у него человека, дабы меня уведомить о его возвращении, а заехал дожидаться у Мордвинова; но вскоре получил ответ, что Орлов возвратился, но извинялся, что не мог принять меня: ибо сейчас выезжал со двора.

Я поехал к Бенкендорфу, коего также дома не застал, и остался дожидаться его. Коль скоро он возвратился, я спросил его: как мне было считать разговор с государем – отпуском ли или ожидать другого, и объяснил я ему, как я уже третий день задержан болезнью военного министра.

– Vous auriez du me le dire; car c’etait à moi à le faire savoir au comte Tchernichoff, et vous auriez eu réponse.

– Je vous prie de me pardonner mon ignorance sur cet article; je croyais avoir du m’adresser au comte Tchernichow[210].

– Oh, ce n’est pas pour cela que je vous le dis,[211] – сказал Бенкендорф, дабы не подать повода мне заметить соперничество его с министром, которое явствует из всякого слова обоих.

– Mais qu’a-t-il donc се pauvre Tchernichow? Il me fait bien de la peine de savoir malade ce pauvre Tchernichow[212].

Мог ли я не смеяться внутренне подобным речам?

– Je voudrais, – сказал я, – avoir moi-même l’occasion de remercier le c. Tchernichow de la bonté qu’ il a eu de me procurer ce semestre que je n’eus pu obtenir sous de si favorables auspices. Je suis en même tems pénétré des bontés de l’Empereur, qui a été si gracieux envers moi et dont il me reste à mériter la bienveillance. – Oh, vous en aurez l’occasion: une bataille, et vous les aurez meritées.

– Mais comment dois-je considerer la conversation d’aujourd’hui avec Sa Majesté: comme un congé déjà, ou dois-je en attendre encore un?

– Venez demain à 11 ½ au palais et attendez moi; en sortant de chez l‘Empereur, je le vous dirai.

– Et si en attendant je recevais réponse de m-r Briscorn, comment devrais-je faire?

– Voilà ce que c’est! Pourquoi m-r Briscorn et ces messieurs se chargent-ils de choses qui ne les regardent pas? Mais si vous receviez réponse, conformez vous[213].

Я вышел от Бенкендорфа довольный его участием, но еще с большим омерзением к гадким интригам, коих здесь миновать нельзя, кои служат всему основанием и которые препятствуют всем делам, промедляя их до бесконечности и направляя всегда по личным видам главных особ.

Изо всего же случающегося мне кажется, что граф Чернышев злобствует на меня, но не смеет явно показать вражды своей по участию, которое приняли во мне графы Орлов и Бенкендорф, в видах неудовольствия на Чернышева, поставив меня орудием. Что мне остается желать, как не совершенного удаления от сего круга злобы, козней и личной вражды, через который только доступен государь, единый из них с правилами прямоты и чести?

15-го ввечеру я получил записку от военного министра, коей он уведомляет меня, что как я отправляюсь в отпуск с условием возвратиться при первом востребовании, то государь разрешает мне ехать, не представляясь.

16-го я ездил к Бенкендорфу показывать записку сию, дабы он вторично не доложил обо мне государю. Он опять повторил мне, дабы я впредь уже всегда к нему относился в подобных случаях, называя для примера некоторых флигель-адъютантов, коим он доставляет представления государю. Мог ли я ему заметить то, чего он сам не разумел, именно, что флигель-адъютанты, состоя при лице государя, остаются вообще в сем звании без какого-либо назначения, тогда как генерал-адъютанты, и особливо я, пользующийся сим званием только как почестью, бывают назначаемы на разные места, в коих они совершенно зависят от графа Чернышева, который верно не упустит случая отмстить за избрание иного, кроме его пути и тем удовлетворить свою злобу или зависть к Бенкендорфу? Вот здешний ход дел, вот упражнения и сношения здешние. Я продолжал в течение дня делать некоторые прощальные визиты у начальников, коих здесь очень много и с коими я уже близ недели разделаться не могу, но имел мало успеха.

Застал я только Клейнмихеля и Канкрина, с коими и распростился. Первый показывал большие расположения к угодливости, совершенно лицемерные; последний же много искренности и занял меня поучительным и беспристрастным разговором своим о делах. Человек сей, верно, полезнее и занимательнее, если не всех, то многих здесь служащих вблизи государя.

17-го я все утро проездил в новой форме с прощальными визитами к тем лицам, которым должно было их сделать по необходимости. Сперва был я у Клейнмихеля, к коему еще имел надобность по случаю, что испрашиваемое мое засвидетельствование статей к получению пряжки уже около года, о чем я несколько раз с тех пор повторял записками и на словах, было, наконец, прислано ко мне; но как никто не позаботился о прочтении сего списка, то и написали мне неправильный срок, а вместо всей экспедиции моей в Египет и Турцию написали, что я никакой команды и поручения во все сие время не имел. Сие было подписано и военным министром, и дежурным генералом! Надобно было все сие исправить, и Бог знает, когда статьи сии снова получатся; но вот каким образом увеличиваются все переписки. Здесь дела иначе не де лаются.

Я был у фельдмаршала, князя Волконского и графа Толстого. Последний с участием радовался тому, что я отказался от места генерал-квартирмейстера и советовал мне потерпеть еще несколько для получения места корпусного командира.

Потом я был у великого князя. Кто едет к нему являться, может быть уверен, что на сие посвятит все утро, ибо он заставляет долго дожидаться. Сие и со мной случилось; когда же он вышел, то не сказал мне ничего особенного, кроме похвалы о Москве.

От него я пошел к великой княгине, где дожидался также целый час, но и разговор мой с ней продолжался довольно долго: она так приятна, что с удовольствием проводишь с ней время. Она говорила со мной о путешествии моем в Хиву, о пребывании в Грузии, шутила над строгим взглядом моим, с коим я оставался на балах, находила, что занятия и род жизни здесь не могли нравиться порядочному человеку, привыкшему к деятельности и путным занятиям, и не советовала мне делать какие-либо усилия над собою, дабы привыкнуть к сему роду жизни, ибо от оного теряются все способности ума и души. «Кто хочет не наблюдать, должен ехать прочь отсюда». Она не могла нахвалиться своим пребыванием в Москве. Искренний разговор ее склонил и меня к таковому же. Я сказал ей чувства сии относительно к здешнему роду жизни и намерения мои навестить брата своего в Вятке.

– Это занимательное путешествие, – отвечала она, – кому не лестно увидеть богатые губернии восточной России? И я бы с удовольствием побывала в них.

– Вы бы должны предпринять сие путешествие, – сказал я.

– Как же можно одной! Разве мне сделаться Дон-Кихотом? Да притом же и императрица еще не ездила туда.

– Вы ездите, однако же, на воды за границу; почему бы вам не съездить на Кавказ, сделав небольшой круг?

Она воспользовалась сим случаем, дабы обратить разговор на Кавказ и Грузию, слушала со вниманием, что я ей говорил о намерениях правительства перевести торговлю Индии через Хиву и Астрахань в Россию, выхваляла достоинства А. П. Ермолова. Как ее разговор различествовал от того, коим она занимается в присутствии других, говоря только о войсках и солдатах!

Я вышел от великой княгини в восхищении от ее образа мыслей и разговора; подобного я не слыхал здесь ни от кого. Но она не умела утаить и соперничества своего с императрицей. Между разговорами своими она сказала, что не постигала, каким образом здесь должностные люди умели при рассеянностях еще заниматься делом. Я отвечал, что сам не постигал сего и не признавал в себе способностей, дабы нести сии две обязанности вполне с успокоением совести на счет исполнения их по надлежащему.

Образ мыслей моих не скрыт более ни от кого: все знают, что я избегаю двора, столицы и рассеянностей, и я гласно говорил везде, что преданность государю не знаменуется неутомимой алчностью быть при лице его, ибо служба ему предстояла и в отдаленных местах империи.

18-го я кончил последние визиты свои; был и у военного министра, который принял меня хорошо, но в глазах своих не умел скрыть оскорбления своего. Был у Бенкендорфа, Эссена и, наконец, у графа Орлова, который уверял меня опять в дружбе своей и готовности служить мне. Он рассказал мне опять снова все, что знал о происшествии моем с министром, говоря, что министр ему упрекает в том, что меня хотели назначить генерал-квартирмейстером, но Орлов оправдывался от сего. Министр, по словам его, хвалился перед вечерним разговором нашим, что он меня склонит или заставит принять сие место, но что будто Орлов предостерег его, что ему не удастся, и что министр теперь se sent humilié[214] и оттого дуется на меня. Орлов уверяет, что он подстрекал меня к сему отказу, потому что знал, сколько место сие негодно и не по мне. Я отвечал, что звание генерал-квартирмейстера я могу только сравнить с состоянием грузинских царевичей, показывающихся во дворце на выходах. Он смеялся сему, но нашел сравнение сие справедливым и сказал, что место сие исполнено интриг и неудовольствий и само по себе ничего не значит.

– Нейдгард, – сказал он, – извлек уже все, что из оного можно было, и теперь очень рад удалиться. – Мне бы предстояло два рода службы, – отвечал я: – придворная и обязанность. Если б я последовал за первой, то где бы осталась совесть моя, когда бы должность моя осталась заброшенной? Если бы же я занялся одной обязанностью своей, то я бы был самый чернорабочий и не в силах был бы при всем том исполнить ее вопреки принятому здесь ходу занятий. За обеими же я не чувствую в себе сил угнаться.

Орлов нашел весьма справедливыми мои суждения и обещался сам по себе заботиться о делах моих в мое отсутствие. Он советовал мне, однако же, непременно приехать сюда к маневрам, полагая, что, может быть, он будет командовать одним войском, а я другим. Я говорил ему, что дело сие для меня весьма новое и что тут множество соображений входит, мне совершенно чуждых; но он настаивал и говорил, что это все очень легко. Он не советовал мне уезжать, как я желал прежде того, в Вятку к брату Александру, и думал, что по окончании маневров государь меня охотно отпустит туда и даже вспомнит о брате и не замедлит перевести его поближе в России.

Граф Орлов не сделает зла там, где ему не поперечишь, и он в сих отношениях ведь себя очень хорошо со мною.

Завтра, 20-го февраля, я оставляю Петербург и еду в Москву. Оставляю с удовольствием пребывание сие, в коем я много претерпел мук и досады; оставляю его с желанием более не возвращаться сюда.

Москва, марта 8-го

20-го февраля я выехал из Петербурга, и в Померанье на станции нагнал меня великий князь Михайло Павлович, который ехал на смотр в поселения. Он пригласил меня чай пить и задержал часа два. Я нашел его чрезвычайно приветливым, разговор его основательным и совершенно различным от того, как я его в Петербурге видел. Он отзывался с большой похвалой о Москве и жителях оной, говоря, что ему всегда казалось, что он въезжает в Россию только тогда, когда переезжал реку Шошу, составляющую границу Московской губернии.

– Я там приятно проводил время свое. Скажи всем, сколько я люблю город сей, и признателен жителям за приветливость их.

Я сообщил ему желание мое съездить в Вятку к брату Александру, и сие подало повод к разговору о брате Михайле и управлении его Гродненской губернией. Он оправдывал его обхождение с поляками и обвинял тех, которые осуждали строгость его.

– Неосновательные суждения о сем, – продолжал Михайло Павлович, – происходят от людей, не постигающих дела и важности ответственности; а с поляками, не имеющими ни правил, ни постоянства, нельзя обходиться слабо: поведение такое с ними может иметь самые пагубные последствия.

Разговор сей обратился к приступу Варшавы, о коем он очень охотно говорит со мною: ибо я при сем случае всегда напоминаю ему о помощи, им мне данной в сей день, и я снова напомнил ему различные обстоятельства того дня, которые он слушал с удовольствием.

Стали говорить о воинском управлении. Я объяснил мысли свои насчет парадов, которые бы нужно было изменить, и начальников штаба, коих пользы я не признавал, разве с изменениями их власти и сношений; но великий князь обратил речь на управление 1-й армии.

– Это правда, – говорил он, – что фельдмаршал Сакен весьма умный человек; но он уже из лет выжил, и я не вижу надобности иметь в мирное время управление армии. Достаточно и гораздо лучше иметь только корпуса: вся служба тогда исполнялась бы легче и с меньшей сложностью, – и как речь зашла о начальниках штабов, то он сказал, что Красовский не на своем месте.

Вступившись за Красовского, я отвечал, что находил в нем способности и ум, хотя он не имел никакого образования.

– Красовский, может быть, служит хорошо, и, вероятно, будет хорошо и впредь служить, – сказал Михайло Павлович, – но ему приличнее быть корпусным командиром. Вот уже два раза, как он приезжал в Петербург, и оба раза, при всем уме своем, вел себя так неосторожно, что и нельзя бы ожидать сего от него. Il a de l’esprit, mais pas de l’esprit de conduite[215]. Например, в прошлом году он без всякого спроса представил свои прожекты об одежде солдата, и государь ему порядочно за то голову намылил; это было в моем присутствии. Ныне, пред выездом моим, я видел приказ по Первой армии; в нем Сакен благодарит за смотры Красовского полковых командиров, коих полки в самом дурном состоянии, что мне лично и государю известно, что и сам Красовский знает. Ну, можно ли такие вещи делать? И ему опять досталось.

Я отвечал, что в сем деле Красовский, вероятно, не виноват; ибо я перед отъездом моим из Петербурга был у него и нашел его в отчаянии: приказ сей не согласен с его донесением, которое он мне показывал.

– Что же это такое? Ему разве нарочно штуку сыграли в Киеве?

– С умыслом или без умысла сие сделано, того не знаю; но знаю, что Красовский сим был так огорчен, что он готов был и службу оставить. Я полагаю, что он в сем деле прав, хотя и не оправдываю всех неосторожностей, сделанных им в Петербурге; о сем я ему лично говорил из участия к нему, и он может быть доволен советами моими.

– А Ромаринского[216] преследования реляция, как тебе покажется? Да знаешь ли, что он еще со мной сделал под Модлиным[217]? Я ехал с прусской границы, куда мы преследовали поляков, к Варшаве, и неподалеку от Модлина был остановлен посланным от Красовского; вскоре и он явился. Как и зачем он тут очутился, не понимаю; только он объявил мне, что поляки хотят сдаться, и мне только одному. Я тогда же увидел цель его польстить мне и не доверил его словам. Когда же я его спросил: зачем он тут находится? то он сказал мне: для смотра войск 6-го корпуса, бывшего Литовского, поступившего в состав 1-й армии (коей он был начальником штаба) и предложил мне осмотреть сии войска; но я не счел нужным вмешиваться в дело, до меня не касающееся. На другой же день я ему ясно доказал, что поданные мне надежды насчет сдачи Модлина были несправедливы; ибо Головин, который командовал блокирующим войском, получил от начальника гарнизона крепости письмо, в коем ему писали, что надеялись, по случаю присутствия моего, на выгоднейшие условия для сдачи. Я немедленно велел Головину отвечать полякам, что я имел им только один совет дать – сдаться фельдмаршалу безусловно. Красовский вскоре после сего ответа уехал, убедившись в несправедливости им сказанного, и я не дождался сдачи (ибо сие мне не было поручено), а крепость сдалась Головину или тому начальнику, которому сие было поручено от фельдмаршала.

Помнится мне, что великий князь при сем с насмешливой улыбкой еще напомнил сказанное Красовским Паскевичу вслед за приездом его в Варшаву… Сие точно было, и Красовский подобным поведением своим не мог приобрести ничьей доверенности; он совершенно уронил себя в общем мнении, у государя и у всех властей в Петербурге.

Москва, марта 9-го

Разговор наш о дурном состоянии некоторых полков армии подал повод к общим рассуждениям о состоянии армии. Я изобразил великому князю, какой недостаток там в хороших офицерах и в полковых командирах, и сказал, что для поправления сего нужно бы выпускать в армии в сие звание полковников из гвардии, которые по образованию своему и лучшему понятию о своих обязанностях предпочтительнее армейских, что я имел случай дознать на опыте, и при том назвал ему гвардейских офицеров, прикомандированных ко мне во время Польской войны, и полковника Любавского, командовавшего у меня в 24-й дивизии Белостокским пехотным полком.

– Я уверен, – отвечал великий князь, – что гвардейские офицеры весьма достойны; но сего сделать никак нельзя по недостатку, который в них имеется в гвардии, где я также ценю хорошими офицерами. Кто из гвардейских офицеров, прикомандированных к твоей бригаде во время Польской войны, был лучший?

– Потулов, ваше высочество, и хотя он меня однажды огорчил, но я должен ему отдать сию справедливость.

– Как же он тебя огорчил? – спросил Михайло Павлович.

– Я предлагал ему место адъютанта при мне, но он предпочел служить во фронте.

Сие было сказано мною, дабы более расположить великого князя в пользу сего истинно-достойного офицера, и он с удовольствием услышал о сем, что я от других всегда утаивал.

– Это правда, что в армии недостает полковых командиров, каких желательно бы было иметь. Вот их ныне много осталось в Образцовом полку, по переформированию пехоты, без полков; но они ничем здесь не занимаются. Есть, однако же, между ними и достойные, – и он назвал одного.

– Есть еще полковник Ермолов, – сказал я, – который также полком командовал и очень достойный офицер.

С этим он согласился.

После того стали говорить о службе в Петербурге, и я сказал ему, как она мне казалась тягостной по суетливой жизни, с коей она сопряжена в столице, с чем он также согласился, и я ему объяснил, что располагал в Москве заняться приготовлением к изданию моих записок о последней войне между турками и египтянами. Разговор сей склонился к описанию войск египетских и турецких, что его занимало, и за сим он пожелал видеть портрет султана, который я ему и показал.

Говоря о Петербурге, он выхвалял только красоту города и обширность Зимнего дворца, и я ему при сем случае напомнил путешествие, совершенное нами с государем по чердакам дворца, при чем он тогда тоже находился. Я напомнил ему также о картине Кагульского сражения, которую я тогда рекомендовал государю, которую выписали, и которая его величеству не понравилась, и я ему назвал еще портрет Петра Великого, который я в Киеве видел у Шиянова. Когда же разговаривали о Москве, то великий князь хвалился искусственными водами, коими он лечился и от которых он получил совершенное облегчение в болезни своей. Он приглашал меня также навестить в Москве кадетский корпус, ибо знал, что я в Петербурге занимался осмотром всех учебных заведений, о коих он также изложил несколько суждений, но касавшихся единственно до наружного устройства оных. Я заметил в нем, однако же, отеческое попечение о детях, коих воспитание ему было поручено. Говорили о нравственности их, которую недостаточно сберегали при поступлении сих молодых людей в армию, и он показал к ним большое участие; судил о Дворянском полку, коего дурное устройство ему, по-видимому, также известно, ибо он сказал, что в сем отношении еще очень много дела осталось.

Я говорил Михаилу Павловичу, что с прибытием в Москву я немедленно навещу своего старого начальника А. П. Ермолова. Он с удовольствием вспомнил о нем, приказал ему кланяться и спросил, почему он не является к своей должности в Совет? На это я отвечал, что полагал сему причиной болезнь его.

Судили также о вновь изобретенном ружье Роберта, коему делали несколько опытов в Петербурге и признали весьма выгодным для введения в пехоте, потому что из него можно гораздо большее число выстрелов сделать в короткое время. Он желал узнать мое мнение. Я сказал, что введением сего ружья сделают совершенно противное тому, что надобно (ибо и ныне уже пехота наша без меры и надобности стреляет), что привычку сию надобно бы извести в войсках, а не усиливать оружием, дающим способ к сему; что у нас с сим ружьем войска перестанут драться, и не достанет никогда патронов. Он улыбнулся, но признал мысль сию справедливой. Наконец, собираясь на смотр в военные поселения, он встал, простился со мной и поехал; а вслед за ним и я, будучи весьма доволен двумя часами, проведенными в беседе великого князя, а еще более тем, что убедился в добрых свойствах его и в верном взгляде на предметы, который он, может быть, скрывает, пребывая в Петербурге.

На следующей станции я нашел Александра Марковича Полторацкого, коего повез в своей карете до Торжка.

24-го числа я приехал в Москву, где остановился у батюшки, приехавшего сюда из деревни. Я нашел его свежим и здоровым. Приезд мой его чрезвычайно обрадовал, и мы провели здесь время вместе до вчерашнего дня. Он выехал 8-го числа до рассвета и деревню. Масленицу я провел большей частью в разъездах и визитах, располагая уже заняться записками своими по окончании оных, с наступлением Великого поста. Когда я был в Собрании[218], общее внимание было обращено на меня, и сие, льстя самолюбию моему, без сомнения было одним из лучших награждений за труды мои и опасности, мною перенесенные. Но прежде всего я съездил с Иваном Павловичем Шиповым, через день после моего приезда сюда, к Алексею Петровичу Ермолову, который жил в деревне. Он был обрадован моему приезду; но мне казалось, что он опустился. Между разговорами с ним он советовал мне продолжать службу.

– Государь к тебе милостив, – сказал он, – и постоянен в своем расположении. Смотри на меня, например: сколько времени уже он на меня негодует, не переменяя своего мнения на мой счет!

А. П. Ермолов на днях в Москве был, где я с ним виделся.

С приездом же моим, когда я должен был присутствовать на похоронах жены Лукаша, умершей накануне моего прибытия[219], я также должен был испытывать и наступательные действия семейства М., ищущих настоятельным образом выдать за меня одну из дочерей, что и понудило меня отказаться почти явным образом от них. Безрассудные же поступки в сем случае матери расположили меня к ней совершенно иначе, чем прежде, и я убежден, что женщина сия соединяет в себе под личиной набожности самые дурные свойства.

27-го я возвращался от вечерни, у коей был по случаю тому, что говею, как получил повеление военного министра, коим он уведомляет меня, что государь требует, сколько можно поспешного возвращения моего в Петербург по надобности службы. Не зная содержания нового поручения, которое на меня, вероятно, возложат, я немедленно собрался ехать и сегодня выезжаю отсюда в Петербург.

С.-Петербурга, апреля 1-го

Я гнал и скакал без остановки, дабы скорее поспеть сюда, куда и приехал вчера 31 марта в 2 часа пополудни, пробыв в дороге менее трех суток. Приехав прямо к брату Мордвинову, я спросил его, не знал ли он причин, по коим меня вытребовали; но он ничего не знал.

Вчера же я явился к военному министру ввечеру. Заметно было, что он еще не забыл последней встречи нашей, сколько он ни старался скрыть своего неудовольствия на меня. После первых вопросов о моей поездке, он начал с того, что сказал мне о намерении государя назначить меня начальником штаба 1-й армии.

– Pour lе moment c’est une volonté ferme de l’Empereur, – сказал он.

Мне ничего не оставалось возражать.

– Cela vous prouve, – продолжал он, – combien l’Empereur est toujours bien disposé à votre égard, et c’est le moyen de parvenir au commandement d’un corps d’armée[220].

Я спросил его только, согласен ли сам фельдм[аршал] Сакен на сие назначение.

– Согласен и желает сего, – сказал граф Чернышев. – Вот как сие случилось; я вам расскажу все сие, но прошу никому о сем не говорить. Красовский, прибыв сюда, представляет докладной запиской в звание генерал-провиантмейстера полковника Ладинского и просит производства его по сему случаю в генерал-майоры (тот самый Ладинский, от коего я полк принимал…), и записка сия была написана от имени фельдмаршала. Фельдмаршал же на спрос отозвался, что он никогда не поручал сего Красовскому и что, напротив того, зная Ладинского с весьма дурной стороны, он ему уже давно приказывал выйти в отставку. Красовский же утверждает до сих пор, что фельдмаршал поручил ему сие сделать в Петербурге, в чем и трудно разобрать их. Но Красовский уже несколько раз делал подобные вещи, и так как ему нельзя было после того оставаться на сем месте, то я и писал к фельдмаршалу от имени государя, уведомляя, что Красовскому дано будет другое назначение, а ему предоставлялось избрать себе другого начальника штаба, что, впрочем, государь на сие место признавал только вас одного способным, на что фельдмаршал отозвался, что он будет весьма доволен таким назначением. Вы недолго останетесь на сем месте, ибо фельдмаршал стар и со дня на день может умереть.

Я изложил министру затруднения, которые предстоят на сем месте, управляемом интригами окружающих, но в самых умеренных и околичных выражениях. Он сам мне объяснил их, но уверял, что они не будут иметь никакого влияния на мою службу, и вскоре отпустил меня, сказав, что он доложит обо мне государю.

1-го я поехал являться к Бенкендорфу, который допрашивал меня долго, все что-нибудь о причинах, по коим меня потребовали, сказал ли мне что-нибудь военный министр на счет моего назначения, и стал мне говорить о месте начальника штаба в 1-й армии, описывая мне слабости и дряхлость Сакена, который, вопреки многим приглашениям и намекам государя, непременно хочет остаться на своем месте, в чем, продолжал он, мы должны видеть великодушие государя, уважающего старость и заслуги фельдмаршала.

– Левашову[221] ныне поручено было его пригласить в Петербург; но он решительно объявил, что считает себя обязанным до последней минуты жизни своей служить государю. Трудно разуверить старика в подобных мыслях. Как его убедишь в том, что он более служит в тягость, чем в пользу службы? А между тем государь не знает, как ему быть с ним. Вам в таком случае надобно будет дело вести. Красовский не умел себя держать: он отдавал от себя приказания, был груб с подчиненными и оскорбил Сакена своим поведением. Князь Меншиков с ним виделся и, услышав различные отзывы его о Красовском, пересказал о том государю, чего он, без сомнения, не должен был делать; но после случившегося между ними Красовскому более оставаться на сем месте нельзя, и я полагал, что вас для сего назначают. Не знаете ли вы чего иного о сем?

Я отвечал, что полагал причиной приезда своего поручение в Турцию или сие назначение.

– Не говорил ли вам чего-либо граф Чернышев?

– Он сказывал мне, что государь мне лично о сем объявит.

И на все вопросы такого рода я все тем же отвечал, не имея права объявить разговора моего с министром, про который он просил меня никому не сказывать. Когда же Бенкендорф стал мне опять говорить о месте начальника штаба, говоря, что он сам не считал места сего по мне (ибо он знал склонности мои, призывающие меня более к начальствованию над особенной частью), то я сказал ему, сколько считал подобное место трудным по козням, с коими оно сопровождалось (также в самых умеренных выражениях), но что я считал также обязанностью во всяком случае держаться девиза: «Fais ce que dois, advienne que pourra»[222].

– Нет, – сказал Бенкендорф, – сего нельзя здесь применить: случай не таков.

И стал опять мне объяснять обстоятельства; но я отвечал, что первой обязанностью своей всегда считал быть преданным своему начальнику и что в таком случае я бы счел долгом угодить фельдмаршалу. Впрочем, продолжал я, самые места начальников штаба признаю я совершенно вредными для службы: ими нарушаются основания дисциплины, и продолжал изложение давнишнего моего мнения о сем предмете, с чем он был совершенно согласен.

От Бенкендорфа я поехал к Орлову и, входя, встретил выходящего от него Красовского. Орлов удивился моему приезду и сказал, что не знал причины оного, что верно бы написал мне, если бы что-нибудь узнал; но что он теперь видел, для чего я призван и что мне хотят дать место Красовского, который не ужился с фельдмаршалом. Орлов рассказывал мне, как фельдмаршала хотели сюда заманить; но он не подавался.

– Хотя бы его сюда к колонне призвать, да вместе с ней и поднять его, – сказал Орлов смеючись, то есть к августу месяцу при торжественном открытии памятника, воздвигнутого на Дворцовой площади[223].

Я уверял Орлова, что фельдмаршал не приедет и что его ничем не вызовут, и заметил ему, что из всех воинских сановников высшего звания он только один умел удержаться на своем месте в столь преклонные лета, что означает ум его. Орлов находил, что место сие нисколько не будет по мне. Я то же говорил, но не сказывал о говоренном мне военным министром. Впрочем, продолжал я, мне все равно, если я и обрушиться должен, лишь бы мне выйти со званием честного человека. Я никогда не признавал дельными места начальников штаба, c’est toujours une fausse position, et tout ce qui en résulte ne peut qu’être faux[224]. Орлов советовал мне предупредить государя о мнении моем и о всем, что я предвидел на сем месте, хотя государь и сам знает все сие. Но я отвечал, что мое дело будет повиноваться, и что я не считал приличным осуждать слабости своего начальника, коему обязан был преданностью, и предоставил ему доложить государю о сем, а себе только действовать.

При сем случае Орлов рассказал мне, как Сакен, получивши уведомление Чернышева о смене Красовского и выборе, сделанном государем касательно меня, объявил о сем в присутствии всех, говоря, что он меня желает на сие место. Орлов старался успокоить меня, говоря, что он все сообщит государю, хотя я ему ничего не говорил, а между тем просил меня не тревожиться, на что я ему сказал, что меня более ничего не тревожит, и показал ему совершенное равнодушие по всякому назначению, какое бы мне ни дали.

Я был также и у Клейнмихеля, который также приступил ко мне с вопросом о моем назначении и о сказанном мне военным министром, но ничего не узнал от меня; сам же рассказал мне все, что знал о сем.

– Красовский, – говорил он, – не умел себя вести; он и здесь наделал пропасть глупостей, давая обеды чиновникам Военного министерства, чем и уронил себя совершенно. Он был нескромен, говорил весьма дурно о фельдмаршале, называя его куском мяса, подавал докладные записки о разных назначениях и смещениях полковых командиров по своему произволу и без всякого основания; наконец, завел дело о Ладинском, от коего Сакен отказался; брал на себя распоряжения, на кои не имел права, и тому подобное. Государь был им очень недоволен и позволил Красовскому отсюда ехать, не желая видеть его; но Красовский до сих пор остался. По делу, переданному Меншиковым, государь приказал спросить Сакена, который отозвался, что он ничего не поручал Меншикову пересказать государю, но имел с ним откровенный разговор». Из всего разговора с Клейнмихелем я мог видеть, сколько не благоволят к Красовскому, и большей частью причиной сему полагаю самого Красовского, который уронил себя своим неосновательным поведением и неуместными происками.

Возвратившись домой, я получил записку от военного министра, коей он уведомлял меня, что государь примет меня в течение будущего дня, то есть сегодня.

В ожидании назначения, о коем военный министр мне объявил, как о непременном по твердой воле государя, я остаюсь сегодня дома, считая и самое назначение начальником штаба 1-й армии сносным потому только, что оно не в Петербурге, а в Киеве, где жизнь довольно приятная; но с поступлением моим на сие место, я там не располагаю иначе действовать, как по правилам, предписанным службой и местом; ибо трудно и почти невозможно соблюсти и виды, ныне предписываемые обстоятельствами, и то уважение, коим я обязан буду своему начальнику.

3 апреля

2-го я целый день провел дома в ожидании зова к государю, но не получил оного. В течение утра меня навестил Красовский, которому я также не открывал предположения о своем назначении, о чем он, однако же, знал. Он был очень расстроен, хотя и старался казаться покойным. Он не жаловался на фельдмаршала и объяснил мне кое-какие предметы управления начальника штаба 1-й армии.

4 апреля

3-го поутру военный министр прислал ко мне при письме копию с указа, подписанного государем, о назначении меня исправляющим должность начальника штаба 2-й армии. Я поехал немедленно являться к Чернышеву, но не застал его дома. От него поехал я к графу Орлову и спросил его: как бы он сделал, будучи на моем месте, если бы умер в его присутствии фельдмаршал? Отдал ли бы он управление армии генералу Роту или другому корпусному командиру, который бы в то время случился в Киеве, или бы дождался распоряжений по донесению о том в Петербург? Он отвечал, что никому бы не дал управления сего в таком случае до повеления государя, на основании составленного на такой случай правила. Правило сие касается, отвечал я, только до военного времени.

– А я и в мирное таким же бы образом сделал, – сказал он.

– Я очень доволен слышать мнение ваше, потому что и я также поступлю; но я желал бы знать на сей счет волю государя, и просил бы вас довести о сем до сведения его величества, дабы не причли подобного поступка к честолюбию или кичливости моей. Я не мог о сем говорить министру, а вам объясняю мысль сию в надежде, что вы ее сообщите его величеству.

Орлов обещался сказать сие государю и прибавил, что бесполезно было бы мне говорить о сем военному министру, который бы не умел дать никакого ответа, что и совершенно правда.

В течение вчерашнего дня меня не звали к государю, и я более никого не видел из действующих лиц.

5 апреля

4-го я опять поехал к министру и застал его в министерстве. Он мне дал ответ на счет предвиденных мной затруднений в случае смерти фельдмаршала и сказал мне от имени государя, что в таком разе я не должен никого допускать до командования армией и, вступив в управление оной, ожидать распоряжений из Петербурга. Касательно приема моего у государя, он сказал мне, что его величество сам пошлет за мной, на что я спросил: не должен ли я причесть к какому-либо неудовольствию то, что до сих пор государь меня не потребовал еще к себе? Министр уверил меня, что нет, сказав, что причиной сему занятия, встретившиеся государю. Я съездил к великому князю Михайле Павловичу и, явившись, просил к себе в адъютанты штабс-капитана Шипова[225], Семеновского полка; но мне в том отказали, потому что Шипов командует ротой, и все мои убеждения остались тщетны. Он спрашивал, справедливы ли оказались похвалы, данные им в Москве, о кадетском корпусе тамошнем и о проч.

Возвратившись домой, я застал у себя фельдъегеря, посланного за мной государем, который меня требовал к часу пополудни, и я к означенному времени явился во дворец. Государь принял меня очень ласково.

– Я недолго оставлял тебя без дела, – сказал он, – и надеюсь, что ты место начальника штаба займешь с пользой для службы. Фельдмаршал стар, тебе будет много трудов, дела и затруднения предстоять; но ты должен мне все сказать по истине, что ты думаешь о людях, его окружающих. Я знаю сам обстоятельства сии: там много интриг, и я слышал, что там два лица – Квист, правитель канцелярии фельдмаршала, и дежурный генерал Карпов, которые много мешают.

– С первым я мало знаком, – отвечал я, – а второй будет под командой моей.

Распространяться не считал я нужным о сем предмете, коль скоро видел, что государь уже обо всем был предупрежден и знал о том, что там делается; при том же он прервал меня и продолжал:

– Ты должен стараться во всем угодить фельдмаршалу и верно достигнешь сего прямым обхождением; не может не понравиться фельдмаршалу, когда ты просто придешь к нему объявить о кознях или беспорядках, тобой замеченных. Мы с тобой скоро увидимся: я надеюсь быть в Москве 4 сентября, дабы смотреть 4-й корпус; оттуда я поеду на Казань и потом приеду смотреть 3-й резервный кавалерийский корпус, где буду, может быть, и маневры делать; приезжай на сии смотры. Видел ли ты ныне какую-нибудь часть войск, в Москве расположенных, каковы они?

– Видел только людей в карауле; они очень слабы и тощи.

– Так мне и адъютант мой Грессер донес. Однако же они не совсем дурны, как например…

– Как моя дивизия, когда я имел счастье представлять ее на смотр вашему величеству в Киеве.

– Да, твоя дивизия хороша была.

– В массе, ваше величество, она держалась, но к движению была мало способна; ибо поодиночке люди были очень мало образованы.

– А как была нынешняя дивизия твоя в Турции?

– Такая же.

– Следственно, она и к действию мало могла бы служить?

– В деле бы люди сии могли служить хорошо; на месте их бы можно одушевить; но при первых усиленных переходах я бы растерял половину их: люди были слабосильны и очень молоды.

– Это общий недостаток во всей армии после прошедших двух войн; а ведь спорили против меня, когда я не хотел принимать в службу менее двадцати лет! Я согласился принимать детей, и вот из девяноста третьего набора едва ли ныне две тысячи человек во всей армии осталось: все погибли!

– Много зависит и от поспешности, с коей готовят людей, дабы скорее представить их в массе, чем их совершенно портят. Мне случалось находить у себя в дивизии людей, которые, будучи по пяти лет в службе, не умели держать ружья порядочно, узнать начальника, потому что их держали все в середине колонны и не находили надобности заниматься ими как следует.

– Так это ложное понятие: хотят угодить тем, что скорее поставили людей, и тем губят их. Но вот человек достойный, дивизионный генерал Чаадаев; он славно ведет свою часть.

– Генерал Чаадаев достойный человек; но гибели людей есть еще другая причина: их уже расстраивают во время препровождения рекрутских партий и приводят изнуренными в полки, и сие делается, невзирая на рекрутский устав, в коем все случаи предвидены. Устав хорош и средства для содержания рекрут достаточны.

– Да, это злоупотребления. Ну, вот и за этим ты можешь присмотреть, занимая место начальника штаба.

– Я приложу все старание исполнить свою обязанность и заслужить доверенность вашего величества.

– Скоро ли ты думаешь ехать?

– Если позволите, то я проведу здесь праздники.

– Надобно бы поспешить; но праздники-то оставайся, – и государь отпустил меня.

В течение разговора сего государь говорил мне и о князе Яшвиле, как о человеке, управлением коего артиллерией он был очень доволен. Ныне занимающей сие место г[енерал]-л[ейтенант] Ховен, кажется, не пользуется такой доверенностью государя; но он хвалил Глинку, начальника штаба его, коего называл своим сослуживцем или бывшим в команде его. Сими очерками, как видно было, государь хотел мне указать, в какого рода сношениях я должен был находиться с различными особами штаба 1-й армии.

Вчера, когда я был у министра, он предупредил меня, дабы я не верил всему тому, что Красовский мне будет говорить; ибо человек сей неоснователен, и на его слова никак положиться нельзя. То же самое говорил мне и Клейнмихель, который показывался очень откровенным и услужливым. Он предлагал мне даже испросить у государя для меня пособие на подъем; но я посовестился просить сего и решился обойтись, хотя с крайностью, тем, что имею.

От государя я представлялся императрице, которая несколько времени занималась мною и показывала сына своего, великого князя Михаила Николаевича, забавлявшего ее своими играми. От нее пошел я к наследнику, который меня также принял; потом я сделал визиты князю Волконскому и графу Толстому. Последний очень радовался моему назначению и находил его очень приличным.

С.-Петербург, 7-го апреля

6-го я был дежурным и был приглашен к обеду государя. Государь говорил о разных предметах; но замечательно было то, что во всех суждениях своих он выражался как посторонний человек, нисколько не выставляя своего звания. Он и императрица в особенности хулили Шатобриана, коего поведение и сочинения заслуживали всякого порицания, по мнению их: в первом отношении по непостоянству правил Шатобриана относительно государя своего[226], а во втором по заманчивому слогу его, ведущему только к возбуждению страстей.

– Таким образом, – рассказывал государь, – будучи в Москве, я зашел однажды к жене своей и застал ее всю в слезах. Что такое это было? Я застал у нее в руках Шатобриана. С той минуты Шатобриану дана была пощечина, а жене – запрещение читать его.

Все великие князья и княжны находились тут во время обеда и после оного занимали государя и императрицу своими играми. Государь, взявши на плечо великого князя Николая, сделал им, как ружьем, все приемы и играл с прочими сыновьями своими, сложив всю важность царского сана.

За обедом были, кроме государя и императрицы, граф Чернышев, граф Бенкендорф, граф Красинский, прусский полковник Раух, граф Головин, князь Волконский, я и дежурный флигель-адъютант.

С.-Петербург, 26-го апреля

Все дни сии прошли без чего-либо замечательного касательно службы моей и сношений с государем. Я оставался здесь на праздниках, дабы присутствовать по обязанности своей на торжествах присяги наследника, провел время в досадах и суетах и собирался выехать отсюда во вторник на Фоминой неделе; но военный министр торопил меня, говоря, что такой поспешности меня ожидают в Киеве, что я должен выехать непременно в четверг на Святой, на что я и согласился и стал готовиться к скорому выезду, полагая, что ничего более мне не препятствует к сему. Военный министр назначил мне день, в который он хотел меня снабдить разными наставлениями для исправления новой должности моей. Я явился в назначенное время.

Он, прежде всего, спросил меня, знаю ли я дислокацию всей армии?

– Имею понятие, но в подробности не знаю.

– Как же это? Да мы вам ее тотчас сообщим (как будто бы в том предстояла какая-нибудь надобность теперь; но он полагал меня ослепить сим блеском и, доставши дислокационные карты, продолжал). Вот видите – это вот квартиры десятой дивизии, а это – одиннадцатой, а это – двенадцатой (и так далее, перечитывая надписи). Вам непременно надобно иметь сии сведения.

– Я их возьму в штабе своем, где они имеются.

– Я прикажу вам их доставить. Ах, кстати, посмотрите на эту книжку карманную, как она хороша; вам непременно надобно такую же иметь, – сказал он, подавая мне маленькую печатаную книжку, в коей были выставлены все названия полков и командиров их по дивизиям и бригадам.

– Я возьму такую у дежурного генерала, – сказал я.

– О, он не даст, – это секрет.

– Так я велю у себя в штабе напечатать или буду их наизусть знать.

Сим кончилось важное наставление, которое он мне хотел дать. Мы встали; он сказал мне, что государь поручает мне осмотреть в Москве два полка весьма слабых. Я начал было ему говорить то, что знал о сих войсках и изъяснять причины расстройства оных; но ему не до того было, и мы раскланялись. Я просил у него позволения провести дней десять у отца в деревне; но он находил сие невозможным по делам, которые меня призывали в Киев, и, наконец, предоставил мне самому о сем просить государя. Казалось бы, что с такой поспешностью меня не задержат здесь; но я только вчера представлялся государю, сегодня только получил подорожную и прогоны, о коих уже с неделю как хлопочу и пишу; сегодня еще не мог кончить отклонных представлений своих и едва только завтра с ними управлюсь.

Вчера, 25-го числа, я был внезапно потребован государем к 8-ми часам вечера. Вот в чем состоял разговор наш, происходивший сидя. Государь меня посадил, тотчас по прибытии, у окна и сам сел против меня. Началось с 4-го корпуса, и государь, сказав мне о поручении осмотреть два полка оного, находящиеся в Москве, описал дурное состояние их и приказал обратить особенное внимание на дух людей и на средства к пособлению их дурному состоянию, также офицеров; предоставил мне сообщить военному министру, если бы я нашел, что некоторых из них надобно поощрить производством.

– Князь Хилков прекрасный человек, – продолжал он; – я его очень уважаю, но я боюсь, чтоб он не занялся слишком исправлением подробностей.

– Князь Хилков без сомнения обратит внимание свое на сбережение людей, прежде всего, предмет сей есть самый важный, – отвечал я; – ибо люди сии до крайности изнурены. Сие происходит от поспешности, с коей начальники стараются показать свои части; они останавливают через сей успех и силы, и рост, и все способности молодых людей, коими армия ныне пополнена; их сноравливают, как молодых лошадей, заторапливают и не дают времени познать вполне обязанность свою.

Государь с сим согласился.

– При том же, – продолжал я, – и караулы в Москве крайне обременительны. Мне военный министр поручил о сем снестись с главнокомандующим, дабы умерить их по возможности.

– Нет, сего сделать нельзя, – сказал государь: – тогда войска отвыкают от гарнизонной службы. Знаешь ты Лукаша, каков?

– Я Лукаша давно знаю; он служил в Генеральном штабе, командовал батальоном Лейб-гренадерского полка, был дежурным штаб-офицером в гвардейском корпусе, командовал Ряжским полком, а в Польскую войну Луцким гренадерским под моей командой и на штурме Варшавы получил Георгиевский крест, человек отличных свойств, деятельности и добродетелей[227].

– Так, – отвечал государь; – да фронтовых ли?

– Должен быть, когда он полками командовал.

– Да, он, может быть, хороший военный человек, а не для мирного времени?

– Я не понимаю, как порядочный начальник в мирное время может быть дурен в военное: одно с другим неразлучно, по мнению моему, ваше величество.

– Так, только я их различаю и хотя предпочитаю военного генерала мирному, но нахожу, что качества сии совершенно разны. Я буду видеть четвертый корпус ныне; а ты приезжай ко мне, по крайней мере, за две недели и даже за три, дабы их поразбудить и хорошенько приготовить к смотру. Смотри в особенности, чтобы занимались жолонерными ученьями дивизионные начальники. – По выходе от государя я немедленно приложил все старание, спрашивал, у кого только мог и у Клейнмихеля о жолонерном уставе, но его не имелось еще изданного.

– Вы пожалуете в Москву четвертого числа сентября?

– Верно, не прежде сего времени смотр начнется, даже если б я выехал отсюда и тридцать первого августа в ночь. Ты обратишь также внимание свое на кавалерию, на правильную езду; но я тебе еще сообщу мысль мою о драгунах, которые меня всего более занимают. Войско сие должно по нынешнему образованию своему дать явный перевес в делах; я хочу, чтоб оно было совершенно и чтобы в день сражения оно могло очутиться в виде пехоты на фланге или в тылу неприятеля и решить участь дня. У них есть все что нужно, чтобы действовать особо: пикинерные эскадроны, которые составляют кавалерию, имеют своих конных пионер, свою конно-батарейную артиллерию; самые полки в десять эскадронов, так что если бы случилось и отделить один полк с прибавлением к нему несколько казаков, то уже это составляет целый отряд. Я много на них надеюсь в нынешнем образовании их и желал бы удвоить число их, но на сие у меня средств не достает; остается вселить в них дух непобедимости и бодрости, чтобы они убеждены были в том, что выше их нет войска.

– Сие много зависит, – отвечал я, – от выбора людей. Если полки сии будут наполняться рекрутами из польских губерний, то нельзя будет ничего ожидать: ибо люди сии совершенно без всякого духа. – Кажется, их нет в драгунских полках.

– Я тоже сие думаю и, сколько мне помнится, люди до сих пор в них все из великороссийских губерний. Много будет также зависеть от выбора офицеров.

– Без сомнения, и потому-то надобно остерегаться производить в уважение покровительства или родственных связей юнкеров, которые едва умеют на лошади сидеть.

– Но одно средство, ваше величество, которое я бы полагал необходимым для приобретения сего воинского духа – употреблять их в делах против неприятеля: это лучшее средство возродить в них дух сей.

– Это справедливо. Но у нас теперь войны нет и не предвидится, да дай Бог, чтобы не было.

– У нас постоянные дела на Кавказе с горцами, ваше величество. Что может быть лучше для образования войска, для приобретения опытности в воинском деле? Полки могли бы сменяться на сей службе, и возвращались бы с воспоминаниями о походах своих; они бы имели в пример службу линейных казаков, которые совершенно того рода, как вы желаете.

– Так; только служба линейных казаков нерегулярная, а в сих войсках надобно сохранить регулярство.

– Что касается до конно-батарейных батарей, то это лучшее оружие в артиллерии. Я имел случай употреблять орудия сии в сражениях при Казимире и в Любартове[228] и видел пользу, которую они приносят; но дабы их еще улучшить, необходимо им иметь по восьми лошадей вместо шест; ибо они не могут быстро двигаться с шестью лошадьми по вспаханной земле.

– Кажется, они по новому образованию впрягаются восьмю лошадьми. Я тебе назову начальников в сем драгунском корпусе, – сказал государь. – Потапов, корпусный командир, человек, которого я много уважаю; он очень старателен и знает свое дело, но суетлив и не полагаю, чтобы он в военное время был хорош. Дивизионные начальники Граббе и Гербель, оба служили в конной артиллерии, совершенству коей я бы желал, чтобы и драгуны уподобились. Первый из них отличен во всех отношениях, второй тоже предостойный офицер, огонь по горячке. Бригадные у них Анреп и Шилинг, отличные люди; других двух я упомнить не могу. (Государь много ошибался; но там, где касалось личности, я не считал обязанностью противоречить иначе, как в похвалу людей). Я отвечал, что на сей раз мне можно будет только действовать в видах его величества верной передачей начальникам и офицерам сего войска слов государя, коего надежды им представлю. Государь, выхваляя Граббе, говорил о книге фланкерной службы, которую он сочинил и которой он очень доволен.

– Это не философский трактат, – сказал государь, – но сущее дело и хорошо изложенное. Ты будешь служить с фельдмаршалом; дела у тебя будет пропасть, препятствий множество; но приступай ко всему исподволь, и прошу тебя не огорчаться, не отчаиваться, когда увидишь, что оно не идет вдруг по твоему желанию. Ты достигнешь всего с терпением, и возьми себе за правило – при всяком неправильном, дурном прямо иди к фельдмаршалу, все ему объясни: он, верно, примет хорошо твою откровенность. Он стар, слаб, и многое будет на тебе лежать. Не приедет ли он сюда к освящению монумента покойного императора? Ты можешь ему при случае сказать, что если бы он захотел успокоиться, то я ему не откажу во всем, что бы ему нужно было. – Не полагаю, ваше величество, чтобы он на сие согласился; он останется и верно не будет.

– Я тоже думаю; предложения сии были уже ему сделаны через Левашова; но он отвечал, что его единственное желание умереть, подписывая бумагу. Сие самое сказывал мне и генерал Рот. Я хотел тебе сообщить еще одну мысль мою на счет исправления нравственности в войсках, в коих штрафованных людей так много, что в первом корпусе их считалось на все количество пятый человек, и не знали даже, кого на часы ставить; беглых везде непомерное число, и вот отчего сие произошло. Ты знаешь, что покойный государь издал указ, по коему помещики вправе были посылать в Сибирь на поселение людей своих за проступки и неповиновение. Число их сперва простиралось до трех тысяч человек в год; ныне, поверишь ли, что число сие возросло до пятидесяти тысяч. Чем сим людям оставаться на поселении, где они не приносят никакой пользы государству, я счел лучше принимать их в военную службу. Кроме того, и в острогах городских содержится множество людей, коим производятся следственные и продолжительные справки. Для избежания сей медленности я приказал уездным стряпчим доносить мне в сроки в собственные руки о числе их и причинах медленности. Я часто получаю сии донесения и не далее, как нынче получил их от тридцати до сорока. Людей сих определяют в войска; сперва наполняли ими четвертый корпус, теперь поступают они и в другие части войск; они-то и причиной поселившейся безнравственности. Дабы пособить сему, я хочу устроить исправительные батальоны, которые будут поручены заслуженным штаб– и обер-офицерам слабого здоровья, но испытанного поведения. Люди будут иметь арестантскую одежду, старые ружья без штыков, шомполов и кремней, и их же будут через несколько времени испытания переводить в полки, как за отличие, так что и самое звание солдата поднимется и будет более уважено. Батальоны же сии хочу поручить нашему безрукому генералу Скобелеву[229]. (Государь остановился и смотрел не меня, ожидая ответа.)

– Батальоны сии, ваше величество, – отвечал я, – не будут соответствовать цели. Служба их будет легче полковой; содержание людей хорошее, ибо к ним будут внимательны; офицеры старые и слабого здоровья будут уже служить поводом к послаблениям. При переводе людей сих на службу в армию, они будут бегать, чтобы возвратиться в исправительные батальоны, так как уже сему есть многие примеры и в арестантских ротах.

– Да можно будет им службу и потяжелее сделать (я полагал было, что сие подаст повод к разговору о тяжести службы в армии).

– Самые арестантские роты, – продолжал я, – ныне размножились, и я уверен, что большая часть людей в них не порочные, а только виновные, и там заражаются пороком; я сомневаюсь, чтобы на исправление их обращали должное внимание: они только лишены средств делать зло. Но пользуются ли они наставлениями образованных духовных особ, и самые начальники их имеют ли целью исправление их?

– Как же, – сказал государь, – к ним ходят священники. Ты не видел здесь арестантских рот?

– Видел их, ваше величество, в Кронштадте, но видел только устройство их в казармах, где их хорошо и чисто содержат.

– Нравственность людей, – продолжал я, – единственно зависит от начальников, коим они поручены. Они часто бывают невнимательны и не обходятся с должным попечением с молодыми людьми, которые требуют весьма внимательного обхождения: они попадаются в проступки, не зная вины своей, их отдают под суд, и тем навсегда они делаются порочными. Я сам командовал дивизией, имел много беглых и, дабы дознать причину сего, обходил гауптвахты и находил молодых рекрут, содержащихся с определения в службу под арестом и следствием, в рубище, за упуск арестантов. Могли ли они знать, куда их на часы ставят и препятствовать сему? Они не понимали и вины своей, и один молодой человек на спрос мой: зачем содержится? отвечал, что его взяли в деревне на службу царскую; он полагал, что должен был находиться в таком положении и едва знал понаслышке о том, что вина его состояла в упуске арестантов.

– Какое невнимание! – воскликнул государь.

– Но вот причина зла сего, – продолжал я, – и я достиг средств к исправлению оного. Я осмотрел все роты почастно и, заметив, что гренадеры хвалились тем, что не имели беглых, я прикомандировал к ним из прочих рот самых порочных людей на исправление; средство сие удалось, и побеги были как рукой сняты.

– Это средство хорошее, – отвечал государь, – и я сам употребил оное у Скобелева, отдав ему однажды триста человек арестантов, и каких! Таких, что несколько дней после того один из них зарезал жидовку, чтобы ограбить дом ее; но люди сии остались служить.

– То же самое в другом виде, – продолжал я, – происходит и с молодыми офицерами, из корпусов выпущенными. Я был во всех корпусах и любовался сей прекрасной молодежью. Многие же из них гибнут с прибытием в армию, потому что к ним невнимательны; они развращаются при всех хороших склонностях своих, предаются унынию и пропадают.

– Справедливо, что с ними надобно бережно обходиться на первых порах; прошу тебя обратить и на сие особенное внимание твое. Корпуса эти со временем наполнят армию славными офицерами. Я их люблю как детей, как ближних своих; внушай сие всем начальникам. И они меня так любят, что однажды я где-то в Москве ехал и остановился; случился тут один молодой офицер; я спросил его: кто он? В ответ бросился он ко мне на шею и сказал: я ваш из кадетского корпуса.

– Вы их хорошо помните, ваше величество; вы вспомнили и то, что прапорщик Ковалев, оставленный мною в Царьграде для обучения турок, из кадетского корпуса.

– Как же не помнить сего, брат? Каков тебе показался молебен и присяга наследника? – спросил государь. – Видел ли ты сие хорошо?

– Я был в толпе и не мог видеть первой присяги в церкви; но хорошо видел военную присягу.

– И та хороша была!

– Прекрасна, ваше величество; мы все были тронуты; но еще бы лучше было торжество сие, если б оно свершилось в присутствии целого народа, трехсот тысяч жителей!

Государь не отвечал, а кивнул головой, как будто были причины, по коим он не мог сделать сего.

– Но ты читал молебен?

– Не достал еще его.

– Непременно достань и прочти. Ну, ты меня понял, – сказал государь, вставая. – Я уверен в твоем усердии и ты успеешь; вспомни, что вся армия лежит почти на тебе. Прощай, будь счастлив; поезжай! – и, прибавив к сему все, что можно было лестного, обнял меня и отпустил. Но я остановил государя и объяснил ему, как я мало времени оставался с отцом и поспешил прибыть сюда, не простившись с ним.

– Поезжай к отцу, милый, – сказал он, – и оставайся у него, сколько тебе угодно. Прощай, милый!

В течение разговора сего, продолжавшегося около часа, государь мне еще сказал, что в Киеве ныне будет 13-я дивизия, хвалил очень начальника оной, генерала Чаодаева, и приказал заняться образованием оной.

Вышедши от государя, я хотел откланяться в тот же день императрице; но она приказала мне прибыть на другой день в 12 часов утра. В тот же еще день, однако же, я съездил к военному министру и объявил ему о разрешении, данном мне государем, провести, сколько хочу времени у отца (он же едва на пять дней соглашался и не смел или не хотел докладывать о сем государю).

– Да, – сказал он, – государь сперва было посердился на вас, когда вы отказались от должности генерал-квартирмейстера; но теперь он опять стал к вам милостив.

26-го я представился в 12 часов императрице, которая со мной разговаривала близ получаса. Она поручила мне сказать Левашову, что она не могла согласиться на представление его на отчисление в пользу Киевского заведения для воспитания девиц 19 000 рублей, коими дворянство жертвовало в пользу такового же заведения, в Полтаве учреждающегося; но что государь нашел средство заменить сию сумму другой, взятой от другого заведения или Воспитательного дома. Она говорила о направлении, которое должно дать девицам польских губерний в предположенном заведении; говорила о митрополитах Евгении и Филарете[230], называя их самыми образованными из числа наших духовных; но не находила, чтоб первый сохранял приличное сану своему отдаление от мирских обычаев; говорила об окрестностях Киева, о вновь предположенном дворце, о саде, и, наконец, спросила меня о брате, ездившем в Иерусалим. Я сказал, что он здесь служит в Синоде.

– Правда ли, – спросила она, – что он хочет сделаться монахом?

– К чему же? Он так молод, хорош собой, ему не надобно быть монахом, и я ему всегда отсоветываю сие; по крайней мере, он должен подождать несколько лет; склонности его, может быть, поведут к помышлениям другого рода, и как бы он был несчастлив, если б, вступив прежде времени в сие звание, он должен был всю жизнь свою раскаиваться в поступке своем.

– Да, – отвечала императрица, – не должно никогда посвящать себя в сие звание без сильного желания.

После сего она стала говорить о Фотие и не хвалила его, находя его лицемерным. Она находила также странным, что девица графиня Орлова управляла целым мужским монастырем.

– И наоборот, – сказал я.

– Совершенно.

При сем случае я превознес добродетели и благотворительность графини, которая не только старалась всем делать добро, но даже изъявляла признательность свою тем лицам, которые ей указывали к тому средства.

– Справедливо, et се serait ingratitude de ma part de penser autrement sur le compte de la comtesse Orlow[231].

После того вступили в суждения о красоте религии, когда ее не затмевают умствования и мудрования людей, желающих выставить себя, а не любящих ее в простоте ее. Императрица говорила также о бывшем большом имении графини Орловой, совершенно расхищенном и поступившем в монастырь Фотия[232]. За сим перебрали все общество Киева и всех дам тамошних; говорили о фельдмаршале, коего способности и дарование я выхвалял.

Она приказала ему кланяться. Dites lui que la brigadière, comme il m’appellait autrefois, lui fait dire bien des choses[233].

От императрицы я зашел к великому князю наследнику, который, будучи занят уроками, не мог долго говорить со мной; расспросив меня об отъезде и Киеве, он обнял и отпустил меня.

Оттуда я поехал к великому князю Михаилу Павловичу; но так как уже прошло время представлений к нему после 12 часов, то адъютант и не докладывал. Я воспользовался сим случаем, чтобы зайти к великой княгине Елене Павловне, которая занялась со мной с полчаса. Она много говорила об Индии и о предполагаемой экспедиции для завоевания сей страны. – Англичане, – говорила она, – столько боятся сего, что они уже заблаговременно располагают подарками в свою пользу владельцев Лагора[234] и других соседственных государств. – Она говорила много о читанном ею недавно путешествии одного Jacquemont на пароходе вверх по реке Индусу[235] и вообще о горах и реках Индии, народах, вере их и влиянии англичан в сей стране, с глубоким знанием дела. Она спрашивала меня о Москве и Алексее Петровиче, о его болезни. Я объяснил ей, сколько скорбь заметна на лице человека сего, хотя он не изъявляет ее на словах; объяснил ей вкратце гнусный поступок с ним сестры его, усугубившей еще его огорчения[236]. Она уже знала о сем.

– Так, – сказала она: – когда уже на него дурно глядят, то все на него нападают.

Ей пришли доложить, что государь приехал к великому князю, и она, подождав несколько, отпустила меня.

Сегодня, 27-го, я был у великого князя Михаила Павловича, который меня принял и отпустил ласково, но не входил в разговоры, потому что был очень занят.

Завтра же располагаю выехать отсюда в 8 часов утра в Москву.

3 мая. Москва

1-го мая рано поутру я приехал в Москву, пробыв менее трех суток в дороге, и до сих пор занимаюсь смотром войск, здесь находящихся, дабы по окончании оных немедленно ехать в деревню к батюшке по пути в Киев.

Киев, 30-е мая

Время, протекшее в последние два месяца, составляет одну из важнейших эпох моей жизни, а потому я изложу здесь обстоятельства сии, чуждые службе и суетам двора, а единственно до меня касающиеся.

В первую поездку мою в Москву я имел в виду жениться. Меня к сему побуждало и то душевное беспокойство, которое я чувствовал в одиночестве, и желание иметь при себе дочь мою, испытывающую всю тягость сиротства своего во время всегдашних моих путешествий и пользующуюся, так сказать, только самыми холодными попечениями в доме двоюродного брата моего Мордвинова, человека самого равнодушного в мире. Я имел также в виду принять некоторую оседлость и, приобретши уже бережливостью своей средства, приступить к сему делу, приобрести и приют, к коему мои мысли стремились, дабы не зависеть совершенно от службы и произвола своенравного начальника. Но всего более занимала меня дочь моя, которую я считал несправедливым таким образом оставить далеко от себя; ибо обеспечение ее состояния в будущем было недостаточно, удаление же от душевных излияний и дружбы ближних, от объятий родительских, могло иметь влияние и на нрав ее, и на самое счастие. С сими мыслями и с сим решением оставалось мне приступить к выбору той особы, коей бы качества соответствовали сим моим целям.

В бытность мою в Москве, я не нашел в кругу, мною посещаемом, ничего, что бы могло обратить внимание мое. Княгиня М., издавна приступавшая ко мне самым нахальным образом, дабы женить меня на дочери своей, не переставала утомлять и отвращать меня своими неприличными настояниями; но чем она более делала усилий, тем более открывала, сколько подобный союз не соответствовал ни видам моим, ни наклонностям, до такой степени, что если бы дочь ее, известная по своему неприятному нраву, и могла мне понравиться, то достаточно было видеть намерения матери и расстройство, происходящее в семействе от ее властолюбивого нрава, чтобы избегать всякого сближения с нею, которое непременно должно было бы обратиться в самую тягостную зависимость.

Но, познакомившись в Москве в доме Чернышевых-Кругликовых, я находил удовольствие проводить время свое в сем доме, в коем простота в обхождении и искренняя дружба к семейству нашему меня привлекали. Квартира их была в соседстве с занимаемой мною, и я с удовольствием сиживал у них по вечерам в свободные от занятий часы. Тут я имел случай видеться с одной из сестер их Натальей[237], еще незамужней. Ей было 27 лет. Не будучи красавицей, она была не дурна собой, но в особенности привлекательна была своим умом, о коем свидетельствовали все знавшие ее коротко. Я не имел намерения жениться на ней, а обращался мысленно к младшей сестре ее Надежде[238], находившейся в то время в Петербурге, у сестры их графини Пален[239]. Много превозносили красоту ее и достоинства души; а, как она должна была в скором времени возвратиться в деревню, то я и надеялся с ней там свидеться, познакомиться и избрать, если бы она мне понравилась.

В сих предположениях я решительно отозвался на предложения княгини М., что никогда не вступлю в брак с ее дочерью, и объяснил Лукашу, который по сему делу был у нее ходатаем, что я находил иски княгини неприличными, и вместе с тем прекратил и другие виды свои в Москве: ибо отцы и матери, знавши или догадываясь о моих намерениях, на перерыв выставляли мне своих дочерей.

Между тем временем встретилась надобность Кругликову с женой[240] ехать в Петербург, вскоре после того, как я получил повеление военного министра туда же явиться. Выехав прежде Кругликовых, я взял от них письмо к графине Пален с тем умыслом, чтобы познакомиться в доме ее с сестрой ее Надеждой. По прибытии в Петербург я явился к военному министру и, дабы скрыть назначение, которое для меня готовили, но которое еще не было гласно, я первые три дня провел дома, навещая только ближайших родственников моих, и не отдал письма Паленам. Я также имел в виду, прежде чем познакомиться с ними, переговорить о сем предварительно с братом Андреем и узнать, не имеет ли он каких-либо видов женитьбы на Надежду Чернышеву: ибо я уже давно слышал, а перед отъездом мне еще Шаховские сказывали, что Андрей был в нее страстно влюблен, но не хотел жениться, посвятив себя уединенной жизни; а что он желал только, чтоб она еще года три замуж не выходила, дабы тогда уже жениться, если сие ему вздумается.

Я ничего не объяснял Андрею [относительно] моих намерений. Но едва коснулся я сего предмета, как он догадался и с жаром увещевал меня не жениться на ней, потому что она ему очень нравилась.

– Ты меня сделаешь на всю жизнь несчастным, – говорил он, – я сделаю такую вещь, что ты удивишься, если ты на ней женишься.

Я советовал ему жениться на ней и убеждал его; но он никак не хотел сего, говоря, что его единственная цель любоваться ею, что он имеет верные доказательства о ее взаимном расположении к нему, что если она и согласится по убеждению родных за меня идти, то мне бы должно быть совестно столь молодую и прекрасную женщину посвятить на воспитание моего ребенка; что она хотя и исполнит обязанность сию отличным образом, но что мне следовало подумать о жертве сей; наконец, что он не вытерпит сего и что, хотя все его цели весьма похожи на слова, приписанные в басне собаке, лежащей на сене и не позволяющей никому подходить к оному, но что его уже льстило то, что Надина Чернышева однажды отказала жениху и что причиной сему полагает он наклонность ее к нему.

Сего достаточно было, чтобы отклонить меня от всякого иска; ибо я слишком любил брата и не располагал жертвовать его благополучием. А потому я успокоил его, сказав, что я никаких видов на Надину Чернышеву не имею и не имел более намерения познакомиться с ней. Но письмо еще не было отдано; а как на другой день мне было официально уже сообщено о моем назначении начальником штаба 1-й армии, то я стал выезжать и повез письмо к Паленым, избрав на сие третий час пополудни, в надежде не застать Чернышевой дома.

Я отдал письмо Палену, который ввел меня в гостиную и познакомил с Надиной, тут сидевшей. Красота ее, а более всего вероятно то высокое мнение, которое во мне уже поселили рассказы о ее достоинствах, имели на меня необыкновенное влияние, какого я не ожидал уже в моем возрасте. Пробыв с ней очень короткое время, я возвратился домой уже вне себя от виденного.

В тот же день и вскоре после того навестил меня брат Андрей, который минут пять спустя после меня был у Паленых и, огорчившись, что я Паленым объявил о своем назначении прежде, чем ему (чего я не мог сделать, ибо не видел его до того), стал меня упрекать в недоверчивости к нему. Заведя разговор о Чернышевой, стал он меня просить, чтобы я на ней женился, прося прощения за все сказанное мне за два дня или накануне и называя речи свои неосновательными, пустыми.

– Она одна может сделать твое счастье (продолжал он; не знаю, заметил ли он сколько-нибудь смущения во мне), и к сему он прибавил, что сие послужит ему еще поводом скорее приступить к давнишнему желанию его удалиться в монастырь и постричься в монахи: ибо, при нынешнем состоянии дел в обществе, он только в сем звании видел спасение и спокойствие.

Я еще колебался; но когда он мне сие последнее сказал, то я решительно отложил всякое намерение женитьбы, не желая нисколько быть орудием или причиной его отшельничества.

С тех пор я часто виделся с Андреем и никогда ему не говорил о сем более; но он всегда сам зачинал речь и повторял прежние слова свои, что было весьма дурное средство к склонению меня, хотя он и говорил мне, что он будет счастлив приобретением Надины в сестры, и чтоб я не думал жениться на старшей Наталье, ибо сим я бы ему сделал весьма большое оскорбление, потому что лишу тогда его и сестры, и средства на ней жениться. Но я никогда более не отвечал ему и ни слова о сем не говорил, видя, что речи его и мысли неосновательны. А между тем, решившись не быть поводом к удалению его от света (что он мне всегда подтверждал при увещеваниях), я более не был у Паленых, дабы не видеть Надины. Но мысли мои были единственно ею заняты: я не спал по ночам и слабел в силах своих.

Вскоре после того приехал в Петербург Кругликов с женой своей и остановился в том же трактире Демута[241], в коем я стоял, и я у них опять увидел Надину Чернышеву. Я видел ее почти ежедневно и не остался равнодушным; но, помня слова, повторяемые мне братом Андреем и приглашения его, перемогался и воздерживался. Я уважал и полюбил все семейство Чернышевых, и мне приходила на мысль старшая сестра Наталья; но я не мог решиться на избрание ее, тем более что я ее не знал или мало знал. В сих мыслях я несколько раз давал Кругликову повод завести разговор о женитьбе моей; но он меня не понимал. Между тем я вдруг узнаю от брата Андрея, что Надина Чернышева, не дожидаясь имевшего на днях последовать отъезда Кругликовых обратно в Москву, решилась внезапно ехать туда со Скарятиными, их родственниками, туда отправлявшимися. Я не мог объяснить себе случая сего и приписывал сие либо тому, что я предложился проводить Кругликовых в Москву (чему, впрочем, они, казалось, были очень рады) или тому, что неравнодушие мое к Надине стало заметно, и что как расположение к ней брата Андрея было известно, то сие могло произвести в обществе толки, коих она хотела избежать скорым своим выездом.

Я спрашивал Кругликовых о сем внезапном решении Надины и изъявил им первое предположение мое; но они опровергли его, говоря, что поводом к сему отъезду было единственно желание ее несколько дней ранее увидеться с сестрой Натальей, оставшеюся в Москве. Меня сие не успокоило, а напротив того все беспокоило: мне мнилось видеть намерение избегать меня, и сие оскорбляло меня.

Незадолго уже перед отъездом нашим из Петербурга проводил я однажды вечер наедине с Софьей Григорьевной Кругликовой. Она завела разговор о будущей жизни моей в Киеве.

– И мы, может, скоро услышим, – говорила она, – что вы женились.

Я уже был весь встревожен, мысли мои устремлены к одному предмету, неприступному для меня по дружбе к брату.

– Нет, – отвечал я, – я более никогда не женюсь; не думаю, чтобы я мог когда-либо жениться.

– Отчего же? Ваши лета, и обстоятельства ваши должны бы вас побудить к сему.

– Требования мои неумеренны в выборе супруги: мне надобно совершенство во всех отношениях, достоинство в высочайшей степени, в каждом движении, мысли, слове той, которую бы я избрал. Я встретил одну женщину с сими качествами; но по летам ее, по красоте она может иметь в виду союз с человеком, более соответственным ее наклонностям сердца, и я слишком уважаю ее, слишком желаю ей счастья, чтоб пожертвовать им для себя, если бы она и приняла мои предложения. Я не хотел бы посвятить ее воспитанию ребенка, ей не принадлежащего, прекратить и погребсти все надежды и виды молодости ее.

Речь сия была произнесена с жаром, который не мог скрыться от Кругликовой, и она спросила меня: кто эта женщина?

– Сестра ваша Надина, – отвечал я. – Я неравнодушен к ней; но не приступлю к предложению себя по объясненным вам причинам.

– Причины сии недостаточны, – сказала Кругликова, – и я не вижу, почему Надина не могла бы быть вашей супругой; что же до дочери вашей касается, то нет сомнения, что, полюбив вас, она полюбит и дочь вашу. Но почему бы вам не обратиться к сестре моей Наталье, коей сердце, ум и наклонности верно бы вам понравились?

Надобно было решиться когда-нибудь, и я в ответ на сие, нисколько не останавливаясь, снял с пальца своего обручальное кольцо и отдал его Кругликовой.

– С сей минуты, – сказал я, – я обручился с семейством вашим, коего вы старшая; примите меня в круг свой и отдайте кольцо сие той из сестер ваших, которую вы сами изберете.

– И вы оставите так легко первую наклонность вашу к Надине?

– С сей минуты я все забыл, я успокоился и не предложусь ей; я к сему имею сильные причины. Я не хочу наперед знать вашего выбора. Изберите сами и скажите мне, когда вы уже дело решите; я вам даю слово, что не изменю вашему выбору. А теперь перестанем и говорить о сем: я брат ваш.

И обнял ее.

Вскоре возвратился Кругликов, и мы сообщили ему о сделанном между нами условии. Он обрадовался случаю, породнившему меня с его семейством, но находил, что я должен был сам избрать из двух сестер, но что жена его вправе была принять решение сего обстоятельства на себя. Он выхвалял мне обеих и не находил достаточно причин отвергать Надину. Я не хотел переменить определения, мною поставленного, и как жена его была более склонна к Наталье, то, дабы сообразоваться с ее мнением, я объявил, что избираю ее, к чему меня склоняли всего более слова, произнесенные братом Андреем, когда он приглашал меня жениться на Надине.

Тогда Софья Григорьевна, опасаясь, что слишком много взяла на себя, стала уговаривать меня, дабы я не сообразовался с мнением ее. Но я решительно сказал, что другого выбора не сделаю. Не менее того, полагая, что, может быть, сестра ее Надина могла иметь ко мне наклонность, я предложил спросить ее о сем, нисколько не открывая ей моих прежних намерений. Не изменяя своих, я предоставил ей сделать сие. Надина собиралась на другой день выехать в Москву; а потому, увидавши ее перед отъездом, она спросила ее наедине: желала бы ли она быть за мной замужем? Надина с равнодушием отвечала, что она находила слишком большую разность в летах наших, основываясь на примере сестры своей Паленой, которая хотя с мужем жила в согласии, но лета их не соответствовали взаимно; во-вторых, что ей не нравилась кочующая жизнь, которую я вел, и, наконец, что она не желала бы посвятить себя воспитанию ребенка.

Кругликова, зная расположение к ней брата Андрея и слышавши, что Андрей говорил давно еще, допред сего, что она к нему также неравнодушна, спросила ее после того: избрала ли бы она себе Андрея в мужья? Надина отвечала, что он для нее казался слишком молод.

Ответы сии были сообщены мне на другой день при Кругликове. Софья Григорьевна утверждала, что их никак не должно было брать за основание: ибо Надине не было сделано никакого предложения, что она не подозревала даже ничего, и что при сделании настоящего предложения, она вероятно лучше обдумает о своей будущности. Но я не переменил намерения своего, и по общему совету Софья Григорьевна написала сестре своей в Москву, дабы она выехала к ней на встречу в Клин[242]. Там должен был я предложить ей руку свою, ибо мы должны были вместе ехать; из Клина же мне должно было ехать в деревню, куда и все семейство Чернышевых должно было отправиться вслед затем из Москвы.

Надина уехала в Москву. А через несколько дней получен был ответ от Натальи, что она не может решиться на сию поездку, которую находила неприличною.

К тому времени военный министр объявил мне волю государя, дабы я поехал прежде в Москву на смотры войск 4-го корпуса, там расположенных. День выезда моего был назначен вскоре после праздника и как Кругликовы не изготовились к тому времени, то и решились они ехать несколько дней спустя после меня.

Помнится мне, что я 1 мая приехал в Москву. Скрывая от всех намерение свое, я приступил к смотру немедленно и не ездил к Чернышевым, как потому, чтобы не обеспокоить их в отсутствие Кругликовой, так и потому, чтобы не возбудить какого-либо подозрения, особливо в княгине М., которая всякими происками наблюдала за мной неотступно и навязывала мне свою дочь через Лукаша; но я сказал ему решительно, что если бы дочь ее была ангел, то я и тогда не решился бы взять ее во избежание сближения с матерью, коей обхождения я гнушался, и меня оставили в покое с предложениями. Не менее того слух распространился по Москве о намерении моем жениться на Надине. Откуда слух сей произошел, того никак не могу догадаться, и меня все поздравляли; но я отвергал неправильные поздравления сии, говоря, что я удивлялся сему и не решился бы избрать себе жену столь молодых лет.

…4 мая я получил приглашение от Кругликовой к ним прибыть, и я ввечеру отправился. Мне вручили Наталью. Надина вошла, мы назвали друг друга сестрой и братом, и сговор мой свершился.

Оставалось мне выехать из Москвы в деревню так, чтобы слух об обручении моем еще не распространился по городу. Проведя у Кругликовых вечер, я приказал в ночь отправить экипаж свой в Всесвятское[243] и после полночи сам туда же отправился ночевать из квартиры Кругликовых.

5-го числа я дождался их в Всесвятском, и мы поехали вместе в деревню.

Дорогой невеста моя предложила мне съездить в Осипов монастырь на могилу покойной жены моей для отслужения там панихиды. Сие было желание мое, которое она предугадала. Но в Волоколамске мы расстались: я поехал к отцу, а Чернышевы к себе в Ярополец[244]. Батюшка уже прослышал о моем обручении, но с Надиной и, поздравив меня с оным, выхвалял долго и выбор мой, и достоинства будущей жены моей. Я его оставил несколько времени в заблуждении и когда он перестал говорить, то я ему сказал, что я обручился не с Надиной, а с Натальей. Он сперва удивился, после смеялся ошибке своей и не менее того изъявил удовольствие свое моему браку.

8-го числа Чернышевы приехали к батюшке, и того же дня я уехал с ними в Ярополец, где пробыл до 20-го числа. В течение сего времени батюшка приезжал к нам, и я навещал его.

Предположенное нами посещение могилы покойной жены моей, в день рождения ее, 7 мая, не удалось, и мы поездку и долг сей совершили несколькими днями позже. Мы хотели исполнить сие одни с невестою; но батюшка пожелал с нами ехать. Однако, прибыв в монастырь, я просил его остаться с Кругликовой на подворье, а сам с невестой пошел вдвоем, и мы отслужили панихиду на могиле покойной.

Вслед за сим я взял все нужные меры, дабы привезти дочь свою из Петербурга в Ярополец, откуда располагаю взять ее в наступающем августе месяце, когда женюсь, и писал о сем брату А. Мордвинову и брату Сергею, который должен был ее привезти в Ярополец.

20-го я выехал из Яропольца и приехал ночевать в Осташево[245]; а 21 мая продолжал путь свой через Смоленск и, приехав в Киев 26-го числа, вступил, по приказу главнокомандующего, в тот же день в отправление новой должности своей.

Июня 23, Киев

До сих пор продолжал я с крайней деятельностью занятия свои по новому званию и в особенности вникал в дела интендантства, о коих мне говорили государь и военный министр. Фельдмаршал с первых дней сам просил меня вникнуть в них, предупреждая меня на счет многих злоупотреблений, в них происходящих. Он обратил особенное внимание мое на правителя канцелярии своей Квиста, называя его плутом и человеком корыстолюбивым. Я не имел ясных доводов, дабы поддержать мнение его; но сего достаточно уже было, чтобы поселить во мне всякую осторожность против действий сего человека, пользующегося весьма дурной славой, как интригана, владеющего умом фельдмаршала и участвующего во всех торгах и плутнях комиссионеров.

С прибытием моим сюда я застал приехавшего за два дня до меня Красовского, который, спустя еще два дня, уехал в деревню свою, дабы следовать к своему корпусу; но он уже не занимался более делами…

Фельдмаршал, при всей старости своей, имеет верный глаз, и ненавидел Красовского. Последние поступки его в Петербурге, где он действовал по власти и уполномочию, ему не данными фельдмаршалом, уронили его совершенно в общем мнении. Он приписывал удаление свое интригам Квиста и Карпова, дежурного генерала; но сему был он более сам себе обязан. Фельдмаршал же в мнительности своей приписывает ему и самые корыстные поступки, для обвинения его в коих я не имею никаких доводов, а потому и готов сомневаться в истине таких обвинений.

Все управление армии лежало на трех лицах: Красовском, Квисте и Карпове. Квист владел умом фельдмаршала, оттого что он был умнее и хитрее всех окружающих его. Он действовал и посредством женщин, к коим фельдмаршал при старости своей имеет еще непомерную слабость; он, как все говорят, через сие приобрел большой вес, коим пользовался, дабы делать самые важные злоупотребления: ибо в канцелярии главнокомандующего, коей он правил, было привлечено все течение дел денежных, награждений, провиантских и тому подобных, так что дежурство, коим управлял Карпов, осталось почти ни при чем. В такое же состояние ничтожества было приведено и управление интенданта, коего место занимал генерал-майор Солодилов, избранный Красовским, человек совершенно пустой, слабый и даже глупый, так что у Квиста в руках было правило всей армии, даже вся военная часть, ибо все назначения, переводы, производства, все у него делалось.

Хотя Красовский и занимался делами по канцелярии Квиста, но, как кажется, весьма поверхностно, особливо в делах интендантства, не желая обременять себя занятиями сложными; не менее того он видел поступки Квиста и часто жаловался на них. Квист же не упускал случая пользоваться своим влиянием и в обхождении с Красовским, как и с другими лицами, был, как говорят, дерзок и своенравен.

Когда я прибыл сюда, положение и поведение Квиста изменились: я нашел в нем покорного и послушного подчиненного, преопытного в своем деле и измеряющего, так сказать лицо, с коим он дело имел. Мне не нравилось то, что все делопроизводство армии у него находилось, что и не должно было быть, и я не скрыл желания своего видеть впоследствии времени предметы по своим местам. Сие никому не понравилось, ибо Квист не мог с удовольствием видеть уменьшение власти своей; а Карпов, изленившийся в покойной жизни, охотно уступал другому все, что могло облегчить его в занятиях.

Слышав отзыв фельдмаршала о Квисте, я убедился, что ему более нельзя служить здесь: ибо я видел, что должен был находиться, так сказать, на бессменных часах за ним, и потому решился при первом случае просить фельдмаршала об удалении его, к чему мне вскоре и предстал случай.

Я имел наблюдение за действиями Квиста и встретил несколько дел, по коим уверяли меня, что он брал деньги; но явных улик не было, и я не мог ничего открыть по оным. Однажды, рассматривая с ним месячные отчеты о продовольствии армии, которые представляются от главнокомандующего государю, по ведомостям интенданта, я заметил, что последние были значительно изменены поправками, карандашом сделанными по полям, и писались новые. Я спросил причину сего у Квиста, который отвечал мне, что сие делалось по незначительности поставок провианта, заготовленного на половину 1835 года в остзейских губерниях, о чем бы интенданту не следовало совсем и писать. Отзыв сей был неудовлетворителен; я навел справку в делах интендантства и нашел, что поставка сия, преждевременная и сделанная вопреки представлению интенданта в самое дорогое время, простирается на 140 000 с лишком рублей. И когда я вторично спросил о сем Квиста, то он отвечал мне, что изменения сии были сделаны без умысла и единственно по ошибке, которая давно уже продолжалась.

Я докладывал фельдмаршалу еще о первом отзыве Квиста и получил приказание сделать ему строгий выговор; по второму отзыву его, столь противоречащему первому и нисколько не удовлетворительному, я опять доложил фельдмаршалу, и как он стал называть его плутом и мошенником, поручая мне за действиями его иметь особый надзор и уверяя меня, что Квист никогда не переставал обманывать и только думал наживаться, водясь с поставщиками и подрядчиками, то я не отложил более намерения своего и, исполняя наставления, данные мне государем при отъезде моем из Петербурга, сказал фельдмаршалу, что государь, отпуская меня, в первую обязанность вменил мне угодить ему, что за сим приказал он мне быть откровенным и обо всех беспорядках, которые бы я заметил, ему докладывать в уверенности, что он таковых не потерпит, чтобы я с искренностью излагал ему мнения свои; что, исполняя наставления сии, я решаюсь изложить мнение свое; что человека, столь порочного и не заслуживающего доверенности, как Квиста, не следовало бы долее держать при себе. Фельдмаршал продолжал бранить его, ничего не решая на счет удаления его, и потому я опять начал и продолжал, что я готов, во исполнение желания его, стеречь его и стану на часах при нем, но что сие ни к чему не послужит: Квист пойдет иными путями и достигнет цели своей, через что я останусь посмеялищем, а дело еще хуже пойдет; ибо до сих пор ни одного провиантского дела не поступало еще ко мне без запутанностей, которые хотя и без улик, а дают сильные подозрения; что если бы я и успел присутствием своим удержать Квиста, но не могу ручаться за него в отсутствие свое, а потому и просил убедительно об удалении его.

– Это правда, – сказал фельдмаршал; – я знаю давно, что он обманщик; знаю и то, что никто его никогда не уличит, хотя я уверен в сем. Что же, я согласен его удалить; пускай он едет. Да куда же отправится?

– Сами вы ему о сем объявите, или мне прикажете?

– Нет, ты скажи; а я тебя благодарю за сие. Всегда так поступай со мной.

– Я уверен, – сказал я ему, – что государю мера сия не будет противна.

Пришедши домой, я послал за Квистом и, вопреки всякому ожиданию его, объявил ему о том, чтобы он удалился и просил бы сего сам. Он просил меня несколько времени, хотя с неделю, дабы подумать; но я ему дал сроку один день, и он на другой день прислал мне записку, коей просился в отпуск в Петербург, для подписи фельдмаршала и представление о себе военному министру о причислении его к Ведомству путей сообщения, а другое к Толю[246] о принятии его. В обоих были в самых лестных выражениях изображены усердие его, умение и особенно бескорыстие. Ко всем же получаемым им окладам прибавлялась еще пенсия в 1000 рублей серебром.

Квист уже был свергнут, он уже был в слезах и покорен. Не надобно было усугублять неудовольствия на него фельдмаршала, даже для самой чести старика: ибо все дела Квиста были скреплены подписью фельдмаршала, все подносилось ему. Я понес бумаги сии к фельдмаршалу и ходатайствовал о доставлении Квисту просимых ему выгод; но он на сие не хотел согласиться, уверяя, что у него карманы уже набиты, и приказал отнюдь не выставлять его бескорыстия. Я переменил бумаги и принес их на другой день с пробелом для пенсии, которую он мог ограничить, сколько хотел, но он и на сие не согласился, однако же, как будто останавливаясь некоторым образом в скором отправлении Квиста, который, по-видимому, был у него и проливал также у него слезы. Он сказал, что надобно прежде подождать ответа Толя: согласится ли он принять его, без чего он не решался и писать военному министру. Я опасался проволочки времени, а потому переменил опять бумаги с испрошением только зачислять Квиста по другому ведомству и, оставив письмо к Толю, на следующий день опять понес их к фельдмаршалу и без всякого ходатайства в пользу Квиста подал их к подписи; фельдмаршал подписал их, произнеся всякие укоризны на счет Квиста, и бумаги отправлены. В успокоение его сказал я ему, что и государю известно о Квисте.

В сей раз отложил я всякое ходатайство о Квисте, потому что перед самым тем временем, как мне идти к фельдмаршалу, он пришел ко мне и лукавым образом осмелился спросить меня о причине гонения его, и не поводом ли тому секретная бумага, которая у него имелась насчет Красовского. Эту бумагу он мне хотел показать; она касалась до назначения Ладинского генерал-провиантмейстером против воли фельдмаршала. Поступок сей показался мне довольно дерзким и очень гадким, и я, из презрения к Квисту, воздержался от поступления с ним, как он сего заслуживал, и только сказал, что не имею надобности видеть бумагу его. Выходя же от фельдмаршала и встретив Квиста, я объявил ему о решении князя и сказал, что более не ходатай за него после того, что я от него слышал; Квист выслушал сие с необыкновенным смирением. Он стал плакать, просить прощения, жаловаться на бедность свою и приписывал все сие глупости своей; но я оставил его, не внимая ни жалобам, ни искам сего презрительного человека.

Он приходил ко мне откланиваться; фельдмаршал же не принял его, и старик, может быть, не прав в сем отношении: достаточно было удаления Квиста, но без явных улик не должно было оскорблять его; ибо сие вредило самому фельдмаршалу, столь долго державшему его при себе.

Мысль сия, может быть, теперь и занимает фельдмаршала; о сем говорил ему даже Левашов по просьбе Квиста, обратившегося к нему; но старик остался непреклонным и твердым.

Таким образом, ко всеобщему удовольствию, удален отсюда человек, причинивший много беспорядков и державшийся здесь вопреки дурному о нем мнению всех и даже фельдмаршала, по способностям своим, превышающим способности всех сослуживцев его. Достигнув сего, не трудно уже будет достигнуть и других перемен, необходимых для приведения в движимость дел по управлению армией.

Первые действия должны еще быть направлены на интендантство. Генерал-майор Солодилов, генерал-интендант, слаб и прост. Он сам чувствует недостатки сии и готов оставить должность свою. Под ним место генерал-провиантмейстера занимает полковник Ладинский, известный плут, хотя и умный человек; их обоих так разумеет и фельдмаршал, и к сему делу предстоит мне приступить.

Генерал-аудитор Шмаков, человек насытившийся взятками в делах Польского мятежа при обвинениях, не минует также своей участи. Затем прочие части управления будет уже легко исправить, как менее важные.

Киев, 27 июля

В начале сего месяца приступил я к смене генерала-интенданта и избрал на его место бывшего губернатора Киевского, что ныне в Каменец-Подольском губернатором, Лашкарева. Надобно было склонить его к принятию сей обязанности. Фельдмаршал был на сие согласен, и в Каменец был отправлен адъютант фельдмаршала Воейков с письмами от него и от меня для приглашения Лашкарева к принятию сего места. Воейков был послан под предлогом узнания цен провианта и вскоре возвратился с удовлетворительным ответом о согласии Лашкарева к принятию сего места, к чему он, как кажется, был побужден неудовольствиями, получаемыми от Левашова.

По поручению фельдмаршала я сходил к Левашову и, сказав ему о сем, получил его согласие на сие представление, которое и было немедленно сделано и о котором ожидается с каждой почтой разрешение.

Удаление Шмакова я откладывал до осени; но ныне встретился сему случай по одному неправильному делу, им сделанному в аудиториате. Как человека низкого и презрительного, я его сегодня же отделал порядком в присутствии некоторых лиц и докладывал о нем фельдмаршалу; но старик не мог порядочно внять делу и при том, имея самое дурное мнение о Шмакове, привык к нему, а потому с трудом согласился с ним расстаться.

Дежурный генерал, присутствовавший при гонке, данной мной сегодня Шмакову, чувствовал себя, вероятно, неправым в последних сношениях его касательно меня; ибо, как кажется, он жаловался фельдмаршалу на то, что, отъезжая отсюда в Белую Церковь на смотры и ныне в Москву, я слишком много требую сведений о делах. Он предложился изгнать Шмакова из службы. Я за словом остановил Карпова и поручил ему дело сие, как равно и доложить фельдмаршалу о последнем поступке Шмакова.

Сегодня я прощался с фельдмаршалом, ибо завтра 28-го числа располагаю выехать в Москву. Казалось мне, однако же, что он отпустил меня не с обыкновенным дружелюбием и приветливостью, хотя и принимал на себя вид сей и просил меня всегда быть с ним одинаково откровенным.

Москва, 14 августа

2-го числа я приехал к отцу в деревню, где переночевал, а 3-го поехал в Ярополец, где застал уже приехавшую из Петербурга Наташу мою.

8-го я приехал сюда и 10-го принялся за смотры, которые и поныне продолжаю. Вчера, 13-го, обедал у прусского принца Адальберта, находящегося здесь проездом из Петербурга обратно в Германию через Москву и Варшаву. Поутру он приезжал на смотр 4-й легкой кавалерийской дивизии, который я делал на Ходынском поле. Ему немного за 20 лет от роду; он очень любопытен, но разговор его по большей части касается до образования и занятия войск.

Киев, октября 15-го

Я продолжал смотры свои и 15 августа поехал в Ярополец. 26-го числа я венчался, и в тот же день поехал с женой к отцу в сопровождении всего семейства Чернышевых и гостей их. Они провожали уезжавшего в Моздок к месту своему брата Захара, который женился за несколько дней до меня на племяннице Кругликова, Тепловой[247].

От батюшки к вечеру все разъехались, и мы с женой поехали в Ботово[248], деревню брата Александра; там и прожили до 4 сентября, а тогда отправились в Москву, где и остановились в доме Черткова[249],[250].

Государь приехал в Москву 7-го числа ввечеру и тотчас послал за мной. Он принял меня наедине в кабинете своем и расспрашивал меня о состоянии войск 4-го корпуса. Я отвечал, что смотренные мною весной полки сделали несколько успехов по службе; но что люди вообще слабы, тощи и унылы; что по виду их во фронте нельзя было о них судить, ибо они тогда возбуждены присутствием начальства; но что, дабы иметь о них настоящее понятие, надобно было замечать вид их и осанку при нечаянных встречах со сменяющимися в городе караулами, где они идут уныло, опустив голову, и где вся слабость их явна. Но сие мало поразило государя. Он спросил меня, как было принято в войсках распоряжение об увольнении после 20-летнего служения в бессрочные отпуска? Я отвечал, что сие возродило всеобщую радость в людях. Но как государь желал знать мнение мое о сей мере, то я объявил ему, что через сие армия лишается последних людей, к службе годных, и что за отпуском сих последних останутся только одни рекруты и молодые люди, коими полки теперь наполнены. Я не имел права говорить государю о неудобствах, которые произойдут от сего в самом крае и деревнях, которые наполнятся людьми без дела и без средств к жизни, отчего можно было ожидать больших беспорядков. Но кажется, что все неудобства, как в войсках, так и в деревнях, от сей ошибочной меры происходящие, уже были известны государю, и что он втайне признавал несообразность меры сей, которую исправить уже более не находил средств.

– Знаешь ли, – отвечал он, – что в прошлом году из одного Гренадерского корпуса вышло семь тысяч солдат в бессрочный отпуск, а в нынешнем их выходит шесть. Но ведь их не выпускают без поверки формуляров в Инспекторском департаменте. А знаешь ли, сколько их из шести тысяч поверено в нынешнем году? Только еще двенадцать.

Меня удивили и суждение сие, и сознание, и непрямые меры, которые государь, в успокоение свое, употреблял против своих подданных и войск. Он польстил им сими отпусками. Мне нечего было на сие отвечать. Государь поздравил меня с женитьбой и, поговорив о разных незначащих предметах, отпустил.

Начались смотры, которые продолжались пять дней. Государь приезжал в 9 и 10 часов утра на Ходынское поле и уезжал в 2 и 3 часа пополудни. Погода была холодная; но, невзирая на усталость войск и тяжкое положение их в столь позднее время года в лагере, он не отменял смотров своих, состоявших все в маневрах, на коих он тщился научить их разным средствам строиться в боевые порядки и атаковать неприятеля. Все сие было довольно странно, ибо он мало имеет понятия о военном деле; но обязанность наша была слушать и внимать. Я в особенности должен был замечать и записывать ошибки и новые правила, им издаваемые, для распространения оных в войсках. Мне крайне жалко было войск, которые при всем истощении сил своих должны были, так сказать, перемогать себя для следования за приказаниями, кои отдавались с суетливостью, поспешностью и нетерпением, так что никто почти не мог угадывать мыслей государя и предполагаемого неприятеля, которого он со всех сторон видел.

Несколько раз он выходил из терпения и говорил с неудовольствием и в неприятных выражениях начальникам. Желая сколь можно менее быть причиной умножения беспорядка (что неизбежно при многих распорядителях), я держался сколь можно более в стороне и иногда только занимался, когда государь поручал мне какую-либо часть в командование. Он, однако же, постоянно был мною доволен, был все время очень ласков и разговаривал со мною.

Не менее того на церемониальном марше он был весьма недоволен полком фельдмаршала Сакена, который истинно лучший в корпусе во всех отношениях. При первом моем свидании с государем я ему расхвалил сей полк, и он тогда сказывал, что не должно было ставить одну какую-либо часть столь выше других и доказал мне неудовольствие свое, охулив сей полк, о коем он мне несколько раз говорил, отзываясь, что он не понимает, что я в оном нашел хорошего.

– Я видел полк сей в подробности, – отвечал я, – а потому и могу сделать о нем такое утвердительное суждение в пользу его.

Противоречие сие не понравилось государю; он прервал меня словами:

– Ну, поживете, поживете! – и я замолк.

Я несколько раз обедал у государя и однажды, после обеда, взял меня с корпусным командиром, князем Хилковым, в сторону, он опять начал говорить о полку сем.

– Да скажите мне, – говорил он, – что вы находите в сем полку: люди жмутся во фронте, коленок не сгибают и проч.? Другие полки несравненно лучше.

– Государь, – отвечал я, – полк сей точно неудачно прошел сегодня на церемониальном марше; это несчастный и неожиданный случай, коему причин не постигаю; но не менее того он отлично хорош, и я свидетельствую сие тем, что я осмотрел его в подробности: он истинно способен и к бою, и к походу, и к параду; он прочен и красив, в нем соблюдены все основания службы.

Возражение сие не могло понравиться государю, но он ничего не отвечал на оное.

Киев, 18 октября

В бытность мою в Киеве, я составил записку, в коей изложил горестное состояние, в коем находятся войска в нравственном отношении. В записке сей были показаны причины упадка духа в армии, побегов, слабости людей, заключающиеся большей частью в непомерных требованиях начальства, частых смотрах, поспешности, с коей старались образовать молодых солдат и, наконец, в равнодушии ближайших начальников к благосостоянию людей, им вверенных. Тут же излагал я мнение свое о мерах, которые бы считал нужными для поправления сего дела, погубляющего войска год от году. Я предлагал не делать смотров, коими войска не образуются, не переменять часто начальников, не переводить (как ныне делается) людей ежечасно из одной части в другую и дать войскам несколько покоя.

Записку сию, изготовленную перед самым выездом моим из Киева, я тогда же прочитал фельдмаршалу, который по старости своей не мог вникнуть в содержание оной и войти о сем с представлением государю. Посему я решился подыскать к сему случай и лично доложить государю о сем деле, которое считал обязанностью своей довести до его сведения, дабы он не заблуждался на счет мнимых сил его и принял бы какие-либо меры для сбережения несчастных солдат, толпами погибающих от ошибочных мер, принимаемых в управлении армией.

В августе месяце я виделся в Москве с флигель-адъютантом князем Долгоруким, который уезжал в Петербург, дабы присутствовать при открытии монумента 30 августа. Я дал ему записку свою для прочтения и просил его при случае доложить государю, что он видел у меня записку сию, дабы государь сам меня спросил об оной при свидании.

По возвращении моем из деревни в Москву, я опять виделся с Долгоруким, который сказал мне, что он не имел случая сказать о сем государю, но говорил военному министру, который приказал сказать мне, что по некоторым предметам, в сей записке содержащимся, уже делается исполнение.

Решившись непременно сложить лежащее у меня на совести бремя, я повидался с Адлербергом, и, дав ему записку сию прочитать, объяснил ему причины, побуждающие меня к сему, и просил непременно сказать государю о желании моем представить ему оную. Адлерберг доложил о сем государю и отвечал мне, что государь желает видеть мою записку. Когда Адлерберг стал ему говорить о [дурном] духе в войсках (le mauvais esprit de la troupe), то государь удивился и сказал, что он сего не полагал, напротив того думал, что войска ему были верны. Тогда Адлерберг объяснил ему, что я другое разумел; что, напротив того, войска не имели нисколько того воинственного духа, который они иметь должны, а что в сем заключается как будто зародыш разрушения, который я замечал в армии. Сие, по-видимому, возбуждало любопытство государя; но он, верно, не полагал найти в сей записке мнения, столь разительно противоречащего его образу мыслей; ибо вследствие разговора, который он имел с генералом Скобелевым (коего он назначил инспектором всей резервной пехоты, о чем я упоминал в своей записке, ходатайствуя об уничтожении оной, как о величайшем зле в армии, чего государь не знал), он послал ко мне Скобелева, приказав ему поговорить со мною о сем и вместе уже изложить наше мнение.

В тот самый день, как Скобелев ко мне заезжал, я был ввечеру у государя в кабинете наедине и упомянул в разговоре о записке моей.

– Это хорошо, – сказал государь, – что ты занялся сим. Пришли записку сию ко мне; но вели ее переписать таким образом, чтобы оставалось широкое поле, на котором бы я мог сделать свои отметки.

Я исполнил приказание его и послал записку сию к Адлербергу, который и вручил ее государю; но я в Москве не имел никакого ответа на оную по случаю скорого выезда его в Орел, где, как ниже будет видно, я узнал о мнении государя на сей предмет, и мог, невзирая на его приветливое обхождение, судить, сколько она ему была неприятна.

Киев, 19-го октября

На первых днях пребывания моего в Москве государь ездил в лагерь, был на кухнях, пробовал пищу людей и, возвращаясь от оных к палаткам, перед коими батальоны были выведены на линейку, закричал им, чтобы они к нему сбежались. Вмиг толпы людей окружили государя, сопровождая его с восторгом и с проявлением радости своей кликами и киданьем шапок вверх. Тут исчезла вся принужденность солдат, и «Ура!» разливалось в волновавшейся толпе, над коей возвышалась голова государя. Сии знаки преданности солдат, без сомнения, не были лживы. Когда люди окружили государя, то он, вероятно, в намерении знать, как принят ими новый указ о бессрочных отпусках[251], стал им говорить о сем.

– Смотрите, ребята, – продолжал государь, – когда вы будете в деревнях, то ведите себя хорошенько; в особенности не выдайте меня помещикам, которые на вас в противном случае жаловаться будут, и я тогда виновных опять потяну на службу.

Речи сии произвели желаемый успех и сближение с государем людей сих, которые как будто приняли в уважение желание его и согласились не обижать прежних помещиков своих и вести себя хорошо. Ответом на сие было громкое «Ура!», которое разлилось в толпе.

Маневры продолжались ежедневно, невзирая на погоду и усталость людей. Построение боевых порядков, по произволу государя делаемые, всех в толпу сбивали. Трудно и невозможно было угадать мысли государя, который делал сие для научения их, как он говорил, действиям против неприятеля. Нетерпение его иногда не имело меры, и он сердился на начальников и на самые войска. По вечерам начальники к нему сбирались, и тут он проходил снова все построения с удивительной памятью и замечал каждому ошибки. Сие продолжалось иногда близ часу, но он в сих случаях бывал очень внятен и терпелив.

При всей готовности, которую государь видел в войсках и начальниках, дабы угодить ему, некоторые не избавились гнусных подозрений. Так однажды Бенкендорф поручил мне из-под руки разведать о случившемся происшествии во Владимирском пехотном полку, где люди не хотели выходить в строй на маневры. Не находя ни средств, ни надобности действовать из-под руки в каком бы то ни было деле, особливо в подобном, где все должно быть гласно, я объявил о сем начальнику штаба 4-го корпуса. Сие было передано Хилкову, и Бенкендорфу сказали, что все сие было ложно и выдумано. Он хотел было мне прислать записку, коей ему донесли; но верно забыл, ибо я ее не получал.

Князь Хилков вел себя весьма хорошо во все время; он говорил смело с государем и объяснял ему откровенно все свои мысли.

Во все время пребывания государя в Москве народ толпился перед окнами дворца и везде сопровождал его с криками «Ура!». Сие льстило государю, и всего было занимательнее видеть сие, когда он шел из дворца в собор: его обступали толпой, так что он едва мог пройти. Сие видели с удивлением прусские генералы, полковники и австрийский посланник, не привыкшие видеть такую преданность народа к государю. Их возили все время на ученья и маневры и порядочно поморили холодом и скачкой, так что они не знали более как отделаться, но должны были находиться на маневрах поневоле.

Когда все сие кончилось, я надеялся воспользоваться путешествием государя в Казань до приезда его в Орел на смотр драгунского корпуса, дабы переехать туда с семейством; но случилось иначе.

По окончании смотров государь однажды, послав за мной поутру, объявил, что он переменил маршрут свой, дабы не опоздать на орловские смотры, которые ему довелось делать в глубокую почти осень, и приказал мне в тот же день ехать в Орел, дабы приготовить корпус к смотру неожиданному. Он сам должен был спустя два дня после меня выехать, и я, спеша отправиться по приказанию его, должен был оставить жену свою с дочерью в Москве, откуда им доводилось уже одним ехать ко мне в Орел.

Киев, 21 октября

Я выехал в тот же день из Москвы в ночь и пробыл более четырех суток в пути до Орла, менее 400 верст. Причиной сему был измененный маршрут государя, по коему не заготовили лошадей на вновь предположенной дороге, а потому и послали остановить всех почтовых лошадей на станциях, коих никому уже не давали и даже мне, невзирая на звание мое и поручение, данное мне государем: потому что я не был внесен в список особ, следующих с государем, коим давали лошадей по расписанию номеров экипажей, разосланному по станциям. Ни угрозы, ни убеждения не имели успеха, невзирая на то, что я был целыми сутками впереди государя, и что для меня заготовляли впереди лошадей. Я принужден был обращаться к заседателям и исправникам, где находил их, дабы наряжали для меня крестьянских лошадей из соседних станциям деревень. Не доезжая Калуги, государь обогнал меня; но он остановился в Калуге более суток, что дало мне средство его опять опередить. Ехавшее по другому тракту через Тулу в Орел встретили также большие препятствия, потому что с некоторых станций оттуда вывели всех лошадей на калужские, так что сообщение на время совсем было прекратилось. Вот распоряжения и следствия проезда государя, не говоря о частных лицах, коим уже и думать нельзя было, и следовать по сим направлениям. Все в той стороне остановилось, и сие продолжалось долгое время, пока не узнали наверное, по какой дороге он назад поедет; и то еще, опасаясь перемены, везде оставались в недоумении, как бы не оплошать в неожиданном случае.

Государь приехал несколько часов после меня в Орел; мы все дожидались его на приготовленной ему квартире. Он тотчас спросил: видел ли я уже 3-й резервный кавалерийский корпус, не соображая времени, когда я проехал через Калугу; и я ему сказал, что не успел еще сделать сего.

Смотры начались на другой день. Первый смотр был назначен всему корпусу с церемониальным маршем. Сие продолжалось часа четыре, ибо драгунский корпус сей, который вновь собран государем, в особенности занимает его: он воображает себе, что изобрел драгунскую службу и говорит, что если бы корпус сей существовал во время Наполеона, то он не возвысился бы до такой степени; ибо войско сие легко могло бы обойти армию его и ударить в самое неожиданное время в тыл и во фланг неприятелю. При сем не принимается в соображение ни продовольствие войска, ни обозы, ни лазареты, ни множество других надобностей, без коих войско не может двигаться. Так как сие делается на смотру, то не принимается в соображение, что надобно иметь весьма плохого неприятеля, чтобы скрыть от него такое движение целого корпуса; что целый корпус спешенный доставляет только один полк пехоты с короткими ружьями и что с истреблением половины полка сего пропадает и половина корпуса. Не подумали, что, как кавалерия, войско сие очень слабо, ибо не имеет пик и только саблю и ружье, которое бьется за плечами и замком о луку седла; что ядро, пущенное в коноводов, собьет целый полк и что люди останутся пешие без ранцев и сухарей. Но государь думал, что уже отвратил все неудобства сии переменой цвета воротников, частыми разменами лошадей по шерстям из одного полка в другой, поделанием драгунам цветных поясков, как у улан, усилением полков в десяти слабых эскадронов, чем один полковник никоим образом командовать не может и, назначив в число сих эскадронов два пикенерных, то есть улан в киверах вместо шапок. Все преобразование прежних драгун состояло в сем, и государь, видя себя изобретателем нового оружия, ожидает от сего покорения царств.

По мнению моему, драгуны в прежнем составе своем приносили более пользы, чем полагали; ибо ими можно было, всего скорее, занять переправу, деревню и держать их до прибытия настоящей пехоты, но для сего не нужно иметь под ними дорогих лошадей и развлекать их службой кавалерийской, коей они более всего заняты; и таким же образом можно тоже пехоту посадить на подводы или обывательских лошадей для перенесения оной на нужные точки с большей быстротой.

Опять должен доказать, может ли сей драгунский корпус принести предполагаемую пользу. Я же по своему опыту полагаю, что нельзя драгун употреблять иначе, как для означенных предположений, то есть для атак или боя в линии. Но я всегда предпочту драться против них, чем с ними против другого неприятеля: ибо я буду иметь всегда преимущество истребить слабую пехоту сию и ремонтировать свою кавалерию.

На первом смотру церемониального марша полки показались в весьма хорошем состоянии, в каковом в самом деле корпус сей и находится. Государь смотрел конный и пеший строй и был оными доволен. Нельзя было, однако, видеть без сожаления неудовольствие государя на народ, толпившийся, дабы приблизиться к нему и видеть войска; его разгоняли жандармы по приказаниям государя. Во время церемониального марша в карьер было несколько несчастных случаев; между прочим одно конно-батарейное орудие, столкнувшись с эскадроном, возвращавшимся в колонну, опрокинулось и перевернуло с собой всех лошадей, и трех человек очень опасно ранило, перебив им члены; один же оставался почти без признаков жизни. Государь мало обращал на сие внимания; но, проезжая по окончании всего мимо выстроившегося фронта, послал спросить о состоянии сего орудия, лежавшего еще вверх колесами, а лошади – вверх ногами. Генерал-адъютант Киселев возвратился и доложил государю, что один из людей сих при смерти и вряд ли очнется; тогда государь подъехал к лежащему орудию, взглянул на людей и спросил у лекаря о состоянии здоровья опаснейшего; лекаря успокоили его. Тогда государь рассердился на Киселева и с жаром заметил ему, что не должно было называть ушибленного умершим, если он выздороветь должен. Мне после говорили, что при сем случае он наговорил еще много неприятных вещей Киселеву, чего я не слышал; но готов верить сему, ибо за обедом, куда мы всякий день сбирались к государю, Киселев, проходя мимо государя, который уже сидел, был им остановлен за руку, и государь его с дружбой поцеловал, как будто в примирение после случившегося поутру.

На другой день был смотр 2-й драгунской дивизии, то есть маневр. Государь, желая показать, как должно употреблять драгун, предполагал различные движения приближающегося неприятеля; но ветер был сильный, холод тоже: за 20 шагов нельзя было слышать команды; тем труднее можно было слышать оную в конце линии, где и в самую тихую погоду нельзя бы оной слышать, при том же приказания следовали одно за другим, так что не успевали ни выслушать, ни исполнить их. Нетерпение государя всех с толку сбило: все смешались, и случилось, что бригада генерала Анрепа выстроилась лицом назад, то есть к другой бригаде той дивизии, а фланкеры Анрепа случились за другой бригадой лицом к городу, а тылом к предполагаемому неприятелю, которого уже и не знали, с которой стороны ожидать. Государь рассердился, наговорил неприятностей Анрепу и перевернул сам бригаду лицом в другую сторону; вслед за сим он приказал сделать отступление эшелонами и, стоя на фланге полка, начал отступление сие фланговым дивизионом. Анреп, стоя на другом фланге, не мог за ветром слышать команду и тоже начал отступать. Тогда государь, подозвав его, приказал вложить саблю в ножны и отъехать от бригады. Анреп и оставался все время без команды, свидетелем маневра.

Всякий вечер по окончании маневров государь сбирал к себе всех генералов и замечал им ошибки, случившиеся в течение маневров. В сей день он выразился опять самым неприятным образом на счет Анрепа, который молчал. Когда все вышли, он оставил меня и спросил меня, откуда могла произойти столь грубая ошибка, которой он удивлялся, ибо всегда слышал много хорошего об Анрепе.

– Анреп, – сказал я, – отличный офицер; я его знаю, потому что он служил со мной в Польскую войну. И знаю его с самой лучшей стороны во всех отношениях. Отчего же произошла сия ошибка, настоящим образом я не знаю, а думаю – от недоразумения какого-нибудь.

Я, в самом деле, призывал Анрепа и спрашивал его, но не мог дознать ничего. По всему казалось, что и до него в суматохе не дошли приказания или что оные дошли в другом виде. Но офицер сей, достойный по правилам и заслугам своим, не мог снести нанесенного ему оскорбления; он решился оставить службу, а дабы при сем намерении, сколько можно более сохранить приличие, он, не жалуясь на случившееся с ним, сказал мне о давнишнем желании оставить службу и спрашивал только, как я ему посоветую сие лучше сделать: ныне, как он сие прежде желал, или в январе месяце? По званию своему не мог я ему дать лучшего совета как то, что в теперешних обстоятельствах я считал приличнее как можно позже сделать сие и потому проситься в отставку не прежде последних чисел декабря месяца, если он допред сего имел уже намерение оставить службу.

На третий день был смотр конной артиллерии и стрельбы оной в цель. Быстрота и исправность сего оружия поистине заслуживали всякого внимания.

На четвертый был пеший развод с церемонией и батальонное ученье, которые очень хорошо удались.

На пятый было ученье 1-й драгунской дивизии, которое также имело полный успех; оно кончилось взятием города приступом спешившимися драгунами, и надобно сознаться, что правильность и быстрота движений были замечательны. Государь мог поистине быть доволен сим днем.

На шестой день были общие маневры всем корпусом с резервной артиллерией и конно-пионерным эскадроном. Маневры сии продолжались часов пять. Все почти делалось в карьер, невзирая на пахотную землю, овраги и неровности местоположения; артиллерия везде проходила без остановки; кончилось переправой всего корпуса через понтонный мост, в несколько минут построенный через реку Орлик, по которому все перенеслось во весь дух, несмотря на опасность сего и на то, что лошади при спуске и следовании через мост скользили и падали. Государь сам стоял на берегу и поминутно кричал: «шпоры!» при малейшей остановке лошадей. В сей день было тоже несколько ушибленных людей. Подполковник Вульферт, командир одной конной батареи, уверял меня, что у него от сих маневров пять лошадей совершенно испорчены, а семидесяти пущена кровь. Без сомнения, если бы мы стали делать подобные смотры, то не надолго бы стало войск. Пруссаки, сопровождавшие государя на сих смотрах, не могли надивиться исправности, силам войск и опытам, которые над оными делались; с другой стороны, им, по-видимому, и надоели бесконечные сии смотры и маневры, от коих они отказаться не могли.

Последний день было еще ученье одному драгунскому батальону, коим государь был недоволен; я не мог присутствовать на оном, потому что чувствовал себя нездоровым от простуды.

На всех сих маневрах я играл самую отрицательную роль, ибо мне казалось излишним прибавлять суеты там, где оной уже слишком много было, и я приказывал только записывать общие замечания, делаемые государем, которые могли служить к руководству. Замечания сии, как и те, которые я в Москве делал, были им истребованы, и он сделал на них собственноручные отметки, приказав их отдать в приказе по армии по возвращении моем в Киев.

Киев, 23 октября

Во время пребывания моего в Орле я искал случай просить государя о брате Александре и, хотя государь был ко мне милостив все время и часто призывал меня в кабинет, где оставался со мной наедине, но я никогда не мог найти случая объясниться с ним на сей счет: ибо он всякий раз начнет говорить и продолжает речь свою безостановочно, так что надобно было почти прерывать его, чтобы отвечать или изложить свое мнение о предметах, его занимающих, то есть о войсках. Но я просил о сем Бенкендорфа, который уверил меня, что он дело сие имеет в виду, что оно его самого занимает и что он не забудет оного и будет государя просить при первом случае о назначении брата Александра где-либо губернатором, но что к сему ныне не может приступить, потому что недавно еще случилась ссора, которую брат Александр имел с генерал-губернатором Западной Сибири Вельяминовым, по коей был донос на самого А. Мордвинова, будто скрывшего в пользу Александра одно донесение Вельяминова на него.

– Так, – говорил Бенкендорф, – что бедного Мордвинова хотели очернить в глазах моих; а дело все произошло от одного чиновника (Кованько), служившего при Вельяминове, которого я принужден был, каналью, из Тобольска вызвать, потому что его выслать не хотели, невзирая на все повторенные о сем приказания.

– Мордвинов, – отвечал я, – довольно свято чтит свои обязанности, чтобы никогда не нарушить их.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал Бенкендорф, – но по сему случаю нельзя мне теперь о брате вашем докладывать государю: надобно дать делу сему несколько затихнуть.

– По крайней мере, возьмите от меня записку.

– Это не нужно, – сказал Бенкендорф, – я буду помнить, ибо дело сие меня не менее занимает, и я имею его в виду; будьте на сей счет покойны.

В воскресенье, кажется, 23-го числа, государь был на балу в Дворянском собрании. Он был очень весел и ласков со мной и несколько раз шутил на счет дам; между прочим, заметив одну лучше других, спросил меня, знаю ли я ее? Я сказал, что видел ее в день первого смотра.

– А, так ты на дам смотришь во время смотров войск? А я так там, где есть войска, более ничего не вижу. – Она была в карете, государь, – отвечал я, – и так близко за вами и тем местом, где мы стояли, что нельзя было не заметить ее, тем более что все на нее указывали.

Всякий день, за исключением одного, я был приглашен к столу государя, и он всякий раз был очень предупредителен; несколько раз после маневров призывал меня в кабинет и, объясняя все преимущества подобного корпуса драгунского, спрашивал меня, понимаю ли я цель его? Я сознавался, что корпус сей в блестящем состоянии и без сомнения войско сие очень полезно во многих случаях; но сожалел, что не изобрели еще средства спешивать большое число людей, ибо весь корпус давал только один комплектный пехотный полк. Сие подавало повод к различным суждениям, по коим государь удостоверялся, что сему нельзя было помочь, и он всегда подтверждал, что драгуны – кавалерия, а не пехота и что их надобно только спешивать в самых крайних случаях.

Всякий вечер собирал он всех начальников к себе и замечал им ошибки, давал наставления военного дела и как употреблять драгун, называя их чертями, которые должны везде пройти и все делать, стараясь словами своими ободрить войско сие и вселить в оном полную доверенность к сему роду оружия. Наставления сии продолжались иногда около часа. Чувствуя себя нездоровым, я не был на последнем вечере, тем более что не был приглашен к оному государем и когда он на другой день спросил меня, зачем я не был, то я сказал, что был нездоров; он нашел, в самом деле, в лице моем перемены и не приказал в тот день к разводу ехать.

Киев, 24-го октября

Во время пребывания государя в Орле, получил он письмо от князя Паскевича, коим он уведомляет его о сделанном им смотре 1-го пехотного корпуса, прилагая при оном записку, составленную начальником Главного штаба его, князем Горчаковым, о виденных им австрийских войсках и о сношениях с австрийским императором в поездку, которую он делал в Вену. Государь прислал мне письмо сие и записку для прочтения. Мне уже известны были и слог, и правописание Паскевича, и потому я не нашел ничего нового… Кроме того, я без удивления увидел также в письме сем пустые суждения о смотренных им войсках, в коих он толку не знает…

В записке заключались некоторые занимательные сведения о состоянии австрийской армии, и я, возвращая оную государю, сообщил ему замечания мои на счет оной, что подало повод к разговору. Я имел при сем случае заметить, сколько государь ценил словами австрийского императора, хвалившегося, разумеется, из вежливости, союзом с нами и говорившего, что, в случае какой-либо войны на юге, он будет считать Россию своим арьергардом (ибо он, по-видимому, не был уверен в преданности к престолу его Венгрии и Галиции). Государь несколько раз повторял слова сии, как будто напоминая о собственном страхе своем и показывая не соответственную силам своим важность союза с державой гораздо слабейшей и пренебрегающей нами. Сие свидетельствовало как будто о ненадеянности на свои собственные силы и выставляло слабость нашу.

Однажды, будучи у государя на обеде, правящий канцелярией его Позен спросил у меня, получил ли я ответы, сделанные государем на представленную мной в Москве записку о состоянии войск? И как я не получал еще ответов сих, то после обеда он вручил мне их запечатанные, сказав, что подлинные отметки, государем своеручно сделанные, отправлены, по приказанию его, к военному министру. Я не распечатал при нем пакета, дабы не дать повода к каким-либо заключениям при взгляде на меня во время чтения сих ответов, которые могли быть не в пользу изложенного мною мнения; но он сказал мне, что государь был многими мнениями недоволен, а на другие изложил свои мысли согласно с моими.

И записка сия, и отметки, сделанные государем против всякого параграфа, хранятся у меня, а потому считаю излишним здесь вписывать оные. Но представлением сей записки я находил, что исполнил священную обязанность свою, изложив все неудобства и бедствия, коим подвержены несчастные нижние чины, на коих обрываются все взыскания начальства, и меры, оным предпринимаемые для избежания ответственности в непомерных требованиях, наложенных на войска службой. Наконец я коснулся самых любимых занятий государя и предлагал умерить их или отложить на некоторое время, дабы дать время войску опериться, восстановить в оном дух, упадший от непомерных трудов и частых перемен, делаемых в армии, и множества таких предметов, в конце коих я излагал средства к исправлению всего сего.

Возвратившись домой, я прочел отметки, сделанные государем, и нашел, что они совершенно ничего не заключали определительного и были сделаны как бы в очистку полученной бумаги. Государь хотел заблуждаться на счет войск, и трудно бы уверить его в противном, когда он сам, видя войска, как бы искать утешить себя мнимыми совершенствами, упуская из вида то, что составляло самое важное. Так, например, в опровержение сказанного мною, государь ставил в пример бодрость и силы 4-го корпуса, им в Москве виденного ныне, тогда как корпус сей не в состоянии двинуться, что ему было говорено и мною, и корпусным командиром князем Хилковым. Те предметы, которых он не опровергает, пометил он как уже приведенные в основании; а там, где я коснулся уничтожения резервных батальонов, как одной из величайших причин гибели войск, он пометил, что сие «не подлежало суждению моему».

Киев, 25 октября

Я не располагал более возражать государю на счет дела сего, в коем не могло быть успеха, потому что в записке моей противоречу всем склонностям и образу мыслей государя; но не менее того заметил, что мысли мои его тронули и что он во многих ответах своих, хотя и с неудовольствием писанных, как будто оправдывал себя в действиях своих. Я надеялся, что со временем он обратит внимание на улучшение состояния солдата и настоящее образование армии.

В сих мыслях однажды он меня призвал, и мы были наедине. Я ему стал говорить о записке, сделанной мною по приказанию его на смотрах, о различных изменениях в построениях; но едва я упомянул слова записки и замечания, как он, приняв сие за ту записку, которую я ему в Москве представил и те замечания, которые он на ней сделал, прервал меня:

– Да, ты читал замечания мои на твоей записке?

Я воспользовался сим случаем, дабы выговорить ему все, что мне оставалось сказать.

– Я не о той записке хотел докладывать вам, государь; но если вам угодно знать мои мысли об упоминаемой вами, то я видел из замечаний ваших неудовольствие ваше на счет некоторых предметов, изложенных в оной. Обязанным считаю себя доложить вам касательно уничтожения резервных батальонов, что никогда бы не решился коснуться предмета сего, как не входящего в состав армии и несколько раз собирался его вычеркнуть, но решился, наконец, оставить по тому убеждению, которое я имею, что существование сих отдельных батальонов есть одна из главнейших причин расстройства самой армии, и счел обязанностью своей не умолчать своего образа мыслей на сей счет.

– Я очень доволен, что ты сообщаешь мне свой образ мыслей откровенно, и я тоже сообщу тебе свой тем же образом. Я теперь сформировал полки в четыре батальона для того, чтобы иметь уже в полку значительную массу. Что ты о сем думаешь? – Государь, я никогда не постигал удобства и выгод сего нового состава полков, но уверен, что вы имели на сие достаточные причины. Если целью вашей было то, чтобы полки более сохранили свой полковой состав, то нахожу, что сим средством вы не оградили войска от больших потерь; ибо сим узаконяются ошибочные и предосудительные распоряжения полковых командиров или высших начальников, губивших войска, коих поведение теперь признается и коим ныне дается вдвое больше людей на погубление, вместо того, чтобы исследовать причины убыли, происшедшей во вверенных им частях.

При словах сих государь нахмурился и сказал с некоторым неудовольствием:

– Как! Потому что один дурак губил два батальона, так он теперь будет четыре губить?

– Так, ваше величество; вам известно, что люди не в сраженьях гибнут и не на переходах, а в госпиталях, от недостатка хороших распоряжений; сие довольно ясно было доказано последними двумя войнами в Турции и в Польше.

Тут государь стал по-прежнему говорить и сказал:

– Это правда, что люди гибнут в госпиталях, а не в сражениях; я сам сему свидетель во время Турецкой войны. Виновники сему без сомнения батальонные, полковые и дивизионные начальники; но первый виновник я. Да, я сам главный виновник сей ужасной гибели людей, ибо я был старший. Я сознаюсь в сем.

Мне ничего не оставалось говорить после сего; но как разговор зашел о 4-м корпусе, который государь выставлял как исправный корпус, вопреки мнению моему о дурном состоянии армии, то я сказал ему, что, напротив того, корпус бессильный и не может двигаться.

Государю, может быть, не случалось слышать таких объяснений, совершенно противных его образу мыслей; но мне необходимо было сие: ибо я считал обязанностью места, мною занимаемого, выразить перед государем мысли мои о всем виденном мною по ближайшему служению моему в армии столько лет.

Государь не опровергнул речей моих; может быть, он подумает об оных впоследствии времени. Я и сам бы остался доволен, если бы хотя со временем ходатайство мое имело успех. Но вслед за сим он продолжал говорить мне о резервной армии своей и о запасной армии; последняя составлена из отпускных, коими наводнили Россию и коих государь в ослепление полагает 78 000 уже иметь в готовности. Он, в случае надобности, не соберет их прежде шести месяцев более 15 000, нищих, оборванных, в рубищах, изнеможенных. А между тем армия лишается лучшей и последней опоры своей, ибо, за отпусками 20-летних, останутся только рекруты и бродяги; люди же среднего возраста, 10-ти и 15-летней службы, все выбыли в Турецкую и Польскую войны. Надобно сознаться, что правительство никогда не делало таких постоянных усилий, дабы уничтожить армию и поразить ее в самом основании своем – ослаблением духа и телесных сил людей.

Киев, 26 октября

Государь говорил мне еще в Москве о желании его, дабы я осмотрел 6-й пехотный корпус. Ныне он в разговоре мне опять упомянул о сем, говоря, что ему желательно иметь о сем корпусе такие же донесения, как о 4-м и 5-м, которые я смотрел. Я отвечал, что 6-й корпус ныне не в сборе.

– Как не в сборе? Кажется, в сборе.

– Шестнадцатая дивизия стояла в Тульчине лагерем и теперь разошлась уже; семнадцатая вся по крепостям содержит караулы в Бессарабии; а восемьнадцатая, собранная лагерем около Севастополя, ныне должна скоро разойтись.

– Да; однако же, мне все-таки хотелось бы, чтобы корпус сей был осмотрен.

– Я готов ехать, государь; но теперь нужно его собирать побатальонно с кантонир-квартир; это займет у меня много времени; а я, не будучи давно в Киеве, встречу там теперь много накопившегося дела. Можно будет в таком случае генерала Галафеева послать.

– Да, и в самом деле Галафеева, – сказал государь.

Дело сие так и осталось.

В день выезда государя, в последних числах сентября, я был у него поутру и просил позволения представить к награждениям различных чиновников Главного штаба армии, отличавшихся постоянным усердием своим, и государь мне позволил сделать сие. Между тем я воспользовался сим случаем, дабы испросить его внимания к представлению, которое будет сделано о генерале Галафееве, больше всех трудившемся, на что и получил благосклонный ответ. Я по сему и сбирался из Киева сделать представления сии; но в тот же самый день ввечеру, после выезда уже государя, я получил уведомление из канцелярии его величества с прописанием всех награждений, выданных им за сей смотр; в числе оных был помещен и Галафеев, который получил Анну 1-й степени. Хотя всех наградили, но мне ничего не было. Сие мог я приписать только неприятному влиянию, которое сделало на государя искреннее изложение моих мыслей о состоянии войск. Но я был доволен тем, что исполнил долг свой, объяснил его величеству предметы сии, мне более других известные и о коих никто, вероятно, не дерзал говорить государю с такой откровенностью, и мне было достаточно того уважения, которое он показал к желанию моему видеть Галафеева награжденным. Не менее того случай сей доказал мне, что с правилами моими я не мог оставаться в милости, и я с удовольствием остался отличенным перед другими уважением, отданным мне государем.

По отъезде государя я пробыл еще несколько дней в Орле, дабы отдохнуть, ибо я был нездоров от полученной мною простуды, и 2 октября отправился в путь с семейством моим в Киев, куда и прибыл 7-го числа. Время, проведенное мною в дороге, было из самых приятнейших в жизни моей: я был в совершенной свободе, возвращался в устроенный мною в Киеве дом, где надеялся уже жить независимо и, главное, у себя.

Киев, 27 октября

Фельдмаршал принял меня с дружбой по-прежнему. Я рассказал ему все, что видел и слышал во время поездки моей и о сношениях моих с государем. Я нашел его, однако же, огорченным слухами, распространенными Левашовым, по возвращении его из Петербурга, будто бы государь желал, чтобы фельдмаршал оставил место свое, ибо он весьма стесняет его в распоряжениях по войскам.

– Я хочу служить до конца дней своих, – говорил фельдмаршал; – но если меня не хотят, то пускай мне сие объявят, а не распространяют о сем слухи.

Обстоятельство сие справедливо огорчило старика; он посылал даже на сей счет объясняться с Левашовым, который после того лично сказал фельдмаршалу, что государь ему точно говорил сие, но не поручал передать ему. Сие поставило их некоторым образом в дурные сношения между собой. И в самом деле, поведение Левашова не можно в сем случае похвалить, и такой поступок всегда предосудителен.

Приступив на другой день по прибытии сюда к исправлению своей должности, я занялся также и домашним устройством, которое требовало больших забот; ибо надобно было заводить целый дом вновь, что мне стоило более 15 000 рублей.

Я приступил к продолжению сих записок, которые, доведши до сего места, приостановлю ныне до какого-либо замечательного события; в течение времени я располагаю вписывать в оные только предметы, заслуживающие особенного внимания.

Ноября 4-го, Киев

Помня изъявленное мне государем желание, дабы осмотреть 6-й корпус, я, по прибытии сюда, писал к командиру сего корпуса, генералу Красовскому, прося его прислать мне маршруты на случай следования моего для смотра, без проставления чисел, а с тем только, чтобы можно было видеть, где ему удобнее будет собирать войска и какими частями. Между тем я на днях доложил фельдмаршалу о приказании государя осмотреть 6-й корпус; но фельдмаршал воспротивился сему и сказал, что он решительно сего не хотел, что теперь не время производить смотры, что сборы оных в такое позднее время увеличат число больных и что он никак не согласится на подобную меру. Когда я получил требованный от Красовского маршрут, то я ему вторично доложил о сем, сказав, что я осмотрю 16-ю дивизию, расположенную в окрестностях Тульчина, что не займет много времени, между тем как 17-я и 18-я дивизии, расположенные в Бессарабии и Крыму, могут быть осмотрены генералом Галафеевым. Но фельдмаршал не хотел слышать сего и приказал написать отношение военному министру, в коем бы изложены были все причины, по коим он не полагал сего смотра теперь возможным, прося доложить о сем государю с тем, чтобы смотр сей отложен был до весны. Я представлял, сколько сие будет неприятно и государю, и что министр представит о сем в превратном виде, дабы повредить мне.

– Да дело ли я говорю? – спросил фельдмаршал.

– Без сомнения, справедливо, – отвечал я.

– Что государь желает: мучить войска, или пользу их?

– Без сомнения, пользу.

– Так зачем я побоюсь представить государю мнение свое! Да и какой ты сделаешь смотр в теперешнее время? Что ты увидишь? Можно ли будет сделать основательное заключение об оных по сему смотру? Я знаю министра: он готов всякому, и в особенности мне, повредить; но сие не будет служить мне причиной к сокрытию образа мыслей моих от государя.

И как я настаивал все ехать, фельдмаршал сказал с некоторым неудовольствием:

– Ну, если хочешь, то поезжай; я же знаю, что если я подпишу бумагу сию, то у меня ничего на совести не останется.

Слова сии, с благородством произнесенные старцем, коего я душевно уважал, уничтожили во мне всякое колебание; я усмотрел, что мне не следовало жертвовать людьми для избежания неудовольствия, и скорее подвергнуть себя оному, чем солдат всем трудностям, предстоящим от сборов в нынешнее время года, и, не делая более никаких возражений, я подложил бумагу фельдмаршалу, который подписал ее с удовольствием, сказав мне, чтобы я успокоился, что он и меня не может отпустить, ибо я ему нужен. И бумага сия отправлена к министру.

Обстоятельство сие может мне доставить большие неудовольствия; ибо государь может полагать, что я отклоняюсь от исполнения данного им мне поручения, что министр, верно, не упустит из виду представить ему в таком образе, дабы повредить мне. Но кроме занятий по службе, препятствующих мне на долгое время отлучаться за пустым и бесполезным делом, я слишком дорожу обязанностями, совестью указываемыми, чтобы пожертвовать для своего собственного спокойствия и выгод по службе, может быть, сотнями больных, которые окажутся в войсках после сего смотра, и с терпением буду ожидать решения и ответа на представление фельдмаршала, основанное на самых прямых и благородных правилах начальника, заботящего о благосостоянии своих подчиненных.

Киев, декабря 2-го

Неудовольствия, возникшие между фельдмаршалом и Левашовым, усиливались день ото дня, по неуважению, которое он оказывал во многих случаях князю, отказываясь от обедов, на которые его приглашали.

20-го числа ноября неудовольствия сии разразились в самом неприятном виде. День сей, восшествия на престол, был у фельдмаршала званый обед, от коего Левашов отказался, сказавшись больным, что он уже в четвертый раз сряду делает; в нынешний же фельдмаршал не вытерпел сего и, подозвав к себе перед обедом адъютанта своего Свенского, запретил ему громкими словами, при всех сказанными, когда-либо приглашать Левашова к обеду.

Во время обеда я сидел подле него; он был задумчив и, обратясь ко мне, стал говорить о Левашове:

– …отказываться от обеда, и это в четвертый уже раз! Ну, как такого человека оставить здесь военным губернатором! Забыться до такой степени передо мной! Где его заслуги? Я шестьдесят девять лет служу верно государю; а он что делает, рубит деревья в Киеве, да дома ломает, и что он больше умеет делать? Пора его отсюда вон; он… не радеет об общем благе, не имеет понятия о приличии.

Потом, спустя несколько времени, он продолжал:

– Да знаешь ли, зачем он ко мне не ездит? Он боится приятеля своего министра, который меня не любит и который такой же, как и он; как бишь имя его? Как, как его имя? – говорил старик, возвышая голос. – Я не могу вспомнить его имени; напомните мне имя его (обратясь ко всем).

Сидевший против фельдмаршала генерал Гербель, не подозревая лица, на коего обращались сии речи, желая подслужиться и не вслушавшись порядочно, принял слово министр за директора и, думая, что дело идет о каком-либо происшествии учебного округа, назвал директора Брадке.

– Какой Брадке? – возразил фельдмаршал в горячности. – Вы все боитесь его и не смеете мне назвать его! – Потом, обратясь к Карпову: – А ты дрожишь, если только имя его произнести при тебе! – И, вспомнив имя военного министра, закричал, махая рукой и повторяя несколько раз так, чтобы все слышали: – Слышишь – Чернышева, Чернышева, Чернышева! Хороши будут дела в государстве, когда такому человеку… без заслуг вверяется управление министерства столь важного.

– И, вышедши от обеда, он опять говорил то же.

Я старался успокоить его, говоря, что обстоятельство сие не должно было его столько огорчать и что поступки Левашова он бы должен без внимания оставить; но дело сие его слишком тронуло: он часто во сне видит Левашова, приходящего к нему с предложениями оставить место его, и всякий раз, как он о сем говорит, он остается скучным на целый день. На днях еще говорил он Карпову:

– Хоть бы смерть меня скорее настигла; я мешаю им, меня не хотят иметь.

Слова сии трогательны, и не следовало бы огорчать и оскорблять заслуженного и почтенного старца, коего заслуги и достоинства не умеют ценить: ибо, при всей дряхлости его, нет сомнения, что он в дарованиях и правилах своих далеко превосходит всех первейших людей в государстве; опытность же его является еще во всей силе своей в те часы дня, когда он сохраняет все присутствие умственных сил своих.

Киев, декабря 3-го

Сегодня Левашов был у фельдмаршала. Я взошел к нему после ухода Левашова. Старик был задумчив. Он сказал мне, что Левашов у него будет обедать 6-го числа, в именины государя, и говорил с жалобой о прежнем поведении его.

– Я не люблю браниться, – сказал он, – зачем он забывается? Я его не оскорблял никогда; я знаю: меня, старика, хотят удалить отсюда для того, что ему хочется здесь быть старшим.

Но фельдмаршал был уже гораздо покойнее. Причины же неудовольствия его на военного министра, как мне говорил Карпов, заключаются в том, что когда он был с корпусом во Франции в 1815 году и Чернышев, заняв без всякого со стороны неприятеля сопротивления, город Шалон, сделал донесение государю, коим он уведомлял, что взял Шалон приступом (который он, кажется, сравнивал даже с приступом Сарагоссы), то Сакен, на спрос покойного государя о сем завоевании, объяснил дело и объявил, что никогда никакого приступа не было, и что город сдался дружелюбно. Чернышев тогда впал в немилость, и с тех пор он, получив место военного министра, не переставал уже всячески вредить фельдмаршалу.

Киев, 11-го декабря

Третьего дня фельдмаршал заболел желудком, и так как в летах его всякие болезни опасны, то я по совещанию с лекарем отложил выезд свой на смотр 16-й дивизии, куда я должен был отправиться вследствие уведомления, полученного от военного министра, что государь, по докладу ему отношения фельдмаршала, коим испрашивалось отменение в нынешнем году по позднему уже времени смотра 6-го пехотного корпуса, приказал сделать смотры сии только по местам расположения войск в квартирах их.

Фельдмаршал был очень грустен и приписывал болезнь свою полученным им от Левашова огорчениям, относя оные в мыслях, как видно было, к военному министру.

– Что я им сделал, – говорил, – что они меня свергнуть хотят? Нет, я уже не поправлюсь с этого. Да пора бы и умереть, чтобы их избавить от меня.

Речи его исполнены были грусти. Он просил меня отложить на несколько дней еще поездку мою до облегчения его; вообще говорил много и случайно распространился в разговоре своем насчет дочери своей Захаровой, которую называл кокеткой, и вообще вещи такой откровенности, что нельзя было от него ожидать.

10-го я застал фельдмаршала в постели; но он был довольно весел, хотя и страдал еще.

11-го он уже принимал доклад; а 12-го числа я выехал из Киева для осмотра бывшей 24-й дивизии, моей, ныне 16-й пехотной.

Киев, 23 декабря

Я выехал из Киева 12-го числа и на первой станции встретился с какой-то графиней Филиппи, ехавшей из Италии в Киев. По свиданию на другой день утром с Волынским губернатором Корсаковым я узнал от него, что она ехала в Киев для сочетания браком с Ростопчиным[252], по давнишнему условию, между ними сделанному. Женщина сия казалась весьма странной: она была высокого роста, лет под сорок, весьма дурно одета, не имела при себе ни одной служанки, но экипаж отлично хороший. Она должна быть, по-видимому, в числе aventurières[253] и охотно, как мне говорил Корсаков, рассказывает свои происшествия[254].

13-го числа до рассвета я виделся с Корсаковым и, продолжая далее путь через Бердичев, прибыл на ночлег в местечко Ново-Константинов[255], где начинался смотр мой.

14-го, осматривая Виленский егерский полк, я прибыл в Меджибож[256], штаб-квартиру полка сего, и в тот же день в Винницу, где находился Литовский егерский полк.

15-го я, проехав Немиров и Брацлав, приехал ночевать в местечко Тульчин, где меня поместили во дворце Потоцких[257]; тут была и дивизионная квартира. Начальник дивизии генерал-майор Маевский, встретивший меня в Брацлавле, сам тут находился.

16-го я проехал в Бершадь[258], где находился Брестский полк, коим командует Сергей Николаевич Ермолов[259]. Я с особенным удовольствием обнял сего старого сослуживца и приятеля моего. В Бершаде меня поместили на квартиру к помещику Юрьевичу, по просьбе его. Дело сие следующего рода. Граф Мошинский прежде владел поместьем сим, состоящим из 7000 душ, с женой своей. Он был замешан в делах Польского мятежа и сослан в Сибирь[260]; ныне же, по ходатайству брата Александра, через Левашова, возвращен в Чернигов на жительство, куда приехала к нему и 15-летняя дочь его[261]. Но во время его ссылки жена его[262] вышла замуж за гусарского ротмистра Юрьевича, в коего она влюбилась и который, вышедши в отставку, живет ныне с нею в имении сем. Их было не хотели венчать; но они выписали из Галиции католического священника, коему заплатили 20 000 рублей или злотых и сочетались, а потому кажется и брак их не признается родными и дворянством той губернии законным, и требуют, дабы имение было отдано дочери в той части, как сие следовать будет[263]. Юрьевич и Мошинская ныне были в Петербурге и старались поправить дело сие, говоря, что к ним пристают потому только, что он, будучи родом из Белоруссии, служил в русской службе; но Бенкендорф отказал ему в участии, и он хотел меня по сему делу просить, а потому и изготовил к приезду моему лучшие покои свои, убрав их самым богатым образом. Но я не принял сего угощения и, заняв небольшие простые комнаты, переночевал в них и мало с ним виделся. Не менее того я должен был из вежливости провести с час у Мошинской. Женщина сия имеет воспитание, но известна по простоте своей, коей приписывают и поступок ее – измену мужу, который, как говорят, обходился с ней слишком равнодушно. Она недурна собой, но чрезмерно тучна и носит очки. Разговор ее не имеет ничего блистательного и довольно обыкновенен. Юрьевич имеет за 30 лет и недурен собой, но не представляет ни в приемах, ни в разговорах своих ничего возвышенного. Он, как говорят, совершенно владеет женой своей, и при въезде в деревню их висит узорчатая надпись – вывеска на воротах с означением, что имение сие принадлежит братьям Юрьевичам. Сколько мне ни хотелось избежать свидания с сей женщиной, но я только мог избежать просьбы мужа ее. Мне противно было видеть женщину, столь нагло поступившую с мужем своим и дочерью. Наши русские жены иначе поступали в бедственный год изгнания мужей их: они последовали за ними и, разделивши участь их, сделались и жертвами преданности своей мужьям. Иное было поведение полек: ни одна не последовала за мужем своим; иные за других замуж вышли, а все почти ограничили действия свои одним ношением траура, который долее носили те, коим он к лицу шел.

17-го я выехал из Бершади, а 19-го приехал сюда и принялся по-прежнему за занятия свои.

Во время смотра сего мне приятно было видеть, что меня не забыли прежние сослуживцы мои, которые увидели меня с удовольствием, чему, может быть, отчасти было причиной и то грубое, неприятное обхождение, которое имеет с офицерами начальник дивизии Маевский, известный бесчестными правилами своими и сумасбродными поступками при полном невежестве в деле своем.

Мне жаль было, что я не мог отдать преимущества полку Ермолова; но я должен быть беспристрастным судьей: полк его стал по усовершенствованию своему третьим в дивизии. Но сие не попрепятствовало дружбе нашей и близким по-прежнему сношениям.

Киев, 24-го декабря

Сергей Николаевич в управлении полка своего действует так же, как и во всех случаях жизни, до него собственно касающихся: он вселит высокий и благородный дух в подчиненных своих, но никогда не поставит их на ту степень совершенства в образовании, какую ныне желают видеть в войсках. Сомневаюсь даже, чтобы полк его и по хозяйственной части состоял в хорошем виде, ибо Сергей Николаевич никогда не славился порядком.

На обратном пути, когда я остановился для перемены лошадей на станции Плесковецкой (что в одном переезде, не доезжая Сквиры[264]), станционный смотритель сказал мне, что в ямской лежит молодая женщина, которая, провожавши на днях мужа своего в Сквиру, где его отдали в рекруты, получив квитанцию, на обратном пути в деревню свою, родила на сей станции мальчика и по бедности своей просит пособия. Дав ей оное, я навестил женщину сию с младенцем и, назвавшись крестным отцом, дал ему имя Николая, свой крестик с себя и вид, по коему его можно было окрестить моим именем, когда мать его прибудет с ним в деревню. Вид сей следующего содержания: «Восприемником младенца Николая, сына солдатки Ксении, Липовецкого уезда, селения Свинарной, помещика Яловецкого, назван я, нижеподписавшийся, декабря 18-го дня».

По прибытии же моем сюда, я получил по эстафете письмо от некоего Якубовского, коим он уведомляет меня, что по отзыву моему к нему (коего я, впрочем, не писал) он поспешил исполнить оный окрещением младенца сего, который с матерью своей будут иметь пристанище и все нужное в имении его.

Киев, 26-го декабря

На днях получил фельдмаршал книгу, вновь изданную генералом Данилевским «Описание похода 1813-го года»[265]. Отдавая ее мне на прочтение, он сказал с огорченным видом, что он не назван в числе действующих лиц в сем походе и что сие будто сделано ему на зло, как и самая книга прислана с таким же дурным умыслом. Я старался, сколько можно более успокоить его и отвратить от сей мысли; но он был неугомонен. «Да чем он командовал и в прошедшую войну? Каким-то партизанским отрядом, а его не забыли в сей книге. Какое это сочинение? Лесть, одна лесть! Это гадко, ни на что не похоже. Как забыть мои заслуги!»

Видя, что его нельзя было успокоить, я обратил разговор на счет собственных его записок и спросил его, почему он их не издает?

– Да, – сказал он, – я имел записки с 1799 года, но никогда не располагал издавать их[266].

– Дайте мне их посмотреть.

– Хорошо, – сказал он, подумавши, – я их тебе отдам, только никому не показывай.

Я ему обещал сие; но после он позволил мне и списать, перевести с немецкого и оставить у себя с оных копию.

На другой день после сего фельдмаршал отдал мне письмо, полученное им от Данилевского, коим он извиняется пред ним, что не назвал его в книге своей, потому что описывал только действия главной армии и мало упоминал о движениях других корпусов; что впрочем, желая по приказанию государя, благосклонно принявшего книгу его, издать и поход 1814 года, он, в намерении описать Бриенского героя[267] (фельдмаршала), просит его о доставлении к нему записок своих. Фельдмаршал, без сомнения, не пошлет к нему своих записок, ибо он, по-видимому, давно уже не расположен в пользу Данилевского, которого он очень не любит; но при этом нельзя было без сожаления слышать слова, сказанные им с глубоким вздохом:

– Ну, что они меня, старика, не хотят в покое оставить? Это, право, нехорошо! Как можно такие вещи делать!

И фельдмаршал все остается в уверении, что книгу сию послали ему в укоризну, невзирая на все убеждения мои не принимать обстоятельства сего в таком виде и отнести оное скорее к необдуманности писавших книгу сию.

Киев, 29 декабря

Несогласия между военными и гражданскими чиновниками, здесь давно существующие, в последнее время, кажется, возобновились с новой силой и, к сожалению, кажется, подстрекаемы действиями Левашова, как бы в отмщение за произнесенные, как выше сказано, однажды слова фельдмаршалом на счет его.

Дежурный генерал Карпов стал заводить благородное собрание, к коему он пригласил в члены военных, по условию с уездным предводителем дворянства Понятовским; члены должны были собраться в назначенный день в доме собрания для избрания директоров. Понятовский опоздал несколькими часами и, наконец, приехал в сюртуке, как и некоторые другие гражданские чиновники. Когда же Карпов заметил ему сие дружеским по старому знакомству образом, то он отозвался неимением времени. Когда же Понятовский показал список набранных им членов с гражданской стороны (коих было только 14), то Карпов тем же шуточным образом сказал ему, что это очень мало и что так дела делать называлось по-русски – лапти плести. Понятовский в ответ на сие спросил его тем же выражением: сколько он наплел лаптей? И тогда Карпов показал ему список 70-ти членов, набранных им между военными. Сим и кончилось; назначили директоров и разошлись. Но через четыре дня после сего Карпов был вызван Понятовским на поединок. Карпов не принял сего и объявил о сем через полицеймейстера графу Левашову. С тех пор Понятовский, называвший все дворянство обиженным в лице его, не возобновлял более сего дела; но по замечаниям, сделанным Карповым, можно полагать, что к сему подстрекал Понятовского сам Левашов: ибо он, выходя от него, вызывал уже Карпова. Не менее того заметно участие Левашова и в другом деле подобного же рода, случившемся в собрании 6-го числа декабря, при открытии оного. Ввечеру, когда уже почти все дамы разъехались, но оставалось еще много членов и все почти директора, два чиновника, из служащих при Левашове, Могилянский, известный по наглой дерзости своей и другой, из поляков, Любомирский, вошли в собрание в сюртуках с хлыстиками и, расхаживая по комнате, в насмешливых выражениях отзывались на счет увеселений собравшихся. Они вскоре вышли ненаказанно; но директор генерал Глинка поехал немедленно к Левашову и, объяснив ему происшедшее, просил наказать нарушителей спокойствия. Левашов сперва принял дело, как должно, но после переменил, по-видимому, мнение свое; ибо он ограничился одним словесным выговором виновным, о чем и уведомил Глинку. Такое обхождение и неумеренная или умышленная снисходительность Левашова подали повод к новым беспорядкам; ибо в следующее собрание Могилянский опять пришел и, не снимая шляпы, разговаривал с Глинкою, который его у дверей, спросил: «чего он хочет?» и стал объясняться с ним. Дело не кончилось бы хорошо для Могилянского, если бы князь Кудашев, директор со стороны гражданских, не взял его за руку и не ввел бы в собрание. Тогда все дамы перестали танцевать, и собрание вскоре разъехалось. Левашову Глинка вторично принес жалобу на сей поступок Могилянского; но вместо строгого наказания виноватых он послал Могилянского извиняться перед Глинкою, чего Глинка не принял, не принимая на себя обиды, нанесенной всему обществу.

Таковые потворства со стороны Левашова явно обнаруживают недоброжелательство его и средства, употребляемые им для оскорбления фельдмаршала в лице служащих при нем.

Как посторонний человек собранию, в коем я записался членом по просьбе Карпова с тем, чтобы в оное не ездить, и по совершенному неуважению, которое я имею к большей части членов оного, я не вступался в дела сии, доходившие ко мне сторонними путями, тем более что они были основаны на личностях. Но когда мне о сем на днях сказал Глинка, спрашивая совета моего, как поступить с Могилянским, коего хотели выключить из числа членов, то, знавши стороной уже о намерении Могилянского извиниться, я предложил ему дать знать через других о сем намерении общества Могилянскому и предложить ему испрошение прощения в присутствии всех директоров. Не знаю, чем сие кончилось; но фельдмаршал сегодня говорил мне о сем и о происшествии Карпова, обвиняя Левашова в кознях, при чем он опять повторил все неудовольствия свои на него. «Государь, – говорил он, – может мне приказать оставить место мое, и я никогда не буду противоречить его желаниям; но Левашов не должен разглашать таких вздоров; это гадко». Все сие очень огорчает старика.

Киев, 30 декабря

28-го числа приехал ко мне князь Бебутов, проходящий из Грузии с мусульманским полком; я его оставил на квартире у себя, и сегодня в ночь он должен далее отправиться с полком в Варшаву, куда сей полк вытребован по представлению Паскевича. Мера сия неуместная и исполнение неудачное. Люди сии набраны без всякого разбора лет, без внимания к обычаям их, ведутся в дальний путь и очень недовольны, терпя от холода и непривычки к здешним местам, кои они совсем не полагали столь отдаленными. Наконец, нововведение сие, не имеющее никакого основания, обременит только казну большими расходами, без всякой пользы; ибо полк сей по составу своему удержаться не может в своем виде.

С сим полком прибыл сюда и татарин майор Гассан-ага, который со мной служил в Турецкую войну, человек хороший и мне преданный. Но все они очень недовольны нынешним назначением своим.

Примечания

1

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 1. Л. 196.

2

Цит. по: Айрапетов О. Р. Внешняя политика Российской империи. 1801–1914. М., 2006. С. 147.

3

Муравьев Н. Н. Русские на Босфоре в 1833 году. М., 1869. С. 433–434.

4

Муравьев Н. Н. Русские на Босфоре в 1833 году. М., 1869. С. 433.

5

См. с. 464 настоящего издания.

6

Эта часть автобиографии написана по дневным отметкам в Житомире и Киеве весной и летом 1832 г., т. е. через три года после того, о чем в ней повествуется. Перед тем, во время приостановки действий тогдашней войны с турками, Н. Н. Муравьев, уже в чине генерал-майора, ездил из Тифлиса осматривать Грузинский гренадерский полк. – Примечание П. И. Бартенева, далее – П. Б.

7

Ахвердова, мачеха первой супруги Н. Н. Муравьева. – П. Б.

8

Начальнику штаба у Паскевича. – П. Б.

9

Ширван – историческая область в Закавказье на западном побережье Каспийского моря: от Дербента на севере до дельты Куры на юге.

10

Нуха (ныне – Шеки) – город на севере Азербайджана, в южных предгорьях Большого Кавказа.

11

Муждегид (прав. муждахид) – искаженное наименование моджахеда, мусульманина, участвующего в джихаде.

12

Телав(и) – город в Алазанской долине Грузии.

13

Обуховская больница Санкт-Петербурга в начале XIX в. славилась на всю Россию своим психиатрическим отделением (первым в стране). В 1828–1832 гг. на базе этого отделения на Петергофской дороге была образована Больница Всех Скорбящих Радости – первая в империи специализированная психиатрическая клиника.

14

Авлабари – исторический район Старого Тбилиси.

15

Князь Мамука Тамазович Орбелиани женился 5 февраля 1827 г. на Кетеван Георгиевне Эристави, доводившейся дочерью князю Георгию Евсеевичу Эристову.

16

Ранее автор называл Анненкова штабс-капитан, видимо, здесь допущена ошибка.

17

Ацхвер (Адхвер, Ацхур) – в описываемое мемуаристом время небольшая османская скальная крепость в Боржомском ущелье, в 31 км к северо-востоку от Ахалцихе. Ныне село Ацкури Ахметского муниципалитета Грузии.

18

Имеется в виду 8-й пионерный батальон (с 1858 г. 1-й Кавказский саперный батальон).

19

Я. И. Зубалов (Зубалашвили) был родоначальником знаменитой во 2-й половине XIX – начале XX в. династии российско-грузинских меценатов.

20

Редут-Кале – основанная в 1804 г. для защиты Мингрелии от турок русская крепость на побережье Черного моря в устье реки Хопи, в 18 км к северу от Поти. Ныне – поселок Кулеви в Грузии.

21

На 1827 г. в армии состоял на службе только один генерал Красовский – Афанасий Иванович, но он дожил до 1843 г.

22

Читахевский монастырь Св. Георгия (основан в IX в.) был разорен в середине XVI в. во время походов персидского шаха Тамаспа I на Грузию. В конце 80-х гг. XX в. монастырь был отреставрирован, в начале XXI в. вновь стал действующим. Комментарии

23

Худистав (ныне – Хидистави) – село в Чохатаурском муниципалитете Грузии, в долине реки Губазеули, к востоку от хребта Санисло.

24

Войсковой старшина – чин в казачьих войсках, соответствовавший в то время общевойсковому званию майора.

25

Студеникин Гавриил Игнатьевич (1781–1844) за проявленные 1 и 2 июня 1829 г. в бою против турок при селах Дигуре и Чабории на Южном Кавказе храбрость и героизм через год был произведен в подполковники и награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

26

Ошибка мемуариста: см. примеч. 102.

27

Траверс (фр. traverse от лат. transversus – поперечный) – открытое защитное фортификационное сооружение в виде поперечного вала, расположенное на протяженном прямолинейном участке. Предназначается для защиты входов, обороняющихся и от поражения рикошетным огнем противника.

28

Многочисленная еврейская община Ахалцихе была известна с середины XVIII в. Евреи селились в особом квартале к западу от крепости.

29

И. Г. Бурцов был произведен в генерал-майоры 14 апреля 1829 г., В. О. Бебутов был награжден орденом Св. Анны 1-й степени 29 марта 1829 г. Аредной в начале XIX в. стали заменять пожалование свободных земель; земли в аренду жаловались на казенных участках обычно на 12 лет и позже под ней стали понимать чистый доход, оставшийся за отчислением стоимости посева и необходимых хозяйственных расходов.

30

В сентябре 1828 г. Ширванский пехотный полк был переименован в пехотный генерал-фельдмаршала графа Паскевича-Эривнаского полк. Это название он носил до кончины своего шефа в 1856 г., после чего ему было возвращено прежнее название.

31

Имеется в виду сражение при Байлене (к югу от гор Сьерра-Морена) в Южной Испании. 16–23 июля 1808 г. здесь испанская армия генерал-капитана Франсиско Хавьера Кастаньоса (ок. 30 тыс. чел.) окружила французский корпус корпусного генерала Пьера Дюпона де л’Этана (ок. 24 тыс. чел.). Потерпев поражение, Дюпон 23 июля подписал Байленскую конвенцию, по которому французы были признаны военнопленными. Поражение при Байлене резко осложнило положение французов в Испании, фактически изменив дальнейший ход войны.

32

Нижеследующее писано по дневным отметкам в Киеве летом и осенью 1832 г. – П. Б.

33

Сионский собор (Сиони) – исторически главный храм в Старом Тбилиси, на берегу Куры.

34

Храм (ныне – Храми) – река в Восточной Грузии, правый приток Куры.

35

Чилдыр – район и город на северо-востоке Турции, в провинции Ардахан.

36

Речь идет о немецкой колонии Екатериненфельд (ныне – Болниси) в грузинском крае Квемо-Картли. 14 августа 1826 г. колония была уничтожена отрядом курдов, взятые в плен женщины уведены в рабство и проданы в порту Поти.

37

Медаль «За турецкую войну» была массовой российской наградой: ею награждали всех участвовавших в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. Всего было отчеканено порядка 100 000 медалей.

38

В 1828–1829 гг. на службе в русской армии не состояло ни одного генерала с фамилией Бахтин.

39

Озеро Топоравани (правильно – озеро Паравани) – озеро на юге Грузии, самое крупное озеро в стране.

40

Шавшет(и) – историческая область на северо-востоке Турции, граничит с Аджарией.

41

Кегия (правильно – кегая) – русифицированная форма турецкого термина «кетхуда» или «кяхья», буквально «хозяин», «глава»; воинское и гражданское звание, означающее управителя делами, главного помощника.

42

Цхалтмиле (ныне – Цхалбила) – грузинское село в 14 км к юго-западу от Ахалциха. В описываемое мемуаристом время через село проходил торговый путь из Ахалцихе в Эрзурум.

43

Тут прерываются записи 1829 года, и остальная часть тетради осталась белою. – П. Б.

44

В четвертом выпуске «Русского архива» сего года [1894] (с. 527) прерываются Записки Н. Н. Муравьева-Карсского вторым числом июня 1829 года. Он не писал их с лишком три года, так что о последних месяцах службы его на Кавказе и в Закавказье и об участии в подавлении Польского мятежа сохранились сведения лишь в формулярном его списке. Он был одним из главных участников во взятии Арзрума (28 июня) и во всех военных действиях, окончившихся Адрианопольским миром. 7 февраля 1830 года назначен он состоять при фельдмаршале графе Дибиче, а с 28 ноября командовал гренадерской бригадой Литовского корпуса. 13 февраля 1831 года, под Прагой (предместье Варшавы) контужен он в голову, а при взятии Варшавы под ним убита одна лошадь и другая ранена двумя пулями. 15 апреля 1831 года он произведен в генерал-лейтенанты, а по окончании военных действий ему дана 24-я пехотная дивизия. Записки свои Муравьев возобновил октябрем 1832 года, когда состоялось его назначение в Египет. Много позднее этот эпизод описан им в особом сочинении. По его кончине оно вышло в 1869 году особой книгой, которую сам он приготовил к печати, причем иное не захотел или не мог огласить. На пути из Севастополя в Царьград начал он снова вести свой дневник. Он писал под живым впечатлением событий, и читатели встретят тут много для себя нового. Надо заметить, что посылка Муравьева в Египет была долгое время государственной тайной, и о ней, как и о Хивинском походе Перовского, в печати нашей не проскальзывало ни слова. Только Жуковский в «Бородинской годовщине» 1839 года намекнул об этом важном по своим последствиям событии стихами:

И нежданная ограда,

Флот наш был у стен Царьграда;

И с турецких берегов,

В память северных орлов,

Русский сторож на Босфоре,

Отразясь в заветном море,

Мавзолей наш говорит:

«Здесь был русский стан разбит». Любопытно знать, цел ли этот «Русский сторож», то есть огромный камень с надписью, поставленный Муравьевым на берегу Босфора. Ответа на это ждем от нашего археологического учреждения, недавно основанного в Константинополе. – П. Б.

Имеется в виду памятник Босфорской экспедиции русского флота, прозванный турками «Москов-таш» («Камень московитов»), сохранился, однако находится в настоящее время на территории одной из стамбульских воинских частей и свободного доступа к нему нет. – Примеч. ред.

45

«Штандарт» – 44-пушечный парусный фрегат Черноморского флота России. Заложен на Херсонской верфи в 1822 г., через два года спущен на воду и перешел для базирования в Севастополь. 5 декабря 1832 г. генерал-лейтенант Н. Н. Муравьев вышел на нем из Севастополя в Александрию для переговоров с египетским пашой Египта Мухаммедом Али в рамках посреднической миссии России по урегулированию Турецко-египетской войны 1831–1833 гг.

46

К своей дивизии, квартира которой была в Тульчине. – П. Б.

47

Отец Н. Н. Муравьева-Карсского, его полный тезка Николай Николаевич Муравьев (1768–1840) в 1823 г. вышел в отставку и проживал преимущественно в своем подмосковном имении Осташево Волоколамского уезда.

48

От первого брака, впоследствии супругой Николая Семеновича Корсакова. – П. Б.

49

Старшая дочь автора Записок от его первой жены Софьи Федоровны Ахвердовой (1810–1830). Наталья Николаевна Муравьева (1828–1889), жена генерала-майора Н. С. Корсакова. Во второй брак Н. Н. Муравьев-Карсский вступил 26 августа 1834 г., спустя четыре года после смерти первой жены.

50

В 1830 г. в ходе революции на политической карте Европы возникло новое государство – Бельгия. Однако международное положение в первые годы существования нового государства было весьма шатким и из-за выделившихся из состава Объединенного королевства Нидерландов южных провинций в Старом Свете грозила вспыхнуть новая панъевропейская война, которой в итоге, однако, удалось избежать. Так, Франция в лице короля Луи Филиппа I признала за первым королем Бельгии Леопольдом I права на бельгийский престол только после брака бельгийского монарха с дочерью Луи Филиппа Луизой Марией Орлеанской (9 августа 1832 г.), а Нидерланды признали Бельгию только в 1839 г., тогда же Бельгия получила окончательное признание на международной арене.

51

Гомс – автор Записок дает искаженное название сирийского города Хомс.

52

Залив Мармарица – неточный перевод. Одноименный залив у турецкого город Мармарис.

53

«Le Moniteur Ottoman» (Оттоманский вестник – фр.) – основанная в 1831 г. издателем Александром Блакю первая официальная газета в Османской империи. Выходила на французском языке.

54

Автор пристрастен: помимо безупречной службы в Генеральном штабе, А. И. Дюгамель имел обширный боевой опыт. Так, он отличился на Дунайском театре военных действий в ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 гг.: за отличие при осаде в 1828 г. крепости Силистрия был награжден орденом Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом; в кампанию 1829 г. в сражении 5 марта при Эски-Арнаутлар был ранен в плечо и взят в плен, содержался в Шумле до 3 июля, после освобождения участвовал во взятии Адрианополя. В ходе Польского восстания Дюгамель отличился в кампании 1831 г. в сражениях при Калушине, Варве и Грохове, за что был награжден 22 марта 1831 г. золотой шпагой c надписью «За храбрость».

55

Подробности остаются неизвестны, так как дневника своего Н. Н. Муравьев тогда не вел; но из книги «Русские на Босфоре» (с. 9) видно, что в сентябре этого года, в Киеве, на военном смотре, государь был недоволен Муравьевым. – П. Б.

56

Коросан (прав. – Хоросан) – историческая область в Восточном Иране. В 1832 г. наследник персидского престола Аббас-мирза подавлял в этом регионе антиправительственные восстания курдских племен.

57

В июне 1830 г. Франция начала колониальную экспансию в Алжир, быстро захватив одноименный город-порт на побережье Средиземного моря. Июльская революция 1830 г. свергла французского короля Карла X (1824–1830), завоевание же страны завершилось в 1847 г. при его преемнике Луи-Филиппе I.

58

После заключения в 1829 г. России с Турцией Адрианопольского мира, контр-адмирал Петр Иванович Рикорд в 1829–1833 гг. пребывал с русской эскадрой в водах Архипелага в качестве гаранта обеспечения независимости Греции, обретшей ее в 1830 г. в ходе предшествующей войны с Портой за независимость.

59

На следующий год, после заключения между Россией и Портой Адрианопольского мира (1829), в Санкт-Петербург прибыл посол Порты Галиль-паша, целью миссии которого стало заверение Николая I в добрососедских и дружеских намерениях турецкого султана Махмуда II по отношению к России.

60

Имеется в виду Иван Федорович Паскевич, который по окончании Русско-персидской войны 1826–1828 гг. был пожалован в графское достоинство с именованием Паскевич-Эриванский. После усмирения Польского мятежа 1830–1831 гг. И. Ф. Паскевич стал светлейшим князем Варшавским.

61

Точки в подлиннике. – П. Б.

62

Драгоман – в Османской империи посредник-переводчик во взаимоотношениях между азиатско-ближневосточными державами с их европейскими визави.

63

Имеется в виду министр юстиции. – Примеч. ред.

64

Д. В. Дашков с 1818 г. был назначен 2-м советником при русском посольстве в Константинополе, затем с 1820 г. занимался обустройством консульств в Леванте, а затем в 1822–1825 гг. управлял делами Константинопольской миссии.

65

Будучи французским посланником в Константинополе, генерал О. Себастьяни сорвал сближение Османской империи с Великобританией и Россией и фактически спровоцировал султана Селима III на объявление войны России. Для давления на султана в Мраморное море была введена британская эскадра. Однако Себастьяни убедил Селима III поручить ему создание линии обороны на побережье проливов. Себастьяни в кратчайшие сроки создал разветвленную систему береговой обороны, фактически сорвав планы англичан.

66

Отцом Александра Николаевича Мордвинова (служившего под начальством графа Бенкендорфа) был родной брат рано умершей матери Н. Н. Муравьева. – П. Б.

67

Латошино (ныне – Лотошино) – поселок городского типа на северо-западе Московской области; в описываемое автором время – усадьба князей Мещерских в Старицком уезде Тверской губернии.

68

2-й сын короля Баварии Людвига I Виттельсбаха принц Отто (Оттон) был 20 мая 1832 г. избран на Лондонской конференции королем Греции, каковое решение было 8 августа того же года утверждено Греческим национальным собранием. Церемония восшествия на престол состоялась через полгода: 18 февраля 1833 г.

69

Осипов монастырь – употреблявшееся в XIX в. обиходно-просторечное название Иосифо-Волоцкого монастыря.

70

Н. Н. Муравьев пристрастен: С. И. Маевский последовательно прошел ступени армейской службы от прапорщика до генерал-лейтенанта; за усердие, отвагу и исполнительность неоднократно удоставивался благорасположения от императоров Александра I и Николая I.

71

«Метеор» – первый боевой пароход военно-морского флота России и первый вооруженный паровой корабль на Черном море. Заложен. Автор ошибается: см. примеч. 1. «Нева» – пассажирский пароход в Николаеве в 1823 г., через два года спущен на воду.

72

Автор ошибается: см. примеч. 1.

73

«Нева» – пассажирский пароход, построен в 1830 г. на верфи Александровского завода в Санкт-Петербурге. Для своего времени был одним из самых крупных торговых судов России (длина – 34 м, ширина – почти 7 м, осадка – 1,8 м. Мог принять на борт 225 т груза и 40–50 пассажиров. C 1831 г. «Нева» в течение 10 лет обслуживала первую регулярную пароходную линию Одесса – Стамбул.

74

Гидриоты – принятое в русской литературе XVIII–XIX вв. обозначение православных албанцев-арнаутов, населявших греческий остров Идра (в русском написании того времени – Гидра) близ восточного побережья Пелопоннеса.

75

Специоты – принятое в XIX столетии наименование христианского албанского населения греческого острова Специя, расположенного у входа в Наплийский залив, в 2 км от южной оконечности полуострова Аргос.

76

Беуг-дере (прав. Буюк-Дере) – во времена автора приморская деревня к северу от Константинополя, располагавшаяся в глубине обширного залива на европейском берегу Босфора при входе в него со стороны Черного моря. В Буюк-Дере были расположены резиденции европейских диппредставительств в Стамбуле.

77

Люгер – тип двух-, иногда трехмачтового парусного судна.

78

Трапезонт/Требизонд (правильно – Трапезунд, ныне – Трабзон) – город в Турции на южном берегу Черного моря.

79

Цесария (ныне – Кайсери) – город в Турции у подножия вулкана Эрджияс. Во времена автора Записок в европейской литературе было принято наименование города Цесария (Кесария Капподокийская), восходящее к началу I в. н. э., когда город с округой стал римской провинцией и был переименован императором Тиберием в Кесарию.

80

Мечеть Солимание (Сулеймание) – первая по размерам и вторая по значению мечеть в Стамбуле, в исторической части города.

81

Хозрев-паша в 1804–1806 гг. был пашой в Египте, но лишился своей должности, будучи смещенным занявшим его место Мехмет-Али.

82

Навплия (ныне – Навплион) – город на полуострове Пелопоннес, в 1828–1833 гг. столица Греции.

83

Имеется в виду Решид Мехмед-паша (1780–1836), великий визирь в 1829–1833 гг.

84

Лаодикия – бывший древнегреческий город в Малой Азии на границе исторических областей Карии и Лидии. С захватом в середине XIII в. турками Лаодикия постепенно приходит в упадок и в описываемое автором время уже давно представляла собой исторические развалины.

85

Лазы – исламизированная субэтническая группа грузин, проживающая в исторической области Лазистан (Османская Грузия) на северо-востоке современной Турции.

86

Кордарме (фр. corps d’armée) – главные силы, основная часть армии или флота.

87

Юз-баши – в Османской империи военачальник, командир сотни.

88

После фактической победы сербов во Втором сербском восстании 1815–1817 гг. Портой была предоставлена княжеству внутренняя автономия при условии уплаты дани. За Милошем Обреновичем был признан наследственный титул правителя (князя Сербии). Эти положения были зафиксированы в заключенной между Россией и Туpцией Аккерманской конвенции 1826 г. и подтверждены Адрианопольским трактатом, завершившим Русско-турецкую войну 1828–1829 гг. Территория Сербского княжества постепенно расширялась за счет сопредельных, населенных преимущественно сербами нахий (муниципалитетов), увеличившись с 1815 по 1833 г. почти на треть.

89

Ферик (Ферик-паша) – в Османской армии XIX в. дивизионный генерал.

90

Гессе (урожд. Балакшина) Екатерина Васильевна, жена К. Ф. Гессе.

91

В начале апреля 1827 г. генерал-майору Карлу Федоровичу Гессе (1788–1842) было поручено управление Имеретией, вошедшей полтора десятилетия назад в состав России.

92

Редут-Кале – русская крепость, заложенная в 1804 г. в 17 верстах от Поти в устье Хопи как опорный пункт в защите Мегрелии от турок. В настоящее время – населенный пункт Кулеви в Грузии.

93

21 декабря 1832 г. в ходе битвы при Конии египетская армия под предводительством Ибрагима-паши разгромила многократно превосходящее ее войско под началом великого визиря Порты Рашид Мехмед-паши, который попал в плен. Турецкая армия фактически перестала существовать, а дорога на Стамбул для египетских войск была открытой.

94

Брусса (Бурса) – в описываемое автором время резиденция османских султанов на северо-западе Анатолии, в 30 км к юго-востоку от Мраморного моря. В 1855 г. город был практически полностью разрушен серией землетрясений и опустошительным пожаром. Ныне – четвертый по величине город Турции.

95

Имеется в виду Едикуле (Семибашенный замок) – крепость в Стамбуле, построенная в 1458 г. завоевателем Константинополя Мехмедом Завоевателем. К четырем древним башням Феодосиевой стены Константинополя турки пристроили еще три массивные башни.

96

Тенедос – греческое название небольшого турецкого острова Бозджаада, расположенного при выходе из пролива Дарданеллы.

97

Лампсак – ныне турецкий город Лапсеки на азиатском берегу пролива Дарданеллы.

98

Галлиполи – ныне турецкий город Гелиболу на европейском берегу пролива Дарданеллы.

99

Троада – полуостров на северо-западе Малой Азии, вдающийся в Эгейское море к югу от Мраморного моря и пролива Дарданеллы.

100

«Княгиня Лович» – 44-пушечный фрегат Балтийского (c 1833 г. – Черноморского) флота России, спущен на воду 26 мая 1828 г. С весны 1830 г., после ухода большей части русской эскадры по окончании Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. из Средиземного моря в Россию, оставлен в водах Архипелага (до 1833 г.) в составе отряда контр-адмирала П. И. Рикорда для охраны русского судоходства.

101

Кандия – перенятое турками от венецианцев название острова Крит, захваченного Портой у Венеции в 1669 г. – Примеч. ред.

102

Смирна – принятое в европейской литературе XIX в. название турецкого города Измир (до начала XX в. населенного преимущественного греками).

103

Младший брат автора Андрей Николаевич Муравьев (18061874) был православным писателем и путешественником по святым местам. В 1829–1830 гг. он посетил Египет и Ближний Восток.

104

Сивас – турецкий город в Центральной Анатолии.

105

Тарсуc – город на юге-востоке Турции в 20 км от Средиземного моря. Непосредственно на море расположен город-порт Мерсин, в который и шло судно за великим визирем.

106

В 1832 г. брат автора Андрей Муравьев издал труд «Путешествие ко Святым местам в 1830 году», быстро завоевавший огромную популярность в русском обществе. Именно благодаря этой книге А. Н. Муравьев получил широкую известность в литературных кругах России, став основателем жанра «церковной беллетристики». Паломничество молодого брата автора было воспринято в русском обществе как прозрачный намек на духовно-религиозную миссию России на землях бывшей Византийской империи.

107

Автор ошибается: известный торговец древностями и по совместительству консул Швеции в Египте (1828–1860) Джованни д’Анастази (1765–1860) был не греком, а армянином из Дамаска. Однако в дипломатических и предпринимательских кругах того времени многие действительно ошибочно принимали его за грека, так как начальный этап торгово-предпринимательской деятельности д’Анастази по розыску и скупке артефактов древности был связан именно с Грецией.

108

Помпеева колонна – римская триумфальная колонна в Александрии, сооружение которой по установившейся фольклорной традиции ошибочно приписывается римскому полководцу и консулу Гнею Помпею Великому (106 до н. э. – 48 до н. э.). В реальности колонна была установлена в 297 г. префектом Элием Публием в честь императора Диоклетиана (284–305). Высота монолита из красного гранита составляет 26,85 м (с базой и капителью), высота тела самой колонны – 20,46 м.

109

Бриг «Парис» – 20-пушечное парусное судно, заложено в 1828 г. на Охтенской верфи, на следующий год спущено на воду. В 1831–1834 гг. находился в Архипелаге в составе эскадры контр-адмирала П. И. Рикорда. 19 октября 1832 г. бриг «Парис» прибыл в Александрию: командир корабля капитан-лейтенант И. П. Бутенев провел переговоры с правителем Египта Мехмет-Али-пашой, итогом которых стало освобождение захваченного египтянами русского купеческого судна «Воронцов».

110

Верп – служащий в парусном флоте для снятия судна с мели вспомогательный судовой якорь. Поскольку он обладает меньшей массой чем становой, то его завозят на судно на шлюпках. Верповаться – подаваться вперед с помощью завозимых верпов, для чего верп грузят на баркас или катер (при верпах малого веса их грузят на более легкие шлюпки, например, вельботы). Верпуются, когда парусному кораблю нужно перейти на небольшое расстояние в условиях штиля, встречного ветра, тесноты прохода и т. п., т. е. когда лавирование невозможно, либо крайне затруднительно.

111

Александретта (ныне – Искендерут) – город-порт на юге Турции, в крайней северо-восточной оконечности Средиземного моря.

112

Чауш – в султанской Турции придворный царедворец, гонец.

113

Диван Высокой Порты – высший законосовещательной орган власти Османской империи при султане. Состоял из великого визиря и высших министров государственного управления.

114

Название пролива Ла-Манш, отделяющего континентальную Европу от Великобритании, используется здесь автором в иносказательном значении из-за некоторого сходства береговой линии европейской части Турции в районе пролива Дарданеллы с береговой линией Англии в районе пролива Ла-Манш.

115

Интернонце (прав. – интернунций) – посол Австрии в Стамбуле; первоначально так назывался временный представитель Австрии, т. к. Австрия заключала с Османской империей только перемирия и поэтому имела при ней лишь временного представителя, впоследствии название перешло к постоянному послу.

116

Скутари (ныне – Ускюдар) – во времена автора Записок пригород Стамбула на азиатском берегу Турции, ныне один из районов бывшей османской столицы.

117

Никомидия – принятое в русских источниках XIX в. наименование расположенного на берегу Мраморного моря нынешнего турецкого города Измит на подступах к Стамбулу.

118

Ча(ы)раганский дворец – одна из стамбульских резиденций турецкого султана, располагалась на европейском берегу Босфора. Полностью перестроен в 60-е гг. XIX в., в начале XX в. сгорел. В конце XX столетия на его месте был построен отель Чыраган-Палас в стиле Чыраганского дворца 60-х гг. XX в.

119

Пера – наименование одного из исторических районов европейской части Стамбула до начала XX в. В западной средневековой традиции этот район, окруженный водами Босфора и залива Золотой Рог, носил название Галата. Ныне район именуется Бейоглу.

120

Франц II (1768–1835), последний император Священной Римской империи (1792–1806), в 1804–1835 гг. император Австрии. В качестве императора Австрии правил под именем Франца I.

121

Император Франц родился 12 февраля (по григорианскому календарю, «новому стилю»), автор пользуется принятым в России юлианским календарем, остававшим от григорианского в XIX в. на 12 дней, поэтому празднование дня рождения австрийского императора у него приходится на 31 января. – Примеч. ред.

122

По сформировавшейся традиции, все время своего патриаршества (1827–1844) иерусалимский патриарх Афанасий V провел в Константинополе.

123

Терапия (прав. Ферапия) – автор Записок воспроизводит античное название одной из живописных бухт на европейском берегу Босфора, носившей в XIX столетии название Ферапия и бывшей ближайшим и аристократическим пригородом Константинополя. Ныне – это историческая местность Тарабья в стамбульском районе Сарыер.

124

Сизополь – название в русской традиции XIX в. расположенного на юго-восточном побережье Черного моря современного болгарского города Созополь. После завоевания в 1829 г. у турок города, в Созополе была развернута одна из баз Черноморского флота России.

125

«Архипелаг» – 60-пушечный фрегат Черноморского флота России, построен на Николаевской верфи, спущен на воду в 1829 г. В 1833 г. принимал участие в составе экспедиции Черноморского флота России на Босфор: 2 февраля вышел из Севастополя в составе эскадры контр-адмирала М. П. Лазарева, прибыв через 6 дней в Буюк-Дере. 28 июня, взяв на борт российские войска, отплыл из Буюк-Дере в Феодосию (3 июля), 22 июля вернулся обратно в Севастополь.

126

Силистрия – историческая область на северо-востоке современной Болгарии на границе с Румынией. В ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. регион был занят российской армией, войска которой находились в Силистрии до 1836 г.

127

Шумла (ныне – Шумен) – в описываемое автором время мощная турецкая крепость на северо-востоке современной Болгарии. В ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Османская твердыня была осаждена российской армией, однако впервые Шумлу русские войска смогли взять только полвека спустя, в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

128

Магнезия – автор приводит употреблявшееся в русской литературе XIX в. греческое название современного турецкого города Маниса в западной части Анатолии.

129

Айдин (Айдын) – город в Западной Турции, в долине реки Большой Мендерс.

130

Адана – город на юге Турции, на реке Сейхан, в 50 км от Средиземного моря. В описываемое автором Записок время город и река служили крупным перевалочным центром по обеспечению грузооборота между Турцией, Сирией и Малой Азией.

131

Фындыхлы – район Стамбула на европейском берегу Босфора.

132

Хунияр-Скелеси (традиционное написание в русской литературе – Ункяр-Искелеси) – в описываемое автором время местечко на азиатском берегу Босфора близ Константинополя, в котором 26 июня 1833 г. был подписан договор о дружбе и сотрудничестве между Россией и Турцией. Ныне – один из районов Стамбула.

133

Сенсимонисты – последователи учения социального утопизма, основанного французским философом и социологом графом Анри де Сен-Симоном (1760–1825). Догматизация положений учения довольно быстро привела к тому, что ее последователи из философского кружка превратились к 1829–1830 гг. в узкую религиозную секту.

134

Гора Великанов – автор имеет в виду Холм Юши на азиатском берегу Босфора в районе Анадолукавалы близ Стамбула. На холме находится почитаемая среди турецких суфиев гробница святого Юши, отождествляемая ими с библейским Иисусом Навином.

135

Площадь Ипподрома – часть главной стамбульской площади Султанахмет. На площади Ипподрома в 390 г. византийским императором Феодосием I был установлен привезенный из Луксора обелиск, сохранившийся до наших дней.

136

Один из самых древних христианских храмов Константинополя, церковь Св. Ирины (VI в.) после завоевания в 1453 г. города турками не была обращена в мечеть подобно большинству других христанских храмов, стала оружейным складом, преобразованным в 1846 г. в Археологический музей. Ныне в бывшей церкви Св. Ирины устроен концертный зал.

137

«Актеон» – 26-пушечный английский фрегат 6-го ранга (самого малого класса по британской классификации морских судов) спущен на воду в 1831 г.

138

В описываемое автором Записок время Монетной двор турецкой столицы располагался поблизости от бывшей церкви Св. Ирины. Помимо выпуска денежной массы и производства памятных и сувенирных медалей Османской империи, на Монетном дворе располагались мастерские самых искусных золотых дел мастеров и ювелиров-огранщиков, трудившихся над созданием интерьеров Сераля (дворец Топкапы) и созданием украшений для жен султана.

139

Пятый ребенок и второй сын российского императора Николая I великий князь Константин Николаевич родился 9 сентября 1827 г., а уже 22 августа 1831 г. был произведен в чин генерал-адмирала российского флота.

140

Яли-киоск (ныне – киоск Алай) – построенный в 1820 г. для отдыха султана Махмуда II небольшой павильон (Павильон процессий) у входа во внешние сады дворца Топкапы (ныне – парк Гюльхане в историческом центре Стамбула).

141

Готская колонна – римская триумфальная колонна (III–IV вв.) высотой 18,5 м в стамбульском парке Гюльхане. Воздвигнута в честь победы римских императором над племенами готов, осаждавших империю. Древнейший из сохранившихся в Стамбуле памятников римской эпохи.

142

Н. Н. Муравьев описывает здесь стамбульский дворец Топкапы.

143

Голубая мечеть (мечеть Султанахмет) – первая по значению мечеть Стамбула на берегу Мраморного моря в историческом центре города. Шедевр мусульманской архитектуры. Построена в 16091616 гг. в правление турецкого султана Ахмеда I, по имени которого и получила свое название.

144

Дворец Бейлербейи – летняя резиденция султана Махмуда II, построенная в 1829 г. на азиатском берегу Босфора у нынешнего Босфорского моста. Первоначально была деревянной. После пожара дворец был перестроен из мрамора (1861–1865) в необарочном стиле. Виденная автором мраморная собака сохранилась до наших дней и является одной из парковых скульптур.

145

Видимо, имеется в виду баварский кронпринц Максимилиан (18111864, с 1848 г. король Баварии Максимилиан II), который по окончании в 1831 г. Гетингенского университета совершил несколько путешествий по Европе. – Примеч. ред.

146

Имеется в виду Николай Иванович Крузенштерн (1802–1881), сын известного путешественника и мореплавателя И. Ф. Крузенштерна.

147

Протея (прав. – Проти) – ближайший к Стамбулу и четвертый по величине из Принцевых островов (1,3 км²). Современное турецкое название – Кыналыада.

148

Антигони – третий по величине из Принцевых островов (1,5 км²). Современное турецкое название – Бургазада.

149

Халки – второй по величине из Принцевых островов (2,4 км²). Современное турецкое название – Хейбелиада.

150

Принкипос – самый большой из Принцевых островов (5,36 км²). Современное турецкое название – Бююкада.

151

Речь идет о Хрисанфе (1768–1834), в 1824–1826 гг. бывшим патриархом Константинопольским. После своего низложения в 1826 г., последние годы жизни бывший патриарх провел в монастыре Христа Спасителя на острове Принкипос (Бююкада), где его и застал автор.

152

Монастырь Св. Георгия Кудунского – действующий греческий православный монастырь на острове Принкипос. Является самым старым из монастырей Принцевых островов, основан в 963 г.

153

Монастырь Св. Николая на восточном берегу острова Бююкада; расположен в долине между двумя холмами.

154

Арнауты (арваниты) – существовавшая в XIX столетии субэтническая группа православных албанцев, покинувшая собственно территорию Албании в XV–XVI вв. в ходе балканских миграций и расселившаяся в окрестных странах. Ныне практически утратила свою идентичность, слившись в этноконфессиональном отношении с греками.

155

Аршин – старинная русская мера длины, равная 0,7112 м. Три аршина составляли сажень (2,1336 м). Пуд – старинная русская мера веса, составлявшая 13,380 кг.

156

Саади (1184/1203–1291) – средневековый персидский поэт, одна из крупнейших фигур классической персидской литературы. В 1258 г. Саади написал на фарси поэму «Гулистан» («Цветочный сад»), содержащую в себе множество глубокомысленных житейских афоризмов, ставших невероятно популярными в мире.

157

Гравированный вид этого памятника помещен в книге Н. Н. Муравьева «Русские на Босфоре» (М., 1869). У него была писчая почтовая бумага с этим видом. 25 июня – день рождения государя Николая Павловича. – П. Б.

158

«Чесма» – 91-пушечный корабль Черноморского флота России, спущен на воду в 1828 г. Участник Босфорской экспедиции русского флота. 2 февраля 1833 г. в составе эскадры контр-адмирала М. П. Лазарева вышел из Севастополя и через шесть суток пришел в Буюк-дере. 28 июня того же года отплыл в Россию, чтобы доставить в Одессу командующего силами экспедиции генерал-лейтенанта графа А. Ф. Орлова. Затем «Чесма» перешла на Феодосийский рейд, где присоединилась к российской эскадре, придя с ней 22 июля в Севастополь.

159

Урожденная княжна Волконская. Ее-то и обвиняют в беспорядках управления. Сам же А. И. Казначеев был существо высокой непорочности, «белый голубь», как называл его С. Т. Аксаков. См. о том в XXXV книге «Архива князя Воронцова» (с. 483), письмо Воронцова к Бенкендорфу. – П. Б.

Обширная переписка Семена Романовича Воронцова (1744–1832), посла России в Великобритании (1784–1806), с видными деятелями эпохи легла в основу ценнейшего источника по истории внешней и внутренней политики России и западноевропейских держав XVIII–XIX вв.: семейного «Архива князя Воронцова», частично изданного в 1870–1895 гг. в 40 томах под редакцией русского археографа и библиографа П. И. Бартенева. – Примеч. ред.

160

Казначеева (урожд. Волконская) Варвара Дмитриевна (17931859), жена губернатора Таврической губернии Александра Ивановича Казначеева. По воспоминанием современников отличалась вздорным и взбалмошным характером, имела большое влияние на мужа и его службу.

161

Казначеев Александр Александрович (1820–1901), сын таврического губернатора А. И. Казначеева. Дослужился до чина действительного тайного советника.

162

Еникале – хорошо укрепленная османская крепость в Керчи, на берегу Керченского пролива. Построена турками в самой узкой его части в начале XVIII в.; имела стратегическое значение, препятствую сообщению российских кораблей между Черным и Азовским морями. В 1771 г. взята русской армией, с 1774 г. вошла в состав Российской империи. В первой трети XIX в. утратила свое военное значение, в 1834 г. в крепости разместился госпиталь (просуществовал до 1880 г.).

163

Карасабузар (ныне – Белогорск) – город в Крыму, основную часть жителей которого в описываемое автором время составляли крымские татары и крымчаки.

164

Речь идет о расположенном к северо-востоку от Партенита имении «Карасан» на южном берегу Крыма.

165

Юрсуф – автор приводит искаженное название имения графа М. С. Воронцова Гурзуф на южном берегу Крыма, владевшего им с 1822 по 1840 г.

166

Речь идет об Елизавете Ксаверьевне Воронцовой, супруге новороссийского и бессарабского генерал-губернатора.

167

Княгиня Анна Сергеевна Голицына (урожденная Всеволожская) (1774–1838), дочь генерал-поручика С. А Всеволожского, жена князя И. А. Голицына, писательница в духе пиэтизма, известная своим экстравагантным поведением. Ее сестра Софья Сергеевна (1775–1848), в замужестве княгиня Мещерская, фаворитка великого князя Александра Павловича (будущего императора Александра I), в дальнейшем писательница и переводчица. – Примеч. ред.

168

Кореиз, в настоящее время поселок городского типа, входящий в городской округ Ялта Республики Крым РФ. Голицына владела Кореизом до 1837 г. – Примеч. ред.

169

Ошибка автора или публикатора: правильно – Симеиз.

170

Очевидно, имеется в виду город (до 1786 г. станица) в Кавказской губернии, бывший административным центром этой губернии с 1786 по 1790 г. В 1822 г. город вновь был преобразован в станицу. В настоящее время станица в Прохладненском районе Кабардино-Балкарской Республики. – Примеч. ред.

171

Князем Сакеном. – П. Б.

172

Граф Левашов был тогда в Киеве генерал-губернатором. – П. Б.

173

Супругой киевского военного губернатора В. В. Левашова была Евдокия (Авдотья) Васильевна Левашова (урожд. Пашкова) (17961868).

174

Чтобы возвысить всю эту экспедицию в глазах Европы (фр.).

175

В 1833 г. австрийской подполковник и дипломат Антон Прокеш-Остен был послан в Александрию для оказания влияния на разрешение военного конфликта между Египтом и Турцией.

176

Супруга императора Николая I Александра Федоровна (урожденная принцесса Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская) (1798–1860).

177

Внук (по матери) Павла I принц Петр Георгиевич Ольденбургский (1812–1881) провел детство и юность в Германии (преимущественно в Ольденбурге), но в 1830 г. был вызван Николаем I в Россию, где был очень радушно принят и определен на службу в лейб-гвардии Преображенский полк. В 1832 г. был произведен в чин генерал-майора, и с 12 сентября 1832 г. по 25 июня 1833 г. являлся временным командиром этого полка.

178

Александрия – дворцово-парковый ансамбль в Петергофе, резиденция российских императоров с 1830 г.

179

«Фершампенуаз» – 74-пушечный парусный линейный корабль Балтийского флота России. Заложен на Охтенской верфи, спущен на воду в 1833 г.

180

Осада русской армией польской столицы с 19 августа по 8 сентября 1831 г., завершившаяся ее взятием и разгромом основных сил Польского восстания 1830–1831 гг. За участие в штурме Варшавы великий князь Михаил Павлович получил свитское звание генерал-адъютанта.

181

Орлова (Орлова-Чесменская) Анна Алексеевна (1785–1848), камер-фрейлина, графиня. Единственная дочь сподвижника Екатерины II А. Г. Орлова-Чесменского. Отличалась особой набожностью и духовно-религиозными исканиями. Значительное время посвящала паломничествам, посещая монастыри и иные святые места, хотя так и не оставила свет и высшее общество.

182

Бейлан (Байлан) – в описываемое автором время город (ныне – селение) в Сирии близ Александретты (ныне – турецкий Искендерун) на древней караванной дороге из Константинополя в Дамаск. В ходе Турецко-египетской войны 1831–1833 гг. при Бейлане 30 июля 1832 г. произошло сражение, в котором турецкая армия была разгромлена.

183

Друзья наши пруссаки хотели обратить дело в пользу французов, но это им не удалось (фр.).

184

18 сентября 1833 г. умер испанский король Фердинанд VII Бурбон. Со времени утверждения на испанском троне династии Бурбонов в стране был введен Салический закон престолонаследия, устраняющий женщин и потомство по женской линии от наследования трона; в случае сохранения этого закона наследником Фердинанда становился его младший брат – дон Карлос. Но Фердинанд VII, у которого были только 2 дочери, отменил Салический закон, после чего наследницей стала его малолетняя дочь Изабелла (род. 1830) при регентстве своей матери. Соперничество двух претендентов, каждого из которых поддерживали различные придворные и военные группировки, политические партии и даже разные районы страны, вызвали несколько гражданских войн, получивших название Карлистских. В результате их на троне все-таки утвердилась Изабелла II. – Примеч. ред.

185

Ты так не сделала бы (фр.).

186

Нет, конечно, нет (фр.).

187

Автор Записок излагает в своеобразном пересказе Николая I историю неудачной попытки Марии Каролины Неаполитанской, герцогини Беррийской свергнуть французского короля Луи-Филиппа I. Июльская революции 1830 г. свергла с престола ее свекра, короля Карла X, а ее сын Анри (Генрих), герцог Бордоский (1820–1883) в пользу которого и отрекся его дед, был объявлен новым королем Франции бастардом. В апреле 1832 г. герцогиня Беррийская, проживавшая после революции 1830 г. в эмиграции, высадилась со своими сторонниками близ Марселя под лозунгом восстановления на троне ее сына, короля Генриха V. Однако выступившие на юге Франции в поддержку герцогини Беррийской легитимисты были разбиты, а сама она вскоре была арестована в Нанте и содержалась в заключении как государственная преступница. Находясь в заключении, она заявила, что беременна от нового мужа, итальянского маркиза Луккези Палли, и 10 мая 1833 г. родила девочку. После этого заявления герцогиня Беррийская вместе со своим сыном как в глазах противников, так и сторонников Луи-Филиппа I перестала быть серьезным противником и вскоре была освобождена, после чего отправилась к своему брату, королю Обеих Сицилий Фердинанду II (1830–1859). Говоря о «подвиге герцогини Беррийской», Николай I тем самым четко выражал свое отношение к французскому королю Луи-Филиппу I, считая его не законным монархом, а узурпатором, обманом захватившим трон.

188

В 1833 г. в Россию ко двору Николая I приехала его сестра Анна Павловна (1795–1865) вместе со своим мужем принцем Оранским, в 1840–1849 гг. королем Нидерландов и великим герцогом Люксембургским Виллемом II. В поездку в Россию к венценосному дяде супруги взяли своего старшего сына Виллема (1817–1890), в 18491890 гг. короля Нидерландов и великого герцога Люксембургского.

189

Речь идет о Егоре Францевиче Канкрине (1774–1845), занимавшему с 1823 по 1844 г. должность министра финансов России.

190

Великий князь Александр Николаевич (будущий император Александр II) похвалил уже упоминавшееся сочинение Андрея Муравьева (младшего брата автора «Записок») «Путешествие ко Святым местам в 1830 году» (1832).

191

Речь идет о третьем сыне Николая I, великом князе Николае Николаевиче (1831–1891), которому в то время было 2 года.

192

Автор встречался с одним из руководителей первой русской кругосветной экспедиции Иваном Федоровичем Крузенштерном (1770–1846).

193

Заведовавший при Николае I военным образованием в России Н. О. Сухозанет установил во вверенных ему учебных заведениях абсолютный диктат дисциплины над собственно учебным процессом: от учащихся требовалось полное, беспрекословное подчинение начальству при отсутствии своего мнения, любая, даже малейшая провинность, жестоко наказывалась.

194

Дочь автора Наталья Николаевна Муравьева (1828–1889).

195

Н. Н. Муравьев упоминает свою свояченицу Нину Федоровну Ахвердову (1805–1828).

196

Это предполагаемое назначение не состоялось. Генерал-майор Алексей Александрович Вельяминов, назначенный командовать Кавказской линией еще в 1831 г., успешно исполнял возложенные на него обязанности вплоть до своей кончины в 1838 г.

197

Это намерение Н. Н. Муравьева издать свои записки о поездке в Турцию и Египет исполнилось лишь по его кончине. – П. Б.

198

Автор не совсем точен: если наследник персидского престола Аббас-Мирза действительно умер 25 октября 1833 г., то его отец, правитель Ирана Фетх-Али-шах процарствовал еще ровно год и умер 23 октября 1834 г.

199

Министром Императорского двора и уделов с 1826 по 1852 г. был светлейший князь Петр Михайлович Волконский (1776–1852).

200

Автор стал одним из первых слушателей нового национального гимна России, введенного в самом конце 1833 г. и просуществовавшего до 1917 г. Музыка к нему была написана композитором А. Ф. Львовым по заданию Николая I: Львов в 1833 г. сопровождал царя в поездке по европейским странам, в которых российского монарха везде приветствовали мелодией английского марша, что вызывало неудовольствие российского самодержца. Автором текста (известно так же как «Молитва русского народа») стал наставник императорской семьи поэт В. А. Жуковский.

201

25 января 1834 г. старший брат автора Александр Николаевич Муравьев (1792–1863), занимавший в 1832–1834 гг. должность Тобольского гражданского губернатора, из-за конфликта с генерал-губернатором Западной Сибири И. А. Вельяминовым, был переведен в Вятку на должность председателя уголовной палаты.

202

Его жилище подле меня. – Устройтесь согласно этому (фр.).

203

Не правда ли, что они похожи на кукол? – Вовсе нет, ваше величество. Я нахожу, что у них вид очень воинственный. Такова гвардия, куда так тщательно отбираются люди, особенно в Павловский полк (фр.).

204

Логофет – высший чиновник императорской и/или церковной канцелярии в Византийской империи. После завоевания турками Константинополя титул «логофет» трансформировался на хранителя печати Константинопольского патриарха, а также заведующего патриаршей канцелярией и архивом.

205

Эти русские никогда ничем недовольны; им все хочется больше. Вот теперь Киселев слишком большой барин, чтобы командовать корпусом, и не хочет его (фр.).

206

В январе 1834 г. генерал от кавалерии Петр Петрович Пален (1777–1864) сдал командование 1-м пехотным корпусом в связи с назначением его членом Государственного и Военного советов Российской империи.

207

Фатальность, неизбежность, судьба (фр.).

208

Я отказывался от этого места, по вере в предопределение (фр.).

209

Государь сказал последние слова сии почти смеючись, как будто он знал желание мое уклониться от лагерного времени. – Примеч. авт.

210

«Вам следовало сказать о том мне, потому что я должен дать о том знать графу Чернышеву, и вы получили бы ответ». – «Простите мне мое невежество в этом случае. Я думал, что мне должно обратиться к графу Чернышеву» (фр.).

211

О! Я говорю Вам это совсем не за тем (фр.).

212

Но что такое с этим бедным Чернышевым? Мне очень жаль, что он болен, этот бедный Чернышев (фр.).

213

Мне хотелось самому иметь случай, чтобы поблагодарить графа Чернышева за то, что он милостиво устроил мне этот отпуск, которого бы я не мог получить при столь благоприятных условиях; в то же время тронут я милостями государя, который так благосклонен ко мне, что мне остается заслужить его благоволение. – О, случай к тому вам представится: одна баталия, и вы его заслужите. – Но как мне считать нынешний разговор с его величеством, за отпуск ли, или мне должно ожидать еще одного? – Приходите завтра в 11 ½ часов во дворец и подождите меня. Я скажу вам о том, выйдя от государя. – А если, до того, я получу ответ от г-на Брискорна, как мне быть? – Вот еще! Зачем г. Брискорн и эти господа берутся за то, что до них не относится? Ну, если получите ответ, поступите сообразно с ним (фр.).

214

Чувствует себя униженным (фр.).

215

Он умен, но не умеет держать себя (фр.).

216

Речь идет об итальянском генерале Джераламо Ромарино, участнике Польского восстания 1830–1831 гг. Несмотря на значительное численное превосходство, натиск польского корпуса генерала Ромарино при выступлении из Варшавы был отражен российскими войсками под командованием генерала Г. В. Розена, сумевшего сохранить связь с основными российскими войсками в Брест-Литовске.

217

Модлин – в XIX в. мощная крепость в 30 км от Варшавы при слиянии Вислы и Наревы. Опорный пункт польских повстанцев в ходе Польского восстания 1830–1831 гг.; окруженная русскими войсками, крепость сдалась после длительной осады. В 1834–1917 гг. носила название Новогеоргиевск. Ныне – в составе польского города Новы-Двур-Мазовецки.

218

То есть в Московском Благородном собрании, на Большой Дмитровке, где тогда часто бывали оживленные вечера и балы. – П. Б.

219

Первая жена Н. Е. Лукаша (с апреля 1819) – княжна Александра Лукинична Гедианова (1804–1834); умерла 23 февраля. – Примеч. ред.

220

На данный момент такова твердая воля государя. Это вам доказывает, как государь всегда благорасположен к вам, и вот средство получить в командование армейский корпус (фр.).

221

Граф Левашов был в то время киевским генерал-губернатором. Князь Сакен (губернатор Парижа в 1814 г.) скончался только в 1837 г. – П. Б.

222

Делай, что должен; будь, что будет (фр.).

223

Торжественное открытие Александровской колонны на Дворцовой площади Санкт-Петербурга состоялось 30 августа 1834 г.

224

Это всегда положение ложное, и что от того происходит должно быть ложным (фр.).

225

Иван Павлович Шипов подозревался в сочувствии декабристам. – П. Б.

226

Видимо, имеется в виду следующий эпизод: Шатобриан был убежденным легитимистом – сторонником монархии Бурбонов – однако, в дни Июльской революции, когда после свержения Карла X решался вопрос о будущем государственном устройстве Франции, выступая в Палате пэров, членом которой он являлся, Шатобриан возложил вину за произошедший переворот на самого Карла X, спровоцировавшего восстание нарушением Конституционной хартии («Всеобщее одобрение вызвало выступление члена палаты пэров виконта де Шатобриана, истого католика, всегда отстаивавшего идею божественного происхождения королевской власти. Осудив нарушение Карлом X Хартии, Шатобриан заявил, что “народ Парижа поднялся не против закона, а в защиту закона”». (Черкасов П. П. Лафайет. М., 1991. С. 333.) Однако после того, как королем стал Луи-Филипп Орлеанский, Шатобриан завершил политическую карьеру и покинул Палату пэров. – Примеч. ред.

227

Николай Евгеньевич Лукаш (1798–1866) в 1821 г. был назначен командиром Ряжского пехотного полка, а через два года был произведен в полковники. Во главе Ряжского полка он в 1831 г. принимал участие в подавлении антироссийского восстания в Царстве Польском, за что 25 декабря 1831 г. был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (№ 4622 по кавалерскому списку Григоровича – Степанова).

228

Боевые столкновения между польской армией и царскими войсками корпуса генерала К. А. Крейца в ходе Польского восстания 18301831 гг.: при Казимеже-Дольны 6 (18) апреля 1831 г. и при Любартове 28 апреля (10 мая) 1831 г. В обоих сражениях польские повстанцы потерпели поражение. Казимеж-Дольны и Любартов (Любартув) – города в современном Люблинском воеводстве, соответственно: в Пулавском и Любартовском повятах (районах). – Примеч. ред.

229

Еще во время Русско-шведской войны 1808–1809 гг. в ходе сражения при Кирке Куортане капитану Ивану Никитичу Скобелеву (1778/1782–1849) оторвало два пальца левой руки и раздробило третий. В 1831 г. в ходе Польского восстания в битве при Минске вражеское ядро раздробило генерал-лейтенанту Скобелеву правую руку, которую пришлось ампутировать.

230

То есть Киевском. – П. Б. Автор и публикатор ошибаются: в 1834 г. Филарет (Амфитеатов) был архиепископом Казанским и Свияжским, а Киевским митрополитом стал лишь спустя три года по смерти своего предшественника, митрополита Киевского и Галицкого Евгения (Болховитинова). – Примеч. ред.

231

С моей стороны было бы неблагодарностью иначе думать о графине Орловой (фр.).

232

Графиня Анна Алексеевна Орлова (Орлова-Чесменская) находилась под сильным влиянием своего духовного отца, настоятеля новгородского Юрьева монастыря архимандрита Фотия. Рядом с монастырем А. А. Орлова-Чесменская купила имение Витославицы, в которое перебралась из столицы на постоянное место жительства.

233

Скажите ему, что бригадирша, как он некогда называл меня, передает ему привет (фр.).

Прозвище «бригадирша», видимо, восходит к 1818 г., когда супруг Александры Федоровны, великий князь Николай Павлович (буд. император Николай I) получил под свое командование 2-ю бригаду 1-й гвардейской пехотной дивизии. – Примеч. ред.

234

Лагор (Лахор) – столица независимого государства сикхов в 1799–1848 гг. Ныне – второй по величине город в Пакистане, столица провинции Пенджаб.

235

Вероятно, великая княгиня Елена Павловна читала одно из сочинений французского ботаника, геолога и путешественника Виктора Жакмона (Jacquemont, 1801–1832), который на рубеже 18201830-х гг. совершил ряд научно-исследовательских вояжей по Индии.

236

После смерти в 1832 г. своего отца, орловского помещика Петра Алексеевича Ермолова (1747–1832), его сын, отставной генерал Алексей Петрович Ермолов, занялся согласно завещанию П. А. Ермолова разделом со своей сестрой Анной родительского имения. Изначально А. П. Ермолов намеревался отдать сестре значительно бóльшую часть по сравнению с выделенной ей по завещанию, поручив ведение дел своему приятелю. Однако оформление документов затянулось, чем не преминула воспользоваться его сестра вместе со своим мужем, камергером Алексеем Александровичем Павловым. Используя факт нерасположения Николая I к А. П. Ермолову, отправленному императором в 1827 г. в отставку, они направили царю ряд писем Ермолова, в котором содержалась критика существующих в России порядков. Итогом этих действий стало повеление императора А. П. Ермолову ускорить раздел отцовского наследства, однако последний, будучи поражен поступком сестры и ее мужа, выделил ей лишь причитающуюся согласно завещанию долю.

237

Наталья Григорьевна Чернышева (1806–1888), вторая жена автора, дочь графа Г. И. Чернышева, обер-шенка императорского двора, и Е. П. Квашниной-Самариной, внучки фельдмаршала П. С. Салтыкова. Свадьба автора и Натальи Григорьевны Чернышевой состоялась 26 августа 1834 г.

238

Надежда Григорьевна Чернышева (1813–1854), младшая сестра Натальи Григорьевны Чернышевой. В 1834 г. была пожалована во фрейлины.

239

Вера Григорьевна Чернышева (1808–1880), с 1830 г. замужем за дипломатом, членом Госсовета Российской империи графом Федором Григорьевичем Паленом (1780–1863).

240

Софья Григорьевна (1799–1847), старшая из сестер Чернышевых была с 1828 г. замужем за тайным советником Иваном Гавриловичем Кругликовым (1787–1847). Поскольку брат С. Г. Чернышевой, Захар был осужден по делу декабристов и по приговору лишен всех прав состояния, Софья, как старшая из его сестер, и ее муж И. Г. Кругликов, унаследовали графский титул, герб и майорат Чернышевых, после чего стали графами Чернышевыми-Кругликовыми.

241

Демутов трактир – располагавшийся в центре Петербурга (угол Большой Конюшенной, 27 и набережной р. Мойки, 40) самый популярный отель российской столицы конца XVIII – первой трети XIX в., одновременно являлся литературно-художественным центром Петербурга. Построен французом Филиппом-Якобом Демутом (1750–1802) в 1765 г.; просуществовал более века. В 1832–1833 гг. по заказу дочери основателя отеля, Елизаветы Тиран (1781–1837) со стороны Мойки архитектором Е. Т. Цолликофером был выстроен новый трехэтажный корпус в классическом стиле.

242

Тут в подлинной рукописи сделана заметка рукой Натальи Григорьевны Муравьевой: «Софья писала Наталье только о предложении Муравьева, на что Наталья письменно дала свое согласие и, по возвращении Софьи в Москву, уже после данного слова, узнала обо всех бывших переговорах». – П. Б.

243

Всехсвятское – бывшее село Московской губернии, располагавшееся в районе современного метро Сокол.

244

Ярополец – село на правом берегу Ламы в 13 км к северо-западу от Волоколамска. В XVIII–XIX вв. – родовая усадьба графов Чернышевых.

245

Имение Муравьевых, где некогда проводила летние месяцы славная Школа колонновожатых; ныне Осташево принадлежит г-ну Непокойчицкому. – П. Б.

246

Граф Карл Федорович Толь (Толль) (1777–1842) с 1833 г. и до смерти занимал должность главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями Российской империи.

247

C 1830 г. декабрист Захар Григорьевич Чернышев, после отбывания каторги на нерчинских рудниках и поселении в Якутске, был переведен в действующую армию на Кавказ. Во время своего первого отпуска З. Г. Чернышев, дослужившийся к тому время до подпоручика, приехал в Ярополец, где был посватан за племянницу владельцы усадьбы Е. А. Теплову. Сразу после свадьбы З. Г. Чернышев возвратился к месту службы и до выхода в отставку в 1837 г. супруги (исключая проведенное вместе в Кисловодске лето 1835 г.) жили раздельно.

248

Ботово – деревня в 10 км к северу от Волоколамска на левом берегу реки Черной. В описываемое время в ней располагалась усадьба Александра Николаевича Муравьева, старшего брата автора.

249

Александра Дмитриевича, женатого на графине Елисавете Григорьевне Чернышевой. – П. Б.

250

Городская усадьба Александра Дмитриевича Черткова (который приобрел дом с флигелем и садом в 1831 г.) находилась на Мясницкой улице, д. 7. В начале XXI в. усадьба была отреставрирована.

251

В начале царствования Николая I срок службы в гвардии составлял 22 года. В 1834 г. срок службы был сокращен до 20 лет, после выслуги которых солдат увольнялся в бессрочный отпуск на 2 года. Бессрочноотпускной нижний чин освобождался от всех повинностей, имел полную свободу действий, и его могли призывать лишь на строевые занятия на 1 месяц в году, или же на службу в случае войны. После этих двух лет следовала «чистая» отставка. В 1841 г. в бессрочный отпуск приказано было увольнять солдат, беспорочно прослуживших в гвардии 17 лет, а в 1851 г. этот срок был сокращен до 15 лет. В 1834 г. армейским солдатам срок был сокращен с 25 до 20 лет службы и 5 лет бессрочного отпуска, а в 1839 г. – до 19 лет службы.

252

Графом Сергеем Федоровичем, старшим сыном знаменитого графа Федора Васильевича, не оставивших потомства этого имени. – П. Б.

253

Проходимок (фр.).

254

Сын московского градоначальника времен наполеоновского нашествия граф Сергей Федорович Ростопчин (1794–1836) вел разгульный образ жизни, проматывая состояние своего отца.

255

Ново-Константинов – ныне село в Летическом районе Хмельницкой области Украины.

256

Меджибож – ныне поселок городского типа в Летическом районе Хмельницкой области Украины при впадении реки Бужок в Южный Буг.

257

Дворец Потоцких в Тульчине – самая роскошная дворцово-парковая резиденция XIX в. Подолии. Выстроена владельцем усадьбы Станиславом Щенсным Потоцким в 1782–1785 гг. C 1828 г. сын основателя усадьбы Мечислав Станиславович Потоцкий (1799–1878), бывший самым богатым поляком середины XIX в., из-за личного конфликта с Николаем I в течение трех десятилетий безуспешно пытался продать имение российскому правительству и эмигрировать во Францию. Окончательно осесть во Франции М. С. Потоцкому удалось лишь в 1859 г. в результате успешного побега из России, а еще через десять лет он продал тульчинскую усадьбу своей племяннице.

258

Бершадь – город в Винницкой области Украины на берегу Дона.

259

Двоюродный брат А. П. Ермолова, отец нынешнего министра. – П. Б. Речь идет об Алексее Сергеевиче Ермолове (1847–1917), занимавшем в 1894–1905 гг. пост министра земледелия и государственных имуществ. – Примеч. ред.

260

Н. Н. Муравьев не совсем прав: граф Петр Игнатьевич Мошинский (1800–1879) был участником Польского патриотического общества (1823–1826), в августе 1825 г. выступил посредником в установлении тесных связей с Южным обществом декабристов. В начале 1826 г. арестован по делу декабристов и до 1829 г. содержался в заключении преимущественно в Петербурге, в 1829 г. выслан в Сибирь, откуда в 1834 г. ему было разрешено вернуться на Украину. Таким образом, в делах «польского мятежа» (под которым автор Записок имеет в виду Польское восстание 1830–1831 гг)., Мошинский участвовать не мог.

261

Автор упоминает Янину Мошинскую (1820–1897), дочь графа Мошинского от первого брака. На конец 1834 г. ей действительно было около 15 лет. Начав свой роман с гусарским офицером Станиславом Юревичем, ее мать отдала свою родную дочь престарелому отцу своего мужа на воспитание.

262

Речь идет о Мошинской Иоанне Яновне: она развелась со своим мужем в 1833 г., когда тот находился в ссылке в Тобольске.

263

И. Я. Мошинская воспользовалась правом развода со своим мужем как с государственным преступником, лишенным по следственному делу о декабристах чинов и звания.

264

Сквира – город в Киевской области Украины.

265

Эта книга стала поворотной в карьере Александра Ивановича Михайловского-Данилевского как начинающего историка, сделав его известным в высших придворных кругах. Труд «Записки о походе 1813 года» был благожелательно принят Николаем I, который стал последовательно поручать А. И. Михайловскому-Данилевскому создание исторических описаний-исследований всех войн периода царствования своего старшего брата Александра I.

266

Часть этих записок была издана уже после смерти автора, как например: Михайловский-Данилевский А. И. История войны России с Францией в царствование императора Павла I в 1799 году. СПб., 1852.

267

Сражение под Бриенном (Битва при Бриенн-ле-Шато) – битва за французский город Бриенн 17 января 1814 г. между французской армией под началом Наполеона и русскими корпусами из состава Силезской армии под общим командованием прусского фельдмаршала Блюхера. В составе войск прусского военачальника был и отдельный русский корпус генерала от инфантерии Фабиана Вильгельмовича Остен-Сакена (фельдмаршалом он стал только в 1826 г. в день коронации Николая I).

Content

Николай Николаевич Муравьев-Карсский
Собственные записки: 1829–1834

Предисловие

Собственные записки 1829–1834

1829 год

1832 год

1833 год

1834 год

Примечания