Николай Николаевич Муравьев-Карсский

Собственные записки: 1835–1848

© ООО «Икс-Хистори», 2020

© ООО «Издательство «Кучково поле», 2020

Предисловие

Очередная часть дневниковых «Записок» боевого генерала Николая Николаевича Муравьева-Карсского (1794–1866), охватывающая период с 1835 по середину 1848 года, не похожа на все предыдущие. Прежде всего тем, что посвящена она отнюдь не окутанным клубами пороха победоносным боевым викториям и реляциям с полей сражений, а весьма подробному, нередко доходящему до занудства в своей мелочной детальности и рутинной обстоятельности описанию перипетий служебных и личных взаимоотношений автора с придворной элитой России, включая императора Николая I.

По сравнению с предыдущими частями многолетних «Записок» главного героя, стоит отметить и существенно бóльшую витиеватость слога их автора с многочисленными нагромождениями причастных и деепричастных оборотов. Даже делая скидку на своеобразие и особенности литературной речи второй четверти позапрошлого столетия по сравнению с современным русским языком, это обстоятельство (тем более, учитывая тот факт, что Н. Н. Муравьев хотя и писал свои «Записки» буквально по «горячим» следам, но обрабатывал и редактировал их в течение всей своей жизни) не может не затруднять для современного читателя восприятие смысла муравьевского дневника. Но, может быть, именно в этом и состоит прелесть повествования более чем полуторавековой давности: ведь жизнь состоит из мелочей. Пусть читатель, после вдумчивого и внимательного прочтения авторского текста, сам сделает свой обоснованный и взвешенный вывод.

Поступательное развитие карьеры перспективного генерала внезапно прервалось в 1837 году, когда Николай I, до того весьма благоволивший к генералу Муравьеву, внезапно, без видимых причин публично сделал ему жесткий разнос в ходе инспекционного смотра войск, после чего Николай Николаевич счел невозможным для себя дальнейшее нахождение на службе и оставил столь любимую им военную стезю, которой посвятил всю свою сознательную жизнь.

Выйдя в отставку, Н. Н. Муравьев поселился в имении Скорняково (Архангельское) Задонского уезда Воронежской губернии своей второй жены Натальи Григорьевны Чернышевой, которое принялся детально обустраивать. Собственно говоря, десять лет «Записок» и посвящены описанию пребывания автора в роли частного человека, просвещенного помещика на вольных хлебах, вплоть до того момента, когда он вновь был призван государем на военную службу и уезжает к месту назначения под начало генерала от инфантерии В. И. Тимофеева.

Честно говоря, как ни пытается автор убедить читателя и прежде всего себя (ибо Н. Н. Муравьев писал свои «Записки» в первую очередь и в основном для себя самого, в силу выработанной им с ранней юности многолетней привычки вести дневник, поверяя ему свои мысли и чувства, а огласку его мемуары, писавшиеся автором отнюдь не для их опубликования, получили лишь на исходе XIX столетия), что жизнь на природе, в деревне, этаким хлебосольным русским барином ему по душе и по вкусу, а больше и лучше ему ничего и не надо, у него это не получается. Да и сама действительность, казалось, восставала против превращения его в деревенского сибарита, провинциального помещика средней руки:

«В мае месяце 1839 года переехал я из Москвы с семейством сюда заняться хозяйством и до сих пор борюсь с бедствиями, поражающими в течение двух годов несчастных поселян. Два неурожая, пожары, скотский падеж на лошадей и рогатый скот, наконец, смертность в народе, от коей погибло много людей прошедшей весной – все эти обстоятельства соединились как бы для того, чтобы лишить меня всякой охоты к занятиям нового рода, за которые я принялся со времени отставки; но я вооружаюсь терпеньем и стараюсь устоять против этих бедствий в надежде на лучшее в будущем.

Вот в кратких словах как мы провели здесь время до сих пор»[1].

Мыслями и чувствами, делами и помыслами он постоянно возвращается туда, где привык быть: в действующую армию, в дипломатический корпус, в круг высших государственных чиновников, со многими из которых он за годы своего вынужденного, по сути, безделья (если называть вещи своими именами) неоднократно встречался и переписывался. Поверяя дневнику свои мысли и переживания, он неоднократно обращался к причинам резкого, во многом внезапного (прежде всего для него самого) изменения к нему в 1837 году в ходе инспекционного смотра войск отношения Николая I, в результате которого он был вынужден подать в отставку.

Что стало тому причиной: самодурство императора, подверженного резким перепадам настроения и вспышкам гнева (в дневнике, естественно, автор даже вскользь не упоминает о таком варианте, ибо это было бы явной крамолой с непредсказуемыми для него последствиями, хотя между строк чувствуется и читается глубокая обида на несправедливость тех монарших придирок); заговор придворных, желавших задвинуть подальше или вовсе свалить слишком уж выделявшегося на общем фоне независимостью своих суждений и мнений генерала; сам ли Николай Николаевич общим непорядком в вверенных ему частях дал повод царственному гневу, или же свойственная ему некоторая мнительность и неуверенность в себе заставила его подать в отставку (ведь Николай I, несмотря на публичный и жесткий разнос своего подчиненного, отнюдь не увольнял его со службы и даже не намекал на это), сейчас уже сказать невозможно. Высказывающееся порой в популярной (и не только) литературе мнение, что таким изощренным способом царь отомстил своему генералу за победу над собой в ходе Красносельских маневров 1835 года, на поверку не выдерживает никакой критики.

Во-первых, государь Николай Павлович, конечно, был далеко не ангелом во плоти и не отличался бросавшейся бы в глаза окружающим широтой чувств, но по образу своих мыслей и действий нередко был рыцарем, ощущая себя (и желая, чтобы его воспринимали) этаким последним рыцарем-монархом Европы в лучшем смысле этого понятия, и так мелочно мстить было точно не в его характере. Во-вторых, калейдоскоп событий, прошедших со времени Красносельских маневров до публично выраженного спустя два года царем Муравьеву неудовольствия за смотр войск, был столь значительным, что требовалась очень веская и глубокая причина, чтобы оставить столь глубокую душевную рану у императора или столь сильно уязвить его самолюбие. В-третьих, Красносельские маневры 1835 года априори таковыми быть не могли, ибо явились не столь образцово-показательными, сколь показушно-игровыми (сродни игре юного Петра I со своими живыми потешными солдатиками, только со значительной степенью понижения роли и смысла его царственным праправнуком). В-четвертых, Муравьев выиграл (если вообще можно так выразиться) Красносельские маневры у Николая I во многом случайно: никакой заранее детально разработанной стратегии действий у него не было и быть не могло, ибо диспозиция была ему предоставлена в самый последний момент. Ну и, наконец, при всей любви Николая I к елею царедворской лести, он был все-таки весьма здравомыслящим правителем и прекрасно отдавал себе отчет в том, что не является полководцем или военным стратегом, а потому легко может быть в реальности побежден на маневрах любым из имеющих боевой опыт его генералов (другое дело, что последние такового бы никогда не допустили).

Думается тут сложилось все вместе, и для нашего героя цепь неблагоприятных причинно-следственных связей образовалась, так сказать, в ненужное время в ненужном месте. А вот что действительно могло вызвать сильное неудовольствие государя и надолго остаться в его памяти (хотя, конечно же, это всего лишь предположение), так это поданная в 1834 году Николаю I Муравьевым записка «О причинах побегов и средствах к исправлению недостатков армии».

В ней он без обиняков и прикрас указывает на царившее во многих частях николаевской армии морально-нравственное разложение, помыкание и рукоприкладство офицеров над рядовым составом, увлечение муштрой и парадами вместо реальной военной выучки и прочее: «…я составил записку, в коей изложил горестное состояние, в коем находятся войска в нравственном отношении. В записке сей были показаны причины упадка духа в армии, побегов, слабости людей, заключающиеся большей частью в непомерных требованиях начальства, частых смотрах, поспешности, с коей старались образовать молодых солдат и, наконец, в равнодушии ближайших начальников к благосостоянию людей, им вверенных. Тут же излагал я мнение свое о мерах, которые бы считал нужными для поправления сего дела, погубляющего войска год от году. Я предлагал не делать смотров, коими войска не образуются, не переменять часто начальников, не переводить (как ныне делается) людей ежечасно из одной части в другую и дать войскам несколько покоя».

К чести боевого генерала отметим, что Н. Н. Муравьев добился (хотя это было очень и очень непросто), чтобы его записка попала на стол адресата. Однако, как с горечью констатировал автор в своем дневнике, он «узнал о мнении государя на сей предмет и мог, невзирая на его приветливое обхождение, судить, сколько она ему была неприятна». И это несмотря на то, что Николай I, сделавший на полях муравьевской записки массу пометок и замечаний, неоднократно против целого ряда указанных автором положений написал «справедливо».

…Хотя, положа руку на сердце, немалая толика вины в вынужденном десятилетнем безделии, в котором автор «Записок» страдал и маялся, лежит на самом Н. Н. Муравьеве, на особенностях его характера и натуры: неоднократно за эти годы у автора дневника были шансы и возможности (о чем он сам прямо пишет) устроиться вновь на столь милую его сердцу военную или иную (отметим, не менее почетную) службу, на хорошую должность, при помощи своих влиятельных, вхожих к царю и его ближний круг друзей и родственников. Но он их (эти возможности) раз за разом почему-то упорно отметал.

Ведь складывалась же просто-таки блестящим образом у его младшего брата Михаила карьера государственного чиновника высшего пошиба, о чем рассказывает нам сам его старший брат: при этом Михаил Николаевич в молодости, в отличие от автора «Записок» не сочувствовал, не симпатизировал декабристам и их идеям, а реально состоял (пусть и на рядовых, низовых должностях) в декабристских организациях и сидел за это в 1826 году в казематах Петропавловской крепости. И потом отнюдь не был никогда царедворцем-лизоблюдом, а служил верой и правдой прежде всего Отечеству (а уж потом царю), неоднократно смел свое, отличное от государя, «суждение иметь» и публично его высказывать, отстаивая свои принципы и идеалы. И при этом умудрялся не вступать в те конфликты по службе, в которые неоднократно попадал автор «Записок» (в чем сам он много раз признавался за десятилетия ведения своего дневника). Или младший брат Николая и Михаила Муравьевых, духовный писатель Андрей Муравьев, карьера которого что в Синоде, что в МИДе была на редкость ровной, спокойной и последовательной.

А вот военную и гражданскую карьеру самого старшего из братьев Муравьевых, Александра, постоянно сотрясали различного рода скандалы (отголоски которых также содержатся в предлагаемой читателю нынешней части записок Н. Н. Муравьева-Карсского), из-за чего Александр Николаевич был вынужден неоднократно менять место службы. Особенности характера, наконец, темперамента родных братьев?! Вспыльчивость, неуживчивость старших и природная деликатность вкупе с разумной осторожностью и стремлением к компромиссу младших?! Может быть…

Счастливые и грустные события в жизни нашего героя перемежались друг с другом. Такова жизнь. После женитьбы в 1834 году на дочери графа Григория Чернышева Натальи, хотя первоначально автор испытывал больше душевной склонности к ее младшей сестре Надежде (Надине): у него родились три дочери: Антонина (1835), Александра (1837), Софья (1839), но умер сын Никита (1839) от первой жены и скончался горячо любимый им батюшка (1840).

Главное, что Николай Николаевич за годы отставки не потерял веру в себя, сумел сохранить свои лучшие душевные качества, и будучи вновь призванным на военную службу, оказавшись в родной для себя стихии, еще немало потрудился во славу российского Отечества.

В апреле 1848 года Муравьев был вновь принят на службу с назначением состоять по запасным войскам и прикомандирован к генералу от инфантерии В. И. Тимофееву главным начальником запасных батальонов 3-го, 4-го и 5-го пехотных корпусов. В сентябре того же года он был назначен членом Военного совета, с декабря командовал Гренадерским корпусом, с которым выступил к границам Венгрии. Постепенно Муравьев вновь приобретал доверие императора, и в декабре 1853 года был произведен в генералы от инфантерии. В 1854 году он был пожалован в генерал-адъютанты и назначен Кавказским наместником и командиром Отдельного Кавказского корпуса. Впрочем, этот период деятельности главного героя лежит уже за временными рамками публикуемого в настоящем издании части его обширного эпистолярного наследия.

Впервые эта часть «Записок» Н. Н. Муравьева-Карсского была опубликована П. И. Бартеневым в издаваемом им журнале «Русский архив» в 18941895 годах. С тех пор эта часть воспоминаний Муравьева-Карсского ни разу не переиздавалась, став за прошедшее столетие подлинной библиографической редкостью.

В настоящей публикации текст «Записок» приведен в современной орфографии с сохранением своеобразия живого русского языка первой трети XIX столетия, исправлены имевшиеся в первом издании (журнальной публикации) опечатки. Встречающиеся в тексте сокращения, как правило, раскрыты. Восстановленные пропущенные слова или их элементы заключены в скобки.

Издание снабжено справочно-поисковым аппаратом. В комментариях к тексту «Записок» представлены следующие данные:

– приводится более подробное описание событий, о которых автор упоминает кратко, но без изложения которых непонятна суть этих событий;

– объясняется значение специальных терминов, а также устаревших, иноязычных и диалектных слов; при этом особое внимание было обращено на несовпадение используемых автором названий национальностей и других этнографических терминов с современными названиями и терминами;

– приводятся современные названия населенных пунктов и иных географических объектов, которые за прошедшее время были переименованы (порой даже неоднократно);

– указываются ошибки автора или публикатора (в целом ряде случаев установить, кто из них ошибся, не имея перед собой исходного, первоначального рукописного текста, вообще, возможно), но, очевидно, что многие ошибки были явно вызваны неправильным прочтением рукописного текста при его трансформации в печатный.

В именном указателе содержатся краткие биографические сведения об упоминаемых в книге лицах в описываемый автором «Записок» временной период. Здесь также зачастую имеется много разночтений в именах (иногда в нескольких вариантах).

Ценность настоящей части «Записок» Н. Н. Муравьева-Карсского заключается в том, что они написаны непосредственным участником и очевидцем практически неизвестной для широкого читателя «внутренней» истории России второй четверти XIX века. А учитывая то обстоятельство, что значительная часть публикуемого ныне обширного мемуарного наследия автора с конца позапрошлого века ни разу не переиздавалась, хочется верить, что предпринимаемое нами издание послужит источником сведений о весьма малоизученном периоде русской истории и будет как интересно, так и полезно как профессиональным исследователям-историкам, так и самому широкому кругу читателей, интересующихся судьбой нашей Отчизны.

Д. Д. Зелов, кандидат исторических наук

Собственные записки

1835–1848

1835 год

Киев, 5-го января

В дополнение к помещенным здесь известиям о деле Карпова с Понятовским дознано мною еще следующее. Левашов, подстрекавший, по-видимому, Понятовского, довел его до того, что когда Карпов послал Понятовскому отказ в принятии поединка от него, то Понятовский в присутствии некоторых дворян Киевской губернии объявил, что по таковой обиде, падающей на все сословие дворян, он не может более на себе носить звание предводителя дворянства, и послал по трем уездам циркуляры с приглашением, дабы все дворяне подали на высочайшее имя прошение и, как говорят, с предложением отмстить Карпову по собранию всех дворян во время контрактов. Левашов, узнавши о сем, пришел в опасение от последствий сего и, позвав к себе Понятовского, запретил ему продолжать иск сей на Карпова, чем и дело сие на время остановилось, но, по-видимому, не развязалось: ибо подобного рода дела обыкновенно возобновляются и имеют дурной исход, в чем совершенно будет виноват Левашов.

На днях фельдмаршал отдал мне записки свои. Адъютант мой Лауниц переписывает их для меня, и прочтенное мною сегодня описание Цюрихского сражения весьма занимательно[2]. В них видны ум, достоинство и высокие качества души человека сего, и при всей старости своей сохранившего еще те качества, которые его всегда отличали.

Киев 7-го

6-го, в день Крещения, была церемония водосвятия на Днепре, на коей был сам митрополит[3] и присутствовал Левашов. После сего были все приглашены на обед, который город давал в контрактовом зале, причем находилась также оставленная по привилегии, данной Киеву, парадная дружина, состоящая из нескольких всадников в польских старинных кафтанах, и нескольких граждан, вооруженных старыми ружьями, а также и орудие с прислугой, от граждан. За сие мнимое войско жители Киева освобождены от рекрутской повинности, почему они и соблюдают обычай, состоящий в том, что они по цехам собираются, таким образом, два раза в год, в Крещение и в Спас, в августе месяце. Милиция сия не есть войско и не может оным быть; однако же, говорят, что в 1812 году и во время Польской войны она содержала в городе караулы.

Митрополит и мы все дожидались близ часа Левашова к обеду. Обед был очень дурен и скучен; граждане, представлявшие слуг, были с нахмуренными лицами, чему причиной полагать можно сбор денег, который с них делают для сего празднества: ибо, как мне сказывал митрополит, старшины градские обыкновенно еще три дня празднуют на сии деньги, что довольно накладно для граждан, между коими нет богатых.

За обедом пили за здоровье государя, митрополита и Левашова. После второго тоста, сидя подле митрополита, я просил его позволения провозгласить тост за фельдмаршала; но он, вероятно из осторожности, не допустил сего и отвечал мне: «отсутствующий», ибо он по душе своей дружески расположен к фельдмаршалу.

После обеда Левашов занялся с кем-то разговором, а митрополит немедленно уехал, не простившись ни с кем. Вслед за ним и я уехал, и за мной последовали все военные, оставив Левашова с его служащими, чего он совершенно заслуживал по невежливости, оказанной им пред обедом, когда его так долго ждали. Сам я показал ему, что если я дожидался, то не его лица, а не хотев оставить митрополита одного в зале.

Во время церемонии я заметил Левашову, что собралось довольно значительное число граждан и в вооружении.

– Да, – отвечал он, – сие от того произошло в нынешний раз, что они себе было завели совершенные мундиры со своей формой, и как я хотел уничтожить сие, то разрешил всем быть, кто хочет. Они слишком дорожат данной городу привилегией не ставить рекрут, и потому охотно собираются два раза в год, и как ныне мундиры с них не требуются, то и пришло их более, чем в прошлые годы.

Я узнал, однако же, после, что в течение прошлого года Левашов поощрил их сам сделать себе мундиры, что они изобрели их с генерал-адъютантским шитьем на воротнике, и что Левашов сам принимал их и представлял фельдмаршалу в таком виде; когда же государь узнал о сем, то он был сим недоволен и приказал о сем спросить его, вследствие сего Левашов письменным повелением спросил старшину города, с какого повода и разрешения они изобрели и завели сии мундиры? Не знаю, какой был ответ и конец дела сего, совершенно соответствующий неосновательным поступкам Левашова во многих случаях.

Киев, 13 января

Побочный сын фельдмаршала генерал-майор Гостомилов был несколько раз представляем им состоять при нем; но государь, вероятно зная о развратном поведении, дурных правилах, малоспособности и беспечности сего человека, довольно известного в армии по дурной службе его и в военное время, отказывал фельдмаршалу в сем, а назначил его, более года тому назад, состоять при Кавказском корпусе, дабы удалить его. Гостомилов был уже женат и отправлялся к своему месту; но, пробывши там несколько времени, уехал в отпуск в Курск и Киев и прибыл недавно сюда, не располагая более возвращаться в Грузию, куда и жену не отпустили родители ее, вероятно знавши о его неблагонадежности.

Фельдмаршал много заботился о возвращении сына своего и хотел возобновить ходатайство свое об оставлении его при себе, но был отклоняем от сего Карповым и мною; наконец, по желанию его, я написал письмо к начальнику штаба Кавказского корпуса, коим просил уведомить о занятиях Гостомилова, и имеется ли для него в виду какое-либо место. Между тем фельдмаршал ежедневно почти повторял мне о желании своем, дабы просить опять государя о назначении Гостомилова к нему и, наконец, написал своеручную записку, которую передал мне с поручением написать по сему письмо к графу Чернышеву. Склонившись на настоятельные убеждения старца, повторяющего, сколько ему было бы усладительно в преклонных летах иметь при себе сына своего, и в надежде, что уважут слабости его, наконец, что в случае отказа соблюдут все уважение к лицу его, я написал от него письмо к военному министру, в коем, излагая просьбу его к государю, в исполнении коей он бы признал особенную милость императора к нему, я употребил собственные выражения фельдмаршала, помещенные в записке его, в коей он изъявлял сие желание, как «близкое к сердцу его». Я подал письмо к подписи его и отправил, как партикулярное, к военному министру без номера.

Третьего дня получен от военного министра ответ в весьма оскорбительных выражениях: ибо он пишет форменной бумагой с номером, что докладывал государю о просьбе фельдмаршала, и что его величество изволил отозваться, что военные чиновники в генеральских чинах назначаются только состоять при лице императора и при государях великих князьях, а потому, прежде принятия какой-либо меры для сего, государю угодно знать, каким поручением фельдмаршал располагает занять генерал-майора Гостомилова?

Бумага сия была подписана в собственные руки фельдмаршалу, и он, по вскрытии оной, не мог скрыть своего огорчения, причем повторил опять все поступки Левашова относительно его… и сказал в заключение:

– Пускай они не беспокоятся, я скоро умру, недолго им терпеть; мне и жизнь уже в тягость, я чувствую, что я скоро умру, не хотят мне на конце дней моих покою дать.

Слова ли, сказанные заслуженным старцем, были трогательны, и в самом деле я не вижу надобности, если отказ уже необходим, отвечать на партикулярное письмо официальной бумагой в насмешливых выражениях. К счастью еще, что он не заметил сравнения с государями великими князьями, что его бы еще более огорчило.

Вместе с сим отзывом получен мной и ответ от Вальховского, начальника штаба Кавказского корпуса, коим ничего определительного не пишут, но уведомляют о данных поручениях Гостомилову и обнадеживают, что при усердии к службе в краю сем всегда представляются случаи отличиться.

Фельдмаршал приказал ничего не писать к графу Чернышеву в ответ на бумагу его, и точно по содержанию оной нельзя иного решения положить сему делу.

Киев, 14 января

Фельдмаршал пробежал книгу Данилевского о походе 1813 года, о коей было вышеупомянуто, и надписал в оной собственноручно следующее:

«Ежели кто хочет иметь совершенно ложное понятие о последней войне россиян с французами, к стыду человеческого ума и сердца, тот читай только партизанские стихотворения Чернышева или записки его друга Данилевского».

Вчера был у меня проезжающий из Петербурга для следования в Кирасирский полк принца Альберта Прусского, в который он назначен командиром, флигель-адъютант полковник граф Ржевуский. Человек сей, родом поляк, служил в последнюю войну против соотчичей своих. Если бы он сие сделал с убеждением в правильности поведения своего и для сохранения присяги, то сие бы ему извинительно было; но он делал сие с наглостью, служа более лазутчиком, чем военным человеком и продавая, может быть, обе стороны; ибо он до сих пор, пользуясь всеми преимуществами российской службы, не перестает относиться с порицаниями о русских и в сем отношении ведет себя самым презрительным образом. Не знаю, можно ли дать полную веру словам его; но он уверял меня, что был сам очевидцем в прошлом году следующих двух случаев.

На маневрах государь командовал одной частью гвардии, а великий князь, командовавший другою, обошел государя и отрезал его от Царского Села. Тогда государь, обратясь к войску, закричал людям:

– Ну, ребята, теперь мы все пропали. Спасайте меня и всю армию, – перекрестился, – и с Богом, ура! – закричал сам «Ура!» и, бросившись с полком, пробился сквозь неприятеля к Царскому Селу.

6 декабря был маскарад во дворце в костюмах павловского времени; великий князь Константин Николаевич был одет Павлом Петровичем, государь сам оделся каким-то лицом из тогдашних придворных, и все члены императорской фамилии и многие придворные также надели костюмы того времени, подражая лицам, которых они представляли. 3-го числа декабря была еще предварительная репетиция сему маскараду.

Киев, 17 января

На днях фельдмаршал отдал мне грамоты, полученные им на ордена, письма от королей прусского и французского, разновременно им полученные, и разные бумаги, полученные им от французского правительства во время пребывания его в Париже военным губернатором для внесения некоторых из них в формулярный его список. Бумаги сии я списал для себя и храню со своими записками. Между оными нашел я одно письмо, писанное собственноручно ныне царствующим государем по окончании Польской войны. Список здесь прилагаю:

«Mon cher maréchal.

Une époque de penibles epreuves, une époque critique vient de passer; elle est remplacée par des souvenirs immortels d’une nouvelle gloire acquise par nos braves armées.

Si votre age, mon cher maréchal, ne vous a pas appellé sur les champs de bataille pour recueillir de nouveaux lauriers, vos sages dispositions et votre constante activité a su arręter le feu de la rébellion qui menacait si gravement les derričres de notre armée; surtout dans tout ce qui fut confié ŕ vos soins, vous avez su porter męme sollicitude. Vous ne serez donc point surpris, si, privé du plaisir de vous le dire de vive voix, je le fais par écrit dans ce moment. Je désire vous persuader de ma vive et sincčre reconnaissance; recevez la au nom de 1a Patrie que nous servons et ŕ laquelle le service présentement rendu n’est pas le moindre de votre longue et glorieuse carričre.

Croyez ŕ la sincerité du motif qui me dicte ces lignes, ainsi qu’a l’inaltérable estime et amitié que vous porte votre sincčrement affectionné Nicolas.

Moscou, le 29 Octobre 1831»[4].

Когда я, на спрос фельдмаршала отвечал, что прочел письмо сие, то он сказал, что должно бы показать оное ныне графу Чернышеву. Он очень чувствителен к оскорблениям, которые ему делал Чернышев, и втайне признает их, вероятно, происходящими от воли государя, но не говорит сего.

Киев, 19 января

17-го приехал сюда фельдмаршал граф Витгенштейн и остановился в доме у нашего фельдмаршала. Так как он старее нашего, то и были ему отданы все военные почести, а за обедом у нашего фельдмаршала ему уступлено первое место: зрелище довольно странное видеть кого-либо старее званием князя Сакена.

20-го числа, в день именин фельдмаршала и в день Бриенского сражения, дан бал по складке, сделанной генералами Главного штаба и адъютантами главнокомандующего, обед, на коем присутствовали митрополит, Витгенштейн, Левашов; всего 110 особ, как военного, так и гражданского звания. Для торжествования же Бриенского сражения, в коем победу одержал наш фельдмаршал в 1814 году над Наполеоном, я отыскал четверых солдат, служивших тогда и находившихся в сем сражении и, одевши их в мундиры того времени, поставил к себе ко входу у дома и к бюсту фельдмаршала, украшенному военным арматуром.

Во время тостов наш фельдмаршал, обратившись ко всем, возгласил здравие 1-й армии. Левашов, который подле него сидел, обратился тогда ко мне и также провозгласил мое здоровье. Поступок сей был неправилен, и тем более в присутствии фельдмаршалов. Я не принял сего тоста и знаками головы обратил Левашова к фельдмаршалу.

Ввечеру был у Левашова бал…

Киев, 26 января

24-го я заходил к Левашову, дабы показать ему полученное мной письмо от брата Александра, коим он изъявляет ему признательность свою за участие, принятое в положении одного ссыльного поляка. Окончив дело свое, я хотел идти, как он начал меня расспрашивать о неудовольствиях фельдмаршала на Чернышева, говоря, что фельдмаршал сам просил его ходатайствовать в Петербурге о назначении Гостомилова к нему. Так как фельдмаршал сам говорил мне несколько дней тому назад, что Левашов предлагал себя на сие ходатайство и спрашивал даже совета моего, как поступить, принять ли его предложение или самому писать к военному министру: то я мог видеть, что Левашов говорил неправду, будто фельдмаршал его о сем просил. Я дал ему рассказать все, что он хотел.

Выслушав предложение его, но не принял оного и не обещался даже сообщить слышанного фельдмаршалу, а рассказал ему, в чем дело состояло.

– Я это все обработаю, – сказал Левашов своим хвастливым тоном, – не пишите более ничего.

Слова его, однако же, не могли никак служить мне основанием.

За сим Левашов стал мне рассказывать происшествие его с фельдмаршалом, случившееся весной, за которое они поссорились.

– Дежурный генерал, – говорил он, – был прислан ко мне фельдмаршалом, дабы объясниться на счет слухов о затруднениях, встречающихся в преобразовании армии, по случаю тому, что фельдмаршал службы не хочет оставить. Я приехал, – продолжал он, – к фельдмаршалу и объяснил ему о том, что слышал от государя на сей счет, и по ответу, им мне данному, я предложил ему тогда же написать к государю письмо с изложением ответа его. Я хотел письмо сие при нем же написать и прочесть ему для поверки, и я писал письмо сие к государю; вот оно.

И достав письмо сие из-под бумаг, перед ним лежавших, он прочитал мне оное. В письме сем, по-французски писанном, как видно с умыслом, чтобы предупредить всякие известия, которые бы могли дойти к государю о его нескромном поступке относительно фельдмаршала, были совершенно скрыты причины, возродившие все сии толки, а только было сказано, что фельдмаршал, не считая себя не в состоянии служить, хотел продолжать службу до конца дней своих; но что если бы государю угодно было сделать какие-либо преобразования в армии, то он бы весьма сожалел быть препятствием исполнить волю его величества.

– Я послал письмо сие тогда же, – сказал Левашов, – и оно много послужило в пользу фельдмаршалу; ибо государь увидел готовность его оставить место сие по желанию его. Но государь положительно сказал, и то будет сохраняемо, что пока сей старец жив, то его не оскорбят удалением от места.

Все сие было сказано с грубо скрытым умыслом польстить нам и поправить свои сношения с нами, к чему его, может быть, понуждали какие-либо замечания, полученные от государя на счет его поступков.

– Показывали ли вы письмо сие фельдмаршалу? – спросил я.

– Показывал, – отвечал Левашов.

Но фельдмаршал мне вчера сказывал, что он ему никогда не показывал письма, и что он ничего не знает об оном, как равно никогда не просил его ходатайства по делу о Гостомилове и только сообщил ему оное в разговоре.

Левашов говорил мне, что не должно было принимать фельдмаршалу столь к сердцу отзыв военного министра, происшедший не от государя, но, вероятно, от министра; ибо все, без сомнения, зависело от того, как дело было представлено государю. Я заключил из сего, что его собственные сношения с министром должны были находиться в дурном положении, и сие подтвердилось еще полученным мной вчера напечатанным и циркулярно разосланным отношением военного министра к нему, в коем излагался род замечания, сделанного государем по случаю самопроизвольного смещения Левашовым киевского полицеймейстера, и отказ на назначение по особым поручениям к военному губернатору.

Я сказал Левашову, что меня беспокоила мысль, что неудовольствиям, получаемым от министра, может быть, я причиною; что сие не попрепятствует мне исполнять обязанность свою и, по приказанию, лично мне отданному государем, я буду всегда стараться угодить ему, но что с концом его, вероятно, и я кончу службу, и, наконец, что оскорбления, получаемые фельдмаршалом, я не могу не принимать к сердцу, как по душевному уважению, которое я к нему имею, так и по званию его, как начальника, которого привык уважать, а потому и останусь ему всегда верным.

Может быть, память изменила фельдмаршалу; но он утвердительно отверг слова Левашова и сказал, что не видел писанного им письма к государю и не просил ходатайства его о Гостомилове.

Я не советовал ему принять ходатайство Левашова.

– Ты мне зла не желаешь, – сказал он, – мне все равно, как бы сие ни случилось. Я стар, слаб, мне Гостомилов нужен перед концом моим, и я желаю только сего назначения.

Он подписал изготовленное по приказанию его формальное представление о назначении Гостомилова к состоянию при армии; в представлении сем давалось без упрека чувствовать поступок Чернышева и неуместный отзыв его.

– По крайней мере, – сказал он, подписав бумагу сию, – не моя вина будет; я все сделал, что мог, и ему после сего останется только выйти в отставку.

26-го ввечеру приехал сюда Дмитрий Ерофеевич Сакен с сыном своим, для определения его в университет, и остановился на квартире у меня.

30-го числа выехал отсюда Корсаков, губернатор Волынский, квартировавший у меня в доме, а 31-го выехал Сакен.

7-го проездом через Киев в Петербург был у меня генерал-адъютант Киселев, который в тот же день поехал далее. Надобно полагать, что он призван государем для занятия какой-либо важной должности, и что он уже примирился с происшествием, которое с ним в Орле случилось. Он теперь все хвалится приятностью, с коей он провел четыре месяца в деревне, и будто устранил от себя совершенно все виды честолюбия; но при всем уме его видны тайные удовольствия и надежды. Так и должно действовать человеку, чувствующему свои достоинства для достижения видов своих.

Киев, 18 марта

В течение сего времени не произошло ничего особенного. Замечено мной только то, что фельдмаршал ежедневно возрастал в умственных силах своих, в коих он было ослаб зимою. Он ныне обращает внимание на подписываемые им бумаги более чем когда-либо, со времени поступления моего в должность начальника штаба, и уже не так часто и не с таким жаром отзывается на счет военного министра Чернышева и графа Левашова. Разговор его чрезвычайно занимателен, и он стал гораздо бодрее и веселее. Ему недостает только ног, чтобы в полноте соответствовать званию своему и обязанностям, на нем возлегающим.

23-го, около четырех часов пополудни, граф Левашов послал просить меня к себе. Когда я прибыл к нему, он показал мне полученное им от военного министра письмо, в коем тот излагает волю государя, дабы он по совещанию со мной избрал лучшие средства для объявления фельдмаршалу о сделанных государем распоряжениях для упразднения 1-й армии, в намерении сократить сим государственные расходы, причем поручено ему в сем случае поступить с самой большой осторожностью, и приложена копия с рескрипта на имя фельдмаршала, в коем его приглашают прибыть в Петербург, где для него будет приготовлено помещение в одном из дворцов. Рескрипт сей написан в весьма лестных выражениях.

Сколько такая мера ни справедлива (ибо штаб сей армии стоит весьма дорого и совершенно излишен в мирное время), но не менее того должно бы сохранить более приличия в изъявлении воли государя и не мешать никого посторонних в отношениях государя к фельдмаршалу, и отнюдь не Левашова, известного врага князю.

По прочтении мною сих бумаг, Левашов позвал фельдъегеря. Тот вручил мне точно такое же письмо от военного министра, коим мне предложено также переговорить сперва с Левашовым о лучших средствах для доклада фельдмаршалу об уничтожении армии; при оном была копия с рескрипта, и сверх того копия с рапорта военного министра в собственные руки (фельдъегерю, как я после узнал, было приказано от военного министра таким образом вручить бумаги).

Рапорт сей заключал подробности касательно расформирования армии, и в нем было сказано, что фельдмаршал остается в своем звании до 1 сентября, с которого времени расформировывается армия.

По совещанию с Левашовым, я просил его оставить оное до вечера, дабы иметь время подумать. Ввечеру же, приехав к нему опять, я изложил мнение свое, что, так как фельдмаршал на него был в неудовольствии (что и сам Левашов говорил), то я полагал бы всего приличнее, чтобы я на себя взял объявление ему рескрипта, ибо присутствие Левашова могло бы только причинить ему вящее огорчение. На это Левашов согласился, и как он меня спрашивал о подробностях, с коими я приступлю к исполнению сего, то я сказал ему, что передам все, как было и упомяну о полученных нами письмах. С этим я и вышел.

Во все время разговора сего Левашов не успел скрыть радости, которая блистала на лице его, и свидетельствовала в нем, как и в разговорах его чувства, не делающие ему чести, ибо он хвалился несколько раз какими-то важными одолжениями, которые он оказывал фельдмаршалу. Я ему сказал, наконец:

– Mais vous devriez faire valoir vos services auprčs du maréchal.

– Non, je ne voudrais pas les faire valoir. Je ne sais pas vraiment pourquoi il m‘en veut.

– La raison en est celle que vous connaissez bien, ce sont les bruits que vous avez répandus cet automne sur sa prochaine déchéance[5].

Тут он стал оправдываться и, между прочим, сказал мне, что я не должен представлять дела сего фельдмаршалу в виде немилости.

Le maréchal n’a pas de disgrace ŕ craindre, – отвечал я ему, – il n’a que la mort devant lui, et sa réputation est au-dessus de toute atteinte[6].

Возвратившись домой, я послал за Карповым и сообщил ему известия, мною полученные, поручив ему на другой день, то есть сегодня, сходить к фельдмаршалу поранее и предупредить его, что приехал ночью фельдъегерь, который привез бумаги в штаб, и что в сих бумагах заметны распоряжения, как бы относящиеся к расформированию армии, давно ожидаемому (как ему самому то было известно, ибо в бумагах сих все ссылаются на какой-то рапорт, который, вероятно, я уж получил). Приготовительную меру сию считал я необходимой, дабы не поразить вдруг старика, и Карпов принял на себя поручение сие, но просил меня не сообщать ему подробностей о мерах, предписанных министром для объявления ему рескрипта; ибо фельдмаршал, по мнению его, примет с благоговением всякое повеление государя, лично к нему обращенное, но оскорбится каким-либо участием в сем деле, особливо Левашова и министра. Сие признал я справедливым, а потому и отправился часу уже в 12-м ночи к Левашову, дабы объявить ему об изменениях, которые я положил сделать в условленном нами обряде объявления фельдмаршалу об уничтожении армии. Я застал его уже спящим, а потому отложил сие до будущего дня.

Киев, 25 марта

24-го поутру я отправился к Левашову и сообщил ему мысли мои. Он противился им, говоря, что надобно непременно сообщить фельдмаршалу предписанные нам меры, дабы он видел, сколь великодушен государь, предвидевший, как подобные меры могли тронуть фельдмаршала. Но я не согласился на сие и, напротив того, говорил, что государь никакой не имел надобности выставлять сего великодушия, знаменующегося в других поступках его, и что именно благотворность сей цели не была бы достигнута, если бы ему сообщить обстоятельства сии, которые бы он принял за оскорбление, как участие сторонних лиц в деле, ему столь близком. Я просил его еще сверх того не ездить в тот же день к фельдмаршалу, и он согласился отложить посещение свое до другого дня; насчет первого же сказал, что поступит, смотря по тому, в каком найдет фельдмаршала расположении духа. Я хотел даже, чтобы он и совсем не ходил к нему; но он не согласился на сие, говоря, что ему надобно же отвечать министру, и что он не может сего сделать, не видев сам фельдмаршала, причем он мне советовал писать к министру. Я сказал ему, что мне нечего писать, ибо меня ни о чем не спрашивают, а только поручают дело, которое я и исполнил.

– Но из вежливости надобно бы сделать сие, – сказал он, – и дать ответ на письмо с отчетом.

– Отчетом я обязан только словесно государю, – сказал я, – ибо и приказания я получил от него изустно.

Ответ сей приостановил его.

Тут он стал опять распространяться на счет деланных им угождений фельдмаршалу.

– Я выхлопотал ему назначение сына его Гостомилова, который точно был назначен, вопреки первому отзыву министра, состоять при фельдмаршале (о чем почти в одно время получены были высочайший приказ и письмо Левашова, с месяц тому назад, когда Левашов ездил в Петербург). Но фельдмаршал тогда же заметил, что Левашов напрасно к себе относил сии заслугу, тогда как все было сделано по собственному ходатайству фельдмаршала. Я сказал Левашову, что сие назначение последовало по представлению фельдмаршала.

– Фельдмаршалу отказали, – сказал он (не знавши, что было вторичное представление). – Я четыре раза просил государя, и государь сказал мне, что он, собственно, для меня исполняет желание.

Я тогда объявил Левашову, что князь входил с вторичным представлением и полагает, что его именно государь уважил.

В то время Карпов проехал мимо окна Левашова, который, увидев сие, несколько встревожился.

– Он едет к фельдмаршалу, – сказал я, – для предварения его о полученных бумагах.

Я возвратился домой; а за тем вслед проехал ко мне Карпов и сказал, что он предварил князя о каких-то полученных бумагах, в коих ссылались на рескрипт, вероятно, мною полученный, и в коем, как можно было полагать, содержались распоряжения для упразднения армии. Фельдмаршал принял сие равнодушно и сказал, что сия цель государя еще вероятно с давнего времени и со времени его свидания с австрийским императором, и стал говорить о политике. Когда же Карпов спросил его, не угодно ли ему, чтобы я тотчас пришел, то он отвечал: «когда ему будет угодно», весьма хладнокровно.

Я не замедлил к нему явиться.

– Фельдъегерь приехал, – сказал он, – какие новости?

– Вас уже предупредил дежурный генерал о полученных бумагах. Я получил такие же и полагаю, что рескрипт сей заключает что-либо о расформировании армии.

Он не взял его в руки и приказал распечатать и прочитать. Когда я дошел до места, где его приглашают в Петербург в один из дворцов государя, дабы пользоваться его советами и опытностью, он улыбнулся и сказал: «Гут морген!» (обыкновенная его поговорка в случаях, противоречащих его видам). Потом я вынул рапорт военного министра в собственные руки его. Он тоже велел мне его распечатать и прочесть. Когда же я дошел до места, где сказано, что 1-я армия остается в составе своем до 1 сентября под его начальством, то он с сожалением сказал, что надеялся завтра выехать. Дошедши до места, где меня назначали начальником комитета, после 1 сентября учреждающегося, для окончания передачи интендантства и Тульчинской комиссии, он сказал:

– Ну, я тебя с сим не поздравляю.

– Я не останусь здесь после вашего сиятельства, – сказал я.

– Нет, брат, на что это? – отвечал он. – Ты продолжай служить.

Потом он несколько задумался, но вообще показывал много твердости духа при выслушании чтения и нисколько не изменился в лице. Я старался всячески убедить его, что перемена сия нисколько не относилась к лицу его, что доказывалось тем, что армия остается в своем составе до 1 сентября, а что сие было только исполнение давнишней цели государя, что доказывалось и тем, что армия сия сохранила номер свой, тогда как другая называлась действующею; что предположение сие давно ему самому было известно, и тому подобное. Он на все отвечал со спокойствием духа, не изъявлял ничего определительного, но спросил, однако же, куда денутся его адъютанты.

– Вероятно, при вас останутся те, которых вы пожелаете иметь.

– Нет, я не хочу сего, если сего не должно быть, – сказал он. – Пускай они к своим местам отправляются в таком случае.

Когда я уходил от него, он приказал мне списать копию с рапорта военного министра и доставить ему оную, но спросил меня (как то было в воскресенье), был ли я уже у обедни.

– Нет.

– Да ты уже ездил со двора сегодня?

– Я не был у обедни.

– Да где ж ты был?

– Я был у Левашова.

И он более ничего не спрашивал. Не знаю, кто ему сообщил сие известие; может быть, люди, может быть, Карпов, который, проезжая мимо Левашова, видел дрожки мои у дверей его; но Карпов уверял меня, что он ему не говорил.

Мне после сказывали, что фельдмаршал выходил к собравшимся чиновникам штаба и, прощаясь с ними, объявил, что армия расформировывается. Он был несколько встревожен, но крепился. Он также говорил наедине Карпову, что поедет в Митаву.

Я остался обедать у него. Он был по обыкновенному и скрывал, как видно, огорчение свое. Человек сей, высоких качеств и дарований, замечателен в сии минуты скорби.

Если нужно было уничтожить армию, то должно бы исполнить сие с большим уважением к летам и недугам его.

25-го фельдмаршал изъявил желание написать письмо к государю и потому поручил мне составить оное. Я изготовил их пять различного содержания, с тем, чтобы он мог избрать лучшее, и притом пригласил его самому переписать письмо, на что он и согласился. Но письмо сие не поспело вчера поутру, почему я отложил дело сие до сегодняшнего дня. Я предупредил фельдмаршала, что Левашов хотел у него быть, на что он сказал:

– Как он хочет, это от него зависит.

Оттуда я поехал к Левашову и повторил ему опять просьбу мою не упоминать при свидании с князем о письмах военного министра, и нашел его совершенно иным: он на все соглашался и был очень предупредителен; согласился даже сказать, что фельдъегерь к нему являлся только по званию его генерал-губернатора, но что он был адресован в штаб армии. Но сего не было, ибо фельдмаршал вскоре узнает через приближенных своих, вероятно, что фельдъегерь был адресован к Левашову, а не к нему, что и было причиной тому, что когда я спросил его, угодно ли ему будет видеть фельдъегеря при отправлении, то он сказал, что нет, потому что фельдъегерь не к нему, а к Левашову послан.

Часу в 12 утра Левашов пошел к фельдмаршалу. Мне тотчас дали знать о сем (о чем я прежде приказывал, дабы присутствовать при их разговоре, с той целью, чтобы Левашов не оскорбил старика какими-либо нескромными речами, похвалою, от чего могла произойти неприятная встреча; ибо старик при всей слабости своей не вытерпел бы сего и попрал бы Левашова). Я их застал уже вместе, разговаривавшими скромно и о посторонних предметах. Князь первый начал тем, что объявил Левашову о расформировании армии, и Левашов не сообщил ему ничего о полученных им письмах. Когда Левашов уехал, фельдмаршал стал говорить об австрийском императоре.

– Странно, – сказал я, – видеть народ, подобно австрийскому, любящий государя своего и ненавидящий правление. Наследник его Фердинанд, – продолжал я, – невзирая на ограниченность его дарований, останется на престоле и будет царствовать[7].

Фельдмаршал, промолчав несколько, сказал:

– При сем случае я не могу не вспомнить двух стихов, найденных мной в одной французской книге:

Si l’homme veut régner, il faut que l’homme expire; Au délŕ du tombeau est placé son empire[8].

И я, – сказал он, – надписал сии стихи на вышине этой картины, изображающей монумент, поставленный в Петербурге в память покойного императора Александра.

Я встал и, обернув картину, нашел сию надпись, сделанную карандашом его собственной рукой 20 сентября 1834 года.

– Надпись сию – сказал я, – должно бы написать спереди картины.

– Ce serait trop d’affectation[9], – отвечал старик.

В течение дня сего все умственные и телесные силы его были напряжены, отчего он был очень бодр; но огорчение заметно было сквозь притворно-веселый вид его.

Левашов ознаменовал день сей нескромностью, ибо он поехал к князю Яшвилю и объявил о полученных им бумагах и копии с рескрипта. Известие сие вскоре и по всему городу разошлось, с различными несносными слухами, об изгнании отсюда главной квартиры по ходатайству Левашова. Между тем самое упразднение штаба погрузило в уныние всех чиновников оного, давно уже поселившихся здесь и принявших оседлость.

Так как письмо к государю не поспело, то я посылал адъютанта просить Левашова, чтобы задержать несколько фельдъегеря, на что он тотчас согласился, сказав, что фельдъегерь сей в совершенном моем распоряжении.

Киев, 27 марта

26-го я отнес фельдмаршалу пять писем к государю на выбор и прочитал их. Он отбросил из них одно за сухостью слога, три за узорливостью оного, а одно избрал и сам переписал оное рукой своей, хотя с большим трудом, но с помощью моей (ибо ему надобно было указывать почти каждую букву в словах длинных). По окончании письма он велел мне прочесть оное и посмотреть, нет ли ошибок, сказав обыкновенным своим жалобным в таком случае голосом:

– Ему, бедному, трудно будет разбирать мое писание.

Я заметил только, что в первых словах письма сего (писанных без меня, пока я в штаб ходил) он написал «всевысочайший» рескрипт вместо «высочайший».

– Ну, брат, – сказал он, улыбнувшись, – это не замай, так останется; в этом беды нет; за это ничего не будет, это никогда не лишнее.

Вот содержание письма сего:

«Всемилостивейший государь!

Всевысочайший рескрипт, которым вашему императорскому величеству благоугодно было меня удостоить 17-го сего марта, принял я со всегдашним моим беспредельным благоговением к священной монаршей воле. К точному оной выполнению я немедленно сделаю все нужные распоряжения.

Примите, ваше императорское величество, излияние чувств благодарности за всемилостивейшее внимание к моей службе, дарованием при конце дней моих приюта.

Чувствую, что скоро должен буду окончить поприще долголетней жизни моей. Мне остается только просить ваше императорское величество удостоить милостивого воззрения вашего тех из моих сотрудников, кои наиболее облегчали заботы мои по управлению армией.

С чувствами верноподданнической преданности имею счастие пребыть вашего императорского величества всеподданнейший князь Сакен.

1835 года 26 марта. г. Киев».

От князя пошел я к Левашову и сказал ему, что, так как фельдмаршал рассудил писать к государю, то и я решился писать к военному министру, и отозвался, что дабы он видел, что я пишу, я принес ему письмо сие для прочтения, и прочитал следующее:

«Ваше сиятельство, милостивый государь!

Я имел честь получить письмо вашего сиятельства от 19 марта за № 1093-м с приложенным при оном высочайшим рескриптом на имя господина главнокомандующего армией и донесением вашим его сиятельству, 23-го числа сего месяца. По совещании с генерал-адъютантом графом Левашовым, признав всякое постороннее в сем деле участие и предварительное сообщение воли государя императора оскорбительным для чувств князя Фабиана Вильгельмовича и зная твердость его характера и беспредельную покорность велениям государя императора, мы со взаимного согласия положили вручить прямо высочайший рескрипт его императорского величества, возобновив только в памяти господина генерала-фельдмаршала давно известное, по слухам, предположение о преобразовании армии, что и было мною исполнено. Он прочитал рескрипт с совершенным спокойствием духа, следствие благоговения к священной для него воле монаршей. Весть сия не имела явного влияния на его здоровье, находящееся в желаемом состоянии. Его сиятельство ныне же приказать мне изволил заняться приведением в исполнение оснований, на коих государю императору благоугодно было указать упразднение Главного штаба 1-й армии.

С истинным высокопочитанием и совершенной преданностью имею честь быть вашего сиятельства покорнейшим слугою. 26 марта».

Левашов отвечал, что это сущность дела, как оно происходило, и что он в письме своем к военному министру только уведомляет его, что известие сие не имело влияния на здоровье фельдмаршала, не объясняя подробностей; что он хотел бы мне показать письмо сие, которое, впрочем, уже запечатано. Я отказался от прочтения оного, говоря, что не имею в сем надобности, но предложил свое письмо в другой раз прочесть, дабы более вникнуть в содержание оного; но Левашов сказал, что он его хорошо понял, и что оно совершенно сообразно с делом.

Тогда я ему сказал, сколько мне прискорбно было узнать от самого фельдмаршала, что копия с рескрипта была прежде доставлена к нему; ибо сие очень огорчило князя. Левашов смешался, стал оправдываться, что не он довел сие до сведения князя, и рассказал мне все говоренное им с князем накануне, до моего прибытия. Я отвечал, что верил ему и что полагал в сем виновными людей фельдмаршала или самых близких его; но что если я услышу от князя, что он знает и о письмах, написанных министром к нему, Левашову, и ко мне, то расскажу все, как было, и доложу сей ответ министру.

Тут Левашов, чувствуя себя виновным в нескромном, с торжественным видом разглашении полученных им бумаг, сказал мне с изумлением, что он, однако же, не хотел скрывать от меня, что он говорил о сем накануне князю Яшвилю (что мне было известно…).

Возвратившись домой, я отправил фельдъегеря, вручил ему письмо фельдмаршала к государю и мое к министру и приказал ему на вопросы его величества или министра о состоянии фельдмаршала сказать, что его сиятельство остался в добром здоровье.

Киев, 28-го марта

27-го. Вышедши во время доклада от фельдмаршала, я был отозван живущей у него гувернанткой при его дочери. Мадам Метель, иностранка, женщина очень умная и имеющая влияние на образ мыслей фельдмаршала. Она сообщила мне, что попечитель здешнего университета граф Ильинский, по наущению Левашова, просил ее уведомления, примет ли князь депутацию от польского дворянства, коего целью было бы пригласить его остаться на жительство в Киеве; что Левашов хотел озаботиться исправлением дома для князя и попечениями своими приобрести звание приемного сына его, как человека, к коему он питает беспредельную преданность; но что, не желая получить отказ, дворянство поручило ему разведать, как князь примет подобное предложение, о чем он убедительнейше и просил мадам Метель, а она в ответ ему сказала, что не вмешивается в подобного рода дела, и сообщила мне о сем.

Видя, что в несообразном со здравым рассудком деле сем является какой-либо другой умысел, вероятно, старание разведать, куда фельдмаршал располагает ехать по упразднении армии, или происки Левашова, устрашившегося последствий от нескромного своего поведения и надеющегося сими нелепыми средствами понравиться фельдмаршалу, я отвечал, что, так как князь никогда со мной не говорил о домашних делах своих, то он, вероятно, и в сем случае не спросит ни моего, ни чьего совета, а поступит, как заблагорассудится; а что ей я советовал сделать такой же отзыв графу Ильинскому, сказав ему, что дело сие до нее не касается. А как она спрашивала моего мнения насчет того, чтобы фельдмаршалу здесь оставаться, то я отвечал ей, что не вижу препятствий к тому, если он сего пожелает…

28-го фельдмаршал был в бодром духе, весел и не говорил о случившейся перемене. Только когда я ему подал к подписанию одну бумагу к военному министру, то, прочитав конец, в коем было сказано:

«с истинным почтением и совершенной преданностью», он не хотел было подписывать ее.

– Как я подпишу сие, – говорил он, – когда я не имею к нему сих чувств и всего менее преданности? Это нелепо!

Я едва уговорил его подписать сию бумагу, представляя ему, что и выражение «покорного слуги» не имеет никакого смысла, и что вероятно со временем пустословные выражения сии отбросятся в обществе, но что теперь переменить сие в бумагах его к военному министру было бы слишком заметно. Он, подписав бумагу, сказал в шутку, что возлагает сие на мою совесть, и приказал подумать, как бы сие переменить.

Киев, 5 апреля

Недавно получен был от военного министра рапорт, коим он, по воле государя, уведомлял фельдмаршала о дошедших слухах, будто нижние чины, ходящие здесь в караул, вдаются в побеги с той целью, чтобы попасть после в арестантские роты, и что они к сему побуждены дурным содержанием, получаемым ими в Киеве, коего жители не дают приварка; а потому и спрашивалось мнение фельдмаршала, как поступить в таком случае для улучшения содержания нижних чинов, ходящих в караул, и на счет какого ведомства отнести расход сей.

Прежде сего спрашивали отзыва Левашова, могут ли жители Киева давать приварок солдатам, и не имеет ли он на сие каких-либо средств, на что Левашов и отозвался, что нет правила или закона давать приварок постояльцам, что жители слишком бедны для сего, и что он не имеет никаких на сие средств.

Сие было представлено министру, и испрашивалось отпуска круглый год караульным по 10 копеек в день из казны, как сие делается ныне только в осенние и весенние месяцы, с отнесением сего расхода на счет того ведомства, которое признается к сему подлежащим от военного министра.

Дня три тому назад получен рапорт военного министра, при коем приложена копия с рапорта, полученного им от Левашова по сему случаю. Левашов в рапорте своем излагает те же причины к отпуску, которые были им представлены фельдмаршалу, с прибавлением, что город и без того отягощен уже постоем, в особенности по случаю пребывания здесь главной квартиры армии, и в конце рапорта говорит, что доносит о сем на случае, если б фельдмаршал вошел с представлением о сем. Преждевременное донесение сие, которого от него не требовали, и предосторожность были совершенно неуместны; но почему военный министр сообщил их фельдмаршалу, тоже трудно было определить.

По докладу мною сего князю, он засмеялся и нашел, что донесение Левашова не основательно: ибо главная квартира не только не обременяет города, но, напротив того, служит к обогащению его, ибо чиновники издерживают здесь до миллиона рублей ежегодно, и квартиры все наемные, а не отводные; что же касается до причин, по коим министр ему сообщил рапорт Левашова, то он сказал, что министру хотелось, чтобы он побранился с Левашовым, но что ему в сем не удастся, и приказал оставить дело сие без внимания. Одним презрением можно достойно отвечать на подобные поступки.

Завтра, 14-го, я отправлюсь в Харьков для осмотра полков 13-й пехотной дивизии.

Харьков, 17 апреля

16-го я прибыл сюда и сего числа приступил к смотрам. Здесь я нашел из прежних знакомых губернатора князя Трубецкого, у коего сегодня обедал, Розена, коего я знал в Грузии разжалованным[10], Распопова, губернского почтмейстера, и прокурора Гриневича.

8 мая, Киев

Окончив смотр 13-й дивизии и навестив в городе Кобеляках больных Томского егерского полка, я возвратился чрез Кременчуг 25-го числа апреля в Киев.

На днях было у нас здесь одно забавное происшествие, ясно показывающее поведение Левашова относительно фельдмаршала.

Фельдмаршал приказал по вечерам играть полковой музыке, и для сего назначено ей было то место, где она собиралась в прошлом году, на берегу Днепра, неподалеку от гауптвахты (где ее нельзя было ставить, потому что музыканты задыхались от пыли). На другой день Левашов, проезжая мимо музыки, приказал находившемуся при музыке плац-адъютанту главной квартиры переставить музыку к гауптвахте или в казенный сад; но плац-адъютант, не исполнив сего, доложил мне о сем по команде. На другой день я сказал о сем фельдмаршалу и спросил его, как он прикажет сие сделать; что место при гауптвахте неудобно при чрезмерной пыли, почему князь и не приказал туда выводить музыку, а оставить ее, где прежде было назначено. Когда же я спросил на счет помещения ее в саду, то князь сказал, что, так как там никто не бывает, то и нет надобности туда посылать музыку.

– Если Левашов будет от меня требовать перемещения музыки, – спросил я, – то, как прикажете поступить?

– Тогда скажи ему, чтобы он мне о сем доложил.

Посему я приказал коменданту Главной квартиры майору Габелю поставить на другой день музыку на том же месте и если бы Левашов спросил у него, зачем она не переведена, то отвечать, что ему так от начальства приказано, в том предположении, что Левашов обратится с сим делом ко мне.

Все сие было исполнено, и когда Левашов, проезжая ввечеру мимо музыки с женой своей в кабриолете, спросил Габеля, зачем музыка не переставлена по его приказанию, то Габель отвечал ему, что ему так от начальства приказано. Левашов настаивал, но Габель не исполнял, невзирая на угрозы его, произнесенные с запальчивостью, с хлыстиком в руках.

– Я вас заставлю повиноваться, – кричал он на Габеля. – Как вы смеете не слушаться? Я вам приказываю переставить музыку, – и Габель, наконец, устрашенный сими угрозами, оробел и велел музыке перейти к гауптвахте, а сам прибежал ко мне совсем смущенный и объявил о сем происшествии.

Такой грубый и неуместный поступок Левашова не мог мне понравиться; но дабы приостановить дальнейший шум на сей день, я приказал музыку отпустить домой, а Габеля послал к Левашову сказать, что я ее сегодня отпустил во избежание дальнейших неудовольствий, но что она тут была поставлена по приказанию фельдмаршала и завтра также будет поставлена; а что если ему сие не угодно, то он может о сем доложить князю. Между тем сам я отправился в сад, в надежде его там найти, но уже не застал его. Возвратившись домой, я переоделся и поехал в концерт, в тот вечер даваемый, в строении близ сада; но как улица перемащивалась, то не мог я прямой дорогой туда попасть и поехал кругом мимо квартиры Левашова. Тут меня встретил дежурный генерал и сказал, что нельзя было и там проехать по той же причине, почему я приказал повернуть карету. Но Карпов слез с дрожек и подошел к карете доложить мне о случившемся с музыкой. К тому же времени подошел и Габель, который ходил к Левашову и не застал его дома, и я повторил Карпову то же приказание, которое отдал за полчаса Габелю, что слышали люди Левашова, стоявшие в то время на крыльце.

Ввечеру Габель возвратился ко мне с ответом от Левашова, что он, как военный губернатор города – начальник всего гарнизона и может располагать музыкой, как хочет, а потому и требовал, чтобы она была на назначенном им месте; что он завтра пошлет коменданта крепости генерала Трузсона поверить, исполнено ли его приказание и сам будет при музыке, и что если фельдмаршалу сие неугодно, то бы его сиятельство написал ему повеление, которое он исполнит и донесет о том военному министру для доклада государю. Получив ответ сей, я принял намерение сам отправиться к музыке на другой день, дабы не допустить его никоим образом к такому явному нарушению всех правил благочиния и изъявлению столь грубого неуважения к приказаниям фельдмаршала.

В следующее утро приехал ко мне комендант генерал-майор Трузсон с объявлением от имени военного губернатора, дабы музыка была на назначенном им месте, прося ответа. Я отвечал, что сему не бывать, пока фельдмаршал не прикажет, и поручил ему передать сие графу Левашову. Доложивши же о том фельдмаршалу, я опять спросил, не прикажет ли он музыке собираться в саду. Но князь решительно не хотел сего и приказал музыке быть на назначенном им месте, сам поехал посмотреть избираемое Левашовым и нашел его пыльным и неудобным, а потому, вызвав с гауптвахты караульного офицера, лично велел ему, чтобы музыка была на указанном им месте, приказал сие еще лично сам Габелю и послал его к Левашову сказать, что он не находит его место удобным. Левашов отвечал, что он велел поправить сие место и приготовить его со всеми удобствами для помещения музыки, а потому и просит, чтобы ее поставить по его желанию; но фельдмаршал, отдавший уже с твердостью приказания свои, соблюл при сем самую ловкую вежливость: он велел сказать Левашову, что он «просит» его о сем. Левашову ничего не оставалось более, как смириться, и он отвечал, что просьба фельдмаршала для него приказание, и не мешался более в сие дело. Он поручил нашему коменданту Габелю съездить к Трузсону и сообщить ему сие; но я не велел ему делать сего, ибо Трузсон от нас был независим, и Левашов не должен был и в сем случае принимать на себя сего повелительного обхождения. Музыка в тот вечер пришла, куда ей было назначено, там играла беспрепятственно и продолжает до сих пор играть всякий вечер там же.

Не менее того в то самое утро Левашов приезжал к фельдмаршалу и жаловался, что будто Карпов накануне под окошками его шумел на улице; но ничего не говорил о перемещении музыки. Мне сие сам говорил фельдмаршал, и я объяснил ему все дело, как оно случилось.

Киев, 20 мая

Левашов увидел из сего происшествия, что усилия его к показанию власти своей были тщетны. Он посрамил себя в глазах всех и своих, и посторонних, но… не переставал действовать в таком же роде. Например, он рапортом жаловался фельдмаршалу, что дивизионный начальник Шульгин под разными предлогами уклоняется от вывода из города одного полка по его требованию в селения. Ему ответствовали, что Шульгин на сие не имел права без распоряжения своего начальства.

На днях получен мною был рапорт Левашова с испрошением назначить людей для прислуги в госпиталь и лекарей. Рапорт был доложен фельдмаршалу, и по нему уже делались исполнения, как я получил на мое имя письменное отношение от Левашова, в коем он уведомляет об отправлении того рапорта и данной писарем Михайловым расписке в получении. Ныне же, говорит он, рапорт сей поднят на улице против моей квартиры, а потому препровождает его ко мне для доклада фельдмаршалу!

Я удивился, ибо уже исполнение было сделано по первому его требованию; но, посмотрев рапорт, им будто вторично препровожденный, увидел, что он прислал только один распечатанный куверт, который вероятно брошен без внимания и нечаянно попался ему на улице, а он, не разглядевши, послал его ко мне для упрека. Я возвратил ему тот же куверт с объяснением дела. Таким образом, он часто накупается на неудовольствия по… своей торопливости.

Киев, 21 мая

Фельдмаршал скрывает с твердостью, сколько его огорчает уничтожение армии и поступок, против него в сем отношении сделанный; но не всегда он в силах утмить огорчение свое. Так, например, на днях пил он за обедом за здоровье всех россиян, по обыкновению своему, и к сему присовокупил: «И врагу моему Чернышеву желаю по возможности быть полезным Отечеству нашему». На днях также, пришедши к нему с докладом, я застал его сидящим под окном в адъютантской комнате.

– Мне здесь приятно, – сказал он, – я люблю смотреть на рабочих, – (у него в то время перестраивали ворота наново с улицы на двор) и, пославши рабочим пять рублей, он присовокупил: – Скажи мне, Николай Николаевич, не удивительно ли это, в самом деле? Другим строят триумфальные ворота при торжественном въезде их, а мне для выезда!

Дня три тому он был за обедом в мундире полка своего, и князь Горчаков, сидевший подле него, сказал ему, что он его в первый раз видит в сем мундире.

– Да, – отвечал князь, – полка у меня не отняли.

Но вчера его истинно огорчил адъютант его Бларамберг, пришедший к нему просить рекомендательного письма к Левашову для помещения его к нему в адъютанты. Когда я к нему пришел, то он сказал мне:

– Разве не могу я оставить адъютантов при себе до последнего времени? Я всегда могу еще успеть в мерах, нужных для размещения их. Зачем они торопятся? Разве не могут они дождаться, пока я умру?

Я изъяснил ему, сколько Бларамберг заслуживает удаления от него безотлагательно; но князь по великодушию своему тут же приказал мне оставить случай сей и не говорить о нем.

31 мая с почтой получен на имя фельдмаршала рапорт от Адлерберга, следующего содержания:

«Киевский военный губернатор, генерал-адъютант Левашов донес господину военному министру, что он, объезжая 29 апреля караулы по городу, нашел при главной гауптвахте, пред вечерней зорей, музыку, поставленную вдали от фронта, близ отхожих мест гауптвахты. Находя помещения сие неприличным, тем более что музыка сия привлекала стечение публики, граф Левашов приказал переставить оную перед гауптвахтой, на месте, нарочно для сего спланированном. Вслед за сим дежурный генерал 1-й армии генерал-майор Карпов, прибыл туда, и хотя ему было объявлено, что изменение сделано по личному распоряжению военного губернатора, но он, при нем же, забыв всякое чинопочитание и уважение, приказал оную немедля переставить на прежнее место. По всеподданнейшему докладу о сем государь император изволил признать сей поступок генерал-майора Карпова совершенно противным всякому порядку службы: ибо, по уставу о гарнизонной службе, после пробития сбора, все караулы поступают в ведение военного губернатора или коменданта, которые одни могут оными распоряжаться. Сообразно с уставом, следуя сему, генерал-адъютант граф Левашов имел полное право переместить музыку, и генерал-майору Карпову не только не надлежало изменять распоряжение старшего генерала и главного начальника караулов, но, по званию дежурного генерала, он обязан наблюдать, дабы подобного нарушения дисциплины и порядка нигде не было допускаемо. По сему его величество высочайше повелеть соизволил генерал-майора Карпова за таковой поступок арестовать на 24 часа. О таковой высочайшей воле имею честь донести вашему сиятельству к зависящему распоряжению. Москва, 17 мая, № 162».

Такое ложное изложение обстоятельств не могло остаться без ответа, и Карпова нельзя было арестовать, когда дело было представлено в таком превратном виде. Фельдмаршал очень огорчился сим случаем и приказал приготовить письмо к государю. Сего числа подписал он письмо сие следующего содержания:

«Sir. L’aide-de-camp-général Adlerberg m’a communiqué l’ordre de Votre Majesté de mettre aux arręts pour vingt quatre heures le général de service Karpow, pour avoir entravé, comme il est dit dans son rapport, les dispositions du gouverneur-général, comte Lewachoff, concernant l’emplacement designé pour la musique.

Considérant que l’accusation portée par le comte Lewachow au sujet du général Karpow est inexacte, j’ai cru de mon devoir de soumettre ŕ Votre Majesté l’affaire mentionnée dans son véritable jour et de suspendre attendant jusqu’ŕ nouvel ordre l’arrestation prescrite.

J’ai longtemps et soignesement evité d’importuner Votre Majesté Impériale par la relation des mortifications que j’essuie au declin de mes jours, et que le comte Lewachow se plait ŕ accumuler, sans regarder ni ŕ mon age, ni au poste dont j’ai été honoré par Votre Majesté Impériale et dont je garderai l’integrité tant que je l’occuperai. Mais aujourd’hui, obligé de m’expliquer par la maničre peu véridique dont cette affaire est parvenue ŕ Votre Majeste Imperiale, j’ai cru devoir exposer, comme un exemple de la conduite peu conséquente du comte Lewachoff le[11] dans un office que j’adresse en męme temps au ministre de la guerre pour ętre soumis a Votre Majeste Imperiale, en la suppliant de daigner porter son attention a cette affaire, toute puerille qu’elle est. J’ai l’honneur d’ętre de Votre Majesté Impériale le trčs soumis sujet prince Sacken.

Kiew, le 2 juin»[12].

Отношение к военному министру заключало в подробности происшествие[13].

И все сие отправлено 2-го числа с адъютантом фельдмаршала Рудзевичем в Петербург.

Киев, 5-го июня

Все эти дни фельдмаршал не перестает упоминать о поступках против него Левашова. Когда я ему принес письмо к государю, он долго перечитывал его, и не хотел подписывать, желал переменить выражение inexacte, peu véridique и говоря, что надобно написать fausse, mensongičre[14], и я с трудом убедил его умериться в выражении, дабы не показать пристрастия, потому что самое описание происшествия, приложенное к письму, уже объясняло все. Вот еще одно происшествие, случившееся на днях, в коем Левашов равным образом вышел из границ своей власти. При начале весны был назначен, по повелению государя, для произведения городских работ один полк, который должен был выделять сто человек рабочих в распоряжение Левашова. Левашов просил фельдмаршала ускорить несколько начало работ; фельдмаршал уважил просьбу его и приказал преждевременно 12-ю днями выслать в Киев один полк, который Левашов обещал беречь и разместить на квартиры в городе, что им и сделано. Когда же прибыла сюда дивизия для лагеря, то, за размещением части войск в палатках, а части в бараках еще неоконченных, вышеозначенный полк остался на несколько дней на квартирах, до окончания бараков его, еще непокрытых. Левашов стал требовать от дивизионного начальника Шульгина, чтобы он его вывел, хотя он и знал, что полка сего поместить негде и что через несколько дней его бы и без того вывели. Шульгин представил о невозможности исполнить сего. Левашов предложил ему окрестные деревни, из коих многие отстоят в 20 и 30 верстах от Киева, и требовал настоятельно вывода полка. Шульгин отвечал, что он не смел сделать сего без воли своего начальства. Тогда Левашов донес фельдмаршалу, что полк сей стесняет обывателей, по случаю прибытия богомольцев (что совершенно несправедливо, ибо полк сей был расположен тогда за городом на Куреневке, где не бывает никаких богомольцев), и жаловался, что Шульгин под различными предлогами уклоняется от исполнения его требований. По исследованию обстоятельства сего оказалось все вышепрописанное, и фельдмаршал отвечал Левашову, что он через день по окончании бараков приказал вывести полк, но что Шульгин не имел права сделать сего без воли своего начальства, что и было исполнено при первой возможности, как скоро только успели накрыть часть бараков, еще и до сих пор неоконченных. Таким образом Левашов накликивается сам на неприятные отзывы своими неосновательными донесениями.

На днях получено мною уведомление от Клейнмихеля, коим он извещает меня, что Левашов донес военному министру, что в киевский госпиталь поступил один больной со знаками побоев на спине, что он после поступления спустя 12 часов умер, и что по сему делу наряжено от штаба следствие; а потому государь, желая знать, что по сему делу оказалось, требовал, чтоб представлено было следствие по окончании.

Следствие было, в самом деле, представлено мне в самое время получения сего отзыва, и оно препровождено в аудиториат на рассмотрение, о чем уведомлен и генерал Клейнмихель; но, дабы скорее удостовериться в сем деле, я собрал без предварения роту Камчатского полка, в коей находился сей рядовой, и опросил всех людей вместе и многих по одиночке. Оказалось, что рядовой сей за воровство был наказан во время следования полка сего в Киев 100 ударами розог, поведения был дурного и после наказания прошел еще один переход с ружьем и амуницией, потом заболел, так как он был слабого сложения, везен два перехода на повозке, и по прибытии полка в Киев сдан в госпиталь, где и умер от болезни. Жестоких наказаний в роте сей и во всем полку не бывало, и начальники сих частей более признаются людьми кроткими, чем строгими. Сие было немедленно сообщено Клейнмихелю для доклада через военного министра государю…

Киев, 10 июня

5-го числа приехал ко мне Кругликов с женой и сестрой Надеждой.

7-го числа был смотр всем войскам, здесь находящимся. Фельдмаршал выехал верхом и объехал обе линии, но чрезвычайно ослаб и едва усидел на лошади. Величественное зрелище почти столетнего старца[15], объезжающего войска, в коих формирование полков даже моложе его. Его, подобно священной хоругви, провезли шагом мимо полков, принявших его с криком «Ура!». После того он пропустил все войска мимо себя церемониальным маршем, а сам стоял поддерживаемый с обеих сторон. Он благодарил каждый батальон особо и остался очень доволен смотром, что и велел объявить в приказе по армии. Я полагал, что он ослабнет от сего усилия, но напротив сего вид войск возобновил в нем воспоминание прежних годов, и он как бы ожил после смотра, и сам хвалится, что чувствует себя сильнее и здоровее.

Киев, 11-го июня

Дня четыре тому приехал к нам фельдъегерь с повелением, дабы части войска, коим назначены лагерные сборы, позже собирались и позже в оных оставались, дабы государь, имеющий возвращаться из Калиша через расположение 1-й армии в октябре месяце, мог бы видеть их. Фельдъегерь сей соскочил прямо у штаба, откуда и препровожден ко мне. По раскрытии привезенных им бумаг я спросил его, не имеет ли он чего к Левашову. Он мне показал один куверт, с коим я его и отправил к Левашову, приказав по отданию тотчас явиться к фельдмаршалу, что он и исполнил. Фельдмаршал с ним поговорил, а я после того отпустил его отдыхать. На другой день Кругликов обедал у Левашова, который хвалился ему, что к нему приехал фельдъегерь, коего он отправил к фельдмаршалу для отдачи привезенных им бумаг и передал его для отправления в Петербург уже в совершенное распоряжение наше…

13-го, в 10 часов вечера, жена разрешилась от бремени девочкой, которую назвали, по имени святой того дня, Антониной; но ребенок родился почти мертвый, и его с трудом привели в чувство. С тех пор здоровье жены моей поправляется, но ребенок слаб и мало подает надежды к жизни.

17-го. Назначив день к отъезду моему в Петербург, 20-го числа, я доложил о том фельдмаршалу.

– Да, – сказал он, – поезжай; твое присутствие там нужно. – После того, вздохнув, он прибавил: – Ты меня оставляешь в минуту, когда один Бог только может рассудить меня.

Я успокоил его, сколько мог, на счет дела с Левашовым, и представил все случившееся, как неизбежное от обстоятельств, что и он в том же виде принимает. Потом я сказал ему слышанное мною недавно, что проезжавший здесь обер-шталмейстер Опочинин излагал мнение свое одному из знакомых своих, что следовало бы прежде, во исполнение воли государя, арестовать Карпова и уже после объяснить обстоятельства.

– Как, – возразил фельдмаршал, – я так давно и верно служу государю и попущу, чтобы по ложному донесению ввели государя в несправедливый поступок? Никогда я не сделаю этого. Пущай со мной будет, что ему угодно. Теперь прикажут, то арестую Карпова; но по совести и преданности моей к государю я не мог сие сделать.

Я взял у него ящик с бриллиантовой шпагой, карабином и пистолетами, поднесенными ему жителями Парижа в 1814 году в знак благодарности, когда он там был военным губернатором. Он отправляет ныне вещи сии при письме к государю, которое он написал своеручно, прося его отдать их для хранения в Московский арсенал в память доброго поведения воинов в столице французов и находя, что памятник сей принадлежит не лицу, а государству. Письмо сие было у него вчерне написано уже семь лет тому назад; он забыл его тогда отправить, а ныне нашел черновое в бумагах своих нечаянно.

Князь приказал мне остановить на дороге адъютанта его Рудзевича, посланного с письмом к государю, если его встречу.

– Ты знаешь, – говорил он, – что я ничего от тебя не скрывал; распечатай, если будет, что ко мне и в собственные руки; ты все должен знать.

Третьего дня послал он ко мне Карпова сказать, что я обо всех заботился, а сам себя не представил, и чтобы я написал о себе, что мне нужно будет, от него к государю. Я пошел к князю и сказал ему, что мне ничего не нужно, что я доволен его расположением, и не для того говорю сие, дабы более ценить собою, но потому, что я так чувствую.

– Все-таки я не знаю, что тебе приятно; скажи и напиши.

– Мне очередной орден Белого орла, – сказал я.

– Ну что тебе в этом?

– Состояния никакого не имею, но получаю достаточно, чтобы жить вне столицы, и решительно ничего не желаю. Буду с удовольствием продолжать службу, если получу назначение приятное, но оставлю ее в противном случае.

– Так напиши письмо к государю, – сказал князь, – в котором скажи, что я тобой доволен и поручаю тебя в милостивое распоряжение его. Это всего лучше будет, я думаю.

Я благодарил его и велел написать сие письмо.

Киев, 19 июня

18-го поутру фельдмаршал был нездоров, однако же, принял доклад и жаловался все на Левашова.

После обеда возвратился из Петербурга адъютант Рудзевич и привез письмо от государя к фельдмаршалу и рапорт от военного министра к нему в собственные руки. Тут же были доставлены рапорт от графа Чернышева о назначении Карпова бригадным командиром с тем, чтобы он оставался здесь до возвращения моего из Петербурга, и высочайший приказ о назначении вместо Левашова военным губернатором в Киев генерал-лейтенанта Гурьева. У Рудзевича было два пакета к Левашову, которые я велел ему доставить. Фельдмаршал спал, а потому я и не беспокоил его; когда же он проснулся, я пошел к нему и объявил о смещении Левашова. Он сие принял хладнокровно. Потом я показал ему письмо государя, которое он приказал мне распечатать и прочесть. Оно было следующего содержания:

«C’est avec une bien pénible surprise, mon cher maréchal, que j’ai lu votre lettre en date du 2 de ce mois. L’impression que son contenu a produit sur moi vous sera expliquée par la demission immédiate que j’ai donnée au général Levacheff de ses fouctions du gouverneur-général.

Ayant ainsi satisfait, comme je le ferai toujours, ŕ la base de tout ordre, ŕ la discipline, souffrez, cher maréchal, que je vous fasse quelques observations.

Je dois croire aux expressions de votre lettre, et cependant j’ai peine ŕ comprendre, comment vous avez pu prendre sur vous de me laisser ignorer les griefs multipliés que vous avez eu contre le général Levacheff. En ne les portant pas a ma connaissance en son temps, vous avez vous-męme, mon cher maréchal, porté atteinte ŕ ce qui vous est du, non seulement comme individu, mais au poste que vous remplissez. Par la męme vous m’avez mis dans le cas de sévir ŕ tort contre le général Karpoff, tandis que, d’aprčs votre assurance, ce général se trouve avoir été completement étranger ŕ cette malheureuse affaire.

Vous sentirez vous-męme, cher maréchal, combien il est urgent et indispensable que vous hâtiez de me soumettre les eclaircissemens que j’exige sur vos griefs contre le général Levacheff; car, si je l’ai déjŕ puni sur une simple plainte de votre part, il est juste que je lui demande raison de ce dont il est accusé, soit pour lui donner le moyen d’expliquer son inconcevable conduite, soit pour sévir contre lui d’aprčs toute la vigueur des lois. Recevez l’assurance de toute mon amitie. Nicolas. Alexandria. le 12 Juin 1835»[16].

Рапорт военного министра был почти того же содержания.

«Я бы никогда не хотел писать о таких вещах, – сказал фельдмаршал, – но если сего требуют, то напиши все и правду сущую, а в конце прибавь мое ходатайство, дабы сие было, как прошлое, предано забвению». Он был довольно равнодушен, но сказал, что был доволен отрешением Левашова. По возвращении домой я принялся писать и изготовил три письма к государю, которые и понес ему к подписи. В первых двух заключалось главное неудовольствие, говоренные Левашовым речи за столом прошедшей осенью о препятствиях, встречаемых государем в распоряжении армией, по случаю пребывания его в службе, и, сверх того, в первом приложены были подробности о несоблюдении Левашовым формы, в праздничные и торжественные дни, и о том, что он вмешивается в распоряжения, не подлежащие его управлению. В конце обоих писем было приложено ходатайство, а третье заключало только одно ходатайство о предании дела сего забвению. Фельдмаршалу не понравилось первое письмо по подробностям, в нем заключавшимся. Он подписал второе письмо следующего содержания:

«Sire!

Honoré par la gracieuse lettre de V. M. I., j’aborde avec un sentiment bien douloureux l’exposé des griefs contre le comte Levacheff que je suis réduit aujourd’hui de soumettre ŕ V. M. I.

Il circulait ici depuis deux ans le bruit, que ma présence au service embarassait V. M. I. pour les réformes, qu’elle se proposait de faire dans l’armée. Ces bruits derechef produits me parvinrent enfin l’automne dernier ŕ l’occasion de propos semblables tenus par le comte Levacheff ŕ son retour de St.-Pétersbourg, en pleine table, en presence de plusieurs généraux.

Désirant les verifier et en connaître la source, j’envoyai aussitôt le général Karpoff pour lui en demander des éclaircissements. Le comte Levacheff renia d’abord ses paroles, mais aprčs en avoir entendu nommer les témoins, il en convient. Quelques jours aprčs il vient s’expliquer et me communiquer, qu’il avait effectivement entendu plusieurs fois dire par V. M. I. que ma présence au service l’embarassait et qu’elle désirait me voir en retraite, mais que néanmoins V. M. I. ne 1’avait pas chargé de me le faire parvenir.

Je répondis alors au comte Levacheff que je ne me propose pas de quitter le service sur des clameurs publiques de ce genre et que j’y resterai jusqu’a ce qu’il plairait a V. M. I. de me signifier sa volonté sur cet article.

Je pensai que si V. M. I. avait jugé ŕ propos de ne plus me garder, ou bien d’abolir l’état-major de l’armée, dont la dépense pouvait ętre sensible ŕ l’état, elle ne douterait jamais aprčs mes longs services, combien je serais pręt ŕ seconder ses voeux. Je considerai que si Votre Majesté Impériale avait effectivement énoncé ŕ ce sujet quelques idées au comte Levacheff pour lui donner l’ordre de me les communiquer, d’autant plus n’avait-elle jamais pu l’autoriser ŕ répandre des entretiens confidentiels en public d’une maničre si offensante.

Je vis donc dans ce procédé du comte Levacheff beaucoup d’indiscretion, une absence totale d’égards pour le poste que j’occupe et de l’animosité pour ma personne, dont la présence lui semblait ętre ŕ charge. Ces bruits indifféremment répandus parmi mes subordonnés ne convenaient pas sous le rapport des égards qu’on doit aux superieurs; ils convenaient encore moins parmi les habitans d’ici trop portés par leurs dispositions malveillantes ŕ se rejouir de tout mésentendu entre les autorités et du discredit des fonctionnaires apostes par la volonté de V. M. I. Je m’abstenais alors de le soumettre ŕ V. M. I. dans l’espérance qu’une conduite plus reservée de la part du comte Levacheff mettrait fin ŕ ces dissensions d’un résultat toujours désagreable.

J’ai exposé mes principaux griefs contre le comte Levacheff. Je conviens du tort que j’ai eu de n’en avoir pas prévenu ŕ tems V. M. I.; mais qu’il me soit permis de vous supplier, Sire, en considération de mes soixante-dix années de service et de mes chevaux blancs, de ne donner aucune suite ŕ cette malheureuse affaire et de livrer ŕ l’oubli le cri d’indignation qui m’a été arraché par les circonstances et le procédé du comte Levacheff envers moi dans la personne du général Karpoff, – procedé, dont je ne me croyais plus en droit de faire les détails devant V. M. I. Au terme de ma carričre et au bord du tombeau je ne désirerais pas mourrir avec le regret de n’avoir pu éviter ŕ V. M. I. les soucis d’un cas imprévu. Je désirerais que le pardon et non la justice accompagne mes derniers pas et marque ma retraite du service et de la vie.

J’ai l’honneur d’ętre avec le plus profond respect

et une entičre soumission, Sire, de V. M. I.

Kieff, ce 19 Juin 1835»[17].

Письмо сие я беру с собой, и в случае если бы меня спросили, то фельдмаршал приказал все объяснить касательно поступков Левашова.

Сегодня я у него обедал. В ту самую минуту как он пожелал мне с рюмкой шампанского счастливого пути, вдруг полил проливной дождь из набежавшей тучи. Сие было замечено как благоприятный признак. Я также встал и в сопровождении всех присутствующих выпил за его здоровье, при общем крике «Ура!». После обеда он долго обнимал меня, прижимаясь, и пожелал счастья и скорого возвращения.

Итак, завтрашнего дня я расположен выехать отсюда в 8 часов утра.

Петербург, 27 июня

26-го числа, в 7 часов вечера, я приехал сюда. В Царском Селе заехал я к Прасковье Николаевне Ахвердовой, которая сказала мне о носившихся слухах, что государь, по получению письма фельдмаршала, очень рассердился на Левашова и закричал: «Вон!»… и приказал его отставить от службы, с тем чтобы никуда более не определять, но что Чернышев просил его ослабить взыскание сие, удалить его только от должности, в том внимании, что как он Чернышев в дурных сношениях с фельдмаршалом, то все будут полагать, что он был причиной сего.

27-го числа я ездил являться и был у военного генерал-губернатора графа Эссена. После первых приветствий он тотчас обратился к расспросам о деле графа Левашова с фельдмаршалом, которое, по-видимому, здесь много наделало шуму. Видя в нем человека, как мне казалось, расположенного к фельдмаршалу, с коим он служил еще в сражении под Цюрихом, я ему рассказал в кратких словах происшествие с музыкой, о котором он знал, как равно и о несправедливом донесении графа Левашова, коего неуважительный поступок его крайне удивлял. Когда же он старался узнать о причинах неудовольствия между фельдмаршалом и Левашовым, я ему отвечал, что наперед сего Левашов относился нескромными речами на счет князя и распространял в обществе невыгодные на счет его слухи.

Я был в течение того утра три раза у дежурного генерала и столько же раз в Военном министерстве, дабы явиться; но в смутное летнее время в Санкт-Петербурге трудно кого-либо застать: ибо все должностные, пользуясь отсутствием государя из столицы, проводят большую часть времени на дачах и едва взглядывают изредка в дела, коими правят исключительно деятельнейшие из младших чиновников канцелярий. Так например, всем Военным министерством правит чиновник <…>, родом из евреев, имеющий свой участок в винном откупе по Санкт-Петербургу, но человек, одаренный большими способностями. Когда государь бывает в поездке, то хотя Адлерберг и заменяет временно при его величестве лицо военного министра, но <…> не менее того сопутствует государю и постоянно тоже имеет влияние на дела. Уверяют, что Адлерберг также участник в сем винном откупе, что, однако ж, несообразно с благородными правилами сего человека.

Граф Чернышев, по носящимся слухам, по-видимому, не тверд на своем месте и, будучи мало уверен в себе, как будто снискивает себе приверженцев. Дежурный генерал Клейнмихель, коего голова устроена лучше всех других, предоставил министру доклады государю и почести, принадлежащие его месту; но между тем постепенно прибирает более и более частей управления Военного министерства в свои руки, и влияние его в делах (коим он мало хвалится) уже такого рода, что военный министр ездит к нему для принятия доклада. По неудовольствиям, существующим между великим князем Михаилом Павловичем и графом Чернышевым и по всему вышеписанному, полагают, что его свергнут с занимаемого им места.

Вот краткое изложение первых сведений, мною собранных, о взаимных связях лиц, с коими я должен находиться в сношениях. Граф Левашов имеет много из первейших сановников на своей стороне. Многие принимают в нем участие, но никто не умеет ничего сказать в оправдание его. Гнев государя на него силен, и в таких обстоятельствах военный министр ничего не предпримет в его пользу, тем более когда он потеряет надежду мне повредить и отмстить как за происшествие прошедшего года, так и за брачную связь с Чернышевыми[18]. Дело Левашова, которое мне при нынешней поездке довелось обнаружить, и все вышеписанные отношения лиц возлагали на меня обязанности, несходные с правилами моими и родом службы, которую я до сих пор вел. Я бы не хотел быть орудием гибели Левашова; но по совести, обязанностям места своего и преданности моей к фельдмаршалу, удостоившему меня своей доверенности, я не мог равнодушно допустить… неосновательных оправданий Левашова, покрывающих завесой великодушные поступки фельдмаршала относительно его и как бы обвиняющих князя в строптивости, необдуманности и клевете. В сем положении дела и с людьми вышеписанного рода мне ныне более чем когда-либо следовало принять за правило избегать с ними, сколь можно, всяких сношений и стараться по возможности объяснить дело самому государю, невзирая на то, что поведение сие уже навсегда упрочит ненависть ко мне царедворцев.

Петербург, 29 июня

Не заставши ни военного министра, ни дежурного генерала, я в министерстве вошел в кабинет графа Чернышева[19], дабы узнать, где его могу найти, и встретил Позена, с коим я, между прочим, вступил в разговор насчет представленных проектов об упразднении 1-й армии. Он сказал мне, что проекты сии были рассматриваемы предварительно в собрании директоров департаментов Военного министерства, причем нашли нужным сделать некоторые изменения, которые касались, сколько я мог заключить, до предметов, относящихся к необходимому усилению занятий департамента, по уничтожению штаба армии. Занятия сии, хотя нисколько не зависимые от имеющей учредиться в Киеве Счетной комиссии, хотят на нее возложить, невзирая на то, что сим продлится и существование ее, вопреки желанию государя, дабы она сколь можно скорее упразднилась. Проекты сии не были даже еще в докладе у военного министра под тем предлогом, что меня ожидали тогда, как мне не подлежит соглашаться на изменения в проекте, который подписан фельдмаршалом.

Позен любопытен был знать о деле Левашова, и мне хотелось также узнать о направлении его, почему разговор наш обратился к сему предмету. Он затверженными, как заметно было, словами сказал мне, что противоречие между отношением фельдмаршала и донесением Левашова было ни для кого непонятно; но между тем, по расспросам, сделанным здесь адъютанту фельдмаршала Рудзевичу, узнали, что бумаги были ему вручены мною лично, а потому и заключили, что содержание должно быть мне известно. Вследствие сего, зная слабость фельдмаршала, полагали облечь меня в ответственность относительно содержания сих бумаг.

– Без сомнения, – отвечал я, – знаю я содержание и утверждаю справедливость их.

– Удивительно, однако ж, – отвечал Позен, – что граф Левашов в присланном недавно донесении своем опять подтверждает сказанное им.

– Кто ж сему виноват? – возразил я. – Объяснения его, вероятно, его же и обвинят.

– Я думаю, что он написал неправду, – сказал Позен. – Как вы думаете?

Я с жаром отвечал:

– Когда его донесения противоречат фельдмаршальским, то нет никакого сомнения в несправедливости их.

– Да, так точно; они несправедливы, – сказал Позен; – но он в последнем рапорте своем вину происшествия сего слагает на Главный штаб армии.

– Это окажется, ежели справедливо, – сказал я ему, и мы разошлись.

Я поехал к военному министру на квартиру, куда он должен был прибыть с дачи до отъезда в Красное Село. Я там несколько обождал и по приезде министра был им скоро принят. Первый спрос его был о состоянии здоровья жены моей, и потом мы сели. Я хотел было начать вручением ему привезенных мною бумаг с расписанием чиновников, поступающих на штатные места в комиссию и остающихся до упразднения армии, полагая, что он вникнет в дела сии и выслушает о ходатайстве фельдмаршала касательно некоторых; но военный министр мало занимается выслушиванием и, как известно, охотнее сам говорит то, что знает о делах, а потому и не может с первой руки получить о них сведения, без постороннего влияния. Он прервал меня спросом, везу ли я с собой ответ фельдмаршала на письмо государя. Я показал ему куверт, надписанный в собственные руки его величества, и другой, с представлением государю бриллиантовой шпаги и оружия, поднесенных фельдмаршалу жителями Парижа, едва успев вкратце сказать, что письмо сие писано генералом-фельдмаршалом по черновому еще за семь лет до сего писанному собственной его рукой, и что он еще из Могилева располагал было представить сии вещи государю. Министр сказал мне, что письма сии приличнее мне лично вручить его величеству. После сего я отдал ему две докладные записки от фельдмаршала государю, с ходатайством о дежурном генерале Карпове и генерал-интенданте Лашкареве, принадлежащие к спискам о чиновниках упраздняемого штаба, объяснив ему содержание и прося распечатать; но он, посмотрев надписи, сказал с видимым неудовольствием, что раскрывает бумаги на имя государя только с номерами и что, как на сих не было номеров, то предоставляет мне самому представить их его величеству. Хотя я ему и объяснил, что номера не выставлены по ошибке, но он не хотел раскрыть их. За сим он стал расспрашивать меня об обстоятельствах происшествия с музыкой и показал мне первое письмо о сем фельдмаршала государю, как бы желая уловить меня в сем деле. Узнав почерк письма, я не взял оного, сказав утвердительно, что содержание его мне известно. Тогда он раскрыл отношение фельдмаршала о сем происшествии и оправдательный рапорт Левашова, полученный на днях с адъютантом его Ленковским, нарочно сюда из Киева посланным и уже отъехавшим обратно. Пробегая первые две страницы сего рапорта, он сличал их со словами, помещенными в отношении фельдмаршала, и спрашивал у меня объяснения на счет противоречий: ибо граф Левашов, подтверждая справедливость своего первого донесения, возражал на отношение фельдмаршала (копии которого он, кажется, получил с Рудзевичем), но, как видно было, более запутывал только объяснения свои, не касаясь главного, то есть присутствия Карпова при сем деле, чего я не мог заметить в сем последнем донесении, в коем он только опровергал слова фельдмаршала, будто он не караулы осматривал, а был с семейством на прогулке во время сего происшествия, говоря, что в первый день, когда отдавал приказание музыке, был верхом, о прочем же умалчивает. В другом месте он утверждает, что музыка точно была поставлена близ отхожих мест, что составляло неприятный вид для публики, что место сие было тесно для прогулки и что вновь им назначенное было обширно и весьма выгодно. На сие я отвечал министру, что в несправедливости показаний графа Левашова можно свидетельствоваться всем городом, в присутствии которого происшествие случилось; что отхожие места в прошлом году точно были позади гауптвахты, но и тогда не мешали публике собираться, а что в нынешнем году и отхожие места сии переставлены.

– Так я не понимаю сего объяснения, – сказал министр. – Вы подтверждаете справедливость отношения фельдмаршала?

– Подтверждаю, – отвечал я, – вполне. В отношении сем не помещено еще только то, что в то время, когда ко мне приезжал генерал Трузсон, граф Левашов ездил к фельдмаршалу с жалобой на Карпова, и когда я отпустил Трузсона с ответом и доложил фельдмаршалу (как видно из отношения), то фельдмаршал сказал мне о приезде к нему Левашова и о жалобе его на Карпова. Я спросил его сиятельство, в чем жалоба сия состояла, и получил в ответ, что он о музыке ничего не говорил, а жаловался, что будто Карпов приезжал шуметь к нему под окно, на что ему князь отвечал, что о сем скажет Карпову; при каковом случае я и объяснил фельдмаршалу встречу мою с Карповым после возвращения музыки в лагерь, что случилось против дома Левашова, когда его в оном не было, причем Карпов не произнес почти ни одного слова (как сие выше показано в сих Записках).

– Постойте, – сказал министр. – Вот он еще что пишет: что доказательство справедливости его жалобы на Карпова он свидетельствует тем, что фельдмаршал обещал ему лично строго взыскать с Карпова.

Я хотел объяснить министру, что если Левашов справедливо говорит, то казалось не было бы ему надобности более жаловаться по делу, уже конченному; но он, по привычке своей, не выслушав, прервал меня и, закрыв рапорт Левашова, сказал, что далее он объясняет, с какой особенной преданностью он в четырехлетнее пребывание свое в Киеве относился всегда к фельдмаршалу и старался ему угождать, показывая во всем душевное свое уважение. И не дав мне на сие отвечать, граф Чернышев продолжал:

– Теперь оставим это дело, а будем говорить о другом. Фельдмаршал в письме своем упоминает о каких-то важных оскорблениях, нанесенных ему графом Левашовым, – при этом граф Чернышев повторил наизусть выражения письма сего: – «J’ai longtems et soigneusement évité[20]» – и далее.

– Выражения сии, – сказал он, – очень сильны. Они свидетельствуют о каких-то прежде существовавших неудовольствиях. Вы, может быть, знаете, что пред сим до сведения государя императора дошло, что будто граф Левашов ездит по городу в венгерке, не соблюдает формы и даже в торжественный царский день явился к фельдмаршалу в вицмундире, тогда как все были в парадных мундирах. Фельдмаршалу не могло быть сие приятно, и, когда Левашов приезжал сюда в Петербург, государь восемь дней не принимал его. Граф Левашов был в отчаянии, оправдывался письменно, не признавая за собой вины, и просил моего предстательства у государя, в чем я ему тогда и помог. Неужели он продолжает по-прежнему вести себя в сем направлении?

– Я сего не знал, – отвечал я, – но оно точно справедливо было и доныне продолжается, только я его в венгерке более не видел.

– Как, – спросил он, – до сих пор продолжается?

– Продолжается, – отвечал я, – но фельдмаршал мало обращает на сие внимания и никогда не хотел утруждать о таковом предмете его величество. Он сперва приказал было все поместить в письме своем государю, а после не велел включать в оное посторонних обстоятельств, коих много, и с душевным сожалением решился исполнить высочайшую волю изложением главных оскорблений, нанесенных ему графом Левашовым, что и объяснено в письме сем, адресованном в собственные руки его величества. – Можете ли вы мне сказать, в чем они состоят? – спросил министр с некоторой осторожностью и заметным опасением.

Я тогда ему рассказал содержание письма. Когда я кончил, казалось мне, что лицо министра прояснилось, и я заключил, что он опасался быть названным в письме сем, в виде участника оскорблений, наносимых фельдмаршалу. Он отвечал, что обстоятельства, в письме описанные, совершенно не в пользу графа Левашова, и что государь не потерпит, дабы фельдмаршала кто-либо оскорблял. После того он не спрашивал более подробностей, а я, избегая дальнейших запутанностей, более не объяснял поступков Левашова и спросил, когда могу представиться государю.

– Дело такого рода, что не нужно предварительно докладывать о вас государю, и так как вы имеете письмо в собственные руки его величества, то я советовал бы вам немедленно ехать в Красное Село, куда государь будет сегодня в пять часов пополудни на артиллерийское ученье, и, дождавшись государя у крыльца, явиться к нему и вручить бумаги.

Того же 27-го числа я прибыл в исходе пятого часа в Красное Село, не более как за четверть часа до приезда государя императора. До прибытия его я встретился с графом Бенкендорфом и с ним объяснился, между прочим, на счет просьбы брата, которого назначали в Симферополь, и который просил о перемене назначения, ему сделанного, на другое, по близости Москвы, и денежного пособия на предстоящей путь. Граф Бенкендорф справедливо находил первое невозможным, о втором же хотел еще посмотреть. Вскоре прибыл и граф Чернышев, который объяснил графу Бенкендорфу содержание письма, которое я вез государю, прибавив (как я ему и сам сказывал еще в городе), что все сие случилось во время отсутствия моего, когда я был с государем на смотрах в Москве и Орле, и что фельдмаршал не принимал к сердцу неуважения, оказываемого графом Левашовым чрез несоблюдение формы (кажется, что к одному сему относили здесь выражения первого письма фельдмаршала).

– Кто же бы не принял к сердцу такого оскорбления? – сказал Бенкендорф. – Я первый бы не перенес, если бы на мой счет распространяли слухи, что меня хотят выжить из службы.

После сего он просил меня объяснить обстоятельства происшествия с музыкой. Я повторил ему вкратце содержание отношения фельдмаршала и прибавил к сему жалобу, принесенную графом Левашовым фельдмаршалу с объяснениями содержания оной. Когда же я сказал, что комендант Габель был посылаем в квартиру графа Левашова для объяснения ему воли фельдмаршала, то Бенкендорф прервал меня и сказал:

– Сие уже довольно обвиняет его; ибо сим доказывается, что ему было известно желание князя.

Вслед за сим приехал государь. Вышедши из коляски, он обнял меня, ласково сказал, что очень рад видеть и спросил шуткой два раза:

– Что брюшко?

Не зная определительно, на чей счет сей вопрос, я осмотрелся и сказал, что, слава Богу, здоров. Тогда государь сказал, что я точно похудел, что он рад меня видеть, и что я приехал вслед по получении им письма фельдмаршала (вероятно, обо мне). Приняв от меня рапорт о состоянии армии, он приказал мне переодеться и ожидать его возвращения из лагеря, куда он ехал на ученье, присовокупив, что он тогда примет и привезенные мной бумаги.

Военный министр, по отходе государя, предложил мне тотчас квартиру свою, чтобы переодеться и, не выслушав данного мне приказания ожидать возвращения его величества, сказал, что приказал приготовить мне лошадь, дабы ехать на ученье. Я благодарил его и, объяснив волю государя, остался.

До 9 часов вечера я дожидался возвращения государя, и тогда приехал фельдъегерь с приказанием мне ехать в лагерь, где государь остался ночевать. По прибытии моем в лагерь государь был у зори. Я дожидался еще около часу близ палатки его. По пробитию вечерней зори возвратился прежде наследник, который, обняв меня, сказал несколько слов и ушел; потом возвратился государь, вошел в палатку свою и велел меня позвать к себе. Государь сел к столу и посадил меня против себя.

Он спросил, прежде всего, о здоровье фельдмаршала и как он принял известие об упразднении Главного штаба армии?

– Здоровье фельдмаршала в хорошем состоянии, – отвечал я, – он был несколько слаб прошедшую осень, но с нового года силы его как бы посвежели; последнее же известие об упразднении штаба, хотя и много огорчило его, но оно произвело сотрясение и в физических силах его, и князь и до сих пор пользуется добрым здоровьем, исключая ног, коими почти не владеет. Но он крепится и с духом переносит положение свое. Касательно же упразднения штаба я от него часто слышал, что он никогда не имел в мыслях препятствовать своим присутствием распоряжениям вашего величества, постигал, что для него лично нельзя было держать армии, и что он ожидал на сей счет изъявления воли вашей.

– Так, – отвечал государь, – я всегда уважал почтенного фельдмаршала, но не мог оставить на сем месте, требующем большой деятельности, человека, хотя с отличными дарованиями, но лишенного уже физических сил. В проезд мой чрез Киев я несколько раз наводил речь на сей предмет; но никогда не случалось мне слышать от него о готовности оставить свое место, и потому я был в затруднении. Но что у тебя тут еще есть, показывай!

Я подал государю письмо в собственные руки. Читая начало оного, государь кивал головой, подходя же к концу, он разгневался и, привставая с места, поднял руку и с жаром сказал:

– Нет, это непростительно! Ему ли, молокососу Левашову, забыться до такой степени перед фельдмаршалом? Я не позволю ему оскорблять сего почтенного старца. Под суд его, под суд его! – закричал государь.

Дочитав же письмо до конца, он его подал мне. Я сказал, что я письмо сие читал.

– Чего фельдмаршал просит? – продолжал государь с жаром. – Чтоб я его простил? Никакие уважения, ничто на свете не заставит меня сего сделать; для родного брата не сделаю сего, и с ним также поступил бы. Место, мною занимаемое, не позволяет мне снисходить в таковых случаях. Левашов нарушил законы и уважение, которым он обязан был к летам фельдмаршала и званию его. Пускай же законы и осудят его! Я бы на месте Левашова сам просил суда: ибо в таких обстоятельствах один только суд может оправдать невинного; но он еще опровергает первое донесение фельдмаршала о происшествии, случившемся от музыки. Скажи, пожалуйста, ты знаешь первое отношение фельдмаршала к министру? Оно совершенно справедливо?

– Знаю, – отвечал я, – и без всякого сомнения, оно справедливо. Иначе не может быть, государь. В отношении фельдмаршала умолчено только обстоятельство о принесенной Левашовым на Карпова жалобе, как совершенно посторонней и также несправедливой; при сем я рассказал и содержание оной.

– Все сие откроется, – сказал государь; – но вот новое затруднение: надобно теперь опять в Киев писать, чтобы знать, кто были свидетели говоренных Левашовым за обедом речей. Не знаешь ли ты их?

– Репнинский и Кайсаров. Когда фельдмаршал получил письмо ваше, он был очень обрадован доверенностью, вами ему оказанной.

– Как же было мне иначе сделать? – прервал государь. – Я сделал было неправильное взыскание по донесению Левашова; не должен ли я был таким образом поступить и в отношении к фельдмаршалу?

Я продолжал:

– Но когда он увидел требование вашего величества, дабы он объяснил вам неудовольствия свои на графа Левашова, то сказал, что он желал бы избегнуть подобного донесения; а, приказав вторично прочитать себе письмо ваше, он сказал, что сие неминуемо должно сделать и велел мне изготовить письмо к вам, с внесением в оное всего касательно графа Левашова, но с присовокуплением в конце письма просьбы его, дабы вы предали дело сие, как уже прошедшее, забвению. Он говорил, что уже слишком долго живет на свете, и что желал бы умереть, дабы избавиться терпимых им огорчений; когда же я, изготовив письмо, на другой день рассказал содержание оного, то он велел вымарать все постороннее, не касающееся до известного вам ныне поступка графа Левашова, сказав мне, что я могу объяснить прочее, ежели меня спрашивать будут.

Государь слышал слова сии и ничего не спросил, а желал узнать только, кто таков Репнинский, о котором он забыл.

– Я никогда не любил Левашова, – продолжал государь, – но держал его на месте, потому что полагал его полезным для края, и в прошлом году, когда я узнал, что он забывался перед фельдмаршалом в торжественные дни, не соблюдая должной одежды, я его 10 дней к себе не пускал. Впрочем, он, казалось, был в хороших сношениях с фельдмаршалом, так что князь однажды даже поручил ему просить у меня денег, и я ему тогда же немедленно выслал сто тысяч рублей. Не ссорил ли их кто-нибудь между собой?

– Я прежде не замечал, – отвечал я, – ни вражды, ни дружбы между ими. Описанное происшествие случилось во время отсутствия моего, когда я был на смотрах с вашим величеством в Москве и в Орле. Когда я приехал, то фельдмаршал рассказал мне оное и всякий день твердил его. При отправлении же меня ныне сюда, подписывая письмо к вам, сказал, что сего уже достаточно и что за сим оставалось графу Левашову отрубить только ему голову. Это были собственные его выражения.

– И все написанное справедливо? – спросил государь.

– Я не был свидетелем; но когда фельдмаршал приказал мне писать письмо, то он велел позвать Карпова и переспросить его обстоятельно о сем деле, что я и сделал и, написавши, прочитал письмо Карпову, который подтвердил его.

– Не должно было фельдмаршалу посылать Карпова к Левашову; да и в сем случае как основаться на показании Карпова, который в сем деле участник и судья?

– Другого свидетельства не было, ваше величество. Карпов будет отвечать за сие и, вероятно, окажется правым. Мог ли он на себя взять такое ложное свидетельство?

– Да не он ли ссорил, – спросил государь, – фельдмаршала с Левашовым?

– Не знаю, государь, но не полагаю: Карпов довольно осторожен для сего. Он бывает всякое утро у фельдмаршала наедине; но я не имею никакого повода думать, чтобы он действовал таким образом. – Какой он человек? – спросил государь.

– Умный, – отвечал я, – и в делах опытный; офицер способный, но без всякого образования. Если он и имел с начала прибытия моего замыслы интриговать против меня, то он не мог сего сделать, потому что я в точности следовал данному мне пред отправлением в Киев наставлении вашего величества действовать всегда открыто с фельдмаршалом, и я, следуя сим правилам, устранил Квиста, потому что он лишился всякой доверенности фельдмаршала и что ваше величество отозвались о нем с дурной стороны. Таким же образом удалил я и генерал-аудитора Шмакова и, как вы мне изволили с такой же стороны говорить и о Карпове, то я бы со временем и его удалил, если бы заметил малейшее, что дурного с его стороны.

– Да, я говорил тебе о них; но как бы ты удалил Карпова, который пользовался такой доверенностью фельдмаршала?

– О воле вашего величества касательно Квиста я доложил князю уже по удалению его; касательно же Карпова я бы сказал ему самому, что вы не желаете его иметь на сем месте. Он довольно умен, чтобы постичь то, что ему предстояло, и удалился бы без шуму. Для замещения его имел я в виду Ивана Шипова, который командовал Лейб-гренадерским полком и коего я уже пригласил, по согласию фельдмаршала, принять упразднившееся место генерал-майора Галафеева, но к тому времени случилось упразднение штаба, а Шипов получил поручение, и дело так осталось; но я вам опять доложу, что я не имел во все время служения моего с Карповым повода быть им недовольным.

– Так; я слышал, что он офицер расторопный и хороший кавалерист, человек способный; но сердце у него каково?

– Кто проникнет в сердце его? – отвечал я государю. – Приятелем он мне никогда не был и не будет; службой же его я был доволен.

– В каких ты был сношениях с Левашовым?

– Дружбы между нами не было, государь, но в сношениях мы были хороших; мы изредка ездили друг к другу, и он был ко мне всегда приветлив. Я даже был у него на балу после происшествия с музыкой, как вдруг неожиданным образом получен был рапорт генерал-адъютанта Адлерберга об арестовании Карпова по делу, которое казалось уже конченным. Признаюсь вам, государь, что, видя начальника своего в преклонных летах, оскорбленного графом Левашовым, слыша его призывающим смерть на избавление свое и питая душевное уважение к князю Сакену, удостаивавшему меня своей доверенностью, я не мог остаться равнодушным к поступкам графа Левашова и ныне принял в них то сердечное участие, которое возлегало на мне по обязанности и по совести.

– Кто может остаться равнодушным в таком случае? – возразил государь с жаром. – Я сам не могу слышать сего равнодушно и не потерплю сего. Я знаю фельдмаршала, у него сердце горячее, и он при старости сохранил все силы души своей.

– Фельдмаршал имеет сердце молодое, – продолжал я, – он был очень чувствителен к сим огорчениям и с самого прибытия моего из Орла, всякий день повторяя происшествие свое с Левашовым, спрашивал меня несколько раз, не слыхал ли я чего подобного от вас; но я отвечал ему, что при первом отъезде моем из Санкт-Петербурга вы, прежде всего, приказывали мне угодить ему и быть ему приятным. – Да, я тебе приказывал это, – сказал государь, – сие и должно было быть так. Скажи мне еще, что за женщина графиня Левашова?

– Добрая и хорошая женщина, – отвечал я.

– Полно, так ли?

– Ее так разумеют в Киеве и вообще любят.

– Но она, кажется, спесива, – сказал государь, – и много берет на себя чванства.

– Может быть с теми, которые ей сие позволяют, – возразил я.

– Это справедливо, – сказал государь, улыбаясь.

– И потому виноваты те, которые сие допускают, – сказал я; – но я не имел причины жаловаться на нее в сем отношении.

– Да с тобой она не будет показывать себя, но с другими могла ставить себя на такую ногу.

– Этого не знаю, ваше величество.

– Да умна ли она?

– Сколько для женщины нужно ума, есть.

Государь улыбнулся.

– Конечно, есть мера ума у них, – отвечал он, – но чванство не доказывает его. Но оставим разговор сей, – сказал государь, махнув рукой. – Скажи, каковы войска?

– Одиннадцатую и двенадцатую дивизии полагаю я лучшими в армии; я их смотрел особенно и был ими доволен. Охотский полк, можно сказать, в блистательном виде. После моего смотра фельдмаршал сам смотрел войска.

– Неужели сам? – спрашивал государь.

– Сам, – отвечал я, – и был верхом, со всеми здоровался и всех благодарил. Смотр сей оживил его, присутствие войск придало ему сил. Ему сие понравилось, и он в следующее воскресенье приказал вывести церковный парад, на коем сам находился и пешком прошел по фронту, не позволяя никому поддерживать себя.

– Ты ездил в Харьков и видел также десятую дивизию?

– Видел, государь; она слабее других.

– Это не может иначе быть, – сказал государь, – назначая Чеодаева, я ему сказал, что даю пять лет на сформирование дивизии: ибо она была дурно составлена; но Томский полк, о котором я вчера только получил донесение твое, хорош в основании своем? – Очень хорош, – отвечал я; – я его осмотрел в подробности. Худшее все вымерло, и надобно надеяться, что полк сей будет со временем в отличном состоянии. Ваше величество изволили заметить из приложенной при донесении моем таблицы, что со времени сформирования полка сего перебывало в нем более пяти тысяч человек.

– Я таблиц сих не видел еще, – сказал государь, – и это общий недостаток ныне у нас во всей армии, который, надеюсь, со временем исчезнет; но пехотные полки, как я заметил, очень отстали от егерских.

– Отстали, государь, и, к сожалению, дивизия сия ныне имеет еще мало средств поправиться, ибо ее послали на работы в военное поселение.

– Работы в поселении не изнурят войск после сделанного ныне распоряжения, дабы на них выходила только третья часть наличных людей.

– Работы не изнурят, государь; но они занимаются жжением извести и, кроме того, заняли караулы в поселении.

– Я этого не знал; об этом я прикажу справиться у дежурного генерала; но, кажется, известковая работа вредна для одних только глаз.

– Известковая пыль, государь, садится, может быть, и на грудь, что особенно, может быть, вредно для сей дивизии, в коей много молодых людей.

– Этому надо пособить.

– Генерал Кайсаров, государь, поехал ныне в поселение для осмотра дивизии и донесет о сем.

– Я до сего еще донесения возьму свои меры, – сказал государь.

– Касательно больных в сей дивизии фельдмаршал решился отдать пять человек в харьковскую клинику на испытание.

– Мне известна харьковская клиника, – сказал государь, – в университете сем все части в упадке, но клиника в отличном состоянии и считается лучшей. Ну что ты еще видел в Харькове?

– Я видел, государь, богоугодные заведения; они в отличном положении и лучше всех, какие мне когда-либо случалось видеть.

– Они хороши, – сказал государь, – но орловские лучше. Кого ты видел в Полтаве? Что, город хорош?

– Я его прежде не видел, государь; теперь же ничего особенного в нем не заметно.

– А заметил ты, что сегодня день Полтавского сражения? Но кого же ты видел в Полтаве?

– Видел генерала Кайсарова.

– Как, разве он не при войсках своих?

– Он жаловался глазной болезнью, но теперь имел ехать в Чугуевское поселение.

– Еще кого?

– Губернатора Могилевского.

– А ты почему его знаешь?

– Он был правителем канцелярии у Алексея Петровича Ермолова в Грузии, человек умный и способный.

– Да, я его знаю; он очень хороший человек, но теперь уже очень состарился. Видел ли ты кавалерию?

– Никакой не видел, государь.

– А артиллерию?

– Также не видел, государь; ее поехал осматривать генерал Глинка.

– Видел ли ты сводный кавалерийский корпус?

– Не видел; он не принадлежит к армии.

– Да, ведь он отделен! Я буду ныне смотреть одиннадцатую и двенадцатую пехотные дивизии с одной кавалерийской.

– Будут ли маневры, государь?

– Будут.

– Так около Киева будет тесно.

– Ты думаешь? Я потому велел собрать войска сии в Белую Церковь, где место гораздо удобнее. Что им! Тридцать верст переходу только будет.

– Восемьдесят верст, государь.

– Ну, ведь четыре перехода не изнурят их?

– Без сомнения, не изнурят.

– А как бы ты думал сделать маневры в Киеве?

– Иначе нельзя, как на Днепре, по обеим сторонам реки, введя переправу в самые маневры.

– Да, можно бы; только куда забиваться в леса Черниговской губернии! Я уж буду смотреть войска в Белой Церкви. Так ты надеешься, что я буду доволен войсками?

– Надеюсь, государь; в сих дивизиях и начальники весьма заботливы.

– Кто такие?

– Шульгин и князь Горчаков.

– Да, князь Горчаков хороший офицер, и Шульгин в мирное время хорош, каков же в военное, не знаю. А Чеодаевым ты недоволен?

– Очень доволен, государь; у него дело подвигается не так успешно, чему есть и известные вам причины; но он человек весьма усердный, заботливый и попечительный; его очень любят и уважают в дивизии.

– То-то, это предубеждение, ежели полагают, что занятия изнуряют войско. Вот князь Хилков заражен им. Он попечителен о людях, но упрям в мнениях своих, и его никак не разуверишь, что ему не предстоит других обязанностей как только откармливать людей, и оттого корпус его пришел в большой упадок. Ты его видел в прошлом году?

– Видел, государь; он был слаб; но вам угодно было ободрить его похвалой своей.

– Он был порядочен, но нынче я не мог сего сказать и остался очень недоволен. Князь Хилков до такой степени заблуждается, что хотя начальник штаба его Лукаш несколько раз представлял ему о необходимости занимать войска, но он не согласился на его представление. Вот я еще тебе скажу о графе Толстом. Он человек весьма хороший и в военное время, как я слышал, храбрый и отличный офицер; но он как-то медлен и нерешителен, что я заметил на смотру прошлого года; а качества сии в особенности нужны при таком начальнике, каков командир третьего резервного кавалерийского корпуса генерал Потапов. У них теперь между собой неладица, и Толстой, кажется, хочет в отставку проситься. У меня правило: никого не удерживать в службе. Бог с ним, пускай идет! Но кого бы назначить на его место? Скажи мне: ты лучше меня знаешь генералов в армии. – Ваше величество взяли у нас одного из отличнейших, Галафеева, которого определили начальником штаба в Сибирский корпус.

– Да разве ты думаешь, что мне там не нужны хорошие люди? Посмотри-ка, у меня там в них недостаток. Кого бы ты еще назвал?

– Опять Шипова, государь.

– Шипов очень достойный офицер, но я ему уже сделал поручение. А каковы драгуны?

– Отличны во всех отношениях, государь.

– Не сглазь ты мне их, – сказал государь, отплевываясь. – Какое там ныне случилось происшествие? – продолжал государь. – Офицер, который вошел в алтарь чрез царские двери; суд его в семнадцать часов окончен, и я его не пощажу.

– Он верно сумасшедший, – сказал я.

– То будет его счастье, ежели он сумасшедший. Как у вас нынче урожаи? – спросил государь.

– В южных краях хороши, – отвечал я, – и интендантство могло бы сделать большое сбережение.

– Да надобно ныне экономией заняться. Я управился по другим частям в сем отношении; но в военном бюджете на девять миллионов необходимо, чтобы не выйти из предположения. Уже я упраздняю для сбережения расходов 19-ю пехотную дивизию в Финляндии, которую переформировывают на линейные батальоны.

– Ваше величество изволили видеть сокращение от упразднения штаба?

– Нет, еще не видел; а, сколько его будет?

– До трехсот шестидесяти тысяч ежегодного расхода менее.

– Как только? А мы считали, что будет полмиллиона.

– Потребны, государь, расходы на содержание счетной комиссии.

– Да ведь она временная. Долго ли ты предполагаешь держать эту комиссию?

– До двух лет необходимо, государь.

– Что так долго? Я надеялся гораздо меньше; надобно бы сократить время. Украшается ли у вас Киев? – спросил государь.

– Есть новые строения; но зато лучшее украшение города, целые ряды тополей срубаются.

– Зачем это? Где эти тополя были? Я их не помню.

– Тополя были по улицам около домов, а рубят их, чтобы спрямить улицы.

– Где их спрямляют?

– В разных местах и, между прочим, близ сада, где часть горы отрыли, а к другой части присыпали землю.

– Как торговля в Киеве? Улучшается ли?

– Не полагаю, ваше величество; купцы там более приезжие, а с уничтоженьем главной квартиры они очень обеднеют: ибо мы там издерживали до миллиона рублей в год.

– Если перевести в Киев Бердичевскую ярмарку? Но я полагаю сие невозможным. Как ты думаешь о сем?

– Я думаю, государь, что ярмарки учреждаются, безусловно, по обстоятельствам и надобностям народа, а потому и полагаю, что правительство не может назначать и переводить их, как равно и торговые дороги.

– Насчет ярмарок я согласен, – сказал он, – но насчет торговых дорог нахожу, что правительство, имея более средств к исправлению их, должно указывать и направление торговли. Подвигаются ли крепостные работы?

– Подвигаются, и отделка каменных стен очень чистая.

– Как идет университет?

– Это одно из лучших заведений в Киеве.

– Там Брадке управляет им; он человек знающий.

– Брадке имеет отличные достоинства, государь; он любит свою часть и занимается ею.

– А каково общество? Что делают поляки?

– Поляки ко мне в дом не ходят, государь; они никогда не могут составить моего общества.

– Вот за это спасибо, Муравьев; так и должно с ними. Что это за народ! Дай мне руку за это.

Я руки не подавал, и государь, отняв свою, сказал:

– Точно, за это благодарить нечего; это так должно быть.

– Они негодяи, государь, я с ними мало знаюсь; но они, к сожалению, часто имеют шаг перед нашими, и от того поселились раздоры.

– Истинно негодяи, – сказал государь. – Так военные с ними не знаются?

– Не только не знаются, а напротив того должно смотреть, чтобы не произошло ссор. Недавно встретились такие происшествия с Карповым и Глинкой. – С кем это они поссорились? С поляками?

– Ваше величество верно уже изволили о сем слышать.

– Верно с тамошними жителями? Да с такими подлецами не стоит на поединок выходить; довольно их и палками откатать. Скажи, будет ли сюда фельдмаршал ко мне? Я ему приготовил дворец.

– Я спрашивал о сем князя перед отъездом; но он ничего определительно не сказал, а поручил мне доложить вашему величеству, что здоровье его так слабо, что он сам не знает, в состоянии ли будет предпринять сей путь.

– Я бы очень желал, чтобы он сюда приехал. Совет его, без сомнения, может быть полезен, ибо он человек умный и опытный. Такому почтенному старцу прилично было бы во время поездок моих занимать место мое в Петербурге, и я располагал сделать ему такого рода назначение. Думаешь ли ты, что он сюда приедет?

– Фельдмаршал всегда готов исполнить волю вашего величества, государь! Я имею поручение от князя – сказал я, – он мне не приказывал беспокоить вас сей просьбой, но просил меня разведать, удобно ли ходатайство об одном деле, весьма близком его сердцу; я же не имею здесь знакомых, у коих мог бы о сем разведать, а потому и остается мне обратиться к вам.

– Говори, что такое? Я все готов для него сделать.

– У фельдмаршала есть побочный сын, которого он хотел узаконить в службе. Я советовал князю отдать его в солдаты, дабы он выслужился…

– Нет, нет, – прервал государь, – это не годится; и я не могу ему дать титул князя.

– Этого и не просит фельдмаршал; лишь бы ему дать ход в службе на правах дворян, ибо его не принимают ни в какое учебное заведение.

– Так я его определю в инженерное или артиллерийское училище, где принимают на правах вольноопределяющихся и если выдержит экзамен, то будет офицером. Каков мальчик? Хорош?

– Мальчик хорош, но особенно ничего не являет. Фельдмаршал имеет еще просьбу к вашему величеству, которую он не смел изложить, а именно об одном из адъютантов своих, Воейкове. Он в представленных списках поручает его милостивому вниманию вашего величества и желал бы, дабы вы приняли его к себе. Он человек отличный, с большими достоинствами, и я уверен, что ваше величество остались бы им довольны.

– Не проныра ли он какой?

– Об этом, ваше величество можете справиться, и я бы не решился рекомендовать его в таком случае. – Мне довольно твоей рекомендации, я тебе верю. Каковы его другие адъютанты, и кого он с собой из них берет?

– В них ничего особенного нет, – отвечал я, – берет же он с собой Свенске, человека ему близкого по родству и душевно преданного, а другого Лопухина.

– Какой это Лопухин?

– Это из тех Лопухиных, которые вели процесс со своей матерью и коих два брата женаты на двух родных сестрах[21]. Ваше величество по сему, может, припомните их.

– Два брата на двух родных сестрах? Нет, не помню. У него еще есть адъютант Любомирский, этого я помню.

– Добрый малый, – отвечал я.

Тогда я подал государю два письма фельдмаршала; при них представлялись бриллиантовая шпага и оружие, поднесенные городом Парижем. Письмо сие было следующего содержания и все писано рукой фельдмаршала:

«Всеподданнейше подношу к стопам вашего величества шпагу, алмазами украшенную, карабин и пистолеты, и грамоту города Парижа в подлиннике. Всенижайше прошу, всемилостивейший государь, приказать сохранить сей дар в московском Арсенале, в память поведения наших войск во французской столице и признательности к ним ее жителей».

– Ах, старик! – сказал государь. – Зачем же он это прислал до своей смерти?

– Он располагал сие сделать еще из Могилева в 1824 году, и ныне, отыскивая духовную свою, он нашел нечаянно черновое письмо, своей рукой писанное, а потому, переписав его, отправил ныне вещи сии к вашему величеству.

– Я черновое письмо сие сохраняю у себя. Это очень лестный памятник, – сказал государь, – и поручение фельдмаршала будет в точности исполнено; но зачем он хочет вещи сии отдать в Арсенал? Им бы следовало быть в Грановитой палате.

– Фельдмаршал верно описался; но это будет настоящее его желание.

– Я туда их и отправлю, – сказал государь.

За сим я подал государю две докладные записки фельдмаршала о назначении Карпова дивизионным начальником, а Лашкарева сенатором, с производством в тайные советники, объяснив, почему военный министр их не принял.

– Это у нас так водится, – сказал государь, – что без номера бумагу на мое имя он не распечатывает, – и, прочитав их, сказал, что Карпову дается дивизия, когда откроется вакансия и старшинство его дозволит сие.

Взявши список генеральский, государь отыскал Карпова и заметил, что он еще не из старших генерал-майоров на сей линии. Касательно же Лашкарева государь отозвался, что он молод еще в чине, расспросил о службе его и сказал, что его надобно назначить губернатором, потому что в сих званиях нужны хорошие люди.

После сего я внес в палатку государя ящик с оружием.

– Я его два раза видел, – сказал государь. – Фельдмаршал сам показывал мне его в Полтаве, но я еще посмотрю его. – Он открыл ящик, осмотрел вещи и прочитал грамоту города Парижа, которой он прежде не видел. – Желание фельдмаршала будет исполнено, – повторил он, – оставь этот ящик у меня. Прощай, любезный Муравьев! Я очень рад, что опять видел тебя здесь.

Вышедши из палатки государя, я пошел к военному министру, коего вслед за сим государь к себе позвал. Он пробыл там около часу и, возвратившись, приглашал меня ужинать и стал расспрашивать меня.

– Государь, – сказал он, – с некоторого времени заметил, что граф Левашов представления свои делает в пользу поляков, и желал бы знать, что сему служит поводом?

– Я обязан объяснить вашему сиятельству, – сказал я, – то, что мне фельдмаршал поручил сказать, не называя, кому. У меня уже были лошади заложены, когда фельдмаршал прислал за мной и сказал, что однажды, разговаривая с Левашовым о ссоре, случившейся между русскими и поляками, к прекращению коей он находил нужным принять некоторые меры, он получил в ответ от графа Левашова, что какие бы меры ни предприняли, спокойствие никогда не возвратится, пока не восстановят Польши, и что это его крайне удивило. Я не говорил сего государю, как о предмете, в коем не полагал особенной важности и вам ныне передаю собственные слова фельдмаршала. Не знаю, какая это была ссора, и не относилось ли сие к происшествиям, случившимся с Карповым и Глинкой в собрании.

– А какие это происшествия? – спросил министр.

– Я подробно не знаю о них, – отвечал я, – ибо случились не в моем присутствии. Говорили, что граф Левашов принял какое-то участие в сем деле; но не знаю, справедливо ли сие. Мое же участие состояло в том, что я их старался примирить. Дело шло довольно успешно, и оно прекратилось уничтожением собрания в одну из моих поездок; в другое же я не мешался.

– Правда ли, – спросил министр, – что Глинка строптивого нрава? Впрочем, это сказал Левашов, – продолжал он с улыбкой.

– Я не заметил, ваше сиятельство; он таким не слывет; его знают за человека дельного и основательного, по службе он всегда был исправен.

– Впрочем, – продолжал министр, – что вы полагаете было поводом подобного отзыва графа Левашова фельдмаршалу насчет поляков? Я не полагаю, чтобы он имел какие-либо замыслы.

– Я также в том уверен, – отвечал я, – он никаких замыслов иметь не может; но сие было сказано необдуманно, и все поступки в пользу поляков происходят не от чего иного, как от желания им понравиться и приобресть себе приверженцев. Говорят также, что много делает зла и вредит ему в сем отношении дежурный штаб-офицер его подполковник Киреев, человек дурных правил, которого мало где и видят.

– Это точно так, – сказал министр. – Я знаю Левашова, – продолжал он. – C’est un orgueilleux, un homme vaniteux, les Polonais l’encensent. Ils sont forts pour cela; quant ŕ lui, il se laissait aller, et c’est par qu’il s’est attiré toutes ces mauvaises affaires. L’Empereur veut le mettre absolument sous jugement. Cher général, je n’ai jamais desservi personne, et je m’en suis bien trouve; je tacherai d’arranger l’affaire aussi bien que je pourrais[22]. Знаете ли вы, что граф Левашов в рапорте своем пишет, что он всегда был в хороших сношениях с фельдмаршалом, но что все сие произошло по интригам штаба, коему присутствие его в Киеве препятствовало брать деньги?

Когда мне сие сказал министр, то я увидел, что нельзя было более щадить графа Левашова. Я отвечал ему, что если и были прежде злоупотребления, то они были до моего прибытия и что по сему случаю с приездом моим в Киев немедленно удален Квист, а вслед затем и генерал-аудитор Шмаков, который казался мне нечистым в деле Шарамовича, и о коем неслась наперед сего дурная слава.

– Да, – сказал министр, – дело Шарамовича было ведено не в должном виде; злоупотребления же могут всегда скрываться, и где их нет? Я не поручусь, чтоб они не делались и под моим начальством. – В таком случае, – сказал я, – не лучше ли бы сделал граф Левашов, объяснив их фельдмаршалу, который бы был ему за сие благодарен? Теперь же он должен доказать извет свой. Я теперь должен объяснить вашему сиятельству все поступки графа Левашова, по крайней мере, те, кои основаны на документах, не касаясь тех, кои не могу сейчас доказать. Не он ли доносил вам о пятнадцати рядовых, поступивших в трудном положении в Могилевский или Каменец-Подольский госпиталь? Не он ли доносил вам о засеченном будто бы рядовом Камчатского полка Кулакове, что, как вам известно, оказалось несправедливо, и не лучше ли бы он сделал, если бы донес он о сем фельдмаршалу?

– Это все справедливо, – отвечал министр.

– Он вам же доносил, когда дело шло о назначении порций караульным нижним чинам в Киеве, в предупреждение предполагаемого им отзыва фельдмаршала, что жители не в состоянии дать приварку войскам, потому что город стеснен постоем главной квартиры, что было несправедливо: ибо город обогащался от главной квартиры, которая не занимала постоев, а нанимала дома. Содержание штаба могло быть обременительно для казны, но не для Киева.

– Все сие совершенно справедливо, – сказал министр.

– Не доказывают ли сии донесения, сколько он не благоволил к главной квартире?

– Я понимаю сие, – сказал министр, – ему присутствие фельдмаршала было в тягость, потому что он везде хотел играть роль старшего.

– Наконец, – сказал я, – дело о выводе Камчатского полка в окрестные селения и жалобы его на дивизионного начальника Шульгина за неисполнение его требований, ясно показывают, сколько он на себя брал. Он точно забылся пред фельдмаршалом и не приехал даже на последний смотр его сиятельства, невзирая на то, что был за два дня о сем уведомлен по приказанию князя письменно. Когда он приглашал фельдмаршала и весь штаб к обеду, то исключал из приглашения Карпова, что явно оскорбляло князя. Я ничего не докладывал сего государю императору, а нахожусь принужденным только теперь передать вашему сиятельству.

Министр удивлялся или показывал вид удивленного.

За сим я сообщил ему о просьбе фельдмаршала касательно сына его и адъютанта Воейкова, о коих доложил, мимо его, прямо его величеству, потому что не имел случая предупредить о сем министра и не хотел упустить случая, представшего мне в разговоре с государем.

Министр сказал мне, что я хорошо сделал и велел подать записку о сыне фельдмаршала; касательно же Карпова и Лашкарева повторил мне почти те же слова, что и государь. Он спрашивал еще меня, чрез кого могли доходить до фельдмаршала слухи, расстраивавшие его? Я отвечал, что вероятно от женщин, коими он окружен; но что в последнем случае, когда граф Левашов получил фельдъегеря с бумагами об упразднении армии, то он не принял никаких мер для сокрытия путей сих от фельдмаршала, а напротив того, на другой же день везде показывал бумаги сии.

– Фельдмаршал, – продолжал я, – никогда бы не оскорбился, если б фельдъегерь был к нему прислан; но он не хотел и видеть его при отъезде, потому что он был послан к Левашову.

– Что же было делать? – сказал министр. – Мы не знали сих неприязненных сношений, и умысел государя был, сколь можно более поберечь фельдмаршала. Теперь туда поехал Гурьев; он иначе поведет себя с полками. Касательно вас, скажу вам, что, за встретившимися ныне торжествами и маневрами, нельзя нам будет заняться представленными проектами; но по окончании оных я вас приглашу в комитет, нарочно учрежденный для упразднения Первой армии, и дело кончится в два или три заседания.

Я просил у министра позволения возвратиться в Санкт-Петербург. Он сказал мне, что государю приятно будет видеть меня на другой день на смотре Калишского отряда, имеющем быть в 8 часов утра, и предложил мне свою квартиру для ночлега.

28-го числа, в 4-м часу утра, сделана была в лагере тревога. Все войска выстроились, и государь повел их на маневры, которые продолжались около 5 часов. Я также присутствовал на них. Государь во все время несколько раз обращался ко мне с разговором и был очень милостив. Во время маневров сих произошло два несчастья: сгорело одно селение и один кавалерийский офицер опасно ушибся. Когда загорелось селение, то государь сказал:

– Вот неудобство соломенных крыш; нельзя сделать одного выстрела, и селение загорается.

Огороды и часть полей были вытоптаны, но жители смотрели на сие равнодушно, потому что их за то втридорога вознаграждают. Мне говорили даже, что, наученные опытами прошлых годов, они едва засевают огороды свои, в той уверенности, что они будут вытоптаны и что за сие они соберут тройную жатву.

Тут я познакомился и с прибывшими принцами; тут находился также известный французский генерал Донадьё, и многие офицеры разных держав.

Заметив правильность движений и совершенное образование гвардейских войск, я поспешил предупредить государя, что он не найдет сего в армейских войсках на предположенном смотре в Белой Церкви.

– Как? – сказал государь, улыбаясь, – разве не знают боевых порядков? Разве жалонеры[23] не умеют брать дистанции, разве батальонные командиры не умеют находить мест своих? В этом и состоит только вся хитрость. Впрочем, уж мы сами распоряжаемся, назначая движения.

По окончании маневров, я возвратился в Санкт-Петербург, и так как в тот день отправлялась почта в Киев, то я едва успел написать краткое письмо фельдмаршалу, уведомляя его об исполнении части его поручений.

29-го числа я виделся с братом Мордвиновым, который, говоря о деле Левашова, сказал, что они удивляются, что не получают из Киева известий от жандармского полковника Дохтурова, который весьма хороший человек, но ничего не делает. Я отвечал ему, что Дохтуров человек весьма дельный и хороший, но что у нас было слышно, будто ему не велено входить с какими-либо представлениями, потому что все дела такого рода были возложены на Левашова. Мордвинов отвечал мне, что это сущий вздор и…

Я был также у князя Меншикова и просил его о назначении генерал-майора Вейрауха вторым комендантом в Выборг; но он не изъявил на сие согласия, отзываясь большим излишеством чиновников. По делу Левашова он сообщил мне вещь, довольно вероятную и именно, что он первый раз писал к министру о Карпове неофициально, а письмом или запиской, с тем намерением, чтобы под рукою повредить, не полагая, что последствия будут столь важны. И в самом деле, мог ли граф Левашов писать рапорт по делу уже конченному, и решился ли бы он так писать в официальной бумаге, за которую он подлежал ответственности?

Целый день я занимался записыванием слышанного мной накануне и изготовил к фельдмаршалу письмо, которое отсылаю с фельдъегерем.

30-го июня ввечеру я прибыл в Петергоф и по приезде моем был встречен фельдъегерем, который вручил мне знаки ордена Белого орла, копию с грамоты и письменное поздравление военного министра, при коем он препровождает все сие. Я должен был немедленно одеваться, дабы поспеть к императрице поздравлять ее с днем ее рождения, что двор делает накануне; тут же мне надобно было вместе и представиться. Я отправился и, как мне не было времени пригнать новую ленту и звезду, то я надел аннинскую. Представление уже началось, то было в 9 часов вечера. Военный министр, увидев меня, советовал надеть синюю ленту, потому что сие государю не понравится и сколько я ни говорил, что не поспею, он находил необходимым для меня надеть новую ленту, почему я, возвратясь, надел ее и в одиннадцатом часу явился на бал, в течение коего военный министр представил меня императрице. После полуночи бал кончился. В продолжение сего времени военный министр отвел меня и сказал по секрету, что государь желает дать мне в командование корпус и что сие последует до окончания занятий моих по временной счетной комиссии, учреждающейся в Киеве, так чтобы я мог в одно время заняться и тем и другим. Клейнмихель мне также сказал на стороне, что в оправдательном рапорте своем Левашов… упоминает о слезах своих, которые утирает и т. п.

1-го числа июля началось разводом. Позен спросил меня от имени министра, какое фельдмаршалу угодно дать назначение сыну его, коего государь намеревался определить в артиллерийское или инженерное училище. Я отвечал, что мне сие неизвестно; что если меня о сем спросят письменно, то я обращусь с тем же вопросом к фельдмаршалу, почему мне и была прислана о том записка.

На выходе, после развода, государь поздравил меня с новым орденом и сказал, что сие в задаток и что он надеется, что будущая служба моя будет соответствовать предшествовавшей, к чему он, награждая меня за прошедшую, желал поощрить.

После выхода я зашел к Клейнмихилю. Он говорил мне опять о донесении Левашова… В словах своих Клейнмихель не мог скрыть злобы своей на военного министра, для свержения коего он, как говорят, принимает всякие меры, надеясь поступить на его место. Я приступил к ходатайству о размещении главных чиновников штаба армии. Он сказал мне, что государь приказал иметь Севастьянова в виду для производства в генералы и назначения бригадным командиром. Я ему сказывал также, какой я получил неудовлетворительный ответ от князя Меншикова на счет Вейрауха.

– Это ничего, – сказал он, – государь приказал иметь генерала Вейрауха в виду на вакансию для занятия места выборгского коменданта, по смерти генерала Берга, который скоро по старости своей умрет, а до тех пор считаться ему прикомандированным к департаменту Генерального штаба.

В течение сего дня многие любопытные расспрашивали меня о происшествии с Левашовым; но я всем делал уклончивые ответы, и как они видели, что я не расположен им отвечать в подробности, то и оставили меня в покое. Одному только князю Петру Михайловичу Волконскому я несколько объяснил, и то не открывал всех подробностей дела.

Поутру было представление императрице. Государь обедал в семейном кругу своем; все прочие за особенным столом в залах дворца. Подле меня сидел генерал Капцевич, который, между прочим, сказывал мне, что упразднение штаба составляет 7 000 000 рублей экономии государству в год. По расчету, сделанному нами и представленному государю фельдмаршалом, выходит только 365 000 рублей экономии; но я вскоре узнал о причине сих нелепых слухов, как сие ниже видно будет.

После обеда пришел ко мне Иван Шипов, который имеет поручение в Черноморию, и он мне рассказал следующее.

Когда Левашов приезжал в прошедшем году в Петербург, то ему государь говорил, что он желал бы из Киева сделать третью столицу[24]. Сие было ему лично сказано государем, или чрез военного министра. На это Левашов отвечал, что сие бы можно, но что присутствие главной квартиры, стесняющей город, постоянно ему в том препятствовало.

– Чего же откладывать? – сказал министр. – При первом случае, как вам будет о сем говорить государь, скажите сие, и я вас поддержу и представлю значительность расходов, обременяющих казну по случаю существования главной квартиры.

Так и случилось: Левашов свое сказал государю и когда министр о сем был спрошен, то он отвечал, что точно расходы очень велики, что министр финансов на нынешний год отдал ему только две трети положенного бюджета расходов по Военному министерству и что потому он точно полагал необходимым уничтожить Главный штаб армии, и представил государю записку, составленную по всем департаментам своего министерства, в коей были показаны огромные расходы, употребляемые на содержание Главного штаба армии, и уничтожение его вмиг было решено; а министр получил в командование свое два корпуса, чего он домогался.

Все сие противоречило, однако, словам министра, соглашавшегося со мной, что главная квартира не могла обременить города, а напротив того, умножала благоденствие оного, по большему количеству денег, нами там расходуемому; ибо все квартиры наши в Киеве наемные, а не отводные, и не составляют никакой повинности для города.

Ввечеру был бал. Государь, отведя меня в сторону, велел остаться все следующие дни при нем, дабы присутствовать на всех ученьях и маневрах, и объявил мне, что я назначаюсь на сих последних быть посредником. Я отвечал, что, не будучи никогда на маневрах, боюсь ошибаться; но государь не принял сего извинения, и 2-го числа поутру военный министр объявил мне, что государь назначает меня начальствовать Петербургским отрядом на маневрах, имеющих быть 9-го и 10-го чисел, при чем дал повеление, диспозиции и карту. Военный министр сказывал мне еще, что командир 6-го пехотного корпуса князь Хилков, коим государь остался очень недоволен, располагает выйти в отставку, что его заменит командир 1-го корпуса Нейдгард, коего домашние дела призывали в Москву; что мне бы дали 1-й корпус, но что во внимание к неудовольствиям, которые были между мной и фельдмаршалом Паскевичем, государь не решился мне дать сего корпуса, а назначает в оный генерала Гейсмара, а меня на место Гейсмара в 5-й корпус, по окончании дел счетной комиссии; что государь полагает мне приличнее командовать на турецкой границе, где мне дела были известны, и где я мог быть полезен в первой войне, которая бы открылась в той стороне. Он поручил мне держать сие в тайне. Я благодарил его за доверенность и отвечал, что назначение такого рода для меня, конечно, весьма лестно; но что старше меня князь Горчаков, весьма достойный дивизионный начальник.

– Государь не хочет ему давать корпуса, – отвечал министр, – впрочем, государь сам от себя назначает корпусных командиров, несмотря на старшинство. Прежде, – продолжал он, – государь располагал было призвать вас, по закрытии счетной комиссии, в Санкт-Петербург и поместить в Военный совет, вы бы были под рукой, но ныне вам корпус назначает, по случаю открывающейся вакансии.

Словам министра не должно много верить; при том же он прежде говорил о таковом назначении до окончания счетной комиссии; ныне он переносит уже его после закрытия оной. И я показал наименованием князя Горчакова, сколь мало я добиваюсь новых назначений.

Пробыв сей день у развода, я после обеда отправился в Петербург, дабы заказать себе платье и несколько осмотреться: ибо с самого приезда моего я еще не осмотрелся. Я возвратился в Петергоф 3-го числа в третьем часу утра и застал, что только еще разъезжались с бала, который опять был у императрицы.

3-го числа мне приказано было быть на смотру флота, который должен был начаться в 10 часов утра. В назначенное время я явился к пристани, где дожидался до 12 часов; когда же государь приехал со двором, то все отправились на пароход, на коем следовали к флоту. Государь был на двух кораблях: «Александре»[25] и «Полтаве»[26]. Во время пребывания нашего на пароходе, государь долго разговаривал со мной о предполагаемых маневрах и состоянии войск в армии. Я предупреждал его о неопытности моей в сем роде искусства, в коем я никогда не упражнялся; но государь изъявлял надежду свою видеть весьма занимательные маневры. Ему сказали, что я желал знать, можно ли посылать шпионов в неприятельский лагерь. Он отвечал мне, что я могу делать сие, но что он будет вешать моих шпионов.

3-го же числа поутру приступила ко мне Хитрово[27] с сильным заступлением за Левашова, обвиняя фельдмаршала в несправедливости. Я дал ей почувствовать, что Левашова никто не трогал и что он один впутался в такое дело; но она не переставала кричать. Я тогда ей сказал, что государь в сем деле судья.

– Бедные цари, – отвечала она, – они видят чужими глазами.

Такая дерзость при дворе удивила меня; но с женщиной не для чего было связываться. Я отвечал, что суд государев верно основан на чем-нибудь и должен быть прав, и перевел разговор на другой предмет.

3-го ввечеру я отправился в Красное Село, куда прибыл в 10 часов.

4-го я был на кавалерийском ученье, которое государь делал. За обедом я сидел подле Адлерберга, который любопытствовал узнать о деле Левашова.

Я ему рассказал несколько обстоятельств оного. Он же… сказал мне на вопрос мой, что Левашов о происшествии сем доносил не рапортом, а запискою. И так указание князя Меншикова было справедливо, и сие было сделано в надежде, что записка сия не доложится формальным образом государю, а послужит только к тому, чтобы повредить Карпову. Адлерберг говорил мне еще, что дело о смещении фельдмаршала было передано к исполнению графу Левашову, потому что он уверил государя о тесной связи, в коей он находился с фельдмаршалом. Я рассказал ему происшествие и о письме, писанном в сентябре месяце Левашовым к государю, которое он будто показывал тогда князю и от коего князь отказался, сказав мне, что он никогда не видел сего письма, как описано выше.

5-го было ученье всему Гвардейскому корпусу, на коем присутствовала под конец императрица; оно продолжалось близ семи часов. Ввечеру генералы Гвардейского корпуса и военный двор были приглашены в Дудергофскую мызу императрицы.

6-го поутру было ученье отряду, отправляющемуся в Калиш, после чего государь уехал в Гатчину, а я съездил осмотреть места, назначенные для маневров.

Цель маневров была следующая. Белорусский корпус, состоящий из 30 батальонов пехоты, 40 эскадронов кавалерии и 50 орудий, шел на Петербург, обеспеченный от внезапного нападения. При сем корпусе был начальником штаба государь, который и располагал всеми движениями оного. Я командовал Петербургским корпусом, который мог оставить свою операционную линию. Корпус сей состоял из 17 батальонов, 14 эскадронов и 30 орудий. Генерал Шильдер был назначен командовать Лифляндским корпусом, шедшим на подкрепление мое, и имел 10 батальонов пехоты, 6 эскадронов кавалерии и от 10 до 12 орудий. Следовательно, обе соединенные силы наши составляли гораздо менее войска, чем у государя. Нам должно было соединиться, а государь должен был препятствовать сему соединению и отбросить нас к морю.

В предположении, данном мне письменно от военного министра, предоставлялось мне избрать Большое Пулково или Лигово для собрания своего корпуса. Шильдеру назначено было село Витино, верстах в 40 от первых двух пунктов; но село Витино было написано на подскобленном, потому что в первом предположении государя, отправленном в гвардейский корпус, назначено было село Кипень, лежащее ближе к моему сборному месту. Корпус Ушакова, в коем государь был начальником штаба, имел собраться в Гатчине. Корпус сей, названный Белорусским, как равно и мой, начинали действия свои 9-го числа, в 4 часа по полуночи, и в том же повелении военного министра было написано, что Лифляндский корпус Шильдера начинал свои действия 9-го же числа после полуночи. И как последнее распоряжение сие не согласовалось с написанной диспозицией, то я и располагал спросить у министра определительного назначения времени к выступлению Лифляндского корпуса. По приезде моем в Красное Село мне доставлена была от гвардейского корпуса первая диспозиция, напечатанная, в коей значилась Кипень сборным местом, а не Витино; почему я спросил на ученье министра, которому из сих двух распоряжений должно было следовать. Он мне отвечал с неудовольствием, что я не должен сомневаться в том, чтоб он передавал мне неправильно приказания государя; на счет же времени начатия действий Лифляндскому корпусу отвечал, что в повелении означено весьма ясно: 9-го числа после полночи, что значило по истечении 9-го числа, то есть 10-го; почему я и отметил толкование сие на данном им повелении.

Из сего явствовало, сколько мне противоставляли препятствий для соединения с Лифляндским корпусом, который оставляли все 9-е число в бездействии, тогда как я один с малыми силами должен был бороться против всего Белорусского корпуса и, следовательно, быть разбитым того же дня, а Шильдер следующего. Дабы более удостовериться в справедливости сего предположения, я при удобном случае спросил о сем государя, который мне подтвердил, что Шильдера 9-го числа беспокоить не будут; притом государь сказал мне, что надобно определить театр военных действий, дабы я не мог идти далее Царского Села. Государь всякий день напоминал мне о сих маневрах и говорил при иностранцах шутя: «Celui-lŕ nous donnera du fil ŕ rétordre»[28]; то же самое говорила мне императрица. Я же постоянно отвечал всем, что буду жертвой, но постараюсь погибнуть со славой. Граф Орлов, принимая во мне участие, советовал мне отступить на Бабий Гон[29] (что близ моря), где была крепкая позиция, по примеру, как сие сделал князь Меншиков на маневрах, и удовольствоваться, если мне удастся отбить несколько батальонов; потому что государь часто заносился с малой частью в преследовании. Князь Волконский мне также советовал идти к Бабьему Гону. Но план действий моих уже был решен: – я располагал 9-е число провести в фальшивых атаках, дабы заманить Белорусский корпус к стороне моря, а в ночи с 9-го на 10-е пройти в тылу того корпуса, где и соединиться с Шильдером около Дудергофа. Посему я и дал приказания свои Шильдеру и нашел его готовым к сему предприятию, предпочитая в случае неудачи быть разбитым за Красным Селом, чем быть приперту к морю. Шильдер опасался только сим действием поперечить желаниям государя, располагавшего собрать все войска в окрестностях Петергофа 11-го числа к готовящимся празднествам и дать императрице, приезжим принцам и иностранцам зрелище сражения в окрестностях Петергофа; но я, видя желание государя испытать меня, не решался в сем случае поступить против моего начертания, а потому и сказал Шильдеру, дабы он сослался на мое приказание, в случае если бы на него стали негодовать, и взял с него обещание никому не говорить о сем предположении: ибо здесь нет тайны, и служащие вообще, пренебрегая обязанностями своими, занимаются большей частью разведыванием и переносом слышанного, какого бы то содержания ни было.

Желая употребить в пользу такое расположение людей, среди коих я был совершенно чужд, как по малому знакомству, так и по различию в понятиях о вещах, я передал многим по секрету, что полагаю позицию Бабьего Гона весьма выгодной и называл отдаленнейшие обходные дороги, ведущие к ней от места расположения, как моего корпуса, так и Лифляндского, отклоняя всячески мысль о возможности соединиться в тылу Белорусского корпуса. Военный министр с самой неловкой коварностью спросил меня, какой у меня был план действий, прибавив, что я не должен сомневаться, что он сохранит сие в тайне, но что, впрочем, он у меня не требовал сообщения мыслей моих. Я отвечал, что признавал положение села Копорского, лежащего по дороге к Бабьему Гону, весьма выгодным и что при оном, вероятно, могла быть сильная встреча.

– Не правда ли? – сказал он улыбаясь. – Вы видите, как это место важно; я также думаю и потому советовал бы вам осмотреть места сии.

Я сказал ему, что осмотрю их, посылал туда офицеров и, наконец, сам ездил по всем сим местам, дабы более направить внимание в ту сторону; из предоставленных же мне к избранию двух сборных мест я назначил ближайшее к морю Лигово (ибо Пулково, лежащее позади, могло слишком обнаружить намерение мое).

7-го к вечеру я прибыл в Лигово, где и войска собрались. 8-го числа был отдых. В течение сего дня я должен был уклониться от нескромных вопросов подчиненных мне генералов, которые настоятельно и наглым образом просили объявить им намерение мое и докучали советами. В другом случае я бы прекратил такого рода обращение; но тут, имея их только временно под начальством и потворствуя невежеству их, как равно и тому, что они многими годами ведены были к такому обхождению, я отвечал им двусмысленно; когда же я перед вечером объявил некоторым по секрету первую диспозицию мою, из коей они увидели, что я направлялся к Бабьему Гону, но, не доходя его, остановлюсь в разных пунктах, и в случае напора располагал отступить назад в Лигово, то они не могли сообразить намерения моего и, не догадываясь о настоящем, приписывали сие распоряжение, как казалось, моему незнанию, и я принужден был уверить их, что я в случае отступления пойду на следующий день к Стрельне, дабы соединиться с Шильдером около Петергофа.

– Как можно! – говорили они с удивлением. – Вас предупредят в Петергофе, и вы не соединитесь.

– Тогда, – отвечал я, – исполнится по диспозиции: меня отбросят в море, и я прокрадусь за садами дач водой; ибо по расспросам, сделанным мной в Петергофе, отмель далеко продолжается в море.

– Да разве можно по воде ходить? – проговорили они.

– Вы ходите по болотам с пехотой, – проговорил я, – а по воде ходить легче.

Они нашли сие правильным и успокоились.

9-го числа, в 4 часа утром, началось движение. Оставив главные силы на Стрельненском шоссе и заняв сильными пехотными постами нагорный берег, прикрывающий движение мое долиной, я пришел за авангардом моим в Копорское, откуда вывели передовые посты, с коими прибыл государь. С высоты сей видны были все окрестности, и в сем отношении пункт сей был весьма важен. Государь расположился против него в селе Хейдемяки[30] с дивизией легкой кавалерии, и целый день прошел между сими двумя селениями в стычках, при коих нарушены были с противной стороны предписанные правила, дабы не топтать хлеба и принимать засеянные поля за непроходимые места; но все сие ни к чему не повело. Я опасался атаки; ибо я неминуемо бы лишился Копорского, чем бы и подал подозрение в своем намерении. Но сего не случилось, и отдельный отряд, состоящей из четырех эскадронов спешенных драгун с двумя пушками, посланный к Разбегаеву (что еще дальше к Бабьему Гону) отвлек шесть батальонов и полк кавалерии к стороне моря.

Я с удовольствием видел, что вся пехота Белорусского корпуса тянулась в другую сторону, что разъезды производились оплошно до такой степени, что в течение целого дня я получал известие о действиях противной стороны чрез казачью заставу, поставленную почти с неприятельской стороны и совершенно позади всех их передовых постов.

Я не должен был в тот день отважиться к бою, и потому, избежав оного до вечера, как только смерклось, отступил с горы и в ту минуту только объявил генералам намерение свое; а на горе оставил четыре эскадрона, коим приказал держаться до 2 часов утра, а к тому времени, если бы их стали теснить, броситься в разные стороны и более к Разбегаеву, дабы туда заманить преследующих.

Так и случилось. 10-го числа, в исходе 2-го часа утра, конница моя была вытеснена, и часть ее преследуема к стороне Бабьего Гона, где она присоединилась к летучему отряду, в коем предполагали пехоту, потому что я приказал драгунам бить в барабаны по лесам, а государю донесли, что я потянулся к морю. Между тем я совершил без всякого препятствия, в течение ночи, обратно движение свое, переход чрез большую дорогу в Павловском, что близ Красного Села, и наступательный марш чрез большой гвардейский лагерь за Дудергофскую гору, куда и прибыл в 3 часа утра. О прибытии моем на сие место государь узнал только в 5 часов, когда войска мои, отдохнув, готовились к дальнейшему следованию навстречу Шильдеру чрез Гатчинскую дорогу.

На здешних маневрах обыкновенно назначаются посредники из старших генералов. Они отличаются от прочих тем, что носят шляпы в метелке. Обязанность их состоит в том, чтобы смотреть, дабы кавалерийские атаки останавливались на 50 шагах от предполагаемого неприятеля, дабы не топтали засеянных полей; они же решают по числу действующих войск, которая сторона слабее и потому отступить должна. Ко мне был назначен генерал Депрерадович, человек старый, честный, но довольно известный по ограниченности способностей. Он везде ехал со мной и сначала предупредил меня, что не будет ни во что вмешиваться и препятствовать моим распоряжениям; но между тем на всяком шагу любопытствовал узнать о моих намерениях и удивлялся, почему я не спешил идти к Бабьему Гону. Бездействие мое в Копорском казалось ему непонятным. Я никому ничего не говорил и тем менее расположен был открыться Депрерадовичу, который до такой степени глух, что ему надобно по нескольку раз на ухо кричать всякое слово, при чем он переспрашивает слова по-своему. Сего достаточно было, дабы ему ничего не говорить. И все окружающие меня также любопытствовали узнать мою цель и все подслушивали. Депрерадович, как и прочие находившиеся со мной, простояли все 9-е число без пищи и без сна, к чему они не привыкли. Ропот был всеобщий, и все говорили, что подобных маневров никогда не видали. Перед выступлением с горы Депрерадович исчез. Опасаясь, что он останется на горе один, я стал его искать по всем сараям, дабы увидать, не заснул ли он и, наконец, нашел его перед пехотной колонной, шедшего пешком. Я тогда сказал ему, что мы идем на деревню Пески, лежащую по дороге нашей. Он спросил, там ли будет ночлег; я отвечал, что не мог определить сего, и продолжал идти далее, а он, наконец, очутился со мной за Дудергофской горой. Отъехавши для отдыха в ближайшее селение, он прислал мне сказать, что едет к государю и потому желает знать, не имею ли я каких донесений к его величеству. Я пошел к нему сам, и он объявил мне о своем намерении; причиной же сему ставил то, что он находил свое присутствие излишним, потому что я нарушил данную мне государем диспозицию. Я просил его объяснить мне, в чем я ее нарушил.

– Разве вы не получили ничего на мой счет? – спросил он.

– Получил, – отвечал я ему, – что вы назначены посредником.

– И больше ничего?

– Ничего.

– Читайте же, что мне написано, – сказал он, подавая повеление, им полученное.

Я ожидал найти что-нибудь необыкновенное, от меня скрытое, но увидел, что оно было такого содержания, как и мне данное; но Депрерадович все опирался на помещенные слова, что ему поручено наблюдать за исполнением диспозиции. Я опять спросил его, в чем я ее нарушал?

– Вам велено стараться соединиться с Шильдером, – сказал он, – так зачем же вы ушли?

– Я не ушел, а иду на соединение с Шильдером.

– Где же вы с ним соединитесь, когда он теперь близ Петергофа?

– Разве вы о том имеете известие? Я же полагаю, что он здесь вблизи.

– Вам надобно было идти к Петергофу. Государь туда же потянулся, а здесь он вас не найдет, и вы сим нарушили диспозицию.

Я всячески старался убедить его, что диспозиция ни в каком случае не нарушена: ибо точка соединений не была определена и что, напротив того, государь предоставлял мне двигаться даже до Царского Села; что если мне удастся соединение, где бы то ни было, то я выиграл; в другом же случае выиграла бы противная сторона разбитием нас порознь. Но он никак не мог понять сего и все спрашивал: когда же будут маневры, говоря, что он уже 15 лет исправляет должность посредника, и никогда не видал подобных, что маневры всегда заключаются в пальбе и непременно в сражении.

– Если бы вы, – продолжал он, – спросили меня, куда вам идти из Копорского, или открыли бы мне свое намерение, то я бы по дружбе отсоветовал вам сие: ибо цель государя состояла в том, чтобы дать красивое зрелище для императрицы и собранных принцев и иностранцев. В Петергофе готовились праздники для всей гвардии, и вы этим движением разрушили все предположения государя.

– Цель и намерение государя, – отвечал я, – объяснены достаточно в предположении маневров. Маневры почти уже кончены: ибо я сейчас отправляюсь далее на соединение с Шильдером, следующим сюда с двенадцати часов ночи.

Тогда Депрерадович начал постигать движение сие, находил его весьма искусным, поздравлял с успехом, но опасался гнева государева. Я уверял, что государь будет сим доволен, и он решился, прежде отъезда своего (от которого я его, впрочем, не удерживал), посмотреть на сие чудесное для него соединение с отрядом, который он все еще полагал направлявшимся к Петергофу.

В ту самую минуту, как я хотел подыматься, дабы идти далее, прискакал ко мне офицер от Шильдера с известием, что он в шести верстах и пробрался ночью мимо всех войск неприятельских, не заметивших его движения. Сам офицер проскакал чрез неприятельские кавалерийские посты, открывшие меня и окружившие Дудергофскую гору. При сем известии ропот прекратился и заменился всеобщим изумлением. Я решился остаться в дудергофской позиции, которая была весьма выгодна для ожидания Белорусского корпуса, и послал навстречу Шильдера небольшой отряд, который и соединился с ним в виду нашем, а корпус Шильдера, никем не тревоженный, вступил за Дудергофскую гору, место весьма крепкое, где можно с выгодой принять бой против двойных и даже тройных сил.

Действия Шильдера были следующие. 9-го числа его окружили 20 батальонами пехоты и целой дивизией кавалерии, но по условиям диспозиции не могли атаковать и располагали, 10-го, с рассветом его разбить. Шильдера же окружили людьми, которые также старались выведать его намерения. Он также воспользовался сим, дабы направить внимание всех по окружной дороге, ведущей чрез Гостилицу в Петергоф, и в полночь, когда ему разрешено было начать действия, приказал полуэскадрону атаковать противный лагерь, что и было сделано к самой квартире государя. Во всеобщей тревоге все войско поднялось и погналось за сим полуэскадроном по направлению к Гостилице, очистив Шильдеру нужную дорогу к Дудергофу, по коей он и пошел без препятствия. Разъезды противной стороны, основываясь на разных ложных известиях, донесли даже, что они видели пехоту в Гостилицах, и движение тем сильнее продолжалось в ту сторону, что и дало Шильдеру средство исполнить мое предназначение.

Цель была достигнута, и маневр кончен. Утомленный трудами двух суток, я уснул под кустом. Никто не видел сего, и с трудом могли меня найти, когда приехал военный министр, дожидавшийся меня около часу. Он встретил меня с обыкновенным недоверчивым взглядом своим и, с видом оскорбленного неудачей человека сказал мне, что государь был очень доволен моим маневром, но что теперь нужно было сделать развязку и показать ожидаемое зрелище для императрицы и иностранцев, а потому советовал мне далее не уходить. Я отвечал, что не уходил, а шел на соединение с Шильдером и давно уже занял позицию в Дудергофе, в которой и ожидаю Белорусский корпус. Тут он мне дал почувствовать, что надобно было уступить место. Я отвечал, что готов на сие и исполню и спросил, нет ли препятствия оставаться мне в Дудергофе.

– Нет, – сказал он колеблясь.

Но, видя желание его, дабы все происходило на открытом месте и не в столь крепкой позиции, я предупредил министра, спросив: не будет ли препятствовать сад государев, находящийся в сем месте? Он с удовольствием принял мысль сию, нашел ее правильной и приказал вывести войска на равнину против большего лагеря, где меня государь будет атаковать, сказав, что кирасирская дивизия будет обходить мой правый фланг. Я объяснил министру, что не могу вскорости сделать сего движения, и что прежде двух часов времени затруднялся собрать двадцатитысячное войско, расставленное по лесам в разных местах.

– Как хотите, сделайте: ибо государь сейчас будет.

После сего министр отвел меня в сторону и объявил, что государь назначил меня накануне командиром 5-го пехотного корпуса и что сим назначением мог я быть особенно счастлив в нескольких отношениях: 1-е) потому что оно само по себе лестно; 2-е) потому что я не под командой фельдмаршала или другого генерал-аншефа и 3-е) и самое важное, что я буду зависеть от него собственно и от лица государя. Я не нашелся отвечать ему на столь высокомерные речи, и трудно было что-либо отвечать; но слова сии напомнили мне, сколь мало следовало мне дорожить назначением, объявленным с таким мрачным предзнаменованием. Он еще сказал мне, что имеет со мной переговорить о некоторых делах наедине касательно графа Левашова, который донес на сделанный ему вопрос о сказанных им за обедом нескромных речах на счет фельдмаршала, якобы он никогда не говорил сего и в доказательство ссылался на данное ему ныне честное слово генералом Кайсаровым, что он будто не слыхал сего.

Я видел из сказанного министром о маневрах, что дело заключалось уже в другом смысле и что сие последнее действие необходимое не могло иметь связи с предположенными маневрами, кончившимися соединением двух отрядов, и потому я приказал офицеру Генерального штаба Фролову вывести жалонеров и разбить места для постановления войск на новой позиции, ему более известной, назначил начальников различных частей и сказал ему, дабы он передал им приказание мое выступить на новую позицию по расстановлению жалонеров, а сам остался в избе, где еще передавал некоторые распоряжения частным начальникам. Вскоре, однако ж, после сего я услышал усилившуюся пальбу, и ко мне с аванпостов прискакали с известием, что государь с большими силами уже атакует новую мою позицию. Полагая, что войска уже собрались на оную, я поспешил сесть верхом, но к удивлению моему увидел, что еще никто не трогался из-за Дудергофской горы и вслед за сим узнал, что никому не было дано никакого приказания; потому что капитан Фролов со всеми жалонерами был захвачен в плен черкесами по приказанию государя, с замечанием, что никогда не должно пред неприятелем занимать линию жалонерами.

Я приказал немедленно всем войскам выступать, как ни попало. Тут случилась на пути их болотистая речка, чрез которую артиллерия с большим трудом переходила, почему первые восемь батальонов, поспевшие на позицию, вступили в дело до моего прибытия без артиллерии. Когда же все собрались, то сделалась большая суматоха, так что я с трудом мог расставить линии пехоты и артиллерии, что, однако ж, я успел сделать. Сперва я подкрепил было передовые батальоны, но после уступил переправы, передо мной находившиеся, и несколько отвел линию назад. Между тем кавалерия теснила мой правый фланг, и подчиненные мне генералы, затрудняясь на каждом шагу в действиях своих, ничего не предпринимали, а только приказывали стрелять из пушек там, где я их ставил. Я тогда взял четыре батальона из отряда Шильдера, остававшегося в резерве, и атаковал кавалерию, которую и погнал назад, припирая к речке и переправе, при чем сделался у них такой беспорядок, что все перемешалось: кирасиры с легкой кавалерией и с артиллерией. Я, забывши в эту минуту цель, для которой я вывел войска с Дудергофской горы, едва не вогнал их всех в болото. В эту минуту государь сам выехал к ним и, приказав ударить отбой, подозвал меня к себе. Он благодарил меня за все мои действия, но заметил, что не должно выставлять жалонеров перед неприятелем, не должно посылать войска в бой без артиллерии, и приказал отослать всех в лагерь для отдохновения, объявив, что маневры кончены.

За сим последовали поздравления наследника, немецких принцев, всех иностранцев, генерал-адъютантов и всех окружавших государя. Выставляли действия мои превыше всех ожиданий, и многие говорили, что они предвидели сие и что им верить не хотели. От других же я узнал, что в течение сих двух дней войска противного отряда не переставали двигаться усиленным образом во все стороны, по всем неосновательным известиям, доставляемым разъездами. Войска сии были до крайности утомлены; многие не успели даже придти к третьему часу, когда сделалась сия последняя развязка. Из штабных многие упрекали друг друга в ошибках, вообще складывали вину на подчиненных. Флигель-адъютанты жаловались на утомление свое и лошадей, так что иные проездили до 70 верст в сутки, а войска сделали по 50 и опоздали, тогда как мой отряд сделал в первый день до 15, а во второй до 20 верст. Иные находили, что я поступил в первый день как искусный полководец, а во второй как тонкий политик. Находя, что дело при красносельском лагере было проиграно мною, спрашивали, точно ли я с намерением уступить оставил дудергофскую крепкую позицию, на что я им отвечал, что я оставил ее точно с намерением, дабы не попортить дорожек в саду государевом. Вообще же большая часть радовалась моему успеху, исключая военного министра, на лице коего под горькой улыбкой скрывалось негодование.

Прием государя, однако ж, успокоил меня, и он, хотя и был огорчен неудачей, как мне говорили, но показал в сем случае то великодушие, которое ему приличествовало. Он остановил еще артиллерию и кирасир и, приказав первой стрелять, велел кирасирам идти навстречу и проходить сквозь орудия, дабы показать иностранцам, как кавалерия была приучена к огню.

По окончании он приказал мне приехать к нему на квартиру в Красное Село. Как я входил к государю, то встретился с императрицей, которая поздравила меня победителем. Я располагал было благодарить ее, но она приказала мне спешить к государю, ожидавшему меня. Его величество принял меня в кабинете, посадил, поблагодарив еще раз, рассказал мне со всей подробностью все движение мое, после чего заметил опять ошибку в высылке жалонеров. Я отвечал, что сделал сие только с умыслом, дабы чище выстроиться и потому что ожидал его прибытия и что чрез захвачение в плен капитана Фролова с жалонерами приостановлено было движение войск, не получивших отданных мною приказаний.

– Это твоя же ошибка, – сказал государь. – Надобно было тебе самому сие видеть.

Он опять повторил мне, что не должно было вводить в дело восемь батальонов без артиллерии. Я отвечал, что сие было исполнено до моего прибытия, что я таковой ошибки не сделал бы, и что настоящая моя позиция была в Дудергофе, а сию занял я по приказанию военного министра и не успел изготовиться к прибытию его величества.

– Я знаю, что ты бы не сделал сего, – сказал государь, – но все-таки ты виноват, что не был сам при том.

– У вашего величества, – сказал я, – было очень мало войск в деле, как я заметил.

– Я успел привести только восемнадцать батальонов, – отвечал государь, – прочие же оставались в Гостилицах.

Вставая, я благодарил государя за назначение меня корпусным командиром.

– Это должное, – сказал государь: – оно тебе следует. Я уверен, что ты хорошо поведешь корпус. Принимаешь ли ты его?

– Я очень счастлив оказанной мне милостью, – отвечал я и вышел.

По выходе моем от государя остановил меня князь Волконский и поздравил также с успехом, но заметил тоже пленение квартирьеров[31] черкесами, которое, по-видимому, принимается двором за настоящую победу. Потом я сходил к военному министру, дабы просить позволения ехать в Санкт-Петербург, и застал у него за обедом Московского военного генерал-губернатора князя Голицына, приехавшего незадолго пред тем и ночевавшего в Красном Селе, в ту самую ночь, как я проходил мимо. Министр, по-видимому, не простил мне малой доверенности, ему оказанной в сем случае.

– Vous ętes rusé, général, – сказал он мне улыбаясь.

– J’ai été discret, – отвечал я, – c’était indispensable[32].

Он отпустил меня и я, переночевавши тот день в Красном Селе, поспешил на другой в Санкт-Петербург, дабы укрыться от дальнейших поздравлений и пересудов в деле, слишком щекотливом, и в коем я с неудовольствием должен был исполнить обязанность, несогласную с моим желанием.

Отъезд мой тем был необходимее, что государь строго выговаривал многим из начальников Белорусского корпуса оплошность их и неумение, что весь двор собирался в Петергофе для довершения части предположенных увеселений, что всей гвардии, против прежних предположений, велено было внезапно выступить из лагеря и возвратиться в Петербург и что между молодыми офицерами происходили всякие толки. Так кончились маневры. Их успех, как и неудача должны были иметь для меня неприятные последствия, коих я ныне могу избежать от военного министра только в присутствии государя.

Петербург, 12 июля

Сего числа я был у Клейнмихеля, дабы переговорить с ним о делах, по коим я сюда вытребован. Он мне обещал успех во всех моих ходатайствах; между прочим, предупредил меня, что я буду призван в скором времени в комитет, составленный для упразднения Главного штаба армии, и что цель их состояла в том, чтобы преобразовать счетную комиссию обеих армий в особенный департамент Военного министерства, который будет находиться в Киеве, с уничтожением сделанного уже предположения об учреждении канцелярии военного генерала, имеющего управлять сей комиссией.

Он говорил также о деле Левашова и сказывал, что графиня[33] приехала сюда, в Санкт-Петербург; спрашивал, каким образом фельдмаршал принял известие об устранении его от командования армией. Я ему отвечал, что он скрыл на первых порах огорчение свое, но что впоследствии не переставал жаловаться, как и прежде того, на поступок графа Левашова против него, говоря, что все сие произошло от сложных интриг всякого рода. Клейнмихель понял сие и, не упуская случая указать на военного министра, отвечал, что сие справедливо и что начало всего кроется в интригах.

Сего же числа я получил от фельдмаршала собственноручное письмо следующего содержания. «Recevez, mon général, mes sincčres remercimens pour vos aimables lettres et pour toutes les choses gracieuses qu’elles contiennent. Je suis touché des bontés de l’Empereur et j’en conserverai le souvenir jusqu’ŕ la fin de mes jours. Salut et amitié. Prince Sacken»[34].

14-го я ездил в Петергоф по случаю воскресного дня, вследствие приглашения, которое на сии дни имеется для генерал-адъютантов. Государь был в Ораниенбауме для посажения на суда отряда, отправляющегося в Калиш, и не желал, дабы кто-либо, кроме дежурных, при нем находился. Он целый день не возвращался в Петергоф, и говорили, что он воротится не прежде 15 числа ввечеру; но весь двор оставался в Петергофе, и императрица принимала приезжающих после обедни. Потом был обед, а ввечеру бал.

О прошедших маневрах многие еще говорили мне, поздравляя с успехом. Все знали, что последнее действие против красносельского лагеря было условленное и мне приказано. Я тщетно отклонял разговоры сего рода, говоря всем, что не домогался никакого рода славы на сих маневрах. Императрица опять называла меня победителем, а взятие под конец в плен капитана Фролова с жалонерами шуточно обманом и изменой, против меня сделанной военным министром. Вообще полонение жалонеров принималось всеми за искусную военную хитрость, коей изобретение приписывали государю; но по настоящим сведениям, до меня дошедшим, я узнал, что государь точно был доволен действиями моими в сии два дни.

Сего числа, на обратном пути, я заезжал на дачу графа Орлова, который сказывал мне, что граф Левашов в оправданиях своих писал, будто он всегда был в хороших сношениях с фельдмаршалом, но что всем неприятностям, случившимся между ними, были причиной посторонние лица, как бы указывая на меня.

Петербург, 20-го июля

Сего числа я был призван в комитет, учрежденный для рассмотрения проекта об упразднении Главного штаба армии. Приехав в Военное министерство, я застал там военного министра, который отдавал приказания начальникам департаментов, дабы они распорядились об исполнении воли государя собрать к приезду его в Киев и Белую Церковь бессрочных отпускных, находящихся в Киевской и Волынской губерниях, и сформировать из них два батальона, которые и представить в начале октября месяца. Сие делается как опыт утвержденного положения о сформировании из сих отпускных в военное время запасных войск; и как дело сие поручается мне, то я представил, что, кроме обмундирования, предполагаемого сим людям, они будут нуждаться в артелях, котлах и тому подобном. Предметы сии совершенно упустили было из виду, как и всю хозяйственную часть батальонов, полагая, что можно будет ограничиться одной постройкой мундиров для сформирования оных.

По уходе военного министра началось заседание комитета, в коем присутствовали: дежурный генерал, директор канцелярии Военного министерства Позен, генерал-аудитор и генерал-провиантмейстер. Заседание открылось чтением нового проекта, составленного в министерстве, по коему учреждается совет из членов, председателя и контролера. Я оспаривал сию меру; но они возразили, что сие делается по примеру учреждения департаментов. За сим они делили всю комиссию на два отделения: одно военное, а другое счетное. Я представил несообразность сего, потому что военное отделение только кратковременное, которое должно прекратиться чрез два или три месяца, а счетное продолжительное: – потому и выйдет, что вся счетная комиссия в самое короткое время будет состоять из одного отделения, в которое они располагали смешать дела интендантства 1-й и 2-й армий. Когда же я увидел по штатам, что они располагали управиться всем делом 20 чиновниками, то я объявил, что сие решительно невозможно и что если они думают выиграть 38 000 рублей ежегодно убавлением штата, предположенного фельдмаршалом, то потеряют взамен того время и впоследствии переплатят лишнее. Тогда предложили мне сии 38 000 рублей в собственное мое распоряжение, для усиления чиновниками тех частей, которые потребуют большего числа оных. Требовали, чтобы я представил им на сем основании предположение свое, во сколько времени могут окончиться дела, и спрашивали, согласен ли я буду на такие меры. Я отвечал, что не имею права на какое-либо мнение, которое бы отступило в чем-либо от мнения фельдмаршала, а потому и не могу ничего изъявить на сей счет.

– Но Главный штаб, – сказали они, – упраздняется с первого сентября.

– Тогда я объявлю мнение свое, – отвечал я; – сказать же теперь, во сколько времени счетная комиссия может окончить занятия свои, считаю невозможным; ибо удобства предположений, как фельдмаршала, так и ими составленных должны оказаться на опыте.

Тогда Позен возразил, что в таком случае всего лучше было просто приказать действовать по предначертанию, сделанному в министерстве.

– Это всего лучше, – сказал я, – коль скоро вы изменяете предположения фельдмаршала, и тогда я буду работать данными мне орудиями, нисколько не отвечая за успех дела.

– Но вы говорите, – сказал Позен, – что успех обоих предположений гадательный?

– Они гадательны, – отвечал я, – но предположение фельдмаршала имеет то в свою пользу, что оно составлено на самом месте людьми, управляющими частями, входящими в состав счетной комиссии и принаровлено как к самому ходу дел, так и к лицам, которые займут места сии.

Заседание кончилось сим последним объяснением, и я требовал еще, что ежели уже они изменяют предположение, то поместили бы в своем разделение занятий по столам, как сие сделано в проекте фельдмаршала. Хотя они говорили, что не хотели сим стеснять меня, но я не располагал входить в какие-либо частные распоряжения по положению, ими делаемому. Они хотели переделать весь проект свой по возражениям, сделанным мною в заседании и поднести государю на утверждение, и я снова подтвердил им, что буду исполнять по оному, но что согласия своего не изъявляю и изъявить не могу.

21 июля я обедал у дежурного генерала Клейнмихеля. Он сообщил мне, по приказанию военного министра, желание государя, дабы к приезду его величества в Киев там уже не было фельдмаршала, а дабы к тому времени он был в Санкт-Петербурге. На меня возлагали исполнить сие осторожным образом; но я не взял на себя сего поручения, говоря, что его можно возложить на кого-либо другого, а что я, со своей стороны, не приму его иначе, как с тем, чтобы прямо сообщить фельдмаршалу волю государя открытым образом. На сие Клейнмихель сказал, что таким образом не согласятся сделать, ибо сие произведет новую историю. Изменивши оборот предложения своего, он продолжал, что знал наперед, что я не приму на себя такого рода поручения.

– Поручение такого рода, – отвечал я, – мог бы исполнить один только Карпов, который умеет лучше убедить фельдмаршала.

– Но Карпову сего поручить нельзя, – сказал Клейнмихель, – он продаст.

– Продаст и правильно сделает, – отвечал я, – потому что он фельдмаршалу близок как сын; но зачем государь не хочет видеть фельдмаршала? Он ему не будет мешать, не будет жаловаться, и дело обойдется одним обедом.

– Я не говорю, – сказал Клейнмихель, – чтобы государь избегал свидания с фельдмаршалом по происшествию с Левашовым. Государь, может быть, не желает только, чтобы фельдмаршал без звания и должности присутствовал на смотрах войск бывшей его армии. Кстати, – продолжал Клейнмихель, – знаете ли, что государь назначает вас исправляющим должность начальника штаба при войсках четвертого и пятого корпусов, имеющих собраться к смотру его величества, до окончания оного, для приготовления и представления их к смотру?

– Дела у меня будет много, – отвечал я, – а потому не задерживайте меня здесь и испросите мне позволение откланяться государю.

Он обещал мне доставить вскорости все бумаги к моему отправлению и доложить военному министру, дабы я мог иметь время побывать в деревне у отца.

22-го числа, будучи на параде учебных заведений, я просил военного министра доложить государю о желании моем воспользоваться временем, пока изготовляются бумаги, дабы побывать в Москве у отца.

23-го числа в 10 часов утра государь потребовал меня к себе. От него вскоре вышли военный министр и дежурный генерал, которые предупредили меня, что государю угодно было сделать изменение в собирании отпускных нижних чинов, из коих мне было приказано сформировать два батальона. По входу в кабинет, государь обнял меня и начал говорить о сих отпускных.

– Я сам установил правила, – сказал он, – на коих должно собирать людей сих и упустил из виду, что в губерниях Киевской и Волынской не положено собирать их в отдельные батальоны, а прикомандировывать, в случае надобности, к полкам, квартирующим в губерниях, и как я не для того издаю законы, чтобы изменять их, и первый должен подавать пример к сохранению оных, то я отменил формирование батальонов и назначил людей сих к прикомандированию в полки одиннадцатой, двенадцатой и тринадцатой пехотных дивизий, имеющие собраться к смотру: их достанет более ста человек на каждый полк. Я велел отпустить им сапоги, которые им подарятся, а полки найдут средство снабдить их заручной амуницией; ежели же недостанет, то я готов заплатить прогоны за провоз таковой из штаб-квартир полков в лагерь. Впрочем, я заплачу полкам все, что ими будет издержано по сему предмету.

Я обнадежил, что полки найдут средство управиться.

– Если же вашему величеству угодно будет собрать их вместе, – продолжал я, – то я хотел просить у вас позволения употребить на то саперных офицеров.

– Я не буду смотреть их вместе, – сказал государь, – а если вздумаю, то выведу их из фронта; что же касается до кавалеристов, то хотя они и принадлежат к войскам разного рода, как гусарам, драгунам, кирасирам и пр., но все они умеют верхом ездить и носили при себе саблю или пику, а потому и могут быть представлены на коне с кавалерией.

– Дело о драгунском офицере Прокторе, который вошел в алтарь в царские двери во время богослужения, представлено мне, – продолжал государь; – но решение очень слабо. Видел ли ты его?

– Видел, государь, и нахожу, что оно слабо.

– Отчего это? На каких правах оно решено, на лютеранских разве?

– Оно решено в мое отсутствие, и решение сие основано, кажется, на мнении корпусного командира.

– Я его послал назад, чтобы переделали, – сказал государь.

– Ваше величество изволили приказать также пересмотреть дело рядового Кулакова, о коем донесли вам, что он умер будто от побоев.

– Да, я приказал переследовать его, – отвечал государь, – обрати на него внимание.

– Разве открылись по сему делу, какие новые обстоятельства? – продолжал я. – Но кроме законного следствия, я сам лично исследовал, сзывал роту и спрашивал людей всех вместе и поодиночке и уверен совершенно, что он умер не от побоев, о чем я тогда же доносил, до представления еще настоящего следственного дела.

– Это до меня не доходило, – отвечал государь с удивленным видом. – В каком виде надеешься ты мне представить войска? – спросил государь.

– Я надеюсь, что вы будете довольны одиннадцатой и двенадцатой дивизиями; но тринадцатая будет слабее.

– Ты, верно, представишь мне войска своего корпуса в хорошем виде?

– Разве на будущий год, государь; в нынешнем же я не успею ничего сделать; но и в тринадцатой дивизии есть один полк весьма хороший.

– Который?

– Белостоцкий пехотный.

– Кто им командует?

– Полковник Любавский, служивший в гвардии.

– Помню, – сказал государь. – Смотри же, ты будешь командовать корпусом; держи его в такой готовности, что если я пришлю фельдъегеря с приказанием выступить, то бы все войска могли немедленно сесть на суда и отправиться в Дарданеллы.

– Войска собрать недолго, – отвечал я; – но к сему нужно иметь изготовленное заблаговременно продовольствие.

– Но на судах они найдут морские запасы.

– Их не будет достаточно на месте.

– На пять, на шесть дней всегда есть при войсках хлеба, а там надобно довольствоваться местными способами. Нам бы только захватить Дарданеллы, если англичане, которые со своей системой все вздор затевают, захотят завладеть сим местом. Лишь бы нам высадить туда русские штыки: ими все возьмем, и там найдем, чем продовольствовать. Впрочем, это все надо заготовлять исподволь и втихомолку.

– В таком случае нужны будут артиллерийский парк, инженерный парк.

– Это все будет.

– Гарнизонная артиллерия, госпитали и много подобных вещей.

– Это все тебе дадут. Ныне англичане претендуют, чтобы мы не посылали своих судов за Дарданеллы. Я с ними сделаю договор, по коему не велю судам своим ходить туда; но и они не должны переходить на нашу сторону. Они теперь посылают к нам лорда Дургама[35] чрез Константинополь. Он будет проезжать чрез твои квартиры; соблюди против него всю вежливость, давай караулы и оказывай должные почести, но более ничего. Я для того тебя назначил в сей корпус, чтобы ты был у меня в готовности на всякий случай в той стороне.

– Но, государь, – сказал я, – в таких обстоятельствах мне всего нужнее будут люди. Я недавно говорил с графом Орловым о сем предмете, и он сказал мне, что в таком случае с десантным войском не я пойду, а кто-либо другой; и потому мне доведется, может быть, идти сухим путем, десанта же поручить будет не на кого.

– А Лазарев? – возразил государь, – чего же лучше?

– Лазарев командует судами, а не высадными войсками.

– Да неужели из дивизионных начальников никого нельзя употребить в сие дело?

– Нельзя, ваше величество; я их знаю; я даже хотел просить военного министра о перемене одного из них.

– Кого это?

– Маевского.

– Да, он записывается в приказах, – сказал государь, – и действует более по-аудиторски; но я его полагал хорошим фронтовым офицером, и он прежде представлял мне части свои всегда в исправности.

– Он человек умный от природы, – сказал я, – но фронтовую службу мало знает, и приказы его очень странны.

– Ну, кланяйся же фельдмаршалу, – сказал мне государь, обнимая меня.

В это время польский крест мой зацепился за петлицу государя, и он, отцепляя его, сказал шутя:

– Видишь ли, как мы друг к другу привязаны. Скажи фельдмаршалу, что я весьма желаю, чтоб он сюда прибыл.

– Сколь можно поспешнее, государь?

– Да, мне хочется, – отвечал он, – дабы он здесь совсем успокоился и водворился.

После сего он меня отпустил и сел; но я, возвратившись от дверей, подошел к нему и сказал, что имею еще милости просить у него.

– Что такое? – спросил государь.

– Позвольте мне, ваше величество, поручить милостивому вниманию вашему брата моего Александра, возвратившегося ныне из Сибири.

Государь отвечал мне с приятной улыбкой и, как заметить можно было, с сердечным удовольствием, что он его ныне перевел в Симферополь[36].

– Повремени, повремени, – сказал он, весьма ласково, – все обойдется, все поправится. Я очень доволен твоим братом, который в Курске[37],[38].

По выходе от государя меня дожидался военный министр, который передал мне поручение государя уговорить фельдмаршала приехать в Петербург поскорее. Когда же он увидел, что я колебался в принятии поручения такого рода, для исполнения его скрытным образом, то он сказал мне, что я могу приступить к сему явными средствами и сказать фельдмаршалу, что присутствие его во время смотров войск, вышедших уже из его команды и в присутствии фельдмаршала Паскевича, который, может быть, приедет с государем, могло бы быть для него оскорбительно, и потому ему лучше бы было к тому времени уехать в Петербург. Я сообщил Клейнмихелю сказанное мне государем на счет фельдмаршала и объявил ему, что все сказанное мне им Клейнмихелем по сему делу считаю comme non-avenu[39], с чем и он согласился.

Оттуда поехал я на Елагин остров откланяться императрице и наследнику. Я дожидался близ двух часов, в течение которых видел два раза наследника, который, по спросу, простился со мной и поручил кланяться фельдмаршалу. Императрица вышла в приемную и собиралась ехать в город. Она много расспрашивала меня о семейных делах моих, о женитьбе и сестрах жены и заключила поручением упрекнуть фельдмаршала в том, что он ее забыл и просить благословения у митрополита Евгения.

На другой день после сего разговора, то есть 24-го числа, я был у графа Орлова и предупредил его о затруднениях, которые я встречу, если меня бы отправили без хлеба с отрядом в Турцию; ибо пятидневное продовольствие, о котором сказывал государь, скоро истощится; а затем нет никакого поручительства, чтобы я мог достать хлеба у турок, особливо в такое смутное время, как тогда будет. Орлов меня уверял, что он о сем уже несколько раз говорил государю, и что будет настаивать, дабы заблаговременно были сделаны все нужные приготовления. Он советовал мне поговорить о сем с военным министром. Я виделся с графом Чернышевым; но он по обыкновению своему ничего не выслушал, а только стал говорить сам о сем деле и сказал, что все у них готово к отправлению войск, раскланялся и отпустил меня. Я сказал ему, однако же, что считаю себя обязанным прислать записку о надобностях, которые встретятся в таком случае, что и располагаю исполнить: ибо если на них положиться, то они в состоянии отправить одни войска без всяких средств продовольственных и другого рода.

26-го я выехал из Петербурга и ночевал сию ночь у Прасковьи Николаевны Ахвердовой, в Царском Селе, откуда продолжал далее путь свой. Я продолжал далее путь свой 27-го числа и 30-го приехал во Всесвятское село, где оставил карету свою и въехал в Москву для свидания с Чертковым и Шаховским. 30-го же я выехал к брату Александру в Ботово, с коим и свиделся после пятнадцатилетней разлуки. 1 августа я приехал к батюшке в деревню, а 2-го от него выехал и 5-го числа приехал ночевать к Кругликову в Чечерск. 7-го я возвратился в Киев.

8-го я был у фельдмаршала. Он много обрадовался моему приезду, благодарил за известия, которые я ему сообщил, но, между прочим, жаловался на поступок государя против него. Я его успокаивал, говоря, что, если государь, положившись на ложное донесение Левашова, и оскорбил его, то оскорбление сие было совершенно заглажено последовавшими поступками государя; он на сие согласился. Я ему говорил о желании государя, дабы он ехал в Петербург. Сие его беспокоило.

– Меня не хотят здесь оставить, – сказал он; – им дом мой нужен для помещения государя, я им его очищу. Это все интриги Чернышева, который не хочет допустить, чтобы я здесь с государем виделся.

Я сказал ему о слышанном мной от государя, что он располагает назначить его для заступления его места во время отсутствия, но просил его держать сие втайне, нисколько не обнадеживая в сем и не представляя ему о сем с той целью, дабы его заманить в Петербург. Он обещался мне содержать сие в тайне и сказал, что поедет. Сперва он хотел ехать в Ревель, ибо он, кажется, затрудняется присутствием семейства своего; но теперь он решился ехать прямо в Петербург и приказал все изготовить к выезду своему к 10 сентября. Не менее того ему не хочется ехать, и он всякий день жалуется на свое положение.

Киев, 3 сентября

1-го числа фельдмаршал оставил командование свое армией. По сообщенному ему мной и несколько раз повторяемому желанию государя, дабы он поехал в Петербург, он было совсем собрался ехать и велел все изготовить к своему отъезду, а мне уведомить о сем Адлерберга, что я и сделал; но 2-го числа он решительно объявил мне, что не в силах совершить пути сего, и что если бы он и предпринял его, то не надеется довершить его, а умрет дорогой. Видя опасения его, я не решался более настаивать, дабы он съехал, и по приказанию его отправил по эстафете подписанный им рапорт на имя государя о сдаче им командования армией с изложением причин, препятствующих ему исполнить волю государя, и испрошением разрешения остаться до выздоровления в Киеве. Я изложил обстоятельства сии и в письме к Адлербергу.

1-го числа фельдмаршал, по приглашению моему, обедал у меня со всем семейством своим и ближними, был весел и, как кажется, признателен к сему знаку преданности, оказанной ему уже по увольнении его от должности.

11-го я поехал в Белую Церковь, для осмотра своей дивизии, и сделал все нужные распоряжения по возложенной на меня обязанности начальника штаба войск бывшей 1-й армии, представляющейся на смотр, при чем встречал частые мелочные сопротивления со стороны Кайсарова, который, однако же, всякий раз подавался на попятный двор, как только увидит, что я не расположен уступать.

13-го я возвратился и получил вчера отношение Адлерберга, который уведомляет меня, что государь назначил графа Витта для представления ему войск, собранных в Белой Церкви на смотр. Посему я и донес графу Витту обо всех сделанных мною распоряжениях по хозяйственной части для сего сбора войск и уведомил о сем Кайсарова и своего дивизионного начальника, о чем и доношу военному министру. Положение, в которое ныне поставлены все начальники в Белой Церкви, довольно затруднительно; мне в особенности надоело вести себя слишком осторожно, дабы не оскорбить самолюбие старших, а между тем исполнить и многосложные обязанности, на меня возложенные. Вместе с сим получил я и ответ Адлерберга на письмо мое, коим государь позволяет фельдмаршалу остаться в Киеве в уважение болезненности и слабости его здоровья. Фельдмаршал получил также рапорт от Адлерберга, коим он ему доносит, что государь надеется, что весной, когда поправится здоровье его, он прибудет в Петербург и тем даст случай ему пользоваться опытностью его, приобретенной долговременной службой.

15-го был званый обед у графа Гурьева, где находился и фельдмаршал.

27-го я приехал в Белую Церковь и решился здесь остаться до 4 октября, а в то время ехать в Киев для встречи государя.

30 сентября приехал в Белую Церковь граф Витт. За день или два до прибытия его назначен был начальником штаба собранных войск начальник штаба 5-го корпуса генерал-лейтенант Крузе. Сие было сделано, кажется, по проискам генерала Кайсарова; ибо, по прибытии моем в Белую Церковь, я получил от него отношение, коим он уведомляет меня, что по полученному им повелению от графа Витта назначить в сие звание одного из старших начальников штаба обоих корпусов, он назначил им старшего своего. Распоряжение сие было неуместное, ибо моего начальника штаба, находившегося тут случайно, он не имел права назначать в сию должность; но не менее того оно мне пришлось кстати, ибо меня уже избавляло от сего звания при графе Витте. Я явился к нему тотчас по прибытии его и на другой день представлял ему своих генералов и полковых командиров. Он просил меня продолжать занятия по-прежнему, потому что видел сделанную им ошибку, я ему отвечал, что назначение Крузе начальником штаба мне в сем не препятствует; ибо, занимаясь хозяйственными устройствами, по высочайшему повелению, я, по званию и правам начальника Главного штаба армии, считал себя обязанным продолжать занятия свои. Он мне написал полуофициальное письмо с тем же приглашением, но я ему отвечал рапортом то же самое, прибавив, что я считал обязанностью своей исполнять и те требования, которые он сделал по предметам моих занятий. Я на словах подтвердил ему сие и прибавил, что, при многоразличных занятиях моих, я не имел бы и времени исполнять новое звание, им предлагаемое, и дело тем покончилось. Интрига Кайсарова, хотевшего сим случаем меня огорчить, ему не удалась.

4-го числа я приехал в Киев.

Белая Церковь, 12 октября

Ожидали прибытия государя в Киев 10-го числа в 3 часа пополудни; но в тот самый день, в 5-м часу утра, прискакал к графу Гурьеву фельдъегерь с известием, что государь прибудет в 10 часов утра; почему и разослано было приказание, дабы все собрались к 9 часам в Софийский собор для встречи государя в полной парадной форме. День был холодный, и потому все собрались в дом митрополита, где и остались в тщетном ожидании до 6 часов вечера, в том числе и дамы, которых собрала туда графиня Гурьева, по своему собственному произволу; я же провел целый день за Житомирской заставой, в небольшом доме, приготовленном для первого приема государя.

Так как накануне еще было прислано приказание государя, дабы в случае он не прибудет к ночи, то никому не дожидаться, а всем разъехаться по домам и государь хотел остановиться у Гурьева, где бы никого не было посторонних, то я уехал домой.

Государь приехал в 9 часов вечера и отправился прямо в лавру, где не застал никого; подождав несколько времени, пока отперли ворота собора, он пробыл там около четверти часа с одним Бенкендорфом, и оттуда приехал в квартиру графа Гурьева.

В 11 часов вечера я поехал к графу Гурьеву, которого застал в больших суетах. Государь был очень недоволен тем, что поставленные к нему часовые отдали честь, когда сего не должно было делать после захождения солнца; а потому приказал на другой день в 11 часов утра собрать все три батальона саперов, находившиеся в Киеве, с двумя эскадронами жандармов, невзирая на то, что батальоны сии занимали караулы по всему городу, пространством на 12 верст и что их некем было сменить. От Гурьева я пошел к Бенкендорфу, который приказал доложить обо мне государю, и государь приказал прибыть к нему через час. Час сей провел я с Бенкендорфом. Тут присутствовал и Гурьев, который тщетно просил, чтобы его, хотя на короткое время выслушали; ибо он хотел много кое-чего спросить насчет вверенных управлению его трех губерний; но Бенкендорф не переставал рассказывать о влиянии, сделанном последней внезапной поездкой государя в Вену, где будто военный министр и Меттерних ходили к нему с докладом о делах государственных. Зная, сколько все европейские дворы дорожат своей независимостью и опасаются влияния России, трудно поверить, чтобы сие было справедливо, а скорее можно подумать, что они хотели польстить приветливостью. Но Бенкендорф утверждал, что весь народ в Вене, как и первые сановники государства, видели в государе покровителя, при известной неспособности к делам настоящего своего императора. А потому и все сказанное Бенкендорфом казалось более заблуждением. Из занимательного разговора с Бенкендорфом я заметил только, что государь располагал принять прибывшего в Киев английского посла лорда Дургама совершенно иначе, чем он располагал, когда отправлял меня из Петербурга: по всему пути его через Москву в Петербург велено ему на ночлегах отводить лучшие квартиры и представлять почетные караулы. Сие подтвердилось словами государя сегодня за обедом, что Дургам умный человек, приехал в Россию с миролюбивыми видами и, напротив того, был осужден в Англии, по возвращении его из первого посольства в Россию, за то, что выразился с выгодной стороны о нас, почему и полагали его подкупленным. Из сих слов можно заключить, что войны у нас не предвидится.

В полночь государь меня принял. Он спрашивал о состоянии войск. Я объяснил, что 11-я дивизия в хорошем состоянии, а 13-я моего корпуса в весьма слабом.

– Ты это от того говоришь, – сказал государь, – что она твоя.

– Не от того, – отвечал я, – а потому именно, что она в слабом положении; ежели же она и представится хорошо на смотр, то заслуга сия будет не моя: ибо я недавно вступил в командование корпусом.

– Каков Маевский?

– Таков, как и прежде был, государь.

– Что же, все записывается в приказах?

– Не то главное, государь; он исполнен усердия, проводит целый день в лагере, но от того пользы мало, потому что он не знает службы и не умеет ничего сделать. Он, говорят, человек честный и бескорыстный, но дивизии не поправит; по сей причине и прошу вас перевести его в другую, где бы не нужно столько устройства.

– Почему же в другой дивизии не нужно устройства? Все должны быть равны.

– Он мог бы командовать дивизией, в которой более порядка, чем в тринадцатой, расстроенной от частых движений и недавнего еще похода в княжества.

– А бригадные каковы?

– Плохи, ваше величество. Потемкин служил в артиллерии, он недавно прибыл, да и мало знает пехотную службу.

– Линден от чего же не хорош? Он всегда был исправен.

– Линден человек болезненный.

– Да, он человек израненный и из первых попался в плен в Польскую войну.

Государь в сем случае смешал его с генералом Левандовским и, не давши времени мне возразить, он стал называть полковых командиров всех войск, собранных в Белой Церкви, по чертежу, который я ему представил и на коем были прописаны имена их, говоря о каждом почти (как и о прочих генералах, находившихся в Белой Церкви), мнение свое, частью ошибочное, так что я не иначе, как прерывая его речь, мог выразиться насчет иных, в том числе насчет генерала Соболевского, о коем я отозвался как об отличном офицере. Государь сделал некоторые изменения в чертеже общего смотра, представленном от графа Витта через меня, и отдал все приказания насчет смотра в Белой Церкви; почему и просил я у него позволения отправиться на другой день, что государь мне разрешил. По приказанию фельдмаршала, я доложил государю о худом состоянии его здоровья, которое не позволяло ему лично явиться к его величеству, на что получил ответ, что он заблаговременно не приказал фельдмаршалу делать сего и что сам будет к нему на другой день. Государь спрашивал, отъехал ли генерал Карпов к своей бригаде, и когда я сказал, что нет, потому что должен остаться здесь до 1 ноября для сдачи дел, то он с неудовольствием отвечал, что бригада его без командира и что ему надобно поспешить к ней, «лишь бы он ее только не испортил, потому что бригада хороша». Я доложил, что по случаю отъезда моего буду просить военного губернатора о представлении ему на другой день генералов Главного штаба. Государь отвечал, что он их примет, но только на смотру и не может сделать сего у себя и кабинете, потому что это слишком развлекает от дела, и показал мне на большую кучу бумаг, пред ним лежавшую. Я пробыл у государя около получаса и мог заметить только, что он очень спешил и имел неприятные воспоминания о бывшем Главном штабе армии.

Белая Церковь, 15 октября

11-го числа поутру я выехал из Киева в Белую Церковь в то самое время, как саперные батальоны и жандармский дивизион собирались на смотр, в самую ненастную погоду. Я узнал впоследствии, что государь остался недоволен, потому что войска кричали «Ура!» на церемониальном марше. Впрочем, настоящие недостатки в сих батальонах покрылись непогодой, воспрепятствовавшей государю заметить их. После сего государь был в пещерах, осмотрел крепость, учебные заведения, арсенал и город и на все сие употребил только несколько часов; в том числе посещение его фельдмаршала продолжалось более получаса. Он остался доволен арсеналом и до такой степени хвалил его, что начальник арсенала генерал-майор Скордулли, родом грек, коему, как кажется, угрожало скорое падение, по неудовольствиям начальства или неисправностям, в минуту восторга бросился на колена в присутствии всех благодарить государя. В арсенал приехал также для свидания с государем фельдмаршал Паскевич, которого государь называл отцом-командиром[40]. Граф Гурьев до такой степени засуетился, что не нашел случая представить государю собранных генералов бывшего Главного штаба армии.

12-го числа в 1 часу пополуночи приехал государь в Белую Церковь и остановился в Александрии[41]. Он принял меня и спросил, терпят ли войска от холода и будет ли 12-й час на другой день самый удобный для первого смотра. Притом приказал собираться им к назначенному времени против Александрии; в случае же дурной погоды отложить смотр до 12 часов, а ежели и к тому времени погода не поправится, то и совсем отложить его до другого дня. Я отвечал, что люди в лагерях точно терпят от холода; но что к доставлению им выгод приняты все средства, а отложить смотр не полагал нужным, в какую бы то погоду ни было: ибо люди давно уже с нетерпением ожидают его приезда и будут во всякую погоду тянуться, дабы представиться в лучшем виде. Сие сказал я как потому, что оно было справедливо, так и потому, что всякая отсрочка или промедление смотров были затруднительны войскам, остающимся в лагерях, и для здоровья которых необходимо было отпустить их на квартиры: ибо погода стояла холодная и вовсе неудобная для лагеря. По выходе от государя мы решили с графом Виттом определительно собрать войска к смотру, несмотря на погоду.

12-го числа в 11 часов утра начался высочайший смотр трем дивизиям пехоты и двум кавалерии. Смотр сей продолжался три часа. Пехота прошла довольно дурно, что случилось противу всякого моего чаяния и с 11-й пехотной дивизией, лучшей во всей бывшей 1-й армии и поистине хорошей. Государю понравился только один полк; а прочие, за исключением еще одного (моей дивизии, который он назвал порядочным) нашел он все очень дурными и отозвался, что войска сии гораздо ниже того, как он ожидал, при чем он не обратил никакого внимания собственно на те предметы, которые могли свидетельствовать об устройстве полков. Отъезжая от колонн, он подозвал меня и сказал, что более чем когда доволен уничтожением состава 1-й армии, в коей не могло быть устройства, потому что главнокомандующий по слабости не в состоянии был распоряжаться войском. Сие было сказано как будто в тайное оправдание себя относительно поступка его против князя, которого он удалил от командования, вопреки данному им обещанию оставить его на сем месте до смерти, и мысль сия не могла скрыться в словах государя.

Причины неудачи церемониального марша были следующие. Накануне смотра, вместо того, чтобы дать отдых войскам, генерал Кайсаров вздумал собирать их для повторения боевых порядков, к чему пригласил и начальника моей дивизии. Войска собрались и по случаю ненастья возвратились без всякого упражнения, отчего люди вымокли, перепортили изготовленную амуницию и изнурились без всякой надобности. Ночью было очень холодно, люди не могли ни отдохнуть, ни высушиться, а до света поднялись, дабы поспеть вовремя на сборное место к высочайшему смотру, отчего и выбились из сил и на смотру были вялы. Сверх того, с государем прибыл главный капельмейстер гвардейского корпуса Газе, коему велено было показывать музыке меру. Войска привыкли ходить быстрым шагом, который напред сего требовался; на сем смотру его уменьшили неожиданно 12 шагами, отчего люди стали сбиваться с ноги.

По окончании смотра государь собрал к себе всех генералов и, обратясь к Кайсарову, сказал ему, что дивизии его в самом дурном положении и с гневом объявил, что если он располагает так вести свой корпус и не захочет оставить командование оным, то он его принудит к сему и отнимет корпус; потом заметил с большим спокойствием ошибки, сделанные в кавалерии и артиллерии. Обратясь к фельдмаршалу Паскевичу, он сказал, что весьма доволен тем, что он присутствовал на сем смотру и мог видеть, в каком запущенном состоянии находится корпус Кайсарова, поступающий в его ведение, и не сомневается, что он его исправит в короткое время. Суждения сии показывали явное пристрастие против князя Сакена; ибо, как ни плох Кайсаров в действиях своих, но дивизии его (коими он мало и занимался, по всегдашнему отсутствию в отпусках) в хорошем состоянии, а 11-я в отличном, что известно и самому государю. Государь сказал, что он «ехал сюда в ожидании радоваться устройству войск; но, к сожалению, нашел противное и для того не выговорил сего на самом смотру, что не любит ругаться во фронте, а любит говорить правду». В замечаниях, сделанных о кавалерии, он сказал генералу Герштенцвейгу, что люди у него сидят не как должно…

Когда мы стали выходить, он обратился ко мне и сказал:

– Ты видел, чего я требую от генерала Кайсарова; ты еще не мог приняться за устройство своего корпуса, но надеюсь, поведешь его так, как я желаю.

В тот день корпусные и дивизионные командиры были приглашены к обеду. Я сидел за круглым столом против государя. Он много говорил во время обеда. Замечательнее всего было сказанное им на счет учебных заведений в Киеве:

– От меня требуют восемь миллионов на построение зданий для университета. Не знаю, что они хотят строить на эти деньги; я у них видел только несколько учащихся мальчишек и, не располагая жертвовать на сие такой суммы, отказал им в деньгах.

Потом говорил он о новых строениях киевских, выхваляя новую улицу, построенную графом Левашовым. Во все время показывал он очень мало внимания к графине Браницкой и после обеда ушел. В ночь, когда я уже лег в постель, приехал ко мне фельдъегерь от государя с кувертом, надписанным на мое имя. По вскрытии сего я тотчас увидел, что он был прислан ко мне по ошибке, и запечатав отправил к Адлербергу. Бумаги, в оном находившиеся, состояли из разных представлений графа Гурьева, из коих по одному был написан начерно карандашом собственной рукой государя целый указ Сенату. Тут же было и представление к наградам, сделанное Гурьевым, в коем, между прочим, он удостаивал правителя своей канцелярии к какому-то важному награждению (аренде или пожалованию земель); рукой государя на нем написано было карандашом: «дичь» (подчеркнуто), 4000 рублей.

В сей день мне удалось предварить Бенкендорфа и просить его запиской о разрешения на вывоз из Сибири тела умершей Муравьевой, бывшей графини Чернышевой[42]. Он обещал мне сделать сие, и так как я в Киеве спрашивал, сделал ли он что-либо в пользу брата моего Александра, и он тогда отвечал мне, что нет, то ныне объявил мне, что брат будет назначен губернатором в Киев или Каменец-Подольск. О первом деле я опять спрашивал вчера Бенкендорфа, и он сказал, что будет исполнено.

Киев, 20 октября

13-го числа государь делал смотр собранным бессрочным отпускным нижним чинам двух губерний и остался ими очень доволен, за что и изъявил мне свою благодарность. Оттуда поехал он смотреть госпиталь, коим также остался доволен. В сие же посещение госпиталя он отделил несколько нижних чинов из числа больных, которых находил слабыми, и приказал мне отправить их в домовые отпуска на различные сроки, для поправления здоровья. До сих пор он был всем доволен и поехал в лагерь моей дивизии. В приказании, отданном накануне о сем посещении, сказано было, чтобы до прибытия государя в лагери не выводить людей на линейки до приказания, но не было определено, где им находиться до того времени; а потому начальник дивизии Маевский и начальник штаба моего Гасфорт, которого я послал заблаговременно в лагерь для наблюдения за порядком, затрудняясь назначением мест для людей до вывода их и принимая в соображение, что нет правила, по коему бы встречался начальник в лагерях иначе, как на линейках, приказал людям не выходить из палаток, а ожидать приказания выйти вперед. Подъехав к лагерю, государь встречен был начальниками и дежурным; но из солдат никого не было наружи, что и было причиной тому, что государь рассердился и с жаром заметил дивизионному начальнику, что распоряжение сие глупо и что начальники обязаны приучать людей к присутствию государя, а не прятать их. Ясно было, однако же, что сие было не с тем умыслом сделано, а единственно от недоумения. Но тут случилась новая беда: люди по приказанию выбежали из палаток, и с большим трудом могли им помешать выстроиться, устанавливая их кучками; но так как при представлении людей в лагерях на линейках не должно скидывать фуражных шапок, а случай сей был нов, то нижние чины, при всем желании раскрыться в присутствии государя, не смели снимать шапок. Государь с гневом приказал им скинуть их и, рассекая толпы людей, останавливался и говорил с солдатами. Все перезябли до крайности; но до такой степени велика привязанность русского солдата к своему государю, что они при виде его забыли труды и усталость и в восторге своем оживились новыми силами. Однако же вышеписанные два обстоятельства изменили расположение государя, который выехал недовольный.

Того же дня все генералы, полковые и артиллерийские бригадные командиры были призваны к столу государя. Он был нездоров, как кажется, от простуды и поручил фельдмаршалу Паскевичу принимать вместо себя. В течение сего утра я несколько раз виделся с графом Виттом, который сказал мне, что князь Паскевич, говоря о назначении 4-го корпуса в действующую армию, отозвался, что сожалеет, что командиром оного был Кайсаров, а не я. Паскевич, продолжал Витт, видно познал ничтожность и пустословие Кайсарова. Я же, со своей стороны, в сем случае еще более удостоверился в лицемерстве и ничтожности самого графа Витта, казавшегося перед тем самым близким приятелем Кайсарову и еще накануне действовавшего по наущению его, вопреки всякому порядку службы и против распоряжений, зависевших от моих обязанностей.

В 7 часов вечера государь призвал меня с графом Виттом к себе. Он начал благодарением меня за сбор отпускных и, пожав мне руку, сказал:

– Видишь, Муравьев, что это дело удалось; а ведь никто не ожидал успеха.

– Государь, я сам не ожидал оного, – отвечал я, – и собралось их более предположенного числа; но сие удалось в первые два года; в каком же виде люди сии будут на третий и четвертый годы их отпуска, может показать один только опыт.

За сим государь стал говорить о смотре без всякого неудовольствия и жаловался на дурное состояние пехотных дивизий. Я утверждал, что дивизии корпуса Кайсарова и в особенности генерала Шульгина, в хорошем положении. Граф Витт говорил то же самое обо всех трех и выхвалял начальников дивизий. Тогда государь стал судить о них и сказал графу Витту:

– Воля твоя, я в Горчакове никакого толка не вижу; он человек пустой и где я его ни встречал, то кроме беспорядка ничего не видел у него. Он был генералом-квартирмейстером в Турецкую войну и ничего путного не сделал.

Когда государь начал говорить о Маевском, то я счел обязанностью своей в третий раз сказать то же, что говорил о нем, представив его как человека усердного, но не знающего службы и не могущего потому с пользой командовать дивизией, и как государь утвердился в выгодном мнении на счет Маевского, то я решился сказать, что он даже лишился уважения между своими подчиненными.

– А! Когда уважения лишился, – отвечал государь, – тогда дело уже плохо, и не ему командовать дивизией.

После того государь отдал нам обоим приказание насчет маневров будущего дня и, назвав меня начальником штаба при себе, а генерала Глинку начальником артиллерии, вручил диспозицию, написанную им карандашом, в коей показано было и мое назначение, и велел мне по сему отдать приказание.

Вышедши от государя, мы пошли с графом Виттом к нему на квартиру и отдали вместе приказания на следующий день. В сей день я записал у Адлерберга названия трех генералов, из которых предполагал одного на место Маевского, и просил Адлерберга доложить о сем государю, как и о некоторых других назначениях, также отдал графу Витту представление о награждении некоторых чиновников бывшего Главного штаба армии, участвовавших в распоряжениях по сбору войск в Белой Церкви и разных хозяйственных учреждениях в сем месте.

14-го числа войска собрались к 10 часам утра, близ с. Полог[43], известного по разбитию близ оного в 1825 году батальона Черниговского полка, под начальством Сергея Муравьева[44]. В строю было три дивизии пехоты, две кавалерийские и 160 орудий, что составляло около 49 000 человек. По дорогам, по коим пехота следовала на сборное место, оставалось довольное число отсталых людей. Государь прибыл в 11 часов и был уже в дурном расположении духа. Я представил ему изготовленный чертеж порядка, в коем войска стояли; но он не принял его, сказав, что не нужно, и проехав чрез интервалы средней дивизии, заметил неправильное равнение задних взводов батальонов и выговорил сие с гневом князю Горчакову. Предполагая, что неприятель в Белой Церкви, он немедленно отделил в авангард, под начальством генерала Герштенцвейга, одну дивизию кавалерии и 13-ю пехотную; но едва войска тронулись, как он поскакал с кавалерией вперед на расстояние пяти верст и вскоре потребовал из резерва конную артиллерию, которая также поскакала во весь дух, причем в одной из конных батарей пало при сем движении пять лошадей, а на другой день еще четыре, той же батареи. Артиллерия сия не могла прибыть в порядке; но государь сказал, что он сделал это, чтобы показать, как она двигаться должна и что в подобных случаях дела нет, хотя бы половина орудий отстала позади. 13-я дивизия вскоре отделена была вправо для занятия леса. Государь лично командовал кавалерией, так что начальник авангарда давно уже был устранен от своего звания. Голос государя, при всей его ясности, не мог достигать на все пространство, без повторения, и, в намерении избежать могущих произойти от того медленности и неудовольствий, граф Витт приказал трубачу, ехавшему с государем, протрубить рысь, которую уже государь два раза повторил, но которая не исполнялась по вышесказанной причине. Государь рассердился и с жаром заметил Витту, что он не в свое дело мешается, а трубача выбранил за то, что послушался. При движении кавалерии государь обратился к английскому полковнику, тут находившемуся, и предупредил его быть снисходительным: ибо войско сие было не довольно образовано. За сим государь поскакал к 13-й дивизии, коей приказал в присутствии своем построить боевой порядок, что было исполнено с большой точностью. Дивизия сия атаковала лес, лежавший на правом фланге, и исполнила сие к удовольствию государя и славе начальника оной генерала Маевского. Между тем Кайсарову с остальными войсками велено было двигаться прямо на Белую Церковь, и как скоро он начал движение, государь приказал мне послать офицера к сим войскам, который бы наблюдал время приближения их на высоту 13-й дивизии и прискакал бы с известием о прибытии к назначенному месту. Посланному мною офицеру велено было именно не отдавать никаких приказаний генералу Кайсарову, а собственно наблюдать за его движением; но Кайсаров, тревожимый прибытием сего лица, стал расспрашивать офицера, который по неопытности сообщил ему свое мнение, и Кайсаров, послушавшись, повернул направо и смешался с тылом 13-й дивизии.

Пока сие происходило, государь, ошибясь направлением, отвел кавалерию совершенно влево, так что центр остался совсем открытым и; не видя приближения пехоты Кайсарова, которая должна была занять сие место, он послал возвратить ее и строго заметил ошибку Кайсарову, а как Кайсаров в оправдание свое (ложно) отвечал, что ему привезено было на то приказание артиллерийским офицером, то государь с гневом сказал, что приказания свои он посылает чрез своих же адъютантов, и что ему, корпусному командиру, не следовало слушаться мальчишки.

После того государь выдвинул всю массу артиллерии на рысях в одну линию вперед и, остановив ее на большой пушечный выстрел от Белой Церкви, приказал открыть огонь из всех орудий. Государь был сам на бугре, находившемся против центра всей артиллерии, и с радостной улыбкой обращался ко всем, в особенности ко мне, как бы испрашивая одобрения сему распоряжению. Все молчали, и я удивился, когда Паскевич, у которого государь спросил, похоже ли это на настоящее дело, отвернувшись сказал: «C’est une illusion»[45], чего однако ж государь не мог слышать.

Обратившись к прусскому генералу Цитену, государь сказал ему: «Je suis obligé de faire cela pour mes généraux; car la plupart de ces messieurs n’a peutętre pas vu le feu»[46]. И в самом деле, действие сие казалось всем странным: ибо пехота отстала более чем на версту, и из артиллеристов было прислуги при каждом орудии не более трех человек, которые и продолжали пальбу; несколько орудий не попали в свои места и были вытеснены из общей линии. Государь сим не довольствовался и, не дождавшись прикрытия и прислуги, приказал взять на передки и опять идти вперед. Тогда начальник резервной артиллерии, генерал Самойлов, подъехав к государю, сказал, что сего сделать нельзя, потому что прислуги нет и некому взять орудия на передки. Когда же подошла прислуга, то артиллерия опять двинулась вперед; а пехоте, далеко отставшей, приказано было перестроиться так, чтобы задние резервные полки перешли в первую линию, через что движение их опять замедлилось.

– Вот какая пехота! – сказал государь. – Оставляет артиллерию без прикрытия; ежели б я был на месте неприятеля, я бы давно уже атаковал эту артиллерию и взял ее всю.

При сем он послал меня, чтобы подвинуть 11-ю дивизию, которая перестроилась по его приказанию. Между тем с подоспевшими батальонами государь атаковал местечко Белую Церковь и занял оное с барабанным боем, чем и кончились маневры.

С того времени, как войска поднялись, они были под ружьем 11 часов; но люди, ободренные похвалой государя, не жаловались на усталость. Генералов государь собрал пред войсками и сделал им несколько замечаний, но весьма хладнокровно. Он, кажется, не мог быть недоволен в сей день, хотя и сердился несколько раз. После того он возвратился в Александрию, отобедал наедине с генералом Цитеном и в 5 часов пополудни выехал в Новую Прагу для осмотра собранного там кавалерийского корпуса. Когда он садился в коляску, то сказал мне, чтобы я занялся своим корпусом и поставил его на ту ногу, как он его видеть желает.

14-го же Адлерберг сообщил мне от имени государя, что его величество не соизволяет на назначение начальником дивизии, на место Маевского, одного из названных мною трех генералов (Галафеева, Соболевского и Гасфорта), но предоставляет мне избрать из трех: Линдена, Данненберга или Варпаховского. Я отвечал, что по разным причинам не могу избрать ни одного из них. Сие решение государя было еще сделано накануне. По-видимому, государь, оставшись доволен движениями Маевского во время маневров, кажется, переменил свое мнение; потому что, когда я 15-го числа послал в Новую Прагу[47] адъютанта своего к Адлербергу с разными бумагами, от меня требованными, и, между прочим, изменив решение свое, просил назначения Данненберга, то государь отказал мне в том, и Адлерберг отвечал, что сего нельзя было государю ныне сделать, потому что он остался доволен Маевским на маневрах.

Так кончились смотры в Белой Церкви. Вообще заметно было неудовольствие государя во многих случаях; но причиной сему, как кажется, было не дурное состояние пехоты, в каком она от позднего осеннего времени представилась, но дурное впечатление, с коим государь прибыл уже в здешнюю сторону. При свидании его с фельдмаршалом в Киеве, он провел более получаса с ним, но не дал ему случая выговорить ни одного слова, а все рассказывал о поездке своей в Вену[48]. Фельдмаршал и без того не располагал приносить ему никакой жалобы; но мысль об оскорбленном старце не могла не беспокоить государя, и он, в охулении войск, под его командой состоявших, искал как бы оправдания своему поступку.

Киев, 22 октября

15-го числа я еще оставался в Белой Церкви для окончательных распоряжений по госпиталю, а 16-го возвратился в Киев.

Во время поездки в Крым я получил приятное для меня известие о назначении Соболевского вместо Маевского для командования 13-й дивизией, вопреки сделанного мне отказа; с другой стороны, я получил официальный отказ от Бенкендорфа, по воле государя, в просимом дозволении перевезти тело Муравьевой из Сибири в Россию.

Киев, 11-го ноября

8-го числа к вечеру брат Александр приехал к берегу Днепра, через который он не мог в тот вечер переправиться, потому что лед на реке не был еще тверд. 9-го поутру я поехал к нему, и он переправился со всем семейством на правый берег и остановился у меня. Сегодня получил я уведомление Клейнмихеля о том, что государь, по ходатайству моему, наградил некоторых военных чиновников, представленных мною после белоцерковного смотра.

Станция Кайры, 28 ноября

17 числа я выехал из Киева со всем семейством, сделав нужные распоряжения, дабы брат Александр, имевший выехать после меня, встретил всевозможные пособия, как в Киеве, так и по пути.

20-го я прибыл в Елисаветград, где был дружески принят Сакеном. 22-го в Николаев, где я ночевал у адмирала Лазарева, а 24-го в Одессу, где семейство мое, по приглашению, остановилось в доме Пуля, а я в трактире.

25-го я был у графа Воронцова и Витта, и от сего последнего, к крайнему удовольствию моему, узнал, что Маевского, начальника моей 13-й дивизии, коего государь обещал мне сменить, наконец, перевели в другой корпус, а мне на его место дали генерала Соболевского, человека весьма достойного, которого я просил у государя, но в коем мне было отказано, потому что он еще был далеко не из старших генералов. Беспорядки, допущенные Маевским в последнее время в Белой Церкви в призрении больных, коих он большое число поморил, ставили меня в обязанность, вопреки отказу государя, войти о смещении его с представлением по команде; но сей переменой мера сия, всегда неприятная, отменилась. По моему же ходатайству переменили в сей дивизии одного бригадного и одного полкового командира, так что с сими средствами я могу надеяться привести дивизию сию в устройство. Сии новые назначения показали мне более всего, что государь, вникая в мои представления, уважает их, и много поощрили меня к предстоящим мне занятиям.

26-го я оставил в Одессе семейство свое и отправился в Крым по возложенному на меня государем поручению исследовать на самом месте, возможно ли построить близ Севастополя землянки на 15-ю дивизию, приходящую туда ежегодно из дальних квартир для работы новой крепости.

На второй станции от Одессы я встретил брата Александра, оставившего семейство свое на пути в Бериславе[49] и следовавшего в Одессу, дабы явиться к графу Воронцову.

27-го я прибыл в Берислав, где виделся с семейством брата, ожидавшим его возвращения, и смотрел роту Пражского полка, тут квартировавшую.

27-го я поехал далее; но дабы видеть хоть часть Люблинского полка, пришедшего уже на квартиры свои в Орехов[50] и Александров, я, по переправе через Днепр, поворотил налево, чтобы нагнать и осмотреть батальон сего полка, запоздавшего против маршрута выступлением своим из Крыма, и застал его в двух переходах от переправы.

Сегодня, 28-го, я осмотрел батальон сей и пустился обратно; но по чрезвычайно дурному состоянию дорог, дурной погоде и темноте, застигшей меня ночью, остановился здесь на ночлег.

Севастополь, 3 декабря

За дурным состоянием дорог, я не мог приехать в Симферополь прежде 1 декабря, 2-го поехал в Севастополь, куда прибыл вчера же поздно ввечеру, осмотрел войска в казармах, а сегодня осмотрел их во фронте и, собрав все нужные сведения, касающиеся до поручения, на меня возложенного, располагаю выехать завтра обратно в Симферополь.

Симферополь, 7 декабря

4-го я переехал на северный берег, где осмотрел 2-й батальон Люблинского полка и в тот же день прибыл в Бахчисарай, где остановился ночевать. 5-го прибыл в Симферополь и отправился в тот же день в Карасубазар на ночлег; вчера, осмотрев там 4-й батальон Замосцкого полка, возвратился сюда и застал брата Александра, приехавшего за полчаса до меня, почему и остаюсь здесь сегодня, дабы провести с ним время, располагая завтра выехать обратно.

Одесса, 14 декабря

8-го я выехал из Симферополя и прибыл сюда 12-го ввечеру, а завтра, 15-го, располагаю выехать в свою корпусную квартиру, Могилев на Днестре[51].

Бельцы, 23 декабря

15-го я не мог выехать из Одессы за сильным холодом и вьюгой, а 16-го отправился из Одессы и прибыл на ночлег в Бендеры, где сделал 17-го числа смотр находившимся там войскам, и прибыл к вечеру в Кишинев. Там я нашел и с удовольствием обнял архиерея армянина Нерсеса, старого моего знакомого в Грузии, человека отличного по уму и правилам своим и пострадавшего от гонений Паскевича. Я нашел его еще бодрым, как в прежние годы знакомства нашего.

18-го я сделал смотры в Кишиневе и 19-го прибыл в Калараш[52]. 20-го я отправился в Бельцы, но ночь застала нас, не доезжая сего города, и мы остановились на ночлег. 21-го я отправился в Бельцы. Было 23° мороза при сильном ветре; глубокие снега, дурные лошади, открытая бесприютная степь в гористых местах были причиной, что мы целый день тащились сии станцию, и перед вечером, не доезжая четырех верст до Бельцов, завязли со своими тяжелыми экипажами в снегу. При сильном холоде, который мы ощущали, может быть и подверглись бы мы какому-либо неприятному случаю, если б нам не выслали навстречу саней, на которых мы приехали в Бельцы, и все дело кончилось обморожением моих ушей и ног. 22-го я занялся здесь смотрами, и, поставив экипажи свои на полозья, выехал в путь сегодня, но, отъехав с версту от города, принужден был возвратиться сюда на ночлег, потому что полозья сломались, и располагаю завтра, 24-го, опять выехать отсюда.

Могилев, 27-го

25-го я прибыл сюда, а 26-го принял всех чиновников штаба.

1836 год

Фокшаны, 3-го апреля

1-го апреля я делал в Бельцах смотр батальону Подольского полка, коим остался доволен и, выехав после того, прибыл в тот же вечер в Яссы. При переезде через границу в Скулянах меня встретил на переправе высланный от молдаванского князя Стурдзы флигель-адъютант его полковник Богдан, человек весьма ограниченный, но имеющий несколько наружного образования, коим хвалятся молдаване. В Яссах меня поместили на квартиру к генералу Бальшу, командиру всего молдаванского войска, состоящего из одного батальона пехоты и одного эскадрона кавалерии. Мне был выставлен почетный караул и даны все военные почести; но глупость и докучливость молдаванских военных офицеров превосходили всякое терпение. Я не заметил в их приемах ни малейшего гостеприимства, но много тщеславия, что всего более тяготит человека, имеющего надобность во времени для занятий и в спокойствии для отдохновения.

В тот же вечер 1-го числа я съездил к господарю Стурдзе и нашел в нем человека неглупого, но совершенно потерянного по последним неудовольствиям, происшедшим между ним и боярами. Его обвиняют в лихоимстве, и иностранные журналы разглашают на его счет самые оскорбительные суждения; кажется, что поступки его дурно приняты и у нашего двора, и я слыхал допред сего от приезжих, что он не показывает должной преданности к нашему двору. Я не мог сего, однако же, заметить. Разговор его все клонился к происшествию его с боярами, о коем я не имею довольно понятия, чтоб судить основательно.

Я также был и у жены его, дочери драгомана Вогориди, грека, известного по дипломатическим делам с Портой; я ее видел еще в девицах в Царьграде, она очень хороша собой[53].

Бузео, 4 апреля

2-го числа я ездил, по приглашению Бальша, смотреть все воинские заведения их, и, кроме того, что нашел их в совершенном младенчестве, имел еще случай удивляться, что устройство их не имеет никакого прочного основания: они более смешны и похожи на полубоярские затеи.

По возвращении с сего смотра князь Стурдза приезжал ко мне и не мог не попасть опять на разговор о предмете, его столь занимающем. Он говорил мне, что ждет к себе барона Рикмана, нашего генерального консула в княжествах, с представлением от нашего двора, жаловался на своевольство бояр и говорил, что не согласен управлять Молдавией, если он должен быть подвержен их козням.

2-го я выехал из Ясс и прибыл 3-го в Фокшаны, где расположена штаб-квартира полка, принадлежащего к Силистрийскому отряду. Тут начинается Валахия, и меня встретил с письмом от господаря князя Гики полковник Одобеско, служивший в гусарах подполковником и ныне занимающий должность начальника штаба валахских войск, коих шесть батальонов пехоты и два эскадрона кавалерии. Он мне представил ординарцев и приветствовал от имени князя, коему я отвечал письмом.

Как до границы Валахии провожал меня молдаванский полковник Богдан, так и здесь меня провожает Одобеско, который, однако, совсем другого рода: это человек умный и ловкий; везде у него заметна исправность, и услужливость его нисколько не обременительна.

4-го я смотрел Житомирского полка два батальона, в Рымнике артиллерийскую батарею и прибыл сюда на ночлег.

Вся страна, по коей я ехал, весьма замечательна по красоте своей. Вправо видны Карпатские горы, коих отрасли пересекают в иных местах дорогу. Природа здесь оживляется лесами и плодовитыми деревьями, население довольно большое, особливо в городах, но живут дурно, и хороших строений вовсе почти не видно.

12-го, Фальчи

5-го ввечеру я прибыл в Калараш, что на левом берегу Дуная против Силистрии, в 12 верстах от сей крепости. Тут меня встретил полковник Олеиско, начальник Силистрийского отряда. В Калараше имеется этап и Валахский карантин, воспрещающий всякое сообщение с живущими за Дунаем; почему я и не касался олеискиных бумаг иначе, как через окурку. Осмотрев же все войска, находившиеся по военно-этапной дороге, мне предстояло еще посвятить три дня смотрам в Силистрии, куда мы условились всякий день ездить под присмотром карантинного чиновника. Мне весьма хотелось ближе узнать Олеиска, человека известного по своей деятельности; но по первым приемам его, я имел случай заметить, что у него совесть нечиста: он так обробел, что принял адъютанта моего за меня и рапортовал ему. Во время разговора он ежечасно давал ему оборот оправдания в том, что он ничем не пользовался, так что я, наконец, заметил ему, что я его никогда не обвинял в мошенничестве, а потому он и напрасно оправдывается.

Не менее того, при всех его природных способностях, я нашел в нем человека необразованного, но знающего дело, толстого, тяжелого, но деятельного, как казалось мне склонного к приобретению, но не корыстолюбивого, пристрастного в делах, до него касающихся, но от природы незлого. И при всем желании моем сменить его другим человеком, я не находил средств сего сделать, по сложности и запутанности счетов в продовольственных поставках от княжеств и растратам, сделанным и допущенным комиссионерами и невниманием Киселева, пренебрегшего, по-видимому, во время управления своего всем, что не служило к гласности его деяний и к утешению его несоразмерного самолюбия и честолюбия. Он оставил всю хозяйственную часть управления сего на одной бумаге, так как наличного мало оказалось. Олеиско был им назначен в Силистрию, и он один может только довершить и привести в ясность дела; но он не упускает в сем случае и своих личных выгод, и я готов не следить за ними, лишь бы дело шло порядочно.

Карантин Леовский, 13-го

6-го я ездил в Силистрию и осмотрел все хозяйственные и внутренние заведения крепости, а к вечеру возвратился ночевать в Калараш.

7-го я опять поехал и осмотрел войска, а 8-го, переправясь в третий раз на правый берег реки, объехал часть демаркационной линии, на коей виделся с выехавшим ко мне турецким сеяном: это откупщик и вместе управляющий несколькими деревнями у турок. Я расспросил его о некоторых знакомых турецких начальниках и нашел, судя по словам его, человека совершенно дружески расположенного к нам. Турки вообще угодливы и свято соблюдают мир и тишину, выдавая нам часто и беглых наших; когда я ему сказал, что за выдачу беглых платятся им деньги, то он отвечал, что они за сим не гонятся и делают сие по дружбе и согласию, существующему между двумя державами.

В Силистрийском округе имеется довольно большое население булгар[54], привлеченных из разных сторон льготами, предоставленными им со времени завладения нами Силистрией, так что теперь не имеют более и мест для поселения просящихся к нам. Над сими жителями устроено Киселевым особое правление, изложенное в подробности и исполняющееся под надзором военно-начальными лицами, избранными самим народом. В деревнях меня встречали с хлебом и солью и казались везде довольными. Они имеют своего митрополита, пребывающего в Силистрии и встретившего меня в первый день на переправе с Евангелием. Он имел прежде большую епархию; но так как он показывает более усердия к нам, чем к туркам, то турецкое правительство устранило его от управления, и он остался при деревнях, внутри демаркационной линии находящихся, а с выступлением нашим должен будет также выехать в Россию, куда вероятно переселятся и булгары сии.

Могилев, 23-го апреля

Между сими болгарскими деревнями находится и одно селение некрасовцев, закоснелых врагов России, хотя они и сохранили все коренные обычаи наших соотечественников и старообрядческий закон своих предков. Они служат против нас и обращаются с нашими пленными с утонченным злодейством. Здесь они занимаются рыболовством, и их подозревают в способствовании нашим беглым солдатам к укрывательству. Я был у них в деревне; они меня встретили с хлебом и солью, но я погрозился им зажечь деревню, если только узнаю, что они способствуют беглым солдатам.

Окружности Силистрии за две версты от крепости были прежде покрыты лесами; ныне леса сии совсем почти вырублены, и сие сделано по распоряжению полковника Олеиска, который, по-видимому, извлекал из сего большие выгоды; между тем, как он в отношении служебных обязанностей допустил много беспорядков, не обращая внимании на распоряжения подведомственных ему военных начальников, а напротив того служа им для сего лично примером.

Пребывание мое в Силистрии напомнило мне времена войны в Турции. Минареты, избитые ядрами при осаде ее, зачиненные брики, мечети, в коих теперь находятся наши склады, все сие привело мне на память осады и приступы турецких крепостей, в коих я присутствовал; а поездка по демаркационной линии напомнила мне лагерную жизнь, которую я долгое время вел в походах.

9-го числа поутру, по окончании бумаг, накопившихся с вечера, я был навещен Мавросом, инспектором валахских карантинов. Ловкий и хитрый грек сей сказывал мне, что в Бухаресте получено было официальное известие от нашего посланника в Царьграде Бутенева к консулу Рикману о скором упразднении нами Силистрии и отдачи сей крепости туркам обратно, по случаю тому, что они, по сделанному договору с Бутеневым, в силу воли государя, обязались заплатить должные нам деньги. Я в тот же день 9-го приехал ввечеру в Бухарест, где был принят со всевозможными почестями и встречами и помещен на квартиру к старшему брату владетельного князя Гики. (Хозяйка была в любовной связи с Киселевым.)[55]

9-го же ввечеру я был у князя. Он гораздо проще молдавского и менее его образован; но все устройства его в княжестве, хотя тоже поверхностные, имеют лучший вид, чем у князя Стурдзы, и он лучше его управляет мнимыми своими подданными и следственно довольнее того. Влияние нашего консула в делах княжеств весьма большое, но и оно утратится по проискам англичан, коим уже удалось отобрать у нас Силистрию, вопреки всем угрозам нашим. Известие сие было точно справедливо, и Рикман показывал мне подлинное уведомление Бутенева, по коему я увидел, что мы уступили туркам до 2 000 000 червонцев и принимаем от них только 3 000 000, которые, как говорят, англичане обещались уплатить нам.

10-го числа я должен был принять всех бояр и главных начальников княжества. Некоторые из них сохранили еще одежду свою, но большая часть уже переоделась по европейскому. Новый наряд сей нисколько не идет ни к наружности их, ни к полуобразованию, скрытому под личиной обычаев наших.

После того приехал ко мне князь с приглашением на ученье, приготовленное для меня. В строю были батальон пехоты и два эскадрона кавалерии. Люди были видные и порядочно одетые, но офицеры совершенные невежды и мало, как видно, занимались своим делом. Правила затвержены, но никто не знает ни цели, ни употребления построений, которые они делали. Я заметил некоторые маловажные ошибки, чем они были очень довольны.

Обед был у князя. Первые чины правительства были собраны; разговора немного, обед дурной, провизия негодная.

Ввечеру князь заехал за мной и повез меня в театр. Играли «Фигаро» и довольно порядочно: затем был водевиль на валахском языке. После того я уже простился с князем и хозяйкой своей и 11-го числа выехал из Бухареста, где я провел утомительный день по тщеславному гостеприимству сих людей, не столько заботящихся о спокойствии своих гостей, как о том, чтобы показать подражательную пышность свою, везде являющуюся и невпопад, но все-таки порядочнее молдавской.

Я располагал отдохнуть на Фокшанах, а оттуда уже далее продолжать смотр свой в Бессарабии; но на первом перегоне меня остановил встретившийся фельдъегерь с повелением от военного министра об отправлении 13-й дивизии в Крым на севастопольские адмиралтейские работы и с предварительным уведомлением об имеющем вскорости последовать упразднении Силистрии. Я должен был отложить поездку свою в Бессарабию; но так как приказание об облегчении меня в карантине дано было графом Воронцовым в Леове, то я и принужден был ехать к границе на Леово. В Фокшанах я провел ночь в занятиях и послал эстафету в Могилев с полученными бумагами для исполнения по движению 13-й дивизии, а 12-го приехал в Леово, где пробыл одни сутки в карантине.

13-го я приехал в Кишинев, где также занимался, а 14-го после смотра войск поехал через квартиры 14-й артиллерийской бригады на Оргей и Сороки и смотрел батареи сей бригады, в течение 14-го и 15-го чисел. 16-го ввечеру возвратился в Могилев.

17-го прибыл ко мне от военного министра другой фельдъегерь с повелением определительно приготовить Силистрию к сдаче в течение лета и приостановить смену полков в княжествах, к коей уже приступили. Я сего не сделал по первому уведомлению министра, потому что упразднение не было еще решительно объявлено и потому что я, во всяком случае, находил выгоднее допустить смену полков, отправивших уже свои тяжести вперед, и удовольствовался тогда только выводом одного батальона из княжеств для занятия караулов в Хотине на место батальонов 13-й дивизии, выступающей в Крым. По получении же нового распоряжения сего я принужден был уже совсем переменить направление войск, что сопряжено с большими для них неудобствами.

Нельзя не заметить при сем случае, с какой вредной для войск торопливостью все сие было сделано. В первом повелении не было ничего сказано о том, чтоб не сменять полков в княжествах (от забывчивости); я же, находя, что мера сия хорошая, не стеснял их, а допустил продолжение начатого уже движения, о коем было известно в Военном министерстве. Другим повелением, через пять дней полученным, смена отменялась, и назначались самые мелочные распоряжения, из коих невозможно было ни одного исполнить; ибо войска, занимающие караулы, назначены были в лагерные сборы; находящиеся в княжествах предполагались уже выведенными; инвалидные роты при госпиталях, находящиеся в Силистрии и в княжествах, назначались к отправлению в Россию, тогда как госпитали должны были оставаться; транспорты назначались уже к продаже, тогда как на них надобно было перевозить тяжести и т. п.

Внезапное движение 13-й дивизии, еще не оправившейся от прошлогоднего позднего смотра в Белой Церкви, не было предвидено в прошлом году, и дивизии сей назначено придти к 20 мая, тогда как головной батальон ее может только прибыть туда 2-го июля, а прочие должны 18 июня, и дивизия сия, проработавши три месяца, должна возвратиться за 800 верст в свои квартиры. Довольно странен и повод, послуживший к сему внезапному движению. Меня министр недавно спрашивал, могу ли я удалить еще 2000 рабочих из 15-й дивизии, находящейся в Крыму и дающей по крайности (как ему известно) 2500 рабочих, ежедневно исполняющих работы? Ответ мой соответствовал спросу, то есть был отказ; ибо самая числительность людей, разбитых на три смены, сего не допускала, а я находил возможным уделить еще до 800 человек, если сменятся остальные части ее с караулов, ею занимаемых. И потому я отправил вдруг целую дивизию из Подольской губернии в Крым, тогда как и сия дивизия не может дать более 2700 человек ежедневно. Я предвижу болезни на лето, и войска крайне расстроятся, при таких распоряжениях начальства. И не приберешь ума, как сохранить войска, против благосостояния и устройства коих принимаются самые деятельные меры.

22-го мая. Для окончания смотра 14-й дивизии, прерванного на обратном пути моем из княжеств внезапным прибытием фельдъегерей, я отправился в Бессарабию 8 числа сего месяца, 9-го приехал в Кишинев, 10-го в Бендеры, 11-го в Акерман, 12-го в Килию, 13-го в Измаил, 14-го в Рени, 15-го в Скуляны и 16-го возвратился в Могилев. Во всех сих местах я смотрел войска, и как я еще страдал болезнью, постигшей меня по возвращении из Силистрии, то мне путь сей показался трудным. Дорогой болезнь моя усилилась, и заболели адъютант мой и слуга…

Киев, 7-го июня

30-го мая я выехал из Могилева и, проезжая через квартиры 13-й артиллерийской бригады, смотрел батареи ее. Я выехал на большую дорогу в Летичеве, откуда прибыл сюда 4 числа…

Никополь, 1-го июля

28-го я приехал в Екатеринослав, 29-го ездил смотреть работы, производящиеся на днепровских порогах и, выехав 30-го, приехал сюда ночью очень поздно.

4-го июля я приехал в Симферополь, 11-го ездил смотреть войска в Севастополь и, возвратившись сюда 14-го, выезжаю сего числа в Евпаторию, где я назначил себе пребывание в корпусной квартире.

Евпатория, 25-го августа

Располагая съездить в Киев, дабы видеться с государем, я думал по возвращении оттуда приступить к общим смотрам войск, в Севастополе собранных. Приезд государя в Киев предполагался ко 2-му числу сентября месяца; но после, по изменившимся маршрутам государя, слух пронесся, что он опоздает приездом своим туда, и сие вышло от графа Воронцова, который располагал съездить в Чугуев для свидания с государем. Я старался узнать о сем вернее через губернатора Казначеева, но из неосновательных сведений его нельзя было ничего узнать, почему я и решился послать к графу Воронцову, пребывавшему на Южном берегу Крыма, своего адъютанта Лауница с письмом к графу с целью осведомиться обстоятельно о приезде и государя, и графа в Симферополь или Севастополь, где бы я мог переговорить с ним о неудовольствиях, возродившихся между войсками и гражданскими чиновниками, которые подстрекаются самим гражданским губернатором Казначеевым, человеком совершенно пустым. Ответ был, что граф Воронцов не знает еще ничего верного о сем, ожидает возвращения посланной им эстафеты, а между тем приглашает меня приехать к нему в Алупку на Южный берег. Мне нужно было побывать там для осмотра батальона, занимавшегося работой дороги на Южном берегу, а потому я отправился туда и, выехав из Евпатории 19-го числа, прибыл в тот же день на ночлег в Симферополь.

20-го я поехал на перекладных в Алушту, где остановился на короткое время у Шаховских, провождающих там лето, и при выезде из Алушты меня опрокинули с повозкой и ушибли. Я сперва не чувствовал боли. На другой и в следующие дни у меня разболелись бок и ушибленные члены, но я продолжал свое путешествие. 20-го же ввечеру меня застигла буря, продолжавшаяся до самой ночи. В сумерки я прибыл к одной из рот батальона. Спустившись по тропинке вниз в самое селение, я расположился ночевать у батальонного командира майора Окорокова.

Разработка дороги сей производится за счет казны, по настоянию графа Воронцова, коего занятия и помышления обращены только на устроение Южного берега Крыма, и дорога сия проводится мимо его собственной деревни Алупки. Южный берег, весьма приятный для препровождения времени людям, не имеющим занятий и попечений, не только не приносит никакой пользы России, но, напротив того, служит пристанищем контрабандистам, местом укрывательства беглым и, поглощая все помышления и время местных властей, отвлекает их от прямых обязанностей и причиняет постоянный ущерб казне, по проискам, которые граф Воронцов делает в пользу иностранцев, промышляющих торговлей по всему берегу, заведением ценных устроений и предоставлением им значительных выгод и преимуществ. По сему угол сей, хотя прелестный по местоположению своему, всегда будет неприятен для каждого русского, любящего свое отечество[56] и гнушающегося явного предпочтения, которым пользуются иностранцы в уделе графа Воронцова, где настоящая служба до крайности послаблена и где слабость и козни составляют главную черту, тогда как Воронцов сам, хотя и благомысленный человек, но по природной слабости своего характера всегда действует под влиянием окружающих его, совершенно пренебрегая своими обязанностями.

21-го поутру я осмотрел близ Юрсуфа две роты батальона и поехал далее. В Ялте я узнал от Исленьева, что граф в тот же день обещался приехать в Массандру для свидания с детьми своими; Исленьев приглашал меня отобедать вместе с Воронцовым, но я отказался и поехал далее. Не доезжая 5 верст до Алупки, я его встретил. Мы обнялись, но он тотчас опомнился и, как видно было, предаваясь впечатлениям, сделанным на него Казначеевым, остановился в первом восторге своем, ибо приезд мой был для него неприятен.

– Если б я знал, – сказал он, – что вы будете сегодня, я бы не выехал из Алупки; – но потом, одумавшись, продолжал: – Впрочем, нет, я бы не мог остаться сегодня в Алупке.

Я видел, что он не знает, на что решиться: продолжать ли путь свой или возвратиться. Мы оба стояли друг перед другом на дороге, и дабы достичь цели своей с ним объясниться, я не стеснял его, а предложил ему дождаться его в Алупке, если он располагал в тот же вечер возвратиться, тем более что мне нужно было отдохнуть от ушиба своего. Он хотел было отложить свидание до другого дня; но я сказал, что не могу долее замедлить моего пребывания на Южном берегу, и мы условились свидеться ввечеру в 9-м часу в Алупке. Он просил меня остановиться у него в доме и располагать, как мне будет угодно; хотел было послать проводить меня, но я отвечал, что сам все найду, что нужно, принял его предложение, и мы поехали в противные стороны.

По дороге я заехал к княгине Голицыной и провел с ней около часу. Из слов ее мог я заметить, что о неудовольствиях, между нами происшедших, было ей и, стало быть, многим и всем известно; она, по-видимому, полагала, что я ехал на ссору с графом, но я отвечал ей, что имею только переговорить с ним о некоторых делах.

Евпатория, 20-го августа

Приехав в Алупку, я поместился в доме графа и, отдохнув, осмотрел сад и строящийся дом его, замечательный по размерам своим, архитектуре, чистоте отделки и материалу, из коего дворец сей сооружается, в свидетельство пышности русского барина, когда бесподобные развалины его на Южном берегу Крыма будут вскоре посещаемы учеными, изыскателями памятников.

Воронцов приехал, как обещался, к 9-ти часам вечера и повел меня в кабинет. Зная, о чем я располагал ему говорить, он не решился начать, как бы избегая сего разговора и, устремив глаза в землю, остался несколько времени в молчании. Я тогда начал изложением одного случая, в коем гражданские чиновники хотя и оказались людьми беспокойными и подлыми, но по делу остались правыми, именно по делу артиллерийского офицера Свиньина, побившего двух чиновников, которого по высочайшему повелению судят. Дело сие производится уже с давнего времени, и презусом сей комиссии назначен бывший адъютант генерала Отрощенки, ныне полковник Гиждеу, человек известный по корыстолюбию своему и старавшийся по скрытным каким-то причинам оправдать виновного. Заметив сие, я сменил Гиждеу другим и, подав о сем деле рапорт графу Воронцову, уверил его, что я дело сие имею в особенном внимании.

Воронцов с удовольствием подхватил разговор сей и, жалуясь на обращение военных, с жаром сказал, что мы в 1813 и 1814 годах не делали более обид в Германии и Франции жителям и что войска здесь себя так дурно ведут, что он, может быть, по этой причине оставить мундир. Давши ему все выговорить, я отвечал ему тем же образом, что, напротив того, мы имели повод жаловаться на неблагоприятное к нам расположение местного начальства; что частные неудовольствия между жителями и войсками нельзя относить к общему враждебному взаимному расположению, но что местные власти, вместо того чтобы прекращать сии случаи и водворять согласие, старались поддержать сие и пустыми представлениями ему, Воронцову, обезображивая самые незначительные происшествия, стараются возбудить в нем негодование к войскам, и потому мы можем скорее полагать, что нас принимают, как неприятельское войско; что сии самые войска, квартируя в других губерниях, не оставляли после нигде неудовольствий, оттого что и губернаторы там были порядочные люди, но что в Таврической губернии мы встретили совершенно другое; что не менее того я буду взыскивать строго со своих подчиненных за малейшую неисправность, но также прошу и его взыскивать равным образом со своих, когда они окажутся виновными, и сверх того с тех, которые себе ставят в удовольствие доводить до него дела, которые бы должны покончиться между низшими властями, и в таком увеличенном виде.

– Я сам давно служу в военном звании и не допущу, чтоб войска где-либо терпели, – отвечал он тихо. – Можете ли вы назвать случаи, которые бы доказали сказанное вами?

– Могу, – сказал я и вынул приготовленную записку, перечислив ему до 15 случаев, доведенных до его сведения в таком виде, и по некоторым из коих я должен был вступить с ним в неприятную переписку. Он признал их совершенно справедливыми с моей стороны.

– Тогда, – сказал я ему, – я обязан еще сказать вам, что те, которые искали таким образом вас расстроить с нами, могут быть только люди неблагонамеренные.

– Мне о сем представлял Казначеев, – сказал он.

– Не знаю кто, – отвечал я, – и надобности не имел знать сего; но это должен быть человек вздорный и вредный.

– Я дознаю все сие, – сказал граф, – но впрочем, я никаких не имею более неудовольствий на войска, как по делу Свиньина (насчет которого я его успокоил).

Я тогда ему поставил на вид другие упущения местного правительства и нашел в нем то, что и прежде думал – человека слабого, пустого, завлеченного совершенно увеселениями Южного берега и не знающего, что ему к подпису подносят. Если он сам и благонамеренный человек, то сие ни к чему не служит по влиянию, которое на него имеют иностранцы и все люди, расположенные к беспорядку и ябедам.

Разговор наш продолжался довольно долго и, хотя Воронцов во всем согласился, но я мало надеялся на успех. Он просил меня, чтоб я ему отдал записку мою о правильных неудовольствиях войск и прислал ко мне секретаря своего для списания ее.

После сего мы перестали говорить о делах службы и занялись разговором о посторонних предметах. Он мне сказал, что в недавнем времени мы построили укрепление на восточном берегу Каспийского моря. Родофиникин[57] уведомлял его о сем с приложением плана сего, налитографированного на камне, и просил его держать сие в тайне.

– Но какая это может быть тайна, – сказал граф, – когда первое известие о сем я слышал от иноземцев, что меня и побудило спросить о сем Родофиникина, для поверки сего слуха? Я не знаю, – говорил он, – только, где оно находится, и прошу вас, прочитав сию записку, возвратить ее мне, сказав мне ваше мнение.

В записке я нашел, что укрепление построено по распоряжению Оренбургского военного губернатора вследствие высочайшего повеления, с намерением подвинуть нашу линию до Сыр-Дарьи. Оно лежит более к северо-восточному берегу моря, в трех днях плавания от Гурьева городка[58]. Англичане и персияне претендовали за распространение границ наших; но мы отвечали им, что укрепление сие построено в наших границах. Не менее того, дабы не обратить более внимания их на сие место, коменданты и прочие чины сей крепости назначаются не высочайшими приказами, а особенными повелениями.

Сказанные мне графом Воронцовым обстоятельства дают повод к заключению, что он в сем случае служит орудием англичан, желающих разведать и удостовериться в истине дошедших до них сведений, что, кажется, весьма правдоподобно.

22-го я выехал из Алупки, расставшись очень дружелюбно с графом Воронцовым, и поехал верхом на Байдары через лестницу. Она довольно известна. Я удивлялся, как человеку могла придти первая мысль устроить дорогу через высокую отвесную скалу, так как не видно даже снаружи возможности проникнуть через сие место на северную покатость горы.

В Байдарах меня ожидала коляска, в коей я приехал в Севастополь, а 23-го приехал сюда.

При выступлении 13-й дивизии встречались затруднения в размещении больных, по предположениям (еще сделанным в начале весны) занять для сего бахчисарайские казармы. Имея уже на это согласие губернатора, я просил графа Воронцова о переводе туда отделения госпиталя; но он стал противиться сему, говоря, что через сие лишается он доверенности между жителями, построившими сии казармы по приглашению его для войск, а не для больных, невзирая на то, что больных совершенно негде было поместить. Он согласился на сие только, когда я ему объявил о согласии губернатора, и обещался сделать все нужные к тому распоряжения.

По прибытии моем сюда я получил отношение от Казначеева, коим он уведомляет меня, что все к прибытию больных уже было готово в Бахчисарае. Зная неосновательность его уведомлений из прежних опытов, я усомнился в справедливости сего и послал адъютанта своего Лауница в Симферополь и Бахчисарай, дабы удостовериться в сем. Уведомление Казначеева оказалось ложным и, хотя его лично уверял Казначеев в готовности всего, но Лауниц отвечал, что в одних стенах нельзя поместить больных, и пошел к Воронцову, который в то время находился проездом в Симферополе. Воронцов был очень недоволен сим требованием, ибо воображал себе, что он уже все сделал; но Лауниц настоял и, отыскав у него в делах мой рапорт, приготовил по нему исполнения и доставил их к Воронцову чрез состоявшего при нем дивизионного доктора к подпису. И этими усиленными мерами только можно было достигнуть призрения больных, коих совершенно некуда было поместить. Сам Воронцов и в особенности Казначеев не только не прилагают никакого старания для успокоения войск, но, напротив того, употребляют все средства для возрождения, сколько можно более препятствий к сему, и самого исполнения высочайшей воли должно достигать не иначе, как посредством усиленных мер и настояний.

31-го. Я сел на корвет «Месемврия»[59] и поплыл в Одессу, откуда располагаю съездить в Бендеры и Киев.

Одесса, 2-го сентября

31-го августа и 1-го сентября продолжались штили в море, отчего мы весьма мало подвинулись; но с полночи на 2-е поднялся очень сильный NО, с коим нас принесло сего числа в 2 часа пополудни к Одессе, после благополучного и утомительного от сильной зыби и волнения плавания.

Киев 7-го

Из Одессы я располагал проехать в Киев через Бендеры, где я хотел осмотреть войска, но получил известие, что 2-го ввечеру приехал из Харькова от графа Витта курьер к графу Воронцову с уведомлением о третьей перемене в маршруте государя, по коей он ускоряет приездом своим. Я немедленно 3-го же числа ввечеру отправился прямо в Киев. Дорогой я узнал на станциях, что выставка лошадей на Житомирской тракт была остановлена, и что государь не поедет более в Киев и в Польшу, как сие прежде предполагалось; а в Белой Церкви я узнал, что государя опрокинуло в Пензенской губернии, и что он остался в городе Чембаре[60] лечиться от вывиха руки. Слухи сии подтвердились по приезде моем вчера в Киев, и я решился ожидать здесь возвращения полковника Звегинцова, посланного графом Гурьевым в Чембар для узнания определительно о состоянии и приезде государя.

11-го ночью приехал Звегинцов и так как государь определительно отменил свой приезд сюда, и отъезжает 12-го в Петербург, то и я выезжаю сего числа обратно в Крым через Бендеры, где я располагаю осмотреть лагерь 14-й дивизии.

С 12-го на 13-е я ночевал в Ольгополе[61]; 13-го делал в Балте смотр двух рот Виленского полка и приехал ночью на 14 число в селение Мелаешты, а 14-го в Бендеры, где в тот же день осмотрел 1-ю бригаду 14-й дивизии, коей остался доволен. Переночевав в Бендерах, я смотрел 15-го в Тирасполе две парковые батареи и на ночь того же дня приехал в Одессу, где получил уведомление Адлер-берга об отправлении 13-й дивизии из Севастополя морем чрез Одессу на зимние квартиры. Я поспешил возвратиться и, сев на корвет 16-го, в тот же вечер снялся с якоря, а 18-го поутру вышел на берег в Евпатории.

27-го я выехал из Евпатории, ночевал в Симферополе и 28-го приехав в Севастополь, немедленно объехал все суда эскадры, на которую уже были посажены войска 2-й бригады 13-й дивизии.

Евпатория 6-го

30 сентября эскадра отправилась в море, и сегодня получено мною донесение о благополучном прибытии ее. 30-го же я возвратился в Симферополь и пробыл у брата 1 октября, а 3 ноября прибыл со всем семейством благополучно в Могилев.

31 декабря

В проезд мой через Николаев в октябре месяце я узнал, что все обозы 13-й дивизии осматривались на заставе комиссиею, наряженной по распоряжению морского начальства для отыскания в них металлических припасов казенного ведомства. Повод к сему был следующий. Командир нестроевой роты Виленского егерского полка поручик Ульяновский был удален от командования перед выступлением обозов из-под Севастополя, когда полки отправились на свои квартиры морем через Одессу. Опередив обозы, с коими он следовал, он приехал на Николаевскую заставу и объявил смотрителю, что в 11 фурах Виленского полка везлось казенное имущество, купленное в Севастополе. Смотритель передал сие начальнику штаба Черноморского флота контр-адмиралу Авинову, который за кратковременным отсутствием Лазарева донес о сем остававшемуся старшему в Николаеве генерал-лейтенанту Тулубьеву. Тулубьев, безызвестное лицо, человек старый и доживающей на службе годы свои в малом занимаемом им месте в Николаеве и, действуя по наущению Авинова, нарядил комиссию для освидетельствование всех обозов 13-й дивизии, проходивших через Николаев и, найдя в фурах Виленского полка железо и медь, послал с нарочным курьером донесение о сем в Петербург. Освидетельствование виленских фур было правильно; касаться же прочих обозов по одному подозрению, казалось бы, не должно. Но главное действующее в сем случае лицо, Авинов поступил еще хуже: он поместил в донесении Тулубьева, что железо сие и медь были куплены для перепродажи их с выгодой в Польше, говоря, что сие показал Ульяновский. В фурах прочих полков не было ничего найдено.

Такое происшествие было для меня очень неприятно. Лазарева опять не было в Николаеве (он накануне уехал в Очаков, где спускался новой фрегат). Я послал плац-майора Николаевского к Тулубьеву, чтобы отменить обыск имевших проходить на другой день солдатских обозов Белостоцкого полка, что и было сделано по моему требованию. Узнавши, однако же, что Лазарев уведомлял меня о случившемся, и что бумага была послана ко мне в Одессу, я потребовал из канцелярии его копию и тогда же написал ему ответ, коим просил его доставить мне ведомость о найденных материалах, дабы я мог с большей основательностью раскрыть виновных, и просил его о том же уведомить меня, какие он имел достаточные поводы обыскивать обозы других полков, дабы по тем же причинам и я мог продолжать в них свои разыскания, и сообщить мне, с какого повода он просил моего покровительства Ульяновскому: ибо я через сие мог заключать, что дивизионный и бригадный командиры подвергались подозрению. Между тем я предписал дивизионному генерал-майору Соболевскому разузнать сие дело и донести мне о том, что окажется. Ответ Лазарева был довольно странен. Он оправдывался сомнением, наведенным на другие полки и, выставляя мне как благородных людей командиров полков 1-й бригады, дивизионного начальника и бригадного командира, полагал, что сим обыском он уже снял всякое подозрение с первых. Ответ сей был не складен и более всего показывал, что Лазарев завлечен был в сие дело предшествовавшим донесением государю, сделанным в его отсутствие; ибо обстоятельства сии должны были кончиться между Лазаревым и мною, и никто бы из нас не упустил в сем случае исполнить свою обязанность. Я получил сей ответ уже здесь, Лазарева же не видел в Николаеве, хотя я там и ночевал (он возвратился на другой день после выезда моего).

Вскоре по приезде моем в Могилев приехал сюда флигель-адъютант фон Моллер с поручением от государя исследовать дело сие, как в корпусе, так и во флоте. Он привез ко мне два повеления от военного министра. В первом видно было, сколько неприятно было сие происшествие государю; и на Моллера, и на меня возлагали расследование дела (на меня в корпусе); вывоз же запасов для перепродажи их в Польше с барышом называли (словами Тулубьева) обидным выражением «похищение казенного имущества». Второе повеление меня еще более огорчило. Действие командира Виленского полка называли постыдным, дерзким, преступным, и в предположении, что в таких поступках может быть замешана не только дивизия, но и весь корпус, возлагали на мою ответственность раскрытие сих важных обстоятельств в корпусе и поручили всеми мерами способствовать к тому же фон Моллеру.

Моллер говорил мне, что, возвратившись из чужих краев (куда он ездил по своей надобности), он едва успел показаться в Петербурге и был у развода, когда государь, получив донесение, посланное с курьером от Тулубьева, в ту же минуту приказал ему ехать на следствие. Государь был очень разгневан сим обстоятельством, тем более что по доносу видел в сем корыстолюбивый умысел продать сии вещи с барышом. Моллер уже собрался выехать из Петербурга, когда он получил приказание остановиться, и ему вручили другое повеление ко мне от министра с выражениями вышеназванными. Он не знает, что сему служило поводом; но я полагаю, что Лазарев, получив отношение мое и опасаясь последствий от неправильного обыска всех обозов 13-й дивизии и наводимого им без основания нарекания на другие части войск, поспешил о том донести, и как морской министр, князь Меншиков, хотел заблаговременно оправдать своих, то он представил отношение мое Лазареву в виде заступничества за своих. Впрочем, сие только предположение мое, а настоящих причин я не знаю.

Сими распоряжениями меня совершенно связали; ибо дело, которое я бы сам разыскал, затрудняло меня, коль скоро лишали меня доверенности, и сие положение мое еще усилилось, когда вскоре после того я увидел в приказах, что Ульяновский был переведен в другой корпус.

Все дело было похоже на интригу контр-адмирала Авинова; или он ее вел против своего начальника, с коим, как слышно, он не совсем в ладах, или же против нас за то, что, послав весной по высочайшему повелению депутата для исследования дела о взрыве, случившемся в Симферополе, при коем убито было четверо рядовых, мы открыли свободную продажу матросскими женами меди и железа в Севастополе.

Моллер пожелал видеть здесь лица, участвовавшие в деле, и я позвал сюда Ульяновского, полкового казначея, и, наконец, самого полковника фон Бринка, коего мне надобно было видеть.

Для раскрытия дела я учредил здесь следственную комиссию под председательством начальника корпусного штаба, поручив ей сообщать все требуемое Моллером, а Моллеру предоставил в ней присутствовать, если он того желает. Но скоро получено было донесение фон Бринка, коим он, объясняя все обстоятельство в подробности, говорил, что он поручил покупку сию унтер-офицеру, а сам решительно не знает, у кого оно было приобретено, но представляет самого унтер-офицера, который хотел открыть самих продавцов, узнавая их в лицо. Он писал, что, следуя с полком в Севастополь, он с самого Херсона начал замечать, что металлические припасы дешевели по мере того, как приближались к Севастополю, и потому купили несколько их в городах, по пути лежавших, в лавках, а в Севастополе на площади и в лагере от приходивших к ним продавцов, всего было около 50 пуд железа и несколько пуд меди, часть же материалов была куплена еще в Киеве; часть купленного в Севастополе железа была в подковах, в каком виде матросы продавали их. После того он показал, на какие надобности он покупал эти материалы для постройки казенного обоза, а свинец для обучения людей цельной стрельбе, и в конце рапорта, сознаваясь в вине своей, говорил, что он не должен был и сего делать, и прибегал к великодушию государя. Донесение сие я послал в копии к Моллеру, которой виделся со всеми причастными к сему делу лицами и переспрашивал их лично.

Так как объяснение сие казалось мне удовлетворительным, то я предложил следственной комиссии прекратить по сему делу разыскания и заняться единственно пояснением обстоятельства об удалении Ульяновского от командования нестроевой ротой, для дознания, по каким причинам он был удален: потому ли что он, как показывал, не хотел везти казенных запрещенных вещей, или потому, что у него рота была неисправна, и донес об открывшемся уже к тому времени военному министру.

В донесении сем излагал я, что Ульяновский отрекся от сказанного Тулубьевым, что материалы сии были куплены для перепродажи. Он лично передо мною открылся в сем, говоря, что он сего никогда не показывал и на следствии после разных двусмысленностей также объявил, что он сего не показывал в Николаеве; а при сем я присовокупил, что я не делал дальнейшего разыскания для поверки его слов, но мог свидетельствовать о правилах полковника Бринка, известного мне по своему бескорыстию, что я не сомневаюсь в том, что он покупку сию делал для починки обоза, и что со времени вступления его в командование полком он всего менее заботился о личных своих выгодах. Я прилагал в копии самый рапорт фон Бринка, в коем он себя обвинял и спрашивал, как поступить с ним. Рапорт сей был отправлен 22 ноября, и до сего времени я не имею на него еще ответа. Я приложил при нем и ведомость, доставленную фон Бринком, из коей видно было, что и откуда им было приобретено; покупка севастопольская была малозначащая.

Моллерово разыскание открыло то же самое, что и мое. Я отослал к нему унтер-офицера, делавшего покупки, и он должен в Севастополь взять его с собой. Перед отъездом он послал к военному министру рапорт, в коем изложил те же сведения, как и я.

Но так как предписано было дать фон Моллеру все средства к открытию виновных, то я счел нужным передать ему представленное ко мне в копии дело о взрыве, по коему открыта была в прошедшее лето продажа пороха, железа и меди матросскими женами, по коему он мог скорее открыть следы сего торга, и донес о сем также военному министру. Между тем я предписал дивизионным начальникам 13-й и 15-й дивизий разъяснить, не было ли таких же покупок и в других полках.

Следствие при корпусной квартире продолжалось. Хотя Ульяновский и утверждал, что его отрешили от командования нестроевой ротой за то, что он не хотел везти казенного имущества морского ведомства, но самое дело и противоречивые показания его доказывали противное; он был сменен по приказанию дивизионного начальника после смотра команды его, по неисправному состоянию, в коем ее нашли. Дабы более запутать начальников своих, он стал на них делать самые нелепые доносы. Так как не оставалось более ничего к открытию, я приказал прекратить дело и представил о том по начальству, а Ульяновского отправил в дивизии с тем, чтобы он сдал свою роту и чтоб все неисправности оной были отнесены на счет полковника фон Бринка; если же окажется, что он делал недопуск нижним чинам, то в таком бы случае представили дело к дивизионному начальнику для определения, на чью ответственность сие должно пасть, а затем, чтобы его отправили к новому месту служения в Кременчугский полк.

Но ни сей, ни первый рапорт мой не были еще получены в Петербурге, как полковник фон Бринк был отрешен от командования полком без всякого расследования дела, и вместе с тем в приказах объявлены почти всем полковым командирам моего корпуса высочайшие выговоры за несоразмерное число умерших и бежавших.

Причины сих побегов, вкоренившихся в сем корпусе с давнего времени, заключались сперва в малом внимании, обращаемом ближними начальниками на состояние людей и их нравственность, и в частых переменах, переводах и переформировках, делаемых высшими распоряжениями, от коих никто не успевал узнать своих подчиненных. Зло сие надобно было искоренить деятельным и постоянным вниманием. Скоро и легко сего нельзя было достигнуть, но едва успел я приняться за сие дело, как ко мне стали переводить большими массами людей, штрафованных в других войсках. Рекруты не бегали, но побеги делались все преступниками, которые наполняли мои полки, так что в течение года их прибыло около 800 человек, и число порочных людей значительно увеличилось.

Наблюдения мои по сему предмету были с подробностью изложены в донесении, сделанном военному министру сего года перед выездом моим из Крыма.

Невзирая на сие, не приняли мер, мною предложенных, до сих пор, по крайней мере, не отвечали, а объявили выговор полковым командирам за побеги людей, закореневших в других войсках в порче, и коих нигде не могли удержать, которые по нескольку раз уже бывали в бегах, или приняты в службу за бродяжничество.

Вместе с сим приказом, получил я повеление от министра, коим поручалось мне расследовать причины сих побегов, как бы я никогда не вникал в них, и тут же спрашивали, кого я располагал назначить на место полковника фон Бринка командиром полка.

Касательно смертности, за которую полковые командиры также получили выговор, я не находил, чтоб она была чрезмерно велика и последняя смертность более случалась в самом начале командования моего, вслед после прошлогоднего смотра, деланного государем в Белой Церкви, где войска были задержаны в лагере в самую позднюю осень и дурную погоду, так что она была неизбежна, и мы лишились не менее 300 человек оттого, что люди стояли в лагере в снег и морозы долгое время.

Посему я приказал дивизионным начальникам сделать следствие для узнания причин побегов и смертности и донести о том, изложив в рапорте своем настоящие причины побегов, прежде сего уже мною дознанные и сославшись на прежние представления по сему предмету; касательно же назначения командира в Виленский полк на место фон Бринка, то я отозвался, что фон Бринк, недавно поступивший на сие место, не успел еще привести в порядок сего полка, расстроенного предместником его полковником Кузовлевым; что хотя я имел в своем корпусе штаб-офицера, достойного сего звания, но что, желая, дабы в сем полку могла утвердиться с успехом служба по примеру существующей в отборных войсках под глазами высшего начальства, я просил о назначении полковника из Гвардейского или Гренадерского корпуса и назвал полковника Львова из Павловского полка, или подполковника Лилье, одного из гренадерских полков. О первом я знал с хорошей стороны по рекомендации Дубельта, начальника штаба Бекендорфа и по отзывам многих других лиц; а второго я лично знал в Польскую войну, когда он служил под моим начальством. Но едва я успел послать свой рапорт о сем, как увидел из присланных высочайших приказов, что в Виленской полк был уже назначен полковник Губарев, человек, не пользующийся хорошим именем. Такое поспешное назначение не могу я отнести к чему-либо другому, как к тому, что в Петербурге, по получении первого рапорта моего, в коем я объяснял обстоятельство о покупке железа, опасались, дабы я не представил опять фон Бринка к командованию тем же полком после отрешения его. Между тем по рассмотрении следственного дела о взрыве, случившемся в Симферополе в прошедшем году, по коему открыта торговля, производимая морскими казенными материалами, я представил его к министру, и показал, как я три раза настаивал у графа Воронцова о возобновлении сего дела. И, наконец, по открытию того, что можно было, передано было морскому ведомству, где виновных отдали у них же под суд, а дело о продавцах пороха поступило в гражданское ведомство.

Вскоре за сим по открывшемуся обстоятельству в Литовском полку, также по покупке железа и меди в Севастополе, я сделал другое донесение министру, в коем излагал дознанное: в Литовском полку было также куплено несколько сих материалов и когда фуры подходили к Николаеву, то офицер, везший их, узнавши об обыске Виленского обоза, осмотрел свои фуры и, выбросив несколько меди и железа, у него находившегося, зарыл их в песок; вещи сии были найдены, и так как унтер-офицер знал поименно матросов, приносивших материалы сии для продажи, то я приказал его немедленно отправить в Севастополь, к фон Моллеру.

На сем теперь остановилось дело. Ответов из Петербурга я не имею; между тем, находя, что все сии поступки были слишком тяжки для меня и, не располагая служить тогда, как я лишен доверенности государя (чего и не должно делать, для пользы самой службы и своих подчиненных), мне пришла мысль удалиться. Но так как решение такого рода не должно исполнять необдуманно и не оценив в точности настоящего положения дела, то я просил позволения приехать в Петербург в отпуск, а дабы не дать в Петербурге повода к тому, чтоб говорили, что я еду оправдываться, я послал письмо к Клейнмихелю, в коем предварял о желании моем представиться государю и о надобности, которую я встречал доложить военному министру о состоянии корпуса, чего я не мог исполнить с самого начала поступления моего в звание командира оного. Ответов еще никаких не имею, и потому я полагаю, что объяснения, мною посланные, были уважены, и не полагаю, чтоб они могли долгое время еще остаться без отзыва. Желая с моей стороны не оправдания своего, ибо я себя не нахожу ни в чем виновным, а только скорейшего окончания дела, дабы я мог взять свои меры и удалиться от службы, если такое состояние дела продолжится, и оправдать подчиненных своих, коих вина не была основана на корыстолюбии, как о том было донесено государю морским начальством.

Надобно полагать, что все дело не приняло бы никакого важного вида, если бы не вкрались в оное личности, которые, может быть, продолжаются и в самом Петербурге; ибо дело сие касается двух министерств, коих начальники в соперничестве, и оно по роду своему, казалось бы, должно обратиться на морское ведомство, у коего злоупотребления сего рода и влияния другие происходят в большом множестве в Севастополе, корне давнишнего зла и беспорядка, которых Лазарев не будет в состоянии прекратить: ибо Лазарев действует слишком под влиянием других и едва ли может обнять такое обширное и сложное управление.

1837 год

Могилев, 10 января

Третьего дня получены были высочайшие приказы, из коих видно, что представления мои к наградам, объявленные по корпусу, были уважены; вышли уже производства за отличия, ордена, и другие награждении должны получиться со следующей почтой. Но награждения сии касаются только половины корпуса или тех полков, коим не было объявлено в приказе выговора за бежавших и умерших. Другое ходатайство мое о трех бригадных командирах, которых перевели в другие бригады и из коих двое хотели потому оставить службу, тоже уважено, и их опять перевели по моему представлению; одному дали на переезд денег более чем просимое мною количество, а третьего, по старости лет, как я просил, перевели по армии с зачислением в список кандидатов. Я тем менее мог надеяться на сие, что писал о сем частное письмо к министру и вместе с тем послал прошение одного из генералов к увольнению его в отставку, что было отменено. Из сих обстоятельств я мог делать заключение, что дела мои принимают другой оборот в Петербурге, что только дело о железе было обезображено, но что не получено еще ответа моего насчет причины побегов, или, не желая противоречить недавно сделанному по армии выговору, не наградили никого из сих шести полков без разбора невинных с виновными.

Витебск, 4 февраля

29 января я выехал из Могилева по полученному мною разрешению приехать в Петербург, но по дурному состоянию дорог не мог прежде сего дня доехать до Витебска.

Петербург, 9 февраля

Я прибыл сюда 7-го числа ввечеру, 8-го являлся к военному министру и Клейнмихелю. Оба уверяли меня, что дело о железе представлено государю в настоящем своем виде, то есть, что в хищничестве обвиняется морское ведомство, а не сухопутное. Министр предоставил мне даже объяснить государю лично о состоянии сего дела и просить в пользу полковника фон Бринка. Мне казалось, что Клейнмихель в сем деле действовал против меня, и хотя он мне и объяснял, что причиной всему был князь Меньшиков, не смевший доложить государю даже и в докладной день о сем известии, полученном им с курьером из Николаева, но можно было видеть, что Клейнмихель воспользовался сим случаем, дабы отомстить мне за смещение из 13-й дивизии в прошлом году генерала Маевского, которого он поддерживает, для чего он и постарался о доставлении всем полковым командирам сей дивизии высочайшего выговора за бежавших и умерших, и вычеркнул полки их из представлений к наградам; для прикрытия же сего поместил в сей же список неудостоенных два полка других двух дивизий. Ныне, чтоб успокоить меня, он показал мне собственноручные отметки государя об исходатайствованных, вероятно, таких же выговорах командирам полков в действующей армии. Впрочем, показывая большую готовность уважить меня, он принял на себя ходатайство о награждении некоторых офицеров 13-й дивизии, которую обидели в общем назначении наград. Не было сомнения, что все дело велось по интригам, и ныне я в сем еще более удостоверился. Все же должно объясниться по представлению моему к государю.

9 февраля в 12 1/2 часу я был у государя. Его величество встретил меня с обыкновенным приветливым видом; но, подошедши, поклонился в пояс и долго оставался в таком положении, как бы отнимая у меня средство угадать расположение его взгляда. После того, выпрямившись, он подошел ко мне, принял рапорт, пожал руку и обнял меня.

– Я очень рад видеть тебя, – сказал он с улыбкой, – представителя пятого пехотного корпуса. Все ли у тебя благополучно? Как больные?

– Больные меня не беспокоят, ваше величество; их не так много, а если вы изволили заметить большое число их в донесениях моих, то сие произошло от того, что все глазные и слабые в ротах не задерживаются, чем избегаются несчастные случаи смертности, встречающиеся в войсках вне лазаретов. Один полк у меня только может назваться больным, это Житомирский полк, вышедший из княжеств: люди в нем тощие, и я опасаюсь, чтобы весной в нем не открылись болезни.

– Мне уже об этом говорил граф Александр Иванович, и этому надобно пособить; один батальон в Измаиле, и еще две роты туда пошло, а в Измаиле непременно откроются болезни. Где другие батальоны этого полка?

– Один в Хотине, один в Могилеве, а две роты на квартирах, и не только этот полк, но все полки четырнадцатой дивизии до такой степени обременены караулами, что в случае какой-либо командировки я не имею ни одной роты свободной.

– Я приказал на такой случай командировать в Бессарабию войска из восьмой дивизии; у меня во всех корпусах обходятся, исключая первого и пятого, в которых вечные недостатки в людях для занятия караулов.

– Кроме обширной линии караулов, занимаемых четырнадцатой дивизией, она занимает еще караулы по уездным городам в Акермане и Рени, что в никакой губернии не делается, исключая Бессарабии. Я многократно просил графа Воронцова о смене в сих двух местах войск вверенного мне корпуса, но безуспешно. В Акермане должны были по вашему повелению нас сменить Дунайские казаки, но и сего не сделали.

– Дунайские казаки не могут сего сделать, ибо они употреблены на кордонной линии против чумы; а ты знаешь, что чума важнее всего и что нельзя довольно от нее остерегаться. Ну, как идет у вас дело о краже казенного имущества в Севастополе, вот что железо ваши воровали? – спросил государь, устремив на меня глаза, как бы в подтверждение выражения о хищничестве, употребленного в первых бумагах военного министра по сему делу.

– Мы ничего не украли, ваше величество, а сделали то, что все делали издавна в Севастополе, то есть покупали на рынке публично железо и медь, которые приносили на продажу, и в числе сих покупок оказалось в одном полку около пятидесяти пуд[ов] железного лому казенными…

– Да, в числе их было несколько медных листов с клеймами; а кто скупает краденное, тот по законам принимается за участника в воровстве, и хотя полковник этот и не был полицеймейстером, хотя он и не покупал материалов для чего другого, как для исправления казенного обоза, но покупка сия незаконная, и он обязан был по сему делу донести по начальству.

– Справедливо, государь; он в сем отношении виноват, подвергся уже гневу вашему и подвергнется всей строгости законов по мере вины своей; но примите в уважение бескорыстие полковника фон Бринка и усердие его к службе. Он после сего случая совершенно потерялся и просит одной милости, чтоб ему доставить случай ехать на Кавказ и умереть на службе; он ищет быть убитым и не поправится более от постигшего его несчастья.

– Хорошо! Это можно будет сделать; да суд разве уж кончен над ним? Это можно будет сделать по рассмотрению дела. Что он за человек?

– Он человек самый бескорыстный и честнейших правил, никогда не имел других помышлений, кроме пользы службы вашего величества, служил прежде в армии, после в гвардии и назначен командиром Виленского полка, где в особенности нужен был заботливый начальник. Он совершенно гол, ничего не имеет и все, что имел, всегда отдавал на улучшение состояния солдат и лазарета.

– Ну, а полк каков?

– Полк несколько лет тому назад был в Силистрии; был очень расстроен, теперь еще слаб, но начинает поправляться.

– Так, стало быть, он хорошо занимался?

– Он был очень усерден, но полк более исправлялся бдительным наблюдением генерала Дометти, коему я его поручил.

– А каковы офицеры в полку?

– Плохих и ненадежных я много выгнал и еще буду гнать. Полк поправится; но одно обстоятельство, важнее всего и касающееся до всего корпуса, более меня озабочивает – это побеги. Причины сему, то неумеренное число бродяг и преступников, которых определяют ко мне в корпус; число их ежегодно увеличивается, и по мере прибытия их они немедленно бегут, увлекая с собой иногда и молодых людей.

– Эти причины, конечно, основательны и при таком числе порочных людей нельзя требовать, чтобы умерились побеги; но и сему можно пособить. У меня на то есть два средства: одно то, которое я завел уже в действующей армии – не определять больше преступников в войска, а отправлять их в два исправительные батальона, которые у меня сформированы; а другое – преступников из пятого корпуса всех выслать. Но я думаю, что скорее исполню первое, ежели уже никаких средств нет справиться с ними в полках; ибо число не может быть так велико, как например: если не больше двухсот в дивизии или от трех до четырех в роте?

– Их около тысячи в каждой дивизии, государь, и я уже давно сделал распоряжение, чтобы они поровну были разделены по десяткам. В последние одиннадцать месяцев их поступило в корпус тысяча шестьсот шестьдесят три человека, и я составил сравнительную таблицу по годам о поступлении сих людей, из которой видно, в каком значительном количестве число их увеличивается.

– А! В таком случае надобно взять меры. Это может влечь дурные последствия за собою. Я прикажу Чернышеву. Каков дух в войске?

– Хорош, государь.

– Хорош?

– Отлично хорош.

– Надежны ли эти войска?

– Боевые, и на что угодно надежные войска, государь. Они способны к действию и к походу во всякое время, и уже не войска изнуренные и слабые, как прежде были.

– Существует ли в них настоящая дисциплина?

– Существует, и я в особенности настоял, чтобы десяточная служба отправлялась по всей строгости. Может быть, и сие отчасти было причиной побегов, потому что при сем порядке ни один порочный или ленивый не мог ускользнуть от надзора начальства. – Это мера очень хорошая и необходимая и может быть причиной значительных побегов; но ее надобно поддержать и утвердить. Нет ли польского духа в войсках?

– Нисколько, государь.

– Да ведь есть же офицеры из поляков.

– Перевелись, государь. Дух совершенно русский, и в этом отношении опасаться нечего. Одно только зло – бродяги и преступники.

После сего государь распространялся в расспросах насчет рекрут, поступающих в полки кадет, состоянии полков по порядку их; расспрашивал о полковых командирах и обо всех генералах в особенности. Первая бригада 14-й дивизии была представлена мной лучшей в корпусе, Житомирский полк слабейшим. Расспросы его о начальнике 13-й дивизии Соболевском были кратки; заметно было неудовольствие государя, хотя он и ничего не сказал на его счет. О Ширмане спрашивал он, покинул ли он прежние привычки свои строптивости в обращении с офицерами; сие было сказано с некоторым видом строгости и повторения. Я отвечал, что генерал Ширман от природы несколько вспыльчив, но что свойство сие никогда не имело каких-либо неприятных последствий, и что я находил его весьма полезным для службы и знающим свое дело. Отрощенку государь уже полагал несколько слабейшим по старости его лет, что я подтвердил во мнении государя, изобразив Отрощенку, как человека заслуженного, но временем своенравного и временем слабого, что обыкновенно бывает со стариками. Государь спрашивал, не имею ли я надобности переменить кого-либо из полковых командиров или других начальников; но я отозвался, что со всеми наличными можно продолжать службу, лучшими назвал командиров полков первой бригады 14-й пехотной дивизии. Разбирая бригадных командиров, он относился с большой похвалой в отношении познаний по службе генералов Линдена и Унгебауера и когда я, выхваляя достоинство обоих, показал в легких чертах различие их добрых качеств, то он настоятельно подтвердил, что знает Унгебауера, как человека весьма опытного по фронту. Государь отзывался таким же образом на счет генерал-майора Байбекова. О Данненберге говорил он, как об офицере весьма достойном, но сомневался несколько в знании его фронтовой части, при чем государь объяснил мне, что он был им недоволен за то, что в некоторых делах касательно поляков, в Варшаве случившихся, Данненберг показал пристрастие в пользу их, что он относит к влиянию на него жены, которая полька[62]. Государь любопытствовал узнать о состоянии артиллерии и входил во многие подробности; когда же я ему сказал, что парочные батареи довольно слабы, то он отвечал, что сие можно исправить отправлением туда одного из адъютантов Михаила Павловича.

После того государь предупредил меня, что приедет в сентябре месяце в Севастополь морем и, разговаривая о предположениях для смотра в Вознесенске кавалерии, сказал, что там будут собраны резервные и запасные батальоны моего корпуса, которые он назвал 5-й и 6-й; говорил, что, хотя они теперь и отделены от меня, но что мне должно было их разуметь своими резервами: ибо при первом случае войны они ко мне поступят, а потому приказал мне прибыть в Вознесенск к его приезду туда. Я отказывался потому, что в таком случае не успею встретить его величество в Севастополе; но государь повторил, что он поедет в Севастополь чрез Одессу, и что я потому успею возвратиться к тому времени в Севастополь.

В течение разговора сего, продолжавшегося довольно долго, я обратил внимание государя на добрую службу польских рекрут и латышей, также и кадет выпускных из корпусов. Ему сие было приятно; касательно же латышей я просил его о назначении лютеранского пастора в корпус, на что он и согласился, приказав мне о том доложить министру. Во все время разговора он был очень внимателен, более слушал и ограничивался почти одними вопросами.

За сим государь обратился к объяснениям о состоянии политических дел наших и уже сам стал говорить.

– Тебе известно, – сказал он, – об английском судне, хотевшем доставить на берега Абхазии воинские снаряды[63]. Оно было схвачено и конфисковано нами. Они теперь претендуют за сие и как бы грозятся разрывом. Я не полагаю, чтоб они были столь глупы, чтобы начать войну из сего дела; но если бы они ее затеяли, то тебя я первого пошлю с войском в Проливы, почему и надобно держаться в такой готовности, чтоб можно было выступить в двадцать четыре часа. Все зависит от быстроты. Ты пойдешь морем, а между тем часть твоего корпуса двинется сухим путем, и мы эту часть усилим твоими резервами и запасными батальонами. Если же бы они вздумали сюда показаться, то я ручаюсь, что ни один из вышедших на берег не сядет обратно на суда. Вот вам будет случай заслужить георгиевских крестов и офицерам, и нижним чинам.

– Государь, как я, так и все подчиненные мои в таком случае будут побуждены единственно службой вашей.

– Тебе надобно будет действовать вместе с Лазаревым душа в душу, чтобы частные неудовольствия не повредили успеху сего дела. Я надеюсь, что между вами ничего нет?

– Я с ним всегда был дружен и в таком случае личные неудовольствия должны, конечно, уступить службе вашей, государь; но я его не видел с несчастного происшествия, случившегося в моих войсках по вывозу железа и меди, и по сему делу еще не объяснялся с ним, а потому и не знаю, что могло побудить морское ведомство к представлению вашему величеству в таком безобразном виде самого ничтожного обстоятельства, которое мы могли кончить и равно открыть виновных и преследовать зло, тогда как дело единственно в том состояло, что на базаре, на общем торжище, в присутствии всего морского начальства, среди дня, куплено пятьдесят пуд[ов] железного лома для починки обозов. И к тому присовокупили еще, будто бы материалы сии покупались для перепродажи в Польше.

– Да ведь это было так донесено офицером?

– Но представлено в таком виде вашему величеству морским ведомством. Не менее того обстоятельства сии не будут иметь влияния на пользу службы вашей, и обязанность моя всегда будет иметь преимущество перед личностями.

– А надежны ли у тебя войска?

– Надежны, прочны и способны к походу, государь, исключая преступников, которые не только не увеличивают числа их, но уменьшают их и ныне подвергли начальников гневу вашего величества частыми побегами. При первом шаге за границу они все разбегутся, и потому я прошу вас об убавлении числа их и полагал бы полезным отправить до трех тысяч их на судах в Редут-Кале.

– В дело пойдут, так с ними тогда не управиться. Впрочем, обстоятельству сему будет пособлено. Ну, каково войскам в Новороссийском крае? Хорошо ли им там и как они уживаются с гражданскими? Я слышал не совсем хорошо, – спросил государь.

– Те же самые войска, то же количество, которые уживаются в Подольской губернии и Бессарабии с переходом в Таврическую губернию во всем встречают препятствия и недостатки; нам тоже с трудом было дано помещение для больных.

– Какая же этому причина?

– Неприятность местного гражданского начальства и нерасположение жителей; там не терпят войск.

– А! Они войск не любят? Так я же им вдвое больше поставлю, чтоб они ознакомились с ними. Говорил ли ты об этом графу Воронцову и что он на сие говорит?

– Я несколько раз докладывал о том графу Воронцову, и он всегда мог из донесений моих видеть, в каком преувеличенном и несправедливом виде ему представляли о самых ничтожных происшествиях, неизбежных между войсками и жителями, которые не должны бы были идти далее решения полкового командира. По таким представлениям граф Воронцов вступал со мною в переписки; но когда я объяснял ему дело в настоящем его виде и представлял, что донесения сии могли только произойти от людей, неблагонамеренных, то он соглашался с моим мнением и давал повеление по тому исполнить.

– Ну что же?

– Повеления его не исполнялись, почему об некоторых делах я вынужден был представлять министру.

– Я уже располагал написать по сему случаю письмо графу Воронцову, но приостановился и хотел с тобой о том переговорить. Полагаешь ли ты, что письмо сие принесет какую-либо пользу. Нет?

– Не полагаю, государь, ибо граф Воронцов, при желании его сделать должное, всегда предписывал исполнять по моим представлениям, но предписания его не исполнялись.

При сем случае я рассказал государю происшествие о сокращении маршрута одним переходом, которое сделал под Севастополем дивизионный начальник, и которое отнесено было на первых порах к отступлению от порядка службы.

– Так это должен быть у него Казначеев, который так распоряжается. Да его уж нет там; я его сменил, по представлению графа же Воронцова, который сам им недоволен. Казначеев этот сам служил в военной службе; удивительно, что он не любит военных. Впрочем, когда он и здесь служил, то и здесь им были недовольны.

– Точно Казначеев виной сему, государь; упущения его до такой степени велики, что пристанодержательство беглых теперь еще продолжается в Крыму на Южном берегу, от чего им и удержу нет. – Так, так это их дело!

– А нелюбовь его к войскам известна мне еще с 1833 года, когда я возвратился из Турции с десантным отрядом в феодосийский карантин, где Казначеев много поморил народу, отказав нам даже в отводе достаточного места в самой степи, где он нас оставил в знойные дни без воды, так что я бы должен был назад сесть на суда, если бы не выпросил у Лазарева с судов воды на человека. Казначеев тогда еще войска сии называл папскими, потому что я просил у него несколько ветвей для прикрытия его от солнечных лучей, и не дал нам никакого пособия. – Там у вас еще какое-то дело было? Брестского полка люди напали и разбили какие-то хутора помещичьи? Преувеличено?

– Ложно и преувеличено, государь. Брестского полка команда пустила волов своих на пастбище; помещик-грек требовал с них за то денег, и как солдаты не имели, чем уплатить, то у них захватили лошадь. Они пошли выручать ее, на них напали, сделалась драка, и солдата же одного крепко ранили, почему и повезли помещика к полковому командиру и вскоре отпустили. Дело сие было доведено до сведения вашего величества также в безобразном виде; оно самое пустое.

Сей последний спрос государя подал мне, однако же, повод к заключению, что многие дела были доведены до сведения его величества по случаю прибытия моего в Петербург: ибо Клейнмихель накануне говорил мне, что дело сие не было доложено государю и предоставлено собственному моему решению.

Государь кончил прием меня обыкновенным приветствием, что он очень доволен меня видеть; но когда он стал отходить, я обратился к нему и просил пощадить 13-ю дивизию, коей отказали в награждениях, тогда как другие части моего корпуса оные получили.

– Но справедливо отказано, – возразил государь.

– Гнев ваш всегда справедлив, государь; но если некоторые начальники в сей дивизии отчасти и виновны, то не менее того есть другие, которые совершенно правы, те, например, кои оставались на квартирах дивизии и занимались образованием рекрут; да и в полках были весьма достойные люди. Не откажите мне в награждении оных, хотя бы для поощрения прочих, ибо после случившегося в сей дивизии, дух совершенно упал. Я буду умерен в своем представлении и ограничусь самым малым числом.

– Ну, хорошо, представь и скажи о том Чернышеву.

Хотя во все время разговора государь и был очень приветлив, но лицо его часто изменялось, и заметно было внутреннее неудовольствие.

13 февраля

9-го числа я был у Клейнмихеля и отдал ему записки о разных предметах, по коим не делалось исполнения. Он охотно за все принялся; когда же я ему сказал о соизволении государя уважить представления мои, то он, рассмотрев их, сказал, что число представленных слишком мало, говоря, что их надобно увеличить; но я не воспользовался позволением сим и не переменил списков. Заметно было и в последующие дни по разным сведениям, от меня требованным, что в министерстве получены были настоятельные приказания по всем моим представлениям. Я заметил ему, что государь был уже известен по делу Брестского полка, которое, по словам его, будто не было доложено государю. Клейнмихель показывал удивленного; нет сомнения, что оно было доложено пред самым моим представлением государю.

10-го числа я был у графа Орлова. Он мне много говорил о предполагаемой войне с англичанами и читал, как видно, записку, которую я послал ему по сему предмету в 1835 году. Он сожалел, как видно было, о сдаче Силистрии и оправдывался, что он не участвовал в решении сего дела, находясь в то время в отсутствии. Ожидали на днях решения англичан по конфискованному судну, дабы знать, чего держаться и, во всяком случае, располагали приготовиться к войне.

Я ему объяснил дело о вывозе железа и меди, о коем он не слышал. Он находил решение весьма скорым. Когда же я спросил у него, что могло побудить князя Меншикова к такому глупому и неоснованному донесению, коего последствия должны были неминуемо пасть на морское ведомство, то он отвечал, что здесь каждый старается выслужиться какою-нибудь новостью у государя, тем более когда она может послужить во вред другому, и что в сем случае цель Меншикова была направлена на Чернышева.

Это сущая справедливость и причина тому, что военный министр действует в пользу мою; ибо всякое донесение мое по сему предмету есть оружие для него. Клейнмихель же воспользовался первым гневом государя, дабы выместить на 13-й дивизии неудовольствие свое за смещение генерала Маевского. Я заметил ему в разговорах, что он мог бы доложить государю о причинах побегов и тем предупредить выговоры, данные полковым командирам.

10-го же числа я был у Бенкендорфа. Все говорят о войне; но, между прочим, он сказал мне, что государь приказал ему написать письмо графу Воронцову, дабы склонить его к большему расположению в пользу войск. Я отвечал, что главные препятствия встречались только в Таврической губернии, и что, напротив того, в Одессе, при возвращении 13-й дивизии из Крыма, были даны им всевозможные пособия. Но он сказал, что в письме сем не будет упомянуто о моем имени, дабы не произвести ссоры. Я заметил, что доложенное мною по сему предмету не было тайной; ибо по сим делам были сделаны разновременно мною представления военному министру. Бенкендорф просил меня сообщить сии сведения Мордвинову, коему поручалось написать письмо.

Бывши с докладом у военного министра, я нашел его весьма готовым исполнить просимое мною. Он также говорил мне о предполагаемой войне с Англией и сказал, что ожидает возвращения некоторых бумаг от государя для передачи их мне, дабы составить новый проект экспедиции в Царьград, а вчера прислал ко мне и самые бумаги сии при письме, в коем просит о доставлении ему подробных сведений касательно движения корпуса за границу, – предмет, неудобный к исполнению здесь, так как сведения о состоянии корпуса находятся в Могилеве. Между тем мне приказано прибыть сего дня к министру по сему случаю.

С.П.Б. 20 февраля

15-го числа я представил военному министру проект, составленный по возможности, и просил его об исходатайствовании мне позволения возвратиться к корпусу, так как уже все дела, призывавшие меня сюда, были совершенно кончены с полным успехом, при чем я сказал министру о семейных причинах (беременности жены), требующих моего скорого возвращения. Он приказал мне приехать через день. Я приехал 17-го в министерство; его там не было за болезнью. Я обратился к Клейнмихелю, который обещался мне довести о надобностях моих до сведения государя.

В тот же самый день я был дежурным и встретился на смотру с Клейнмихелем. Он предупредил меня о жалобе, вновь принесенной графом Воронцовым по случаю происшествия, случившегося недавно в Таврической губернии. Вот как оно было.

В начале января месяца приехал ко мне от графа Воронцова нарочный курьер с отношением, в коем он просил меня назначить опытного штаб-офицера депутатом в производимое адъютантом его следствие по разоренному и разграбленному селению, сожжением обывательского сена одним офицером Люблинского полка. Я тогда же видел неосновательность сего известия, дошедшего до него по жалобам Казначеева, исполнил требование его отправлением адъютанта своего Воейкова, которому и приказал явиться за приказанием к графу Воронцову, но для предосторожности донес тогда же военному министру. Ныне же граф Воронцов в письме своем к военному министру, излагая обстоятельства сии в безобразном виде, просит, дабы офицер сей был отдан под суд: ибо он уверен, что проступок его останется без наказания. Накануне я получил из Могилева выписку из сего дела, по коей видно было только, что офицер сей дал несколько ударов старосте и одному мужику, отказавшимся выслать крестьян для поимки бежавшего арестанта. Я послал выписку сию с объяснением к Клейнмихелю и в тот же день вечером получил письмо от Воейкова, который, на обратном пути, в Одессе заезжал к графу Воронцову и получил от него поручение мне кланяться и сказать, что он не замедлит меня уведомить о решении своем по сему делу. Воейков, между прочим, писал, что граф Воронцов остался очень недоволен доносом, сделанным ему по сему случаю Казначеевым и поставившим его в такое косвенное положение…

17-го числа я, как дежурный, был приглашен на бал к французскому послу, где государь несколько раз обращался ко мне с разговором. Во время ужина я сидел в особой комнате с ним, графом Орловым и Блудовым. Государь разговаривал о различных предметах и, между прочим, обвинял покойного императора Павла I в утверждении линии старшинства на наследство, к чему государь относил несчастное происшествие, случившееся при восшествии его на престол. Так, по крайней мере, я мог понять сказанное государем не совершенно ясно, причем Орлов напоминал ему, что и он сам приносил присягу Константину Павловичу по смерти Александра. Государь говорил также о расколах и, обратясь ко мне, осуждал действия брата моего, губернатора Курского, обратившего будто несколько раскольников в единоверчество без убеждения.

– Надобно, – говорил государь, – избегать принуждения, и напротив того, дело так вести, чтоб раскольники сами домогались дозволения правительства для допущения к единоверству.

18-го числа я получил приглашение государя остаться здесь, дабы присутствовать на делаемых его величеством смотрах. По приказанию, отданному мне государем накануне, я ездил в Царское Село для смотра команды образцового полка. Спеша возвратиться, я просил Мордвинова довести о моей надобности до сведения государя чрез Бенкендорфа и 19-го числа по сему же предмету поехал в Военное министерство и просил сам Адлерберга, заступавшего место Чернышева по болезни его; ибо Адлерберг, докладывавший обо мне государю прежде, не знал о причинах, побуждавших меня к скорому отъезду. Он обещался мне исполнить сие.

Сегодня получено мною разрешение ехать с тем, чтобы прежде присутствовать на смотру, а после дождаться приглашения государя на аудиенцию.

Среди бывшего смотра государь подозвал меня и отпустил, изъявив, что ему известны мои причины. Отпуск сей всех удивил; ибо никто не знал, что я так скоро сбирался уехать, и не понимали, как можно было оставаться так мало времени в Петербурге. При том же увольнение, сделанное на смотру, а не в кабинете, считали за немилость, и Чичерин упорно советовал мне не довольствоваться сим, а через Бенкендорфа просить аудиенции настоятельно. Я уверял его, что сего не нужно; но он, не зная сношений моих, не понимал меня. Удивительнее еще было для них, когда государь после ученья стал опять говорить со мной; ибо они по сему судят о степени доверенности каждого лица.

Переодевшись, я отправился во дворец откланяться императрице, которую нельзя было видеть, потому что она отдыхала. Я решился дождаться, ожидал более часа, пока государь, возвращаясь домой, прошел мимо меня. Он удивился меня тут найти и спросил, какое я имею до него дело и что скажу.

– Я не к вам пришел, а дабы иметь счастие откланяться императрице, которая почивает.

Государь повел меня в половину государыни и, поговорил о войске и сегодняшнем смотре, обратился к другим предметам.

– Что, – сказал он, улыбаясь, – вот у вас опять новая ссора с Воронцовым? Какое это дело Лаврова? – Ссоры, государь, у меня нет с графом Воронцовым, я с ним объяснюсь; а я только не понимаю, почему до сведения вашего величества и даже высшего начальства доведено самое пустое происшествие, которое не должно бы было и до меня дойти. Для меня сие тем более странно, что я на днях получил письмо, в коем меня уведомляют, что граф Воронцов о решении своем по этому делу меня известил и, казалось, был очень недоволен ложным доносом, сделанным ему по сему случаю.

– То-то он удивится, когда узнает настоящее! – сказал государь. – Я сам не могу полагать, чтоб оно было так ужасно, как он пишет, и не понимаю, почему господин Воронцов принимает вещи в таком виде и пишет о них. Не менее того офицера надобно будет отдать под суд. Если и половина того, что Воронцов пишет справедливо, так и того много: нельзя допускать нашего брата военного до самоуправия, и Лавров не должен был ни в каком случае мужиков бить (слова Александра Мордвинова, переданные Бенкендорфу). Да кто это все заводит? – спросил государь.

– Я знаю, ваше величество, что о сем писал Казначеев графу Воронцову и писал в том виде, как представлено.

– Так я и сам думал, что он тут мутит; но его уже больше нет, уж это кончено. Итак, прощай, любезный Муравьев; желаю тебе счастья, как в семейных делах, так и в служебных.

Я воспользовался сим случаем, чтоб благодарить государя за утверждение представления моего и всего, о чем ходатайствовал; ибо нет ни одного предмета, по коему бы я не получил полного удовлетворения в течение кратковременного моего пребывания в Петербурге.

На сих днях я также виделся с князем Меншиковым, который всячески избегал разговора о севастопольских происшествиях; но я сам завел о сем речь и высказал все, что мне было нужно.

Он обвинял своих в воровстве и ссылался на подобное происшествие в Петербурге в Новой Голландии, откуда вывезено было среди дня несколько повозок железа и меди, которые продали на рынке.

На днях возвратился также из Севастополя фон Моллер, кончивший следствие. Его по приезде немедленно потребовали к Бенкендорфу и представили государю для того, вероятно, чтоб он не успел ни с кем видеться. Он был у меня по выходе от государя, коему доложил о ходе всего дела в настоящем виде, и кажется, что происшествие сие, столь дурно начавшееся для нас, обрушится единственно на морском ведомстве.

Могилев, 5-го марта

3-го марта я возвратился сюда. По пути заезжал я в Киев и виделся с фельдмаршалом Сакеном, который по старости уже совсем упал, как в физическом, так и в моральном отношениях, но сохранил те же чувства расположения и доверенности ко мне, которые он прежде имел. Для окружающих его он стал несносен, сердит и своенравен до крайности.

Могилев, 13 апреля

12 числа в 2 часа без 10 минут пополуночи жена благополучно родила дочь, которую назвали Александрой. Ребенок силен и здоров.

Манзыр[64], в Бессарабии, 23-го мая

13-го мая я выехал из Могилева и, проезжая через Бельцы, Калараш, Кишинев и Бендеры, смотрел по пути находившиеся войска моего корпуса. Желая видеть старую Измаильскую дорогу, я поехал от Бендер в имение графини Эдлинг Манзыр, где оставил семейство, продолжал путь свой, приехал 19-го в Измаил, и в тот же день, переехав через противолежащий остров, остановился ночевать на одном из караульных строений пограничной стражи, занимающей ныне левый берег Сулинского рукава Дуная по случаю чумной заразы, существующей в Турции. Я ночевал на кордоне № 7 против турецкого города Тульчи[65], лежащего на противоположном берегу. Левый берег низмен и болотист, правый же горист, населен и красив. Когда же я отплыл на другой день из 7-го номера вниз по Дунаю, то вскоре открылся у нас в правой руке остров, разделяющей Сулинский рукав от Георгиевского. Местоположение на сем острове такое плоское и болотистое, как и нашего острова.

Я плыл с утра до самого вечера до Сулина[66] по течению и, проплыв 80 верст, встречал много иностранных купеческих судов и австрийский пароход, поднимающийся от устья вверх. Судам сим запрещено приставать к нашему берегу по случаю чумы; но они пристают насильно, и постам, занимающим сии линии, приказано строго беречься от чумы и вместе с тем остерегаться, дабы не сделать проходящим судам оскорбления. Я объезжал посты сии, занимаемые отчасти людьми Волынского полка вместе с казаками.

В Сулине, при устьях Дуная, имеется только несколько карантинных строений, и на турецком берегу построено несколько магазинов, принадлежащих частным людям; со временем, может быть, построится тут городок. Место сие занимательно по спорам, происшедшим между нами и англичанами, оспаривающими у нас занятие Сулина, на которое мы имеем право по Адрианопольскому трактату. Суда иностранные опрашиваются нашей брандвахтой, и опрос сей, по последним распоряжениям правительства, не должен продолжаться более четверти часа; но иностранные суда часто не повинуются и проходят, не отдавая никакого отчета. Предмет сей когда-нибудь послужит поводом к спорам, а может быть и другим последствиям, ибо ныне направляется через Сулинское гирло новый торговый путь, проложенный англичанами и австрийцами. Турки, кажется, всегда равнодушны к распрям европейцев, в их почти границах происходящим.

Из Сулина поехал я ночью на тележке в штаб-квартиру казачьего Буторова полка. Меня провожал полковник, и я ночевал у него на левом уже берегу северного рукава Дуная, называемого Кимикуш.

Во всех местах Дуная, заросших повсюду камышом, воздух наполнен комарами, от коих нельзя иметь никакого покоя: это совершенная туча, которую разгоняет только ветер, и войска, содержащие на кордонах караулы, много от того страждут.

21-го я приехал в Килию, где продолжал смотры, оттуда прибыл ночевать в болгарскую колонию Эни-Кёв, а 22-го возвратился сюда. На пути сем еще замечательны немецкие и болгарские колонии по благосостоянию их.

Пароход «Метеор»[67], 31-го мая

23-го я дневал в имении графини Эдлинг и занимался рассмотрением некоторых дел, которых не успел кончить перед отъездом моим из Могилева. 24-го я приехал в Аккерман, где принужден был ждать 25-го, по случаю стоявшей целый день сильной погоды, препятствовавшей переправе через Днестровский лиман. 26-го я приехал в Одессу, где был принят с почестями, которых не видел в прошедший проезд мой через сей город. Граф Воронцов уехал за два дня в Петербург для объяснения с государем по случаю увольнения губернатора крымского Казначеева, без его представления, и по случаю разных неудовольствий, им полученных вследствие разных беспорядков, доведенных до сведения государя графом Виттом. Все сие произвело большую тревогу в Одессе; ибо неудовольствия сии возвещали служащим при графе Воронцове какую-нибудь большую перемену, которая могла иметь влияние на всю их службу, коей преимуществами они пользуются, не неся никаких обязанностей.

29-го я приехал в Николаев. Происходивших с адмиралом неудовольствий не оставалось более следов, и я, следуя приказаниям государя, встретил его дружески и даже остановился у него в доме.

30-го я смотрел войска, а сегодня 31-го выехал на пароходе «Метеоре» в Очаков для осмотра войск.

Симферополь, 6 июня

31-го уже я прибыл в Херсон, 1-го июня вышел на берег, а 2-го, осмотрев войска, поехал далее. 4-го я прибыл ночевать на станцию Трех-Обломы, куда выехал ко мне брат Александр, а 5-го приехал сюда.

Севастополь, 25-го

17-го я поехал на Южный берег через Байдары и ночевал в селении Варнуткёв, где расположена команда выздоравливающих 13-й дивизии, 18-го прибыл в Ялту, 19-го осмотрел батальон и поехал далее. Сопровождавший меня дивизионный начальник Данненберг накануне зашиб себе ногу; это задержало меня в дороге, и я только 21-го возвратился сюда.

Вознесенск, 20 августа

13-го я выехал из Евпатории. Государь приехал в Вознесенск 17-го и даже собирался до приезда императрицы еще приехать в Николаев, но предположение сие было отменено. Я приехал туда того же дня перед вечером. Приготовления, сделанные для приема царской фамилии, множество иностранцев и военных особ, заслуживают внимания. Более года, как здесь трудились над построением дворца и многих других зданий в большом размере. Заготовление продовольствия для четырех кавалерийских корпусов и прочих войск требовало также больших усилий и издержек. Первые пали на военных поселян, коих обременяли нарядами и повинностями в течение целого года, так что хлеб до сих пор остается на полях не снятый. Для покрытия денежных расходов суммы, употребляемые на содержание сих войск, были назначены в распоряжение графа Витта, предложившего и заведывающего всем делом; но вместо того, чтоб деньги сии могли обратиться на улучшение быта поселян, они употребились на предметы роскоши, составлявшей главную цель графа Витта.

17-го и 18-го чисел государь делал смотры кавалерии и пехоте, коими остался очень доволен. Преждевременные смотры сии суть только приготовительные, настоящие же должны начаться с 23-го числа, по прибытии императрицы.

Вознесенск, 21-го августа

19-го числа я поехал к графу Орлову, дабы обо мне доложили государю, и так как в тот день нельзя было представляться, то мне сказано было на другой день представиться на смотру. Граф Орлов, занимающий временно место Бенкендорфа, объяснил мне, что он тщательно отклонил, приняв звание сие, все дела, касающиеся до занятий, собственно принадлежащих шефу жандармов; по части же военной предоставил мне обратиться к Адлербергу. Не менее того я просил его принять участие в положении брата доставлением ему места губернаторского или аренды для поправления расстроенных дел его. Он обещался принять участие в сем деле, но сказал, что для лучшего успеха должно бы иметь в виду представление прямого его начальства, которому он поддержит. Почему я просил его поговорить о сем с графом Воронцовым в том убеждении, что Воронцов сделает сие без затруднения. Орлов казался готовым к содействию в сем деле.

Говоря о политических делах, он сказывал, что не предвидел на долгое время никаких военных действий. Ему сие должно быть известно, ибо он только что возвратился из Англии, куда ездил для поздравления новой королевы[68]. А. П. Ермолов, приехавший сюда, по словам графа Орлова, не имеет в виду никакого назначения и находится здесь по собственному своему желанию. Графа Орлова мнение, что войска мои не представятся в выгодном виде, и мнение сие есть общее. Оно происходит от самого государя и, кажется, основано на донесении моем, в коем я предупреждал о сем в начале лета по случаю обременительных работ, предстоявших в Севастополе.

В тот же вечер был я у графа Витта, как хозяина в нынешнем случае. Я нашел у него собранными всех иностранцев. Он не помнит себя от почестей, на него сыплющихся, но сохранил по-прежнему приветливую наружность и фальшивую живость в речах. Устроенные им огромные залы, среди коих он живет, точно великолепны по убранству своему; в них будут даваться балы по приезде императрицы.

Тут же я являлся дежурному генералу <…> и более чем когда-либо заметил лукавую злонамеренность, скрывающуюся под личиной всякой угодливости.

В тот же вечер навестил я А. П. Ермолова, которого застал уже в постели. Он был душевно обрадован приезду моему. Прибытие его сюда, по-видимому, не имеет никаких отвлеченных причин; по крайней мере, если он имеет какие-либо намерения, то незаметно, чтоб ему соответствовали свыше. В речах своих он старается быть весьма осторожен; но у него часто вырываются иронические выходки на счет других, над коими он чувствует свое превосходство. Видно, однако же, что он отстал от сношений с главными лицами и как будто щупает положение каждого для измерения шагов своих. Он весьма часто обращается на старые дела, причинившие удаление его из Грузии, жалуясь на притеснителей своих и рассуждая о людях, ныне более недействующих, как человек, выбившийся из нынешних путей: признак старости, против которой борение его становится заметно, хотя он и сохранил быстроту ума своего. Он с любопытством выслушивал предположения мои на счет будущих назначений для него и, кажется, даже с удовольствием принял бы управление Грузии по-прежнему.

20-го числа на смотре было выведено 43 500 человек на коне и 144 конных орудий. Необъятность такого большего числа всадников, собранных в одном месте, поражает воображение. Все сие двигалось в течение 5 часов сряду по мановению государя с необыкновенной быстротой; но во всех движениях происходила суета: ибо никто не знал, где предполагался неприятель, и от того дивизии и корпуса поворачивались во все стороны по рассылаемым приказаниям, и часто случалось, что одна часть обращалась лицом к другой. Не менее того зрелище было грозное. На первом смотру государь начал с молебствия, которое было отслужено в голове войск, и он сам становился на колена; нынешний же раз заметил я, что он, садясь верхом, перекрестился.

Государь, увидев меня, сначала поздоровался и пожал руку, спросил о состоянии здоровья в корпусе и в особенности о страждущих глазами. Я сказал, что больных было весьма мало в нынешнем году, но что число глазных было довольно значительно, что, впрочем, половина их могла стать во фронт. Когда же он спросил о числе людей, выходящих в строй, то я сказал, что самый сильный полк выводит от 24 до 25 рядов; он нашел сие достаточным. По сделанным мною расспросам в смотренных им войсках других корпусов, выводилось только от 22 до 23 рядов.

Смотр продолжался очень долго; во все время государь был весьма занят и казался довольным.

Я был приглашен к обеду и пришел во дворец за полчаса до обеда. Государь позвал меня к себе в кабинет. Он лежал на кушетке на спине, жалуясь на усталость, просил извинения, что так принимает, и приказал садиться подле него на стуле.

Первый его спрос был о состоянии полков. Я отвечал, что полки неровны, что некоторые порядочны, но другие очень слабы.

– Очень слабы, – повторил государь раза два с удивлением. – Например, какие?

– Пражский очень порядочен, – отвечал я, – а Люблинский слаб.

– Отчего же он слаб? Кто им командует?

– Теперь никто, государь: командир полка, недавно его принявший, устранен мною по слабости здоровья; вновь назначенный еще не прибыл, а потому я и нашелся вынужденным поручить хозяйственную часть управлению бригадного командира генерала Романовича, а по наружности командует старший штаб-офицер по полковом командире.

– Кто же старый командир полка? – спросил государь.

– Кононов, государь; он недавно назначен.

– Какая же его слабость?

– Здоровьем слаб и управлять не может, ничего не знает.

– Да какой это Кононов, – спросил государь, – где он служил?

– В гвардейских саперах, ваше величество.

– А, теперь я его помню; существенная дрянь! Ну, а каков Врангель, знаешь Врангель? (Бригадный командир, что произведен недавно; государь видно помнил, что он командовал полком сим.)

Я счел обязанностью сказать, что его запустил Врангель.

– Ну, а есть еще слабые полки?

– Есть, Можайский, государь.

– Кто им командовал?

– Командовал Дюнкер, который нынче произведен вместе с Врангелем в генералы, а ныне командир, вновь назначенный полковник Бурковский, человек весьма порядочный.

– Каковы бригадные? – спросил государь.

– Генерал Романович, который управлял Люблинским полком; но он от меня взят и назначен в резервную дивизию. Это потеря очень чувствительная; мы едва только с ним ознакомились, как его взяли.

– Что же делать! – сказал государь. – Мне в резервах нужны хорошие люди; посмотри эти резервы, какие славные, это основание армии; они вас снабжают хорошими людьми и образованными солдатами.

Я смолчал и не повторил государю моего мнения, основанного на опыте, о том неотвратимом вреде, который происходил от сих резервов для армии; потому что мнение сие было представлено мною в 1834 году письменно и возбудило только неудовольствие его без всякой пользы. Но я при сем случае сказал государю, что у меня есть три бригадные командира старее Романовича, также заслуживающие быть начальниками дивизий и, на спрос государя, назвал Варпаховского, Дометти и Линдена.

– Я слышал о Варпаховском, как о заслуженном человеке, он изранен крепко. Дометти я знал, когда он в гвардии служил; он тогда был слаб.

– Тогда не знаю, государь; ныне же он у меня на счету лучших и, верно, может быть отличным дивизионным начальником.

– О Линдене я также слыхал, он из бывшего Литовского корпуса.

– Линден очень хорош и дело свое знает; один только недостаток, что он долги имеет.

– Это нехорошо, – отвечал государь, только не хапает ли он в полках?

– Нет, ваше величество, этого нет нисколько; но присылают расписки из прежних мест, где он служил; впрочем, он всем хорош.

– Ну вот, на место Романовича я тебе дам Ахлестышева, – продолжал государь.

– Знаю, ваше величество, – отвечал я с недовольным видом.

– Что же, Ахлестышев славный человек; он в гвардии служил; я его сам знаю и рекомендую тебе его; он даже был теперь правителем Имеретии, да барону Розену что-то не понравился, – сказал государь с неудовольствием на Розена. – Он не хотел его иметь; ты им будешь доволен. Ну а каковы дивизионные? Я слышал, что ты очень доволен Данненбергом; он офицер весьма хороший.

– Я им весьма доволен, ваше величество, и ему обязан уже многим: он занимается упрочением дисциплины и приносит большую пользу, и от того меня опечалило, когда я увидел, что он был обойден в последнее производство таким множеством сослуживцев моложе его; он перенес сие с приличной твердостью. Меня тогда еще не было в Севастополе, и командование обеими дивизиями было поручено ему, как старшему, когда Соболевский, произведенный в генерал-лейтенанты, стал старше его; оба они себя хорошо повели в этом случае: Данненберг немедленно пошел являться к Соболевскому, который не принял командования до моего прибытия к войскам, и моя обязанность ходатайствовать у вашего величества о производстве Данненберга в генерал-лейтенанты с отданием старшинства над Соболевским.

Сие было неприятно государю.

– Знаешь ли ты, – сказал он, – что Данненберг заслужил сие? Я прощаю все ошибки, исключая тех, которые против чести. Он был в Польше и там, благодаря польке, на которой он женился, подавал странные мнения, совсем неуместные; после того не хотел ничего делать и оставался по армии без всякой должности целые пять лет, тогда как Соболевский хороший человек и постоянно продолжает службу, не отлучаясь от места. Зачем же я буду его обижать?

И, не останавливаясь, государь спросил о Ширмане, говоря, что он бывал хорош, но только имел привычку быть дерзким с офицерами. Видно было, что государь предупрежден был против Данненберга, но не знал настоящим образом, в чем его обвиняли.

– Я очень доволен Ширманом, – отвечал я. – Вы изволите его увидать в Николаеве; он ведет себя весьма прилично с подчиненными и помнит наставление, сделанное вашим величеством.

– Этот? Хорош! А кого я найду в Одессе?

– Подольский полк. Позвольте мне не провожать вас в Одессу, а из Николаева ехать прямо в Севастополь, дабы я мог встретить там ваше величество.

– Разумеется. Что тебе при одном полку делать? Лучше тебе быть на своем месте и похозяйничать там, где все войска собраны. Мне, впрочем, пользы будет много вами заняться. Один церемониальный марш и больше ничего. Посуди, что мне надо и вас посмотреть, и флот посмотреть; а время очень коротко. Когда я это все успею сделать! Да что вы показать можете? У вас больных много.

Говоря о больных, государь отдал различные приказания на счет предосторожностей против глазной болезни и сказал, чтобы до зимы дело сие совсем кончить, то есть вывести болезнь совершенно; но я возразил, что сие невозможно кончить так скоро, что, впрочем, болезнь сия свирепствует во всей армии. С этим государь согласился, но говорил, что там она в меньшей степени и что первоначально привез ее в Россию граф Воронцов при возвращении из Франции[69].

– Удостойте посмотреть, ваше величество: мы постараемся, чтобы вы были довольны; посмотрите боевые порядки наши и покажите нам, что вам угодно.

– Этот смотр я сделаю в корпусе[70], которого я еще никогда не видел. Я хочу определить первоначальную степень образования его и видеть, чего в нем недостает. Да там места нет для боевых порядков?

– Место есть, ваше величество, и я с собой привез карту окрестностей Севастополя; не угодно ли ее посмотреть?

– Не теперь; это мы уже ввечеру посмотрим. Каково идут работы?

Я объяснил о состоянии инженерных работ, про морские же упомянул только о сносе горы, находя, что работа сия очень продолжительна; но государь сказал, что она необходима для очищения места, дабы начать адмиралтейские строения. Он спросил о доках, но я не мог дать подробного отчета о сих работах.

– Ты, верно, не любопытствовал их видеть? – сказал он, улыбаясь.

– Там не наши работают, – отвечал я, – а вольные каменщики.

– Как у вас идет с морскими? – спросил государь. – Дружно? Ссор нет?

– Никаких не было, ваше величество, и мы тщательно избегаем всякого столкновения, которое бы могло произвести их.

В это время вошел Адлерберг с бумагами, говоря, что от барона Розена получены донесения.

– Что там такое случилось? – спросил государь, вскочив с постели с видом беспокойства, и поклонился мне.

Я вышел.

Вскоре после того государь вышел к обеду, к коему были созваны корпусные командиры. Он начал разговор с похвалы действию конной артиллерии на смотру и, обратившись к Капцевичу, сказал, что устройство сих 144 орудий, виденных поутру, имеет начало свое в тех двух гатчинских орудиях, коими Капцевич командовал во время покойного императора Павла Петровича и которые тогда в первый раз были заведены в России. «Не потому, – продолжал он, – что я батюшкин сынок, но поистине сказать должно, что он много трудился и хотел ввести полезные вещи. Как бы он порадовался, если б теперь, после сорока лет, он мог бы воскреснуть и видеть успехи положенных им начал!» После того государь говорил о наследнике, выхваляя охоту, которую он показывал к упражнениям войск и основательность, с какой он давал государю отчет в маневрах, им виденных. Потом во все продолжение обеда он разъяснял кавалерийским корпусным командирам утренние маневры, выхваляя устройство войск и действие начальников.

Сегодня было ученье драгунскому корпусу, коим государь также остался доволен.

22-го, день коронации, был церковный парад пехоте и обедня в лагере, где присутствовал государь, а после того лагерный развод. Государь, осматривая бессрочно-отпускных людей, нашел солдат моего полка, подозвал меня и, показывая мне их, расспрашивал о них. Я не видел, но говорят, что он то же самое сделал с А. П. Ермоловым, который будто обнял одного из них в присутствии всех.

При осмотре конных ординарцев всех полков государь пересказывал названия полков, к коим они принадлежат, прибывшему сюда с прочими иностранцами австрийскому генералу. Случаи сии не обходятся без несчастий: вчера на всем скаку упал с лошади и расшибся один уланский офицер, третьего дня на ученье нечаянно застрелили одного драгуна. Говорят, что на бывших ученьях уже довольно много случилось подобных несчастий.

Граф Витт служил вчера забавой. Ему велено было командовать всеми поворотами ординарцев, на что у него не доставало ни сил, ни голоса, ни знания. Старик был пешком. Он бросился вперед бегом, но не мог отойти дальше 100 шагов, как у него замерли и слова, и голос, и слух. Никто не смел явно смеяться. Государь сказал, что граф Витт по старости начинает уже глохнуть, а он остался один в поле, навлекая на себя всеобщее внимание странными телодвижениями и всякими кривляньями, имеющими цель выразить принимаемое им участие в успехе.

Вчера приехал великий князь Михаил Павлович. Он принял меня с необыкновенной лаской и предупредительностью, говорил много о полках бывшей Литовской гренадерской бригады и об участии, которое он принимал для отыскания и возобновления сделанного мной представления о пожаловании сим полкам Георгиевских знамен за Казимирское сражение. Говорил он много о штурме варшавском, выставляя отличие моих войск. Я всегда признавал, что он в успехе сего штурма принял более многих участия других, но находил, что скромность его, а всего более малая уверенность в себе, укрывали много достоинств его.

Вчера поутру граф Витт отвел меня в сторону и сказал, что накануне государь спрашивал его, справедливы ли доходящие до него слухи о распущенном состоянии, в коем находился мой корпус; граф Витт будто опровергнул сие мнение (наведенное графом Воронцовым), говоря, что, напротив того, в наилучшем порядке, и что во всех встретившихся с гражданскими властями неудовольствиях единственными виновными были местные власти. Я бы никогда не поверил справедливости слов графа Витта, если бы в сем случае не имел в виду каверзы его против Воронцова, коего места он домогается.

Я узнал, однако же, вчера от Бибикова[71], что граф Витт, сделавши в поездку свою в Петербург разные доносы на графа Воронцова относительно покровительства, даваемого им полякам, и всякой бесчинности, производящейся между его окружающими, уверил Воронцова, что все сие было доведено до сведения государя мною. По приезде в Петербург, граф Воронцов был принят весьма дурно. Имея тесную связь с Бенкендорфом, основанную даже на видах корыстолюбия последнего, он ездил после того к нему в Ревель и привез оттуда предлинное письмо государю, по прочтении коего государь помирился с Воронцовым и объявил ему, что вперед будет верить только его одним словам, а меня будто побранит, причем Бибиков предостерегал меня, что в случае, если государь мне об этом здесь ничего еще не говорил, то мог нанести мне неудовольствие при осмотре войск (так как законных к тому причин никаких не имелось).

Сказанное Бибиковым о поступках Витта, Воронцова и Бенкендорфа справедливо; в предположениях же он мог ошибаться: ибо невероятно, чтобы государь не видел истины, и не усматривается, какую бы он мог иметь надобность скрывать свое неудовольствие против меня ласковым обхождением. Войска мои без сомнения лучше виденных мною здесь; но если бы захотели в них искать недостатков, то сему пособить я не в силах.

С приездом в Киев государь был очень недоволен графом Гурьевым, коему и наговорил много неприятных вещей при первом свидании за то, что Гурьев встретил его не в соборе, а у крыльца дома. Гурьев в оправдание свое показал отношение Бенкендорфа, коим ему предписывалось так поступить; но государь отозвался, что сие распоряжение годится при возвращении из-за границы, а не в этом случае. В последствии своего пребывания в Киеве он всем остался очень доволен и за все благодарил Гурьева, но Гурьев просил своего увольнения от службы.

Полагают, что цель приезда сюда А. П. Ермолова состоит в помещении незаконнорожденных детей его. Он будто, выходя от Михаила Павловича, говорил ему: «Сделайте сие для меня, ваше высочество; я вам скажу: благодарю вас, Константин Павлович», на что будто великий князь в шутку погрозился ему.

Вчера, 23-го, была сделана государем тревога в лагере. Все войска собрались очень скоро, и начались для кавалерии маневры. День был жаркий, все движения делались рысью и вскачь, отчего лошади, изнуренные уже прежними смотрами, много пострадали. Поле позади войск было похоже более на поле сражения: падшие лошади, разбитые и больные люди, возвращающиеся в лагерь во множестве; всего подохло, вчера только, 140 лошадей и 8 человек ушиблено.

Вознесенск, 25-го

Лошади все еще дохнут от последней тревоги; в течение 23 и 24-го числа в одном Тверском драгунском полку пало 60 лошадей; поле маневров падшими лошадьми усеяно, как поле сражения; множество их лежит около водопоя. Из лагеря высылаются команды, зарывающие падших лошадей. Говорят, что между подавленными есть один офицер сильно пострадавший.

Иностранцы, коих множество, не ошибаются на счет всего сего, но видят дело с настоящей его стороны. Вчера, познакомившись с одним майором австрийской службы, состоящим при детях эрцгерцога Карла, я изъявил сожаление свое, что мы, военные, лишены чести видеть знаменитого воина, как Карл.

– Хотя он и очень свеж еще при шестидесятишестилетним возрасте своем, – сказал майор, – но он не в состоянии перенести трудов, предстоящих на ваших смотрах. Наши смотры гораздо в меньшем масштабе, и войск не держат на ученье долее полутора или двух часов.

Говорят здесь, что большие смотры сии делаются для избежания войны; но масса конницы, здесь представляющаяся, никого из иностранцев не ослепит, и напряжения, с коими она здесь представлена, не укрываются от глаз наблюдателей. Между тем здесь есть некоторые приемы истинно-волшебные; например вчера, по приезде сюда императрицы, было собрано на площадь против дворца для вечерней зари 1000 музыкантов и 3000 кантонистов, которые пели молитву.

Вчера граф Орлов отозвал меня на сторону сказать, что он уже приступил к делу о брате и, проезжая в коляске с государем, начал предупреждением о нем. Государь, отзываясь весьма хорошо о брате, говорил, что он никакого участия почти в делах 1825 года не имел и известен ему за человека хорошего и благомыслящего, после чего спросил, где он теперь находится, на что Орлов и отозвался, что он в Крыму занимает место в палате. «Это начало», – сказал Орлов, и он располагал вести дело далее. Он помнит брата и пожелал его видеть в проезд свой через Симферополь.

Тревога 23-го числа, кажется, стоила до 700 лошадей, павших от жару и усталости.

25-го числа был общий смотр всей кавалерии, 26-го всей пехоты. Я был дежурным при государе. Он был очень доволен пехотой, указывал мне несколько раз на устройство ее и между тем отозвался недовольным присланными ему двумя музыками, назвав их «погаными» и худшими во всей армии. Кажется, что отзыв сей основан на словах других и, вероподобно, графа Витта, ибо музыки сии играют марши очень порядочно.

Сегодня было ученье двум кавалерийским корпусам, весьма порядочное: не было ни суеты, ни беспутной скачки, которую называют травлею.

30-го августа

29-го поутру был церковный парад в пехоте, а вечером сожжение городка. Сегодня я получил позволение ехать и приказание быть у государя после церковного парада. Я повторил Орлову, что брат мой к нему явится по его желанию, что он и утвердил согласием.

После обедни я был у государя. Хотя на некоторых из прошедших смотров государь и обращался ко мне, но заметно было во взгляде его какое-то неудовольствие, коего причины могут только заключаться в каких-либо наговорах на меня. Он принял меня очень ласково и посадил к столу, у коего сам сидел. Он внимательно рассматривал представленные ему мною карты окрестностей Севастополя и маршрут оттуда до Симферополя; спрашивал, есть ли следы храма Ифигении, можно ли поручиться за справедливость сказания сего, и говорил, что, будучи великим князем, сам объезжал места сии и видел основание греческого храма; спрашивал о свойствах крымских татар и о других предметах подобного рода, как бы усиливаясь поддерживать разговор, не касающийся до войск, но после обратился к ним и спрашивал об офицерах. Я отвечал, что с людьми развратными я уже разделался еще в прошедшем году и что впредь мне остается только удалить людей слабых по своим обязанностям. Он выхвалял мне резервные и запасные батальоны и спрашивал сравнения с нашими. Я отвечал, что род людей наших гораздо хуже, что у нас есть разряд преступников, которых нет в резервах, что у нас в корпусе ежедневно выходит 4300 человек в развод, и что некоторые полки в течение года по пяти недель только бывают на квартирах, отчего в фрунтовом образовании и покажемся, может быть, слабее резервов, но что люди одеты чисто, и как государь выхвалял устройство их, говоря, что они могут ежегодно каждый полк снабжать 1000 хорошо образованными рекрутами, то я отвечал, что они сами лучше своих рекрут. Так как о сем предмете я уже однажды докладывал государю письменно и представлял, сколько резервы приносят вреда для армии, но записка моя тогда не имела действия: то я не счел более нужным настаивать на сем предмете, а жаловался только на то большое число развратных офицеров, коими нас резерв снабжал и которые проходили чрез действующие войска, как через какое-нибудь чистилище.

– Да теперь уж они, кажется, от всех дурных отделались; теперь их больше уж не будет.

– Не менее того, ваше величество, всякий из них перебывал у нас, и прежде чем его выпустили, он насрамил в полку. Сверх того, нас еще снабжает офицерами вся кавалерия, сбывая от себя под разными предлогами людей, ко всему бесполезных.

Государя, по-видимому, заботили преступники. Он сперва сказал, что их теперь нет более, полагая, что, с изданием указа о назначении в другие места, род людей сих перевелся в корпусе; но я объяснил ему, что, кроме людей, присылаемых нам по местности, доставляют также тех, которые назначались в прежние дивизии, имевшие те же номера, которые наши получили после переформирования. Он тогда стал предлагать несколько средств, как от них избавиться, но говорил о сем поверхностно.

Говоря о войсках, я нашел случай упомянуть о том, что у многих батальонов наших нет знамен. Он показал сперва вид удивленного, потом сказал, что он не мог их дать под Белой Церковью.

– Бог даст, заслужим их, – отвечал я.

– Я уверен, – сказал государь; – но не дай Бог войны, – продолжал он, крестясь и отплевываясь.

– Войска желают войны, ваше величество, и эти батальоны пойдут в первый огонь.

– Да, – сказал государь, – не в нынешнем году, а в будущем мне нужно будет послать из твоего корпуса часть войск на Кавказ для того, чтобы разом подвинуться вперед и потом возвратить их назад; тогда и пошлем эти батальоны, что без знамен.

Насчет занятий в Севастополе я приглашал государя сделать маневры; но он отозвался, что ему времени не будет, ибо он останется только двое суток с половиной.

– В первый день приезда, – сказал он, – я осмотрю все, что успею, лагери, госпитали, строения; во второй день займусь флотом, а в третий войсками. Разве вместе тут и маневры сделать, так это что же будет?

После того пожелал он мне много успеха на смотру, говоря, что должно надеяться на Бога, на Царя, на Святого Николая и прочее и, передразнивая с насмешкой голосом и выговором какого-то старого солдата, который когда-то живал во дворце и так говорил. Он обещался быть в Николаеве 4 числа к вечеру и, в случае, если он прибудет после вечерней зори, не приказал выводить почетного караула, а на другой день, 5-го, приказал вывести два батальона Минского полка к смотру тотчас после обедни. Великая княжна Мария Николаевна прервала разговор наш. Государь во все время показывал вид веселый, но во взгляде его я не заметил искренности.

После того я был у великого князя Михаила Павловича и опять радовался видеть в нем те же чувства, то же прямодушие, которое и прежде заметил; он уверял меня, что смотры кончатся успешно, расспрашивал обо всех с большим участием и в особенности о Данненберге.

– Это человек отличный, – говорил он, – и, кроме того, был любим покойным братом моим. Он был несчастлив; но скажи ему от меня, что если бы ему опять не повезло, то ему всегда готова в Павловске, где его родина, та же самая квартира, на которой он жил, что подле моей любимой рощи. Я не люблю, – продолжал он, – столиц и здесь, в Вознесенске, гораздо охотнее бы ужился, чем в Петербурге, а Павловск всего больше люблю, но Павловск с Образцовым полком. Вот как тебе смотр удастся, так ты скажи, как А. П. Ермолов: «Бог помог нашей простоте».

– Напротив того, – отвечал я, – ваше высочество, если смотр мне удастся, то я буду молчать.

Граф Витт прервал наш разговор: он вошел, хвалясь данным ему поручением выписать чрез два дня из Одессы какое-то платье для Марии Николаевны.

Я был также у Клейнмихеля. Человек сей знает много того, что делается; но ни одному его слову верить нельзя. Он описал мне все беспорядки морского ведомства в Севастополе; но кто угадает, в каком он виде докладывает государю о них.

Я виделся также с графом Воронцовым, дабы узнать, где государь примет караул на Южном берегу. Он говорил, что государь приказывал, чтобы роты остались на своих местах для встречи его величества, и что особенного почетного караула там принимать не будет; впрочем, подробнейшее сведение о сем я должен получить в Севастополе.

Во время разговора моего с его величеством, государь говорил мне опять о музыках, находя их весьма дурными. Он спрашивал, куда девалась та музыка, которую он мне прислал, и хороша ли она? Я отвечал, что люди все молодые и несколько маршей умели играть.

– Как! Я сам ее слышал, – сказал он с удивлением, – она была очень хороша.

Но я утвердительно отвечал, что музыка сия подавала надежду, но многого еще не знала (полагаю, что музыкантов переменили перед отправлением их ко мне).

Севастополь, 8-го сентября

1 сентября в Николаеве я делал смотр двум батальонам Минского полка, имеющим представиться государю, видел их по фронту и по внутреннему устройству и нашел в хорошем порядке. В следующие дни я смотрел две роты, приготовленные для государя, и нашел их в отличном виде. Я не воздержался изъявлением справедливой моей признательности всем офицерам и полковому командиру, которых собрал для того у себя. 4-го числа государя ожидали с самого утра. Рота почетного караула была одета в 4 часа пополудни. Я предписал людям скинуть ранцы в ожидании прибытия государя; но, одушевленные рвением и желанием лучше показаться, они просили у меня позволения оставаться в ранцах, дабы не запятнать белья; когда же они простояли три часа в таком положении с полной ношей, я приказал им сбросить ранцы. Пошел проливной дождь, но все оставались с неизменной бодростью и к исходу 9-го часа вечера опять выстроились. Такой же дух одушевлял весь полк, с нетерпением ожидавший счастия представиться государю.

Выло совершенно темно, когда государь приехал. Он прошел по фронту, всматриваясь в людей, спросил имя капитана, командой был доволен и приказал отпустить караул. Сие было исполнено с тишиной и приличием; но он заметил мне, что при маршировке люди топают слишком крепко ногой, а при становлении ружья к ноге стучат: все, что можно найти дурного одним слухом.

Смотр двум батальонам был назначен к другому дню у Херсонской заставы, на просторном ровном месте, развернутым фронтом. Государь приказал поставить батальоны в колонну, дабы более выиграть времени в церемониальном марше.

Приезжие с государем граф Орлов, Адлерберг, Клейнмихель, Кавелин и сам князь Меншиков, который должен был проводить на другой день государя по морским заведениям, изъявляли желание, дабы не отводить государя за 4 версты к Херсонской заставе на смотр, опасаясь дали и потери времени в езде. Некоторые из них уговаривали меня поставить батальоны на площади, находящейся против квартиры государя. Видя, что и сам государь спешил, я согласился, основываясь на том, что дивизионный начальник, за несколько дней перед тем, сделал репетицию церемониального марша на том же месте.

Меншиков немедленно о том доложил государю, который, обратившись ко мне, спросил, можно ли это сделать; ибо через сие выиграется много времени. Я отвечал, что можно, но что будет очень тесно, потому что взводы имели по 26 рядов, и следственно в дивизионах будет их 52, и захождение придется сделать почти на самом месте прохождения.

– Да, например, сколько же места? – спросил государь.

– Квадрат, имеющий 50 сажень в боку, – отвечал я.

– Можно, – отвечал государь, – я посмотрю тебя завтра на этой площади после обедни, – и, поклонившись, пошел ложиться спать.

Ночь была лунная. Я сходил на площадь и нашел средство увеличить пространство ее снятием с двух сторон небольшой изгороди, отделявшей ее от улицы, и опять побывал у князя Меншикова, прося, если возможно, доложить государю, что место это очень тесно; но он отвечал, что этого теперь переменить нельзя было, и приказал от своего имени полиции, дабы изгородь была немедленно снята. У Меншикова были Орлов и Клейнмихель, и первый из них шутками успокаивал меня на счет смотра, говоря, что все кончится благополучно, а что ежели я отведу их к Херсонской заставе, то, как бы ни был хорош смотр, он будет подговаривать, что смотр дурен.

Приказание было немедленно отдано полиции; но ничего не было исполнено; почему и нашлись мы вынужденными употребить на то людей, которые ночью сняли изгородь, зарыли ямки и несколько подровняли место.

Замечательно было, что граф Орлов в тот же вечер, с самого приезда государя, говорил мне, что на другой день будут приглашены к обеду я, дивизионный начальник, бригадный и полковой командиры. Я предупредил графа Орлова, что дивизионный начальник после смотра немедленно поскачет в Одессу, для встречи там государя, а что мне надо будет ехать немедленно в Севастополь, дабы не опоздать там к встрече государя, имеющего отправиться из Одессы морем. Он обещался доложить о том государю и чрез полчаса отвечал мне, от имени его величества, что государь приглашение сделает, а каждому из нас предоставляет поступить, как лучше придется. Сие было сказано без малейшего неудовольствия; но граф Орлов прибавил от себя в предупреждение, что в случае, если государь был бы недоволен смотром, то полковник не будет приглашен к обеду; впрочем, просил меня не разглашать сего, как и о самом приглашении, которое воспоследует на другой день.

В течение всего вечера государь несколько раз обращался ко мне с вопросами, но говорил мало, и в обхождении его со мной хотя и не было ничего неприятного, но не заметно было того расположения, которое он мне прежде оказывал. Предупреждение насчет неприглашения полковника к обеду подавало повод к заключению, что смотр не кончится благополучно.

5-го числа поутру, в 8 часов, я вышел на площадь и начал выставлять унтер-офицеров. Погода была холодная, и сильный ветер перемежался с дождем. К 9 часам батальоны были выстроены, и государь, возвращаясь из церкви, подошел к войскам. Люди были одеты отлично, равнение, как нельзя лучше; встреча сделана в порядке. Государь поздоровался с людьми и был принят с громкими криками «ура», произносимыми каждым от души. Он в первый раз видел войско сие, которое также его никогда не видело. Прошедши к левому флангу 3-го батальона, он обернулся ко мне и с улыбкой, которую я принял как изъявление удовольствия, сказал мне: «Муравьев, это хорошо, хорошо»; – но далее не смотрел колонн и не прошел по флангам, дабы видеть равнение взводов. Потом, ставши на середине площади, он приказал сделать перемену дирекции налево. Движение сие было сделано не совершенно чисто, но порядочно; несколько унтер-офицеров левого фланга немного замялись при становлении взводов, что вмиг поправилось. Государь начал сердиться.

– Смотри, – сказал он мне, – какая стойка в третьем батальоне, – показывая на первую шеренгу гренадерского взвода. – Видишь ли, как дурно держатся, – повторял он, и по мере, как он говорил, гнев его усиливался; все черты лица переменились, и взгляд его принял тот грозный вид, коего предзнаменование заметно было в приемах прежнего обхождения его со мной. – Ручаюсь тебе, – продолжал он с жаром, – что нет ни одного гарнизонного батальона, в котором было бы так мало устройства, как в этих войсках, – и все повторял сие, усиливая голос.

Я всматривался. Казалось, что мы стояли довольно далеко, чтобы заметить такую большую неправильность в стойке, ибо батальоны были уже к нам обращены флангом. Все стояло смирно, заметно было маленькое шевеление султанов, и я полагал, что число 26 рядов во взводе необыкновенно в армии, а благополучное состояние здоровья в полку сем (в коем было 56 больных) прикроет некоторые недостатки в одиночном образовании рекрут, коих во фронте было 200 человек.

Скомандовали построение дивизионов, которое было сделано также порядочно; но государь повторял мне те же замечания свои. Наконец, прошли церемониальным маршем. Длинные дивизионы были стеснены еще на правом фланге народом, столпившимся на улицах, и сделали целое захождение крутом перед самим государем, так что левый фланг почти не сходил со своего места, когда правый уже подходил к государю. Равнение утратилось. Дивизионы стали волноваться, и люди, отыскивая линию равнения, потеряли на походе и выправку, которую имели на месте; словом, прошли дурно. К тому еще, когда по команде церемониального марша вызваны были жалонеры, то государь, не допустив их до линии, отослал назад в батальоны, взял из стоявших адъютантов и офицеров четырех и сам поставил двух направо, а двух налево от себя.

Я сам не заметил, но уверяют меня, что линия сия была поставлена углом к государю, что могло весьма легко случиться, и правые фланги дивизионов не попали на нее.

Во время сего неудачного марша государь был очень сердит, замечал мне все сие с гневом и сказал мне, наконец, что не умеют даже держаться дирекциональной линии. Когда же все прошли, то он не хотел более видеть сих батальонов в колонном строю, велел их отослать домой и сказал мне, что моя обязанность была предупредить его, что сих войск нельзя было ему представлять. Потом спросил:

– Кто полковник?

– Писаржевский.

– Где он служил?

– Был адъютантом у графа Куруты.

– Позовите его сюда! Полк ваш не дурен, – сказал государь и замолк на короткое время. – Нет, нельзя сказать, чтоб он был дурен, – и опять замолк.

Лицо его казалось покойным, и я начинал думать, что государь, заметив ошибки, выставит то, что ему понравилось; но вдруг, возвыся голос, он продолжал:

– Полк ваш не дурен, а гадок, скверен, как я в жизни моей не видел хуже; хуже самого последнего гарнизонного батальона (при самом начале смотра он меня еще спрашивал, имеет ли полк сей какие-либо отличия; не догадываясь, к чему клонился спрос сей, я тогда же сказал, что Минский полк имеет Георгиевские знамена и трубы за Французскую войну).

После смотра государь возвратился домой и велел меня позвать к себе в кабинет. Губы его дрожали от гнева. Он не замечал мне сделанных ошибок, но просто разбранил теми же словами полк, прибавив к тому, что относит сие к моей недеятельности, что я много пишу, много говорю, а ничего не делаю; наконец, что он не посмотрит ни на мое звание корпусного командира, ни на звание генерал-адъютанта, и докажет мне, что он мой государь. Упреки сии продолжались близ пяти минут. Я все время молчал и не опускал глаз и, когда все кончилось, вышел.

Вскоре после того Адлерберг, бывший у государя, вышел от него и сказал, что государь приказал арестовать полковника Писаржевского домашним арестом.

– И с посажением на гауптвахту? – спросил я.

– С посажением на гауптвахту, – отвечал он с изумленным видом. – Здесь никого нет, кому передать сие, то прошу вас о сем отдать приказание.

Я вышел, приказал исполнить сие и, возвратившись в залу, опять встретил Адлерберга, который сказал мне:

– Это не все. Государь приказал полк отнять у Писаржевского, и вы получите о том распоряжение. Есть ли другой на его место, – спросил он, – чтобы не оставить полка без хозяина?

– Пока никого нет.

Сим и кончилось.

Сим поверилось и сказанное мне в Вознесенске Бибиковым, положительно предварявшим меня о таком происшествии; и я одну только минуту разуверился было в справедливости сего, когда государь, обошедши батальоны, с улыбкой похвалил их. Неужели в улыбке сей заключался умысел ввести в большее заблуждение?

Причины неудовольствия государя относили к различным случаям. Иные говорили, что он был разгневан в церкви, где во время обедни шумели; говорили, что пред самым начатием церемониального марша какая-то гречанка подавала прошение с жалобой на Оттоманскую Порту; что наследник, заметив это, отвел ее прочь, но что она, вырвавшись, подбежала к государю и вручила ему просьбу. Занимаясь войском, я не мог заметить сего, и последствия доказали, что причины неудовольствия крылись совершенно в иных началах. Я спросил Орлова, могу ли я уехать в Севастополь; он сказал, что я очень хорошо сделаю, ежели поеду, но, остановив меня, сказал, что государь будет смотреть военные лазареты и что потому мне надо дожидаться сего смотра. Так как государь, водимый князем Меншиковым, объезжал все казенные заведения морского ведомства, то я несколько раз обращался к нему и спрашивал, когда и с какого места государь поедет в лазарет (ибо у меня было два лазарета на двух разных концах города). Меншиков говорил, что он о сем ничего не слыхал. Когда же я ему, наконец, сказал, что мне о том говорил граф Орлов, то он, подошед к нему, спросил его, говорил ли он мне это. Орлов отперся. Когда я его уверял, что я за этим только остался в Николаеве, ибо я без того бы уехал уже, он поклялся, что он мне никогда не говорил сего. Дело в том состояло, что Орлов смешал госпитали с лазаретами, коих разницу он не знает. Между тем сие было причиной, что я все время ездил за свитой государя по всему городу, дабы не пропустить представлением своих лазаретов, и ходил по всем казенным заведениям. Государь везде отворачивался от меня и один раз только позвал меня в камору детей штурманского училища, дабы сказать мне, в присутствии всех, чтобы я посылал своих батальонных и ротных командиров учиться у сих мальчиков стойке и выправке. Я поехал к Адлербергу, дабы узнать, будет ли, наконец, государь в лазаретах и узнал от него определительно, что государь хотел посетить полковой лазарет. Я опять поскакал к тому месту, где государь находился, и сказал сие Орлову и Меншикову. Орлов в рассеянности полагал, что я ошибкой отнес к нему слова Адлерберга, а Меншиков тогда о том спросил государя и получил в ответ, что лазаретов смотреть не будет. Я опять ездил к Адлербергу, дабы спросить, могу ли я ехать в Севастополь; он советовал мне оставаться в городе до последней минуты выезда государя и, принимая участие в случившемся с Минским полком, просил меня объяснить, по какой причине люди, как заметил государь, не имеют хорошей выправки. Я объяснил ему хорошее состояние, в котором полк находился и сказал, что причиной сего ранцы, нагруженные всем следующим, чего не соблюдают ни во всей армии, ни в гвардии, прибавив к тому, что если бы мне, впрочем, и 15 раз случилось иметь от того неудачу при смотрах, то я никогда не изменю правил своих и не дозволю никогда ни себе представлять войск, ни представлять самому государю обманчиво, с одними признаками военных людей, готовых к походу, и что войска моего корпуса, не имеющие блеска других, не менее того одеты прочно, содержаны хорошо и способны ко всякому движению и к перенесению трудов.

Государь выехал из Николаева в Одессу в 5-м часу пополудни, и вслед за ним и я выехал и прибыл в Севастополь 7-го числа ввечеру.

14 сентября, Севастополь

9-го числа мы ожидали прибытия государя. В ночи на 10-е пришел пароход из Одессы, на коем были Адлерберг и Орлов. Я вскоре узнал, что смотр двум батальонам Подольского полка в Одессе также был неудачен, и через несколько времени получил письменное сведение от генерала Ширмана с подробностями сего обстоятельства. Государь был недоволен церемониальным маршем обоих батальонов и с угрозами сказал Ширману, что он его осрамит перед целой армией, отказав ему от дивизии. Между прочим, он тут же на площади приказал Ширману для образования войск снимать пример со вновь формированных дунайских казаков, коих команда тут находилась. Государь сердился за то, что из уборных двух часовых один был ниже ростом другого, за то, что один из часовых (присланный из Образцового полка) заторопевши отдал честь, тогда как уже поданы были свечи. По первому случаю Ширман объяснил, что часовой малого росту попался от того, что другого отпустили за нуждой. Во все время пребывания государя в Одессе он был очень сердит и несколько раз жаловался на войска.

10-го числа в полдень пароход «Северная Звезда»[72], на коем находились государь, государыня и наследник, бросил якорь в Севастополе подле Графской пристани. Все приготовления к приезду государя были сделаны по возможности; но здесь не было ни того простора, ни той роскоши, как в Вознесенске. Все экипажи для двора и верховые лошади были даны от войск. Морские же власти, хотя и местные, но, по-видимому, воздержались от принятия в сем деле участия. С 8 часов утра все уже дожидались государя. Много было приезжих придворных, и все толпились около пристани. Рота почетного караула Брестского полка с утра стояла в готовности против дворца, находящегося в некотором расстоянии от пристани. Другая рота почетного караула поставлена была у квартиры приготовленной для эрцгерцога Иоанна, против самой пристани.

По правилам гарнизонной службы место мое было на правом фланге царского караула; но государь с выходом на берег должен был, по всему правдоподобию, подойти к первым встретившимся ему войскам караула эрцгерцога Иоанна, где мне также надо было встретить его величество, а потому я избрал себе место на последних ступенях самой пристани, где и полагал встретить государя.

Вскоре съехал на берег адъютант князя Меншикова, капитан-лейтенант Васильев, который, суетливо бегая взад и вперед по берегу, сказал мимоходом стоявшему подле меня коменданту барону Розену: «Не угодно ли вашему превосходительству ехать на пароход государя?» – не удостоив его даже взгляда. Комендант отправился. Ко мне не было ни слова. Я спросил Васильева, скоро ли государь съедет на берег. «Не знаю-с», – было ответом. Оскорбление сие было для меня чувствительно и как мне тут более ничего не оставалось делать, то я взбежал на лестницу назад и стал у караула эрцгерцога. Народ, столпившийся в сем месте, раздался, и мне казалось видеть в глазах каждого свои заключения.

Вскоре пришло известие, что государь останется обедать на пароходе, а почетным караулам велено было скинуть ранцы. Люди стояли одетыми, и мы все с ними с 8 часов утра по 4-й час пополудни; но я уже не сходил к берегу, а оставался у караула эрцгерцога.

В 4-м часу императорская фамилия съехала на берег, и государь, увидев меня, не подошел к караулу, а проехал мимо к своему караулу, где я его нагнал тогда, когда он прошел уже до половины роты. По осмотру всей роты он обернулся ко мне, принял рапорт и похвалил караул, но прибавил: «Все-таки у них что-то в стойке есть». Потом он позвал меня к себе в комнату, приказал представить караул эрцгерцогу и возвратиться к нему. Он опять похвалил свой караул, заметил ошибку, сделанную в командных словах капитана, жаловался на одесский смотр, упомянул об отданной ему чести при свечах, о неравенстве роста часовых, говорил о генерале Унгебауре, как о человеке, прежде больше способном к службе, но ныне ослабшем, что можно видеть, взглянувши на него.

– Но я, – продолжал он, – перевел его на службу в Московский корпус, где его поразбудят.

Видно было неудовольствие государя, но речь его была умеренна и выговорена со спокойствием. Он отдал приказание для смотра на другой день и с улыбкой спросил:

– Хорош ли будет?

Я сперва замолчал, не решаясь произнести мнение свое в пользу войск, дабы не повредить им; но когда он повторил свой вопрос, то я отвечал, что мы надеемся представиться порядочно его величеству. Во время разговора сего он жаловался на незнание нашей гарнизонной службы и на ошибки, происходившие на прежних смотрах, на неправильную стойку, замеченную им в войсках, и т. п. Я сослался на усиленные работы, коими занимались здесь, и от которых у нас оставалось очень мало времени для обучения людей. Он спрашивал, подмазывал ли я войска к приезду его; но я отвечал, что не мог сего сделать.

Приказание мною было отдано, и 11-го числа было выведено к 10 часам в строй 28 батальонов и 32 орудия. Государь приехал в назначенный час и приказал мне отдать рапорт эрцгерцогу, который с ним ехал. Его величество объехал все три линии и с сердцем заметил мне, что в одном батальоне Белостоцкого полка знаменщик держал знамя обеими руками перед собою, что барабанщики были построены в две шеренги, тогда как их надо строить в три, когда их больше девяти. Других замечаний не было. Войска имели очень хороший вид. Знаменщик подхватил знамя другой рукой, вероятно, оттого, что тогда дул сильный ветер, который рвал у него знамя с плеча; сказанное же правило о барабанщиках, сколько помнится, в уставе относится только к построению караулов. Из сего начала можно было предвидеть, что конец не будет хорош. Начался церемониальный марш, все происходило в порядке и тишине, без всякой суеты прошли по дивизионно и сомкнутыми полковыми колоннами. Я с удовольствием видел успехи, сделанные войсками со времени отъезда моего в Вознесенск: люди были бодрые с духом, равнялись хорошо, ошибок не было ни в построениях, ни в массах; но были некоторые небольшие недостатки, которые везде случаются, а еще более в войске, которое все лето занимается почти бессменно работами. Белостоцкий полк прошел даже отлично; но не суждено было нам понравиться. Государь стал сердиться уже с появлением первого полка, говоря, что шаг короток, и показывал рукой знак, дабы подвигались быстрее; но шаг был законной меры и длины, и нельзя было под шум музыки и барабанов вдруг переменить в целом полку размер шага, а если бы и удалось сие сделать в иных частях, то мог от того последовать беспорядок. В одном из полков свалилась с солдата каска и осталась на самом месте прохождения. Я радовался, видя сие: ибо беда небольшая была, что каска свалилась, а инструмент сей свидетельствовал перед государем, что мы его носим тогда, как сего не делается во всей армии; но государь, заметивши на другом солдате, что черенок лопатки отвалился от плеча, сказал мне с гневом:

– Даже и этого не умеют пригнать порядочно. Смотри! – сказал он, показывая на лежавшую каску.

Я вспомнил, что на Вознесенском смотру место прохождения было покрыто свалившимися котлами, помпонами и другими вещами, между коими лежала и одна офицерская шляпа, на которую фыркали все лошади; нестроевые бросались подбирать их, флигель-адъютанты разгоняли их. Но государь тогда не сердился за растерянные вещи, а только на нестроевых.

В числе ошибок было то, что несколько дивизионов утратили дистанции, и что один батальонный адъютант отбежал далеко от музыкантов. Приказано было арестовать одного из ротных командиров. Впрочем, по дивизионно прошли почти все хорошо, и государь многих благодарил. Полковыми колоннами также прошли хорошо, исключая Люблинского полка, который ослаб от большого числа лихорадочных, вдруг появившихся в нем вследствие пребывания полка сего на работах в нездоровом месте, в Инкермане[73]. Государь заметил только, что у них болезнь написана на лицах: я отвечал, что полк больной.

При построении по второму прохождению полковых колонн, он приказал мне вывести 13-ю дивизию на новую линию и остановиться, что и было сделано; между тем 15-я строила свои колонны, а за ней строилась артиллерия. Все сие происходило в порядке и тишине, но ко мне прискакал от государя Адлерберг сказать, что его величество недоволен беспорядком, происходившим в 15-й дивизии. Я взглянул в ту сторону; все исполнялось как должно, и я отвечал, что не замечаю беспорядка никакого.

– Да они не построены еще в колонны, – сказал он.

– Строятся, – отвечал я, – и сейчас кончат построение.

– А артиллерия?

– Артиллерия строится, а если прежде окончания тронуть с места, то построится и рысью.

– Следовательно, у вас все готово?

– Готово, – отвечал я.

И все было в наилучшем виде на своем месте.

Говорят, что государь крикнул, не сходя со своего места, на 15-ю дивизию: «Скоты! Колонн не умеют построить!» Но я не слыхал сего и не знаю, что к тому могло служить поводом.

Во время смотра государь сидел все время верхом, отвернувшись от меня. Он подзывал к себе дивизионных начальников и командиров Белостоцкого и Литовского полков, с коими говорил, казалось, без угроз. Полковников он благодарил. Данненбергу сказал, что он офицер старой школы и все это знает, а потому и учить его нечего, что войска его отчасти порядочны, впрочем, очень плохи. Кажется, что почти то же самое сказано было и Соболевскому. Так как государь благодарил многие дивизионы и полки по одиночке, то я полагал, что смотр был довольно удачен, но разуверился в том, когда государь, отъезжая, сказал мне с сердцем, что гаже этих войск нет во всей русской армии. Впрочем, во все время проезда государя по местам расположения корпуса, он разно говорил о войсках: иногда сказывал, что он знал о слабом состоянии войск 5-го пехотного корпуса, но не полагал их найти расстроенными до такой степени; другой раз говорил он, что находит войска сии в лучшем виде, нежели он ожидал.

После обеда государь поехал осматривать батареи, морские арсеналы и госпиталь. Он также хотел побывать в бараках Пражского полка и в сухопутном госпитале.

Симферополь, 17 сентября

Не зная с точностью времени, когда он посетит сухопутные заведения, я поехал на Александровскую батарею, которую он осматривал, дабы не упустить его, когда он поедет в лагерь, и пробыл с полчаса на сей батарее. Государь со всеми занимался и был со всеми ласков и приветлив; но, увидев меня, принял грозный вид и все время от меня отворачивался, когда встречался. Окружавшие его, как бы опасались подойти ко мне, как к преступнику; но я в присутствии государя подошел к Адлербергу и к Орлову и спросил их порознь, можно ли войти с представлением к наградам. Каждый из них отвечал, что об этом и думать нельзя, что государь очень недоволен и что они не советуют мне даже просить о том государя. Я отвечал, что я не располагал просить о том, но только их спрашивал, можно ли это сделать. Я спросил их, будут ли, по крайней мере, генералы и полковые командиры представляться государю, наследнику и принцам. Никаких представлений не будет, отвечали они с видом испуганным, которого я никак не понимаю. Один только наследник показывал участие ко мне. Еще в Николаеве, по выходе моем из кабинета государя, он брал меня за руку и как будто старался успокоить меня приветливостию своею. Когда государь отъехал после смотра, он подъехал ко мне и похвалил полки двух дивизий.

– Вы очень милостивы, ваше высочество, – отвечал я; – мы видим недостатки свои, но утешались тем, что, превозмогая все предстоящие нам затруднения к усовершенствованию, подвигались хоть понемногу вперед.

Во всех случаях он вел себя таким же образом и тут же на батарее несколько раз обращался ко мне с рассуждением на счет действий орудий, говоря, что есть чем принять неприятеля. Я отвечал, что самое верное средство было бы его пустить на берег; он понял мысль мою и продолжал с улыбкой:

– И уже тут принять их на берегу!

Мне неловко было выйти из батареи беглецом, а потому я решился стать посреди ее один с адъютантом, явно пренебрегая уклончивостью прочих; но когда государь поехал на другую батарею, то я сам уклонился от подобного, оскорбительного для меня обхождения и остался на высотах, наблюдая за направлением государя; а когда его величество сел в лодку и поехал к сухим докам, то я объехал гору и остановился на возвышении морского госпиталя, где около часа ожидал прибытия государя; но государь, обошед гору, направился от доков обратно к морскому арсеналу, куда и я поехал отнюдь не с тем намерением, чтобы показаться, но с тем, чтобы не упустить случая проводить его по местам, мне подведомственным. Я остановился у самого выхода с генералом Романовичем, приехавшим ко мне. Государь прошел мимо нас и, обратившись к Романовичу, говорил с ним, велел ему отправиться к месту своего нового назначения, а мне, от коего сие зависело, не сказал ни слова. Было уже поздно, государь, осмотрев часть морских казарм, возвратился. Я остановился дожидаться его у находившегося тут батальона Замосцкого полка на пересыпи; но он, не доехав до сего места, сел в лодку и поехал в город.

В тот же вечер я зашел к графу Орлову и на свободе объяснил ему все обстоятельства корпуса и затруднения, предстоявшие к скорому образованию его, изобразил ему трудность производившихся нами работ, малое время, остающееся нам для фронтовых занятий, сброд преступников, ссылаемых ко мне со всей России, коих число превышало 4000 человек, переводы большого числа офицеров из кавалерии по неспособности, ко мне, недостаток в помещении, так что мы должны сами строиться, дабы приобрести себе кров, чему не подвержены другие корпуса; неблагоприятство местного начальства, отказывающего нам во всех законных пособиях даже для помещения больных; глазную болезнь, свирепствовавшую все лето и не прекращаемую неусыпным попечением своих начальников; наконец, сказал ему, что при всех сих неудобствах и препятствиях войска, которые были чрезвычайно расстроены, приобрели теперь уже правильное управление по части хозяйственной, военно-судной и в отношении к дисциплине, предметы все весьма важные, без коих не могла никаким образом успевать фронтовая часть; что, невзирая на беспрерывные движения, в коих полки сии находились, так что иные в течение 15 месяцев провели только по 6 недель на своих квартирах, они являют первую красу войск: большое число рядов во фронте, совершенную гласность всех людей, их собственности, переносят хорошо труды, на переходах не оставляют усталых, исполнены духа, прочны к действию и что я, трудясь над образованием их с совестливостью, отучил их от обманчивых приемов, введенных во всей армии, даже в гвардии, что люди мои выходят на ученье не иначе, как в ранцах с полной уклажей, чего нигде не делается и от чего люди теряют тот осанистый вид, который им дается при первом образовании, что я на себя никогда не принимал обязанности промышленников, представляющих все в ложном виде; не умея иначе делать, не ручаюсь за быстрые успехи при нынешних трудах, а всегда буду основываться на тех же правилах. Граф Орлов, казалось, в мои мысли вник, но разделял предубеждение о наружном состоянии сих войск, которые далеко не были так дурны, как то находили.

По возвращении домой я почувствовал лихорадочный припадок, а потому и решился не выходить на другой день, в который государь располагал осмотреть сухопутные заведения.

12-го числа государь взошел в несколько палат сухопутного госпиталя, входил также в три флигеля Пражских казарм, находившихся с краю. Я надеялся, что он обратить внимание на сии обширные каменные строения, воздвигнутые войском бесплатно и вне счета государственных работ и что здания сии оправдают те недостатки, которые замечены были по фронтовому образованию; но сего не было. Государь посмотрел больных и ни слова не сказал о строении. Князь же Меншиков заметил, что строения сии сложены не на известке, а на глине (как строятся все дома в Севастополе).

В лагерях, изготовленных к встрече государя, он не был и более ничего не видел сухопутного ведомства.

Но сей день назначен был для новых огорчений, коих я избегнул. Проходя мимо лагерей Пражского полка, государь приказал спустить лагерные караулы. Старый и хороший ефрейтор, взяв ружье, пошел по цепи снять часовых, но, оробевши от присутствия государя, которого войска сии никогда еще не видели, или, не понявши данного ему приказания, потерялся, подошел к часовому, сделал на караул и встал, как вкопанный. Случай сей, как мне говорили, послужил поводом ко многим упрекам в незнании службы и нерадении начальников. При осмотре морского госпиталя государем морское начальство, встретивши вдруг надобность поставить одного вестового для отпирания дверей у арестантской каморы, схватило внезапно из находившейся тут гауптвахты одного солдата и приказало ему стать у дверей; солдат сей, стоявший в карауле целый день и ночь в дождь, не был одет опрятно. Новые упреки.

Почетные караулы, содержимые нами у двора, у принцев в течение трех суток, выдержали сей опыт во все время безукоризненно, ни один часовой, ни один ефрейтор не подвергся замечанию; но в сей день государь, подошел к одному унтер-офицеру и, найдя, что он дурно держится, вскрикнул на него:

– Держись порядочно!

Солдат встрепенулся.

– А, так ты знал, как должно держаться, не хотел делать этого! – сказал ему государь с сердцем. – Шевроны долой!

И человек сей был лишен навсегда преимуществ беспорочного служивого и права выходить в отставку.

Вскоре за этим флигель-адъютант капитан Астафьев был назначен для обучения в течение шести месяцев 5-го корпуса службе. Я узнал, что когда государь его назначал для сего, то он спросил его, как он к сему делу приступит.

– Поверю сперва знание людей, присланных из Образцового полка, – отвечал Астафьев.

– А потом?» – спросил государь.

– Потом поверю людей учебных команд.

– А потом что?

– А там не знаю, что делать, ибо некому передавать правил сих: люди все на работе.

Говорят, что государь на сей ответ призадумался. Астафьев являлся ко мне и сказывал, что государь его спрашивал о виденном им до приезда его величества, и когда он сказал, что видел почетный караул, то государь спросил, каков он был?

– Хорош, – отвечал Астафьев, – все было в порядке, люди дело свое знали; несколько человек только, держа ружья на плече, понизили немного приклады, что тут же и было им исправлено.

– Чай корпусный командир на тебя посердился за это? – сказал государь.

– Напротив того, генерал Муравьев сам просил меня поправить ошибки, которые я замечу.

Астафьев и приступил на другой день к возложенной на него обязанности и нашел образцовых людей в порядке. Ему поручено, как он мне говорил, произвести род следствия для открытия причин, по коим правила Образцового полка не переданы в войска этого корпуса. Но изо всех вышеписанных обстоятельств ясно видно, что не войска были причиной гнева государя: ибо замеченные им ошибки были частные и могли случиться в самых блестящих по наружности войсках, где они даже часто и случаются и в большем количестве, чем в эти три дня у нас было. О терпимых нами недостатках и преодолеваемых нами затруднениях было несколько раз доводимо письменно до сведения военного министра, и однажды было получено повеление усиливать работы, хотя бы чрез то мало оставалось времени для занятий по фронту. Я лично докладывал обо всех сих обстоятельствах государю, говорил его окружающим; но тогда это не было принято во внимание, ничего знать не хотели, и мне же сказано было в Николаеве, что я много пишу, много говорю, а мало делаю. Хотели оскорбить меня и коснулись самой чувствительной струны: моих подчиненных, в лице коих наказывали меня за преступления, мне неизвестные.

Неудовольствия сии обнаруживались еще отчасти в Вознесенске в недоверчивом взгляде государя и в том, что последнее время меня не приглашали более к собственному столу его величества, куда собирались корпусные командиры. Я не мог узнать, кто настоящий виновник сему, но слышал, что фельдмаршал Паскевич в Одессе, говоря государю обо мне, произнес:

– Je Vous avais dit, Sire, que ce n’est qu’un pédant incapable de rien commander[74].

12-го же числа государь уехал в Бахчисарай к императрице, а 13-го возвратился в Севастополь для осмотра флота. Он не въезжал в город. Я не выходил с квартиры, но в лагере готовы были встретить его величество. Государь осматривал почти все крепости и корабли и, плывя мимо мыса, на котором стоит лагерь 13-й дивизии в близком расстоянии, поздоровался с матросами соседственного корабля. Солдаты, услышав приветствие с берега, приняли его на свой счет, отвечали и с криком «Ура!» бросились из лагеря к самому берегу со своими начальниками. Толпа сия долго стояла на берегу, кричала «Ура!», кидая шапками вверх. Бывшие на судне с государем говорили, что он при виде сего улыбнулся, с трудом мог знаками и рукой привести людей в молчание и, удаляясь от мыса, будто отвернулся и утер слезы. Государь без сомнения ошибочно предполагал дух неприязни к себе в сих войсках. Злонамеренные люди тщились убеждать государя в сем мнении о войсках, преданных ему всем сердцем. Может быть, при сем случае заметил он ошибку свою.

Невзирая на все неустройства флота и злоупотребления, на коих основаны приморские города наши в сем краю, государь остался очень доволен флотом, и тут же послал вице-адмиралу Лазареву Александровскую ленту, переступив очередную Белого Орла. Вслед за этим государь уехал в Бахчисарай.

14-го и 15-го я оставался дома. Мне известно, что граф Орлов на отзыв Меншикова, сказавшего, что в войсках сих нет сноровки, возразил слышанными от меня выражениями, что приемов сих от меня никогда ожидать не должно, что они противны моему образу мыслей и что я в правилах имею показывать вещи в настоящем их виде, не скрывая истины. Астафьев также говорил мне, что когда государь замечал ему недостаточную выправку людей, то он отозвался, что причиной сему полная ноша, в которую люди одевались в сем корпусе, без всякой уклончивости.

– Я сего желаю, – отвечал государь.

– Но того не делается, ваше величество, нигде ни в армии, ни в гвардии; в ранцах никогда не кладется ни сухарей, ни полных вещей.

На это государь ничего не отвечал.

15-го я переехал в Северное укрепление ночевать. Князь Меншиков навестил меня перед отъездом и между разговорами спрашивал меня, не полагаю ли я чьих-либо происков причиной полученных мною неудовольствий. Я отвечал, что не могу подозревать в том графа Воронцова виновным, потому что мне государь ни слова не говорил о взаимных сношениях наших; что граф Воронцов, руководимый во мнениях своих другими, сам никогда не знал, что подписывал, а потому и затруднился бы объяснять, в чем состоят его неудовольствия на меня. Я продолжал, что, хотя я никогда не удостаивал графа Витта согласием к изложению передо мной своих тайн, но последнее объяснение его в Вознесенске, коим он хотел уверить меня в том, что он опроверг пред государем взведенные на меня клеветы графом Воронцовым, подают мне повод к предположению, что он, напротив того, говорил против меня; что впрочем, дело сие так черно, и я столь мало уважаю ябедников, что не располагаю и отыскивать их, и сим прекратил разговор о сем деле. Князь Меншиков, по-видимому, старался разведать о моих будущих намерениях; говорил, что, невзирая на многие ошибки, государь остался доволен флотом.

– Уж дослужить, – говорил он, – как-нибудь этот последний год, а там и оставить службу.

Но я ему ничего на это не отвечал, а только показал некоторые бумаги, полученные мною в недавнем времени, о придержательстве морскими чиновниками беглых солдат.

Весьма легко статься может, что он также способствовал стороной к сим неудовольствиям, доведя до сведения государя о некоторых частных беспорядках, замеченных в войсках, между коими находится несколько тысяч бродяг и преступников. От них сие легко может случиться, и ему, как всему флотскому начальству, должно быть неприятно всякое столкновение с порядочным управлением, как наше сухопутное. В прошедшем году еще входили они с доносами на нас на счет вывоза казенного железа; но дело сие тогда же на них обратилось, и сие не могло быть приятно для морского начальства. Впрочем, несколько дней тому назад Меншиков сам говорил своему адъютанту: «Подмазали как будто бы и флот».

16-го я приехал в Симферополь, дабы съездить в Керчь, где стоит у меня рота, и откланяться там государю, располагавшему прибыть туда 20-го числа; но, застав здесь Адлерберга, узнал от него, что маршрут государя переменен и что он прибудет только 22-го числа в Керчь.

Я имел долгий разговор с Адлербергом и как я перед выездом своим из Севастополя изготовил подробную записку с объяснением всех недостатков, терпимых нами здесь, и причин, замедляющих наше фрунтовое образование, то я ему прочитал записку сию и объяснил, что, невзирая на все сии затруднения, я радовался еще, что войска подвигались, хотя несколько вперед по образованию своему. Он просил у меня сей записки, дабы, перечитавши ее несколько раз, затвердить предметы и доложить об них при случае государю; но так как уже я принял намерение удалиться (чего ему, однако же, не говорил), то я ему не отдал сей записки, прося его не отнести сего к недоверчивости моей к нему, по причинам, мне одному известным. «Государь – судья, – сказал я ему, – и оправдываться мне не след». Я, в самом деле, полагал, что мера сия была бы излишняя, когда, вопреки всем предварительным объяснениям, письменным и словесным, меня непременно хотели обвинить. Адлерберг сказывал, что он готов объяснить государю все сие и даже сказать, что в 5-м корпусе ранцы грузятся сухарями и всей укладкой, от чего солдат теряет осанку, но что он не решится довести до сведения государя, что сего не делается во всей армии и гвардии. Я отвечал, что и не прошу его о сем, а только буду так себя вести, пока служить буду и т. п.

– Мы, впрочем, с графом Орловым все это говорили государю; но он не уважил наших представлений и полагает причиной то, что вы сами мало сведущи по фронту, что ваши дивизионные начальники также неопытны, как например. Данненберг, обращавшийся больше с бумагами, и Ширман, бывший до того комендантом; да и начальник штаба у вас по этой части не помощник.

– Гасфорт, – отвечал я, – офицер, достойный уважения во многих отношениях; по фронту он более теоретик, нежели практик. Ширман зубы съел на фронте и в сем отношении с отличием служил в Гренадерском корпусе и, кроме того, военный офицер: он весь изранен. Соболевский дело свое знает хорошо; а Данненберг имеет другие достоинства, заслуживающие большого уважения. Что же до меня касается, то если я не из первых мастеров сего дела, то без сомнения, знаю, сколько нужно по званию моему; кроме дивизионных начальников я имею хороших помощников в бригадных и многих полковых командирах, имею по сей части молодцов и между батальонными и ротными командирами и, наконец, унтер-офицеров и ефрейторов, совершенно знающих свое дело, и охотно сознаюсь в том, что при обширном круге важнейших занятий я не мог себя посвятить исключительно сей части, с чем и Адлерберг согласился.

При сем случае я спросил его, полагают ли они, чтобы другие корпусные командиры были в сем отношении опытнее меня, и корпуса их лучше моего, как например Крейц и Гейсмар (которые о сем деле никакого понятие не имеют).

– Крейц точно не знает, – сказал Адлерберг, – а Гейсмар очень сведущ по фронтовой части.

Я не выводил его из заблуждения; ибо люди, как Адлерберг, при всех добрых качествах, не имеют независимого мнения и, надумав что-нибудь несообразное, сами, наконец, поверят мнимому.

При сем случае он, опустив глаза, с запинаниями сказал мне, что мне объявлено в высочайших приказах замечание, то есть, сказал он:

– На вид поставлено дурное состояние войск. Государь сказывал, что если он хвалит хорошее, то должен выставлять и дурное.

Я спросил его, нисколько не смущаясь, занесется ли это мне в формуляр?

– По закону должно, – отвечал он; – но это можно будет переделать, как будет сказано.

Итак, со мной обошлись, как с преступником и запятнали свыше 25-летнюю беспорочную службу мою, а может быть, лишат и пенсиона в отставке, заслуженного мной трудами и опасностями.

Я показал Адлербергу подозрение, что меня очернили перед государем.

– Вы, может быть, подозреваете графа Воронцова в том, – сказал Адлерберг; – но я могу вас уверить, что это не он; напротив того, я сам был свидетель, как государь рассердился в Одессе за то, что народ толпился, закрывая войска, стоявшие под ружьем. Он при этом заметил графу Воронцову, что неуважение войск народом наравне с его лицом делает дурное впечатление на войска, отчего они теряют и дух, и бодрость. Но вы знаете, – продолжал Адлерберг, – что фельдмаршал Паскевич не благоволит к вам, и чуть ли не он повредил вам.

Я изобразил Адлербергу всю нескладность представлений графа Воронцова, сказал, что, впрочем, не подозреваю его в сем деле, превышающем силы, умение и правила его; сказал, что пренебрегаю ябедниками и не намерен разыскивать их; но, в случае, если бы когда-либо они открылись, то просил его помнить то, чем граф Витт мне хвалился в Вознесенске (что я ему рассказал и повторил).

Адлерберг удивился.

– Неужели, – сказал он, – мог бы он так сделать, чтобы государю сказать одно, а вам другое? Это было бы уже очень черно.

– Я никого не обвиняю, – отвечал я, – но прошу вас помнить сие.

Сим прекратился разговор наш.

В самом деле, по обстоятельствам кажется, как будто граф Витт, выставивший, в поездку свою в Петербург, управление и поступки графа Воронцова, у коего он в доме принят дружески, распустил после слух, что граф Воронцов получил неудовольствия через меня. Граф Витт, думал я, искал свергнуть меня, как свидетеля собственных поступков его и старался сбросить вину сию на Воронцова; но справедливость сего предоставлено только знать одному Сердцеведцу.

Граф Орлов, в проезд свой через Симферополь, принял брата моего очень дружественно, обещался быть всегда от души ходатаем за него, но сказал, что ныне, по случаю неудачного смотра сего, не может еще приступить к сему делу. Граф Воронцов не имел более никаких неудовольствий на брата и желал ему даже успеха, дабы его не могли подозревать в гонении брата, но не желал только повышения его звания в губерниях его управления.

Данненберг, отправленный мною из Севастополя на Южный берег, дабы находиться там при проезде государя, по случаю нахождения на Южном берегу батальона для разработки дорог, сейчас возвратился оттуда и привез следующие известия.

Батальон сей находился все время на работах бессменно, и во все лето не занимался ученьем, что было сделано по настоянию графа Воронцова; ибо дороги сии в последнее дождливое время пришли было в совершенное разрушение, о чем все были предупреждены, и я сам, сколько мне помнится, предупреждал лично государя. С самого Вознесенска было отдано приказание, что батальона сего государь смотреть не будет и что роты, расположенные в горах лагерем, отдельно по всей дороге, останутся на своих местах и представятся на линейках без амуниции, по мере того, как государь будет проезжать мимо их.

С приездом в Алупку государь потребовал весь батальон под ружьем на смотр. С трудом нашли место, где его можно было поставить. Граф Воронцов, обнадеживая Данненберга в успехе, уверял его, что все кончится к лучшему, говоря, что те войска, которые меньше учатся, лучше проходят церемониальным маршем (мнение, которое он мне и прежде сообщал в разговорах). Государь сам командовал. Когда батальон взял на плечо, то граф Воронцов, сзади стоявший, вскрикнул: «Хорошо!» Государь со строгим видом оглянулся на него. Приказано было сделать захождение, и едва кончили сие построение, как государь, подозвавши Данненберга, сказал ему с гневом:

– Гадко, я никогда в жизнь свою ничего хуже этого не видел; люди не имеют никакого шага (чего, впрочем, казалось, нельзя бы заметить при захождении). За сим он продолжал Данненбергу:

– Неужели вы думаете, что я буду этих дураков смотреть? – и не продолжал больше смотра.

Данненберг отвечал, что весь батальон бессменно все лето был на работе.

– Знаете ли, – продолжал государь, – что если вы через месяц не исправите сего батальона, то я могу вас отдать под суд?

И тем все кончилось[75].

Государь выехал из Ялты в Геленджик с наследником 19-го после полудни. Граф Воронцов говорил Данненбергу, что, разговаривая с графом Орловым о сем происшествии, он заметил, что мне могли быть неизвестны новые перемены, происшедшие в Петербурге, но будто граф Орлов отвечал ему, что перемены сии должны быть мне известны, потому что я недавно был два раза в Петербурге. Не полагаю, чтоб граф Орлов мог сделать какой-нибудь низкий поступок и скорее готов думать, что он сказал сие с добрыми намерениями, желая только обнаружить для большего успеха, что он нисколько не заступается за меня лично.

Общий голос был за меня, хотя некоторые и обвиняли меня в расположении к интригам. Говорили, что все сие было приготовлено еще в июле месяце.

Когда я виделся с Адлербергом в Симферополе, то дело шло только об отдании мне в высочайшем приказе замечания, что было, кажется, решено в Бахчисарае. Адлерберг тогда точно более ничего не знал. По приезде же государя в Артек (первый ночлег на Южном берегу), еще до смотра батальона там находящегося, я был уже отрешен от командования корпусом с назначением на место мое генерал-лейтенанта Лидерса. Ни повода, ни причины сего мне не известно.

Общее мнение в Севастополе между флотскими офицерами, что причиной всего князь Меншиков. Все не он сделал, но в участии его можно почти не сомневаться, и к сему мнению служит следующее. Когда я был у него в Николаеве, то он говорил мне, что узнал от служащего в свите государя контр-адмирала Корсакова, что солдаты Минского полка ходят по миру, и что один часовой просил у Корсакова хлеба. Я спросил его, не может ли Корсаков мне указать солдата сего, и, по сделанной мною накануне поверке хозяйственной части полка, я нашел все части в совершенном порядке, полную гласность солдатской собственности и изобилие по всем предметам; а потому и полагал, что часовой сей должен быть матрос ластового экипажа, которого Корсаков не узнал, а что у нас сего случиться не могло.

– Если бы он был морской, – отвечал Меншиков, – то бы его Корсаков истребил; а могло случиться, что это был какой-нибудь бродяга, или определенный из преступников, который сие нарочно сделал.

– В таком случае, – отвечал я, – Корсаков бы лучше сделал, если бы он записал его имя и довел бы до сведения начальства виновного, для исследования и прекращения подобных случаев.

– Он не имел надобности вмешиваться в чужие дела, – сказал Меншиков и, дабы не подать мне повода к подозрению его, тут же спросил меня, каков у меня Люблинской полк, который он года три тому назад видел в Севастополе. – Правда, – продолжал он, – я тогда довел до сведения государя, в каком он был дурном положении.

Я сказал, что полк сей с тех пор прошел чрез многие преобразования и ныне со всем переменился.

По приезде моем в Севастополь, когда я предварительно осматривал почетный караул, изготовленный для государя, находились при сем все сухопутные и морские начальники около дворца. Подошед к Корсакову, я спросил, не может ли он мне указать солдата, просившего у него милостыни. Его удивил сей вопрос.

– От кого вы это знаете? – спросил он.

– От князя Меншикова.

– Я никак не говорил этого князю Меншикову с намерением произвести историю, а, зная его дружеское с вами сношение, полагал, что он вам сие скажет частным образом.

– Вы, во всяком случае, бы лучше сделали, если бы сообщили сие мне или кому-нибудь из ближайших начальников; я имел право ожидать сего от вас по дружеским сношениям, в коих я нахожусь с вашим братом.

Корсаков говорил, что он это сделал без дурного умысла и приходил ко мне с тем же объяснением на дом.

Нет почти никакого сомнения, что прошлогоднее происшествие о вывозе железа, обратившееся на морское ведомство, и всегдашнее столкновение управления нашего с морским беспокоили Меншикова; ибо беспорядки морского ведомства открывались чрез взаимные сношения наши, и он опасался могущих от того произойти последствий.

Если отыскивать все причины, побудившие государя к такому обхождению, то можно принять еще и всегдашнее опасение, в коем находились относительно Литовского корпуса. Адлерберг сам говорил мне, что государь находит в сих войсках еще остатки польского духа, и мне положительно известно, что ложное мнение сие было распространяемо Меншиковым и Лазаревым.

Сомнения мои на графа Витта по некоторым причинам кажутся справедливыми. Когда граф Воронцов прибыл на пароходе в Севастополь, за несколько часов до государя, он сошел на берег с Нарышкиной; граф же Витт, с ним приехавший, не сходил с парохода, на коем остался с графиней Воронцовой, и отплыл с ней на Южный берег. Когда ныне Данненберг представлял на Южном берегу батальон, граф Витт нигде не показывался в присутствии Данненберга. Избегает же он показываться нам, чувствуя за собой поступок, обнаруживающий черную душу.

Наследник, ездивший с государем в Геленджик, возвратился через Керчь, вчера приехал в Симферополь, а сегодня выехал отсюда. Неподвержено более сомнению, что я смещен от командования корпусом с назначением на место меня генерала Лидерса и что мне есть в приказах выговор. Все сие получится, вероятно, из Петербурга законными путями.

Государь в Геленджике остался всем доволен; при осмотре войск он наперед объявил Вельяминову и всем присутствовавшим, что не приехал с тем, чтоб что-либо смотреть или что-либо хулить, а приехал с тем, чтобы всех благодарить, называл всех молодцами, солдат всех богатырями и даже нескольких сам поцеловал. Войска Кавказского корпуса, там собранные, проходили церемониальным маршем, по-видимому, нехорошо (как иначе не может быть), но все было похвалено. При отдании чести люди выставляли ноги вперед; сие было отнесено к порывистому ветру, принудившему их взять такое положение, дабы удержаться на ногах. Замечено даже было, что от порывов бури перегибались целые взводы, которые шатались и отрывались, как стены, не могущие устоять против стихии. Что замечания сии были сделаны, то истинно, и они были переданы здешнему губернатору Муромцову Кавелиным, бывшим свидетелем сего. Сие оправдывалось даже тем, что государь сам не мог удержать фуражки на голове от сильного ветра.

Наследник говорил, вероятно, по слышанным словам от государя, что он весьма сожалел о случившемся со мной, как с человеком, коего военные достоинства признаны; что я лично, впрочем, тому не виноват, а виноваты полковые командиры, не хотевшие вникнуть в свои обязанности.

Симферополь, 8 октября

На днях проезжали здесь императрица и великая княгиня Елена Павловна; с ними были здесь граф Воронцов и граф Витт. Оба они много беспокоятся о случившемся со мной. Первый настоятельно хочет, чтобы до меня дошло, что он не виноват в сих происшествиях; последний рассыпается в советах насчет того, что мне делать надобно, и уверяет, что он всегда вступался за меня у государя, приводя в свидетели справедливости своих слов всех членов царской фамилии, у которых, разумеется, нельзя и сделать никакой поверки. По всему уже видно, что они были сильные участники в сем случае, но сами не ожидали таких последствий и опасаются, дабы поступки их не были раскрыты, приводя на себя пословицу «На воре шапка горит».

Они, без сомнения, участвовали в сем деле; известно также, наверное, что фельдмаршал Паскевич много к тому способствовал. Но начало дела кроется в других причинах, которые останутся раскрыты только для тех, которые внимательно рассудят все обстоятельства дела. Все случившееся со мной было лицемерно.

Киев, 20-го октября

10-го я выехал из Симферополя. Из Берислава я направился через военные поселения Херсонской губернии и ехал через Давыдов брод, Шемерино, Казанскую и Каменскую в Елисаветград, где виделся с Сакеном[76], который, судя по нерасположении к нему Паскевича, может со дня на день ожидать таковой же участи в службе, какая меня постигла.

19-го я приехал в Киев и получил приказ, по коему на мое место назначен командующим 5-м корпусом начальник штаба 2-го корпуса генерал-лейтенант Лидерс. Кроме того, в предшествовавших приказах сделано строгое замечание мне, дивизионным начальникам, бригадным и полковым командирам за дурное состояние войск.

Вчера видел я командира 3-го корпуса генерала Ридигера, делавшего учение одному батальону своего корпуса; без сомнения, во всем бывшем моем корпусе нет ни одного батальона столь плохого, как тот, который я вчера видел.

Киев, 24-го ноября

На днях получил я разрешение ехать в отпуск, с оставлением мне содержания по званию генерал-адъютанта, чего я не просил.

Вчера был у меня Ридигер и сказывал, что когда государь выговаривал графу Воронцову недостатки и притеснения, которые войска терпят в его управлении, то он отвечал, что не находил нужным снабжать войска положенным от земства, потому что видел, как до них не доходит даже то, что от государя положено. Мне сказывали, что граф Орлов сильно вступался за меня и говорил государю, что он ошибался во мнении своем на мой счет; но представления его остались отвергнутыми.

Ридигер сказывал мне также, что граф Воронцов сетовал на меня за то, что Федоров, губернатор Бессарабии, получил будто по моему представлению Анну 1-й степени. Какое же Воронцов имеет поверхностное понятие о делах, если он мог полагать, что корпусной командир может представить к награждению губернатора. Я даже на словах не ходатайствовал о награждении Федорова и не думал никогда о том, и как ему дана лента, того совершенно не знаю.

Вчера, 10-го, отправил я отсюда обоз свой в Чечерск[77]. Я слышал, что из гвардии послано по одному офицеру и по несколько нижних чинов в каждый полк 5-го корпуса для обучения службе, и сие кажется справедливо. В таком случае гонение на меня и моих подчиненных продолжаются; ибо чему в состоянии научить несколько человек целый корпус, когда сами начальники не могли (как предполагают) сего сделать? Явно, что сие делается единственно в укор, ибо сей мерой не прибавятся средства, то есть времени для занятий по фронту.

Чечерск, 25-го декабря

19-го числа я выехал из Киева со всем семейством и прибыл сюда вчера после полудня. 19-го же числа отправил я прошение свое в отставку, на которое разрешение желательно было бы мне здесь дождаться.

1838 год

Чечерск, 16 января

15-го получен высочайший приказ, по коему я уволен в отставку. Известие сие, которого я ожидал с нетерпением, не менее того сделало сперва на меня некоторое впечатление. Оставить звание, в коем провел всю почти жизнь свою! Но при всем том, когда подумаешь о неудовольствиях, которые я переносил, о том, как со мной поступали в продолжение столь долгой и деятельной службы, как обошлись с подчиненными моими, и чему я подвергался, оставаясь долее в службе, нельзя не признать основательности меры, мною принятой. Если бы и восстановилось доверие ко мне, то память о сделанном со мной осталась бы всегда тайным укором, коего начало скрывалось бы во мне. А посему я, рано ли, поздно ли, был бы отдан на жертву, хотя и без успокоения сего чувства несправедливой пытки.

Село Осташово, 9 февраля

26-го я выехал из Чечерска со всем семейством и 7 февраля приехал сюда, где застал батюшку.

Череповец, 17 августа

С прекращением политического звания моего пресеклись было и «Записки» сии, в коих последнее время заключались только одни обстоятельства службы и дела, с нею сопряженные, во сколько обстоятельства сии до меня касались. Теперь, когда я переменил весь род жизни моей, все мое существование, занятия, цели с сим должны перемениться предметы, наполняющие сии «Записки», которые я намерен продолжать.

Я не скучаю, занятий имею много, люблю семейство свое, тружусь над усовершенствованием себя и воспитанием детей. Для содержания семейства и воспитания нужны средства; приобретение их посредством хозяйственного управления жениной отчины[78], которой я стараюсь увеличить доход, есть занятие, сопряженное с удовольствием. Владение сие должно со временем одно служить к содержанию нашему, ныне ограниченному почти одними арендами, приобретенными мною в течение службы. До сих пор аренды сии и пенсия моя с небольшой помощью из деревни доставляют нам средство содержаться, хотя и с большой расчетливостью; но аренды сии скоро кончатся, и тогда останется нам для существования только то, что получаем из деревни. Как ни направить всех сил своих для улучшения сего источника, чтобы не остаться в нужде? К счастью, я не имею долгов, и всю жизнь свою провел без них; напротив того, служба доставляла мне средства не только к умеренной жизни, но даже к составлению небольшого капитала, предназначаемого мною для старшей дочери, когда она войдет в лета настоящего возраста. Капитал сей, рощенный еще со времени пребывания моего в Грузии, мне тем драгоценнее, что он приобретен многими трудами и лишениями, и цель моя при удобном случае употребить его на покупку небольшого имения, которое располагаю ей завещать. Обеспечение сие доставляет мне спокойствие на старость, а труды к улучшению для прочих детей имения матери их составляют для меня приятное занятие.

С сим занятием представилась мне и новая наука сельского хозяйства, для приобретения коей прилагаю старания, наблюдением других хозяйств, сравнением и чтением по сему предмету книг. От сего не отстали мои прежние занятия. Я продолжаю учиться по-еврейски, пересматриваю иногда веденные мною в турецком походе записки и имею еще в виду учиться по-латыни.

Часто, однако, проходят дни в потерях. Я не успеваю вместить всех предположенных занятий моих, и это более всего происходит от беспрерывного столкновения, в коем мои обычаи находятся с обычаями людей, живущих со мною под одним кровом… О кабинете здесь никто понятия не имеет, и если я стараюсь иногда провести время в одиночестве, то сие называют отчуждением, даже претензией к тем, которых я совсем не знаю и, последу примеру их приходят сюда без надобности, из одного любопытства. Вооружиться против сего обычая совестно, ибо сим можно оскорбить людей добронамеренных… Выходит, что все лето у меня пропало, и я с нетерпением ожидаю, чтобы дом брата Александра в деревне его Ботове после штукатурки высох, дабы скорее туда перебраться, жить самому спокойно и не быть другим в тягость.

Череповец, 19-го августа

Вчера приехал сюда князь Дмитрий Владимирович Голицын при объезде губернии; он остался здесь обедать и ночевать. Человек сей добрых свойств души, в обхождении прост… Разговор его нельзя назвать очень связным, тем менее поучительным; нельзя назвать его и скучным: он много видел, многих знает и охотно сообщает мысли свои. 19-го получил я донесение от своего управляющего в деревне, коим он просится прочь от места своего. Хотя известие сие порадовало меня, ибо я сам имел в виду сменить его; но, опасаясь, чтоб он при сем случае не причинил мне каких-либо важных убытков, я решился без потери времени ехать в Москву и в деревню, назначив въезд свой. Одно обстоятельство меня затрудняет в деле, которое я впрочем безотлагательно решил в уме своем: вместе с управлением моим участком, вверено ему управление участка Муравьевых, у которых я опекуном. Назначив другого на его место, я назначаю другого и в управление Заречной отчины Муравьевых и, как бабка их Екатерина Федоровна сама заочно распоряжается сим имением, то и может легко случиться, что она новым будет недовольна; ибо, при всей доверенности, которую она мне оказывает, женщина сия старая и находится под влиянием других людей, которые могут найти пищу свою в изменении ее расположения к родным. Хотя я по званию опекуна над малолетними и должен управлять их долей, но я не считаю возможным требовать сего, чтоб ее не огорчить; между тем она хочет, чтобы со сменой моего управляющего сменился и Заречной тем, которого я к себе назначу, и все велено делать в подражание моих распоряжений.

Село Архангельское[79], 2 сентября

Третьего дня приезжал чиновник лесного департамента, посланный по распоряжению полковника Похвиснева, служащего по Министерству государственных имуществ, для осмотра границ одной лесной дачи, находящейся в моем владении и будто принадлежащей казне. Я послал к нему, по требованию его, управляющего своего Гапарина, который по невежеству своему не умел объяснить ему имеющихся у нас законных актов на владение сей землей и самого первого плана. Так как управляющей мой отправился в Воронеж по делам моим, то я дал ему план сего участка, для удостоверения Похвиснева в несправедливости его требования, а сегодня рано послал к нему нарочного с копией указа, коим земля сия отдана Чернышевым взамен взятых у них рыбных ловель в казну; но мало надеюсь на деятельность его, а всего более на добрую волю. Ежедневно открываю я новые беспорядки в его управлении и явные злоупотребления. Купленный им лес на новые строения за хорошую цену оказался кривым и гораздо тонее объясненного с купцом договора. Он допускал здесь кормчество вином и брал за то с приезжих купцов, имел свое хозяйство, а крестьян разорял вконец. Ожидаю только возвращения его, чтоб сменить его землемером Сялиным. Такие начала при вступлении моем в управление крайне прискорбны, но с терпением надеюсь все преодолеть.

Все сие время занимался я устройством по хозяйству, и лучший успех мой был, конечно, тот, что я открыл множество беспорядков. Сделав несколько опытов молотьбы разными людьми с одним землемером моим Сялиным, я открыл, что опыты, произведенные здешними людьми, в половину меньше того, который произведен землемером Сялиным, и узнал, что молотьба хлеба, производящаяся здесь на основании сих опытов, в течение зимы, снабжает всех дворовых неисчерпаемыми средствами к пьянству, меня же лишает половинной части доходов.

Посланный мной в Воронеж нарочный возвратился с известием, что начальство казенных имуществ, убедившись в несправедливости своего иска на мои леса, отступилось в своем иске.

12-го приезжал повидаться со мной командир 23-й конно-батарейной батареи подполковник Вульферт, служившей со мною в турецкую экспедицию. Он женился года два тому, в окрестностях квартир своих г. Землянска[80], на дочери богатого помещика Станкевича. Так как батарея его выступала в Воронеж на маневры, то он не мог долго остаться у меня и в тот же день на ночь выехал. Посещение сие меня много порадовало и тем более утешило, что я имел новое доказательство преданности ко мне сослуживца, которого достоинства, как офицера, так и человека, я всегда много ценил.

18-го приехал ко мне с письмом от Долгорукого[81] брат его Алексей, который и остался у меня, что меня много развлекает.

Присылку его считаю я за настоящий знак дружбы; ибо нельзя было лучше одолжить меня в совершенном уединении, в коем я нахожусь. Алексей Долгорукий, молодой человек, с добрыми качествами души и любящий заняться; а потому я приятно провожу с ним время, разделяя с ним занятия мои по управлению отчиной…

3-го ездил я к соседке вдове Лубяновской и нашел в ней женщину кроткую, набожную, рассудительную, посвящающую весь свой малый достаток на воспитание детей; она пользуется всеобщим уважением крестьян в окрестностях. Вчера же при собрании стариков я наказал старого бурмистра и ввел в управление вновь назначенного.

Елец, 15 октября

14-го призвал к себе Гапарина. Я прочитал ему составленную записку обо всех злоупотреблениях и грабительствах его. Он повинился, притворился слезами и поклонился мне в ноги. Я не имел духа толкнуть его ногой, но прогнал его от себя и велел внести наложенное взыскание по одной части открытых уже мошенничеств его, на что он и обязался, и как он сегодня поутру сего еще не сделал, то я послал вытребовать от него деньги и получил их.

Расставаясь с крестьянами, я остался доволен усердием их. Во всем мною предпринятом я успел. Выехал я из деревни сегодня в 3 часа пополудни и, отслуживши молебен в церкви, приехал сюда ночевать.

Москва 26 октября

24-го на рассвете я приехал в Москву и, заехав к батюшке, в тот же день перешел на квартиру к Екатерине Федоровне Муравьевой[82]. Она мне оказывает много приязни и доверенности, и вчера передала мне для хранения квитанцию в получении духовного ее завещания, отданного на сохранение в Опекунский совет. Она объяснила мне при том состояние дел своих. Одно из четырех имений ее заложено, а три совершенно чистые от долга.

Деньги, полученные ею от залога одного из сих имений, положила она в Опекунский совет и написала в завещании своем, чтобы из той суммы (400 000) 200 000 были выданы внучке ее, родившейся в Сибири[83] и там находящейся ныне при отце, и по 100 000 каждому из сыновей ее. Я предостерег ее, что, так как сыновья ее лишены всякого наследства, то не лишили бы их и права пользоваться (следственно и наследников их) сими суммами.

Выехал 23-го числа в ночь с последней станции не доезжая Москвы, я заехал и деревню Осоргино, Алексея Петровича Ермолова, и у него просидел до 3 часов утра 24-го. Он очень обрадовался мне и принимал душевное участие во всем, до меня касающемся. Я нашел у него Петра Николаевича Ермолова, Ховена[84] и Нагибина, сослуживцев его грузинских, среди коих он сидел, раскладывая по старой привычке своей карты.

1 ноября я перебрался со всем семейством в Ботово, где и располагаю провести всю зиму и часть весны наступающего года.

22-го числа я ездил к батюшке по его приглашению; но я не знал причин, побудивших его к тому, хотя и догадывался, что они существовать должны. Едва я обнял его, как он повел меня в кабинет и рассказал о встретившемся с ним случае касательно меня в Москве, в последние дни пребывания его, когда государь там находился. Обер-полицеймейстер Цынский приехал к батюшке и сказал, что так как от него требовали записки о происходящем и носящийся молве в Москве, то он считает себя обязанным написать в сей записке, что он слышал, а именно, что в публике говорили, что для командования армиями в случае войны признавали способными только князя Горчакова и меня; вообще сожалели о том, что я удален от службы, и пересчитывали подвиги мои в течение службы. Цынский желал только иметь подробнейшее сведение о подвигах, чтоб подать записку сию с полной отчетливостью, и просил о сих сведениях батюшку, который ему их и передал. Сие было соображено еще перед приездом государя, которого уже ожидали. Записка была подана Бенкендорфу, а им государю. Бенкендорфа она, как говорили, очень тронула, а государь принял ее с удовольствием; но что на нее было сказано – неизвестно. Бенкендорф посылал просить к себе батюшку, наделал ему множество вежливостей, но ни слова не сказал обо мне. Батюшка был в собрании, даже стоял подле государя, который его видел, но не сказал ему ни слова. Что все сие значило, непонятно. Если оно произошло по приказанию Бенкендорфа, желавшего околично узнать об образе мыслей моих в случае предложения мне вступить в службу, то он ничего не узнал: ибо ни батюшка, ни кто-либо в свете не слышал на сей счет мнения моего. Они узнали только то, что поместил Цынский в своей записке, присовокупивший к ней сравнение, сделанное публикою, между моим поведением и поведением А. П. Ермолова по выходе в отставку. Мне давали преимущество, говоря, что я веду себя скромно и нигде не показываюсь, тогда, как Алексей Петрович искал участия в публике своими речами и обхождением, за что, говорили, он и поделом наказан определением опять в службу с лишением в пользу его общего мнения.

Если все сие не начато по приказанию высших властей, то оно должно быть последствием старания Кашинцова, чиновника тайной полиции в Москве, человека весьма хорошей души, который нам совершенно предан, принимал сердечное участие в случившемся со мной и по дружбе с Цынским настроил его поступить таким образом.

Батюшка представлял Цынскому, что он подвергается большим неудовольствиям, вступаясь в дело такого рода.

– Что за дело! – сказал он. – Жаль видеть сына вашего в отставке. Меня спрашивают, так я должен говорить то, что знаю; а впрочем, мне дела нет: исполняю только свою обязанность.

Если так, то поступок сей отменно благороден. Батюшка в сем случае сделал то именно, что отец мог только сделать. В его лета и с его здоровьем оставаться в Москве и выезжать в собрание, вмешаться в дело сие: такой поступок, конечно, свидетельствует о весьма тонких чувствах любви его ко мне.

Село Ботово, 19 декабря

Дело о вступлении моем в службу не остановилось. Батюшка вскоре после посещения моего поехал в Москву и заехал ночевать ко мне. Мы говорили о том же предмете; но я не сообщил ему мыслей своих и только выразил удовольствие видеть себя совершенно в стороне по этому делу.

5-го числа получил я письмо от батюшки, в коем он изъявлял сожаление свое, что не мог провести вместе со мной день именин своих, и убедительно просил меня прибыть в Москву к 8-му числу, чтобы провести сей день вместе. Я был на охоте, когда письмо это пришло; жена распечатала его и, по возвращении моем домой спросила, что могло бы значить такое приглашение. Настоящая причина такого приглашения не могла укрыться; я объяснил жене все предыдущее, но как я полагал, что таким сильным поводом для батюшки – звать меня в Москву – могли только служить новые старания полиции завлечь меня, я отказался от этой поездки и написал ему следующее:

«Любезный батюшка! Письмо ваше от 3 числа получено здесь вчера поутру, в то время как я был на волчьей охоте. Проходив все утро по лесу, в холодную и неприятную погоду, я волков не видел, а порядочно простудился. Новый недуг сей присоединился к остаткам прежнего, еще не совсем прошедшего, и я сегодня на именины свои не совсем здоров. Примите поздравление мое с днем ангела вашего, который я надеялся провести с вами в Осташове или в Ботове. Не удается мне даже исполнить обоюдного желания нашего провести 8 число вместе, и за то не взыщите на мне, любезный батюшка. Нездоровье мое не послужило бы препятствием поспешить на зов ваш; но я не могу теперь в Москву ехать, потому что никто не поверит предлогу, а всякой станет заключать, что под поездкой сей кроются отвлеченные причины и какие-либо иски. Вы сами, сравнивая мое поведение с поведением другого лица, находившегося в подобных обстоятельствах, оправдывали меня; я вел себя просто, как сердце указывало, и теперь должен остерегаться, чтобы через отклонение от того пути не подвергнуться той же участи, как то лицо, коего пример у нас перед глазами. Не сердитесь за то, что я так отвечаю на ваше нежное участие; поверьте, что я умею чувствовать расположение ваше ко мне; но не страшно ли оступиться в таких скользких обстоятельствах? За сим последовала бы утрата драгоценнейшего приобретения моего на службе – доброго мнения и душевного спокойствия…»

Я мог после того надеяться, что меня оставят в покое, но случилось иначе. 11 декабря получил я другое письмо от батюшки, коим он убедительно просил меня приехать, не объясняя, однако же, причин настоятельности своей. Он писал, что, надеясь на приезд мой по первому письму, он многих предупредил о том, а потому появление мое не даст поводу ни к каким толкам; он находил поездку сию необходимой, говорил, что все рассудил и всячески просил меня не отказать ему в сем случае и утешить его приездом.

За день до получения письма сего, приехала ко мне жена брата Михайлы[85], недавно возвратившаяся из Петербурга; она сообщила мне переданное ей там с довольной подробностью все случившееся в Москве по случаю представления Цынским обо мне записки к Бенкендорфу. Передав записку сию Александру Мордвинову, Бенкендорф сказал, что она была очень приятна государю, и что такой отзыв может быть очень полезен для меня.

Я предчувствовал, что батюшка был завлечен словами Кашинцова и Цынского, которые, действуя по приказанию своего начальства, льстили ему, не надеясь другим путем выманить меня для узнания моего образа мыслей. И в самом деле, разве не могло правительство прямо обратиться ко мне, если оно желало меня снова иметь на службе? И такое изворотливое средство для завлечения меня на службу не давало ли мне повод думать, что под сим скрывалось другое намерение еще более погубить меня, приняв меня на службу, как бы по искам моим и оставив меня без должности в Петербурге, чем бы совершенно разорили меня, отвлекли от семейства и уронили в общем мнении?

Я выехал отсюда 12-го числа и в тот же день к 7-му часу вечера приехал в Москву. Подъезжая к крыльцу квартиры батюшки, я встретил его в санях, собравшегося по городу с визитами. Я остановил его. Первое его слово было пересесть к нему и прямо ехать к Кашинцову. Я тотчас увидел, что не ошибся в предположениях своих, и отвечал, что не имею никакого дела до Кашинцова, и приехал единственно к нему по его требованию.

– Так воротимся, – сказал батюшка, – я за Кашинцовым пошлю.

– И это не нужно, – сказал я. – Кашинцов нам помешает; я для вас приехал, а не для Кашинцова.

Мы вошли в комнату. Батюшка говорил мне, что Бенкендорф, по выходе от государя, в бытность его в Москве, положил резолюцию своей рукой на поданной ему записке обо мне, в которой значилось, что государь был очень доволен таким отзывом обо мне. Резолюцию сию будто сам Кашинцов видел и заметил, что далее было написано «и приказал!», но что за сим следовало не мог видеть, потому что записка в сем месте была накрыта другой бумагой, которую он будто не смел сдвинуть. И вот все, за чем меня звали! Довольно неловко придумали оборот сей… Батюшка, впрочем, не сомневался более, что Цынский и Кашинцов действовали по наущению правительства. Письмо мое было отдано Кашинцову. Он изъявил опасения свои, но говорил, что оно им очень понравилось, до чего мне, впрочем, никакого дела не было. Тогда я просил батюшку выслушать меня и объяснил ему мой образ мыслей.

В действии правительства могло быть два умысла: или оно желало иметь меня на службе по надобностям, мне неизвестным, или оно желало оправдаться в общем мнении, пожертвовав мною, и выставить мое малодушие. В первом случае, пути были просты, воля государя все могла решить, и посредников не было нужно; во втором мне надобно было быть крайне осторожным. Я ни в каком случае не хотел искать службы и всего менее быть зависимым от ходатайства посторонних и сожалел о людях, приближенных к государю, которые могли столько ошибаться во мне, и постоянное уважение, которое я оказывал к старшим, смешалось с уничижением. Они думали, что я обрадуюсь их посредничеству и буду искать в них; но они не знали гордости моей и не предчувствовали, что, если я для них был тягостен во время службы моей, то ныне буду еще тягостнее, если попаду опять в службу. Я никому из них не верил, не верю, и наружное уверение, которое я им показывал, нисколько не значило, чтобы за ним следовало и душевное мое уважение, которого они не заслуживали. К чему мне было искать в них, когда мне предоставлен был кратчайший путь подать прошение на высочайшее имя? Если государю угодно иметь меня на службе, то от него зависит отдать приказ о зачислении меня вновь, и я буду служить без всяких условий. «Условия, какие ты захочешь», – сказал мне батюшка, и хотел продолжать; но я прервал его и объявил, что считал условия неприличными между государем и подданным и не хотел ни о каких знать, но что меня ныне озабочивала другая мысль: если умыслы их нечисты, то они распустят слухи, что я был вызван в Москву для приглашения меня вступить в службу, но что я показал много спеси и отказался, чем выставят меня неправым в общем мнении.

Выслушав все сие, батюшка вдруг переменил свой образ мыслей и отозвался с восхищением о моих суждениях и поступках. Он извинялся, что понапрасну вызвал меня, не зная, как я дело сие принимал, нашел все сказанное мною справедливым, а для оправдания моей поездки советовал изложить все сказанное мною в письме к нему, которое и просил меня тотчас же написать. Я рассудил, что, в самом деле, средство сие было лучшее, чтобы довести до сведения правительства мой образ мыслей, который меня заставляли обнаружить, а, с другой стороны, также лучшее средство оправдаться в общем мнении, если бы захотели иначе перетолковать приезд мой в Москву: ибо тогда я мог дать гласность письму сему, а потому я написал следующее:

«Любезный батюшка! Вы настоятельно требуете, чтобы я к вам приехал. Исполню желание ваше и прибуду в Москву; но с тем, чтобы подтвердить вам изустно мой образ мыслей на счет вступления в службу, в которой вы хотите меня снова видеть.

Я с прискорбием вышел в отставку, потому что не мог перенести мысли о потере доверенности государя, без которой служба соделывалась мне постылой. Удар был жестокий, и я не чувствую еще в себе духа воспользоваться прямым средством, предоставленным мне для вступления в службу подать на высочайшее имя прошение: единый путь, который я когда-либо избрал бы.

Если бы государю угодно было иметь меня в службе, то это зависело бы совершенно от воли его; ибо, оставив военное поприще, я остался верноподданным его. Прикажет государь зачислить меня высочайшим приказом на службу, и я буду служить ему по силам, с тем же усердием, с которым прежде служил.

Такой образ мыслей положил я себе на ум с того дня, как решился подписать прошение свое в отставку, и всегда останусь при нем, по убеждению в справедливости этого мнения. Не посетуйте, любезный батюшка, за такой отзыв на участие, принимаемое вами во мне. Сожалею, что не сообщил вам мыслей своих в последнем письме моем. Ничего искать не буду, а волю царскую исполню с совестливостью. Что Бог велит, тому и быть! Обнимаю вас и остаюсь с душевным почтением покорным сыном вашим».

Село Ботово, 11 декабря

Я переехал к Е. Ф. Муравьевой, чтобы избежать налетов людей, искавших меня по сему делу; но я от того не избавился.

На другой день ввечеру явился ко мне Кашинцов с бумагой, которую он сам просил выслушать.

– Это, – говорил он, – записка, которая была подана Цынским Бенкендорфу и представлена государю.

Я всячески отговаривался, отзываясь, что мне до нее дела нет, что я не любопытствую входить в чужие дела; но он настоятельно требовал, чтоб я выслушал ее.

– Объясните мне цель, – сказал я.

– Это для того, – отвечал Кашинцов, – чтобы вы проверили, верно ли написаны походы ваши и подвиги.

– На это есть формуляр мой, – сказал я.

– Но мы его не имеем. – Кашинцов так пристал ко мне, наконец, чтоб я выслушал его записку, что я не мог отказать ему.

Она содержала сперва мнения публики московской, что только меня и князя Горчакова считали способными для командования армиями в случае войны; потом следовали суждения публики, на коих такое мнение было основано. Затем еще другие причины, по которым обращалось на меня всеобщее внимание: отец мой, известный трудолюбием своим, умом, познаниями, устройством Общества сельского хозяйства в Москве[86], хутора и училища и пр.

Кашинцов продолжал чтение свое, коим он надеялся восхитить меня. Тут сказано было, что я мало жил в Москве, вел уединенную жизнь в деревне и на все делаемые мне спросы о случившемся на смотру в Севастополе отвечал, что я не судья государю, что и справедливо. К тому же прибавили, что я не произносил имени государя иначе, как с восторгом; словом, что я напоминаю поведением и обхождением своим старинного русского боярина, сильно чувствующего опалу царскую, но с терпением переносящего ее. Кашинцов кончил и спросил, как я находил записку эту.

– Выражения ее превыспренни, – отвечал я.

– Это уже нам остается, это наше дело.

– Конечно, не мое, и я прошу вас опять нигде к этому делу не мешать моего имени.

– Да вы позвольте мне, по крайней мере, письма ваши к батюшке вашему отдать Александру Мордвинову, которого я скоро увижу: дня через четыре я в Петербург еду.

– Не я вам письма сии отдал, – сказал я, – ничего я не прошу, а меня вынудили объясниться. Не могу руководить вашими действиями в деле собственно до вас, а нисколько до меня не касающемся.

И сим кончилось тягостное для меня заседание. Кашинцов – добрейший человек; он действует и по приказанию правительства, и по собственному участию во мне, полагая, что я несчастлив быть в отставке, и если б имя батюшки в сем случае не было замешано, то я бы давно прекратил иски их и домогательства, которые считаю совсем неприличными.

За сим следовало новое. Кашинцов, уверяя меня в преданности Цынского, которого я не знал, изъявил желание его со мной познакомиться. Я отвечал, что готов принять его на другой день поутру. Потом стал он просить меня к себе на другой день ввечеру, говоря, что я там и Цынского найду, причем он довольно показал ограниченность свою, прося меня приехать в звездах для того, чтобы Цынский видел и мог бы сказать, как я дорожу знаками отличия. Всякого другого я бы отделал за такое предложение; но на Кашинцова нельзя было сердиться, потому что это происходило от простодушия его, и мысль сие пришла к нему на ум потому, что иногда я надевал фрак со звездами, чтобы выехать со двора. Я отвечал ему, что не имел ни привычки, ни надобности казаться иным, что был, приеду, как мне будет приятно, и что я всего более любил носить сюртук, а там, что подумает Цынский или что напишет, мне дела нет. Вперед же сделал я с ним уговор, чтоб о заведенном им деле не было ни слова говорено у него: ибо я мог согласиться слышать его суждения, как человека, мне давно знакомого, но Цынскому, которого я совсем не знал, было бы неприлично говорить о том.

Ввечеру я был у Кашинцова. Там были батюшка и Цынский, который приезжал ко мне поутру, но не застал меня дома. Цынский человек без большого образования, но умный, хитрый, ловкий и деятельный. Он особенно покровительствуем графом Орловым, у которого был квартирмистром в полку, когда он командовал конной гвардией[87], правил всеми его делами и полком, который он за него и сдал. Орлов поэтому доставил ему и звание флигель-адъютанта, и место обер-полицеймейстера в Москве, и многие значительные денежные награждения от государя и, наконец, в теперешний приезд государя, он назначен в свиту государя.

Близкие сношения между Цынским и Кашинцовым довольно странны: люди совершенно разных свойств. Но причиной тому сходствие обязанностей их. Бенкендорф, в бытность свою в Москве, приказывал Кашинцову в присутствии Цынского быть с ним в близких сношениях, первому по тайной, другому по гражданской полиции. Цынский до того еще сблизился с Кашинцовым, потому что желал иметь руку в действиях тайной полиции и употребить ее в свою пользу, как и делают многие.

Цынский, одесский помещик и открытый враг графу Воронцову, который делал ему всякие незаконные прижимки, и оттого он не щадит его. Хотели меня заманить в разговор и начали с рассказов о поступках графа Воронцова; я также передал их несколько. Потом коснулись смотра. Я отвел речь и слегка только пересказал им обстоятельства смотра последнего батальона, работавшего на Южном берегу Крыма, после чего я был отрешен от командования. Впрочем, разговор, как я того требовал, ни словом не коснулся причины приезда моего в Москву, и в 11 часов вечера я уехал, оставив батюшку, который еще долго просидел с ними.

15-го поутру я выехал из Москвы и возвратился сюда. По пути зашел я к батюшке, чтобы с ним еще раз проститься, потому что мало с ним виделся наедине. Он очень сожалел, что потревожил меня понапрасну, но я просил не заботиться о том и успокоил его.

1839 год

Село Ботово, 9-го февраля

7-го февраля, в 10 часов ввечеру, скончался сын мой Никита. Он был очень от рождения слаб и никогда не подавал настоящей надежды к жизни. Как бы то ни было, потеря его много огорчила меня. Из четырех сыновей моих одного я никогда не видел. Один родился, когда я был в походе, прожил десять дней и похоронен в Тифлисе без меня; другой не доношен и зарыт в Могилеве; третий родился также мертвым в Яропольце и четвертый, близнец, которого я ныне лишился. 11-го схоронили мы ребенка в Яропольце.

Вчера, 12-го, выехал отсюда Брянчанинов, который заезжал ко мне по пути своему в отпуск в Петербург и провел у меня 18 дней.

13-го приехала к нам Вера Григорьевна[88] со всем своим семейством. Вчера она выехала в Москву. Я отпустил с ней жену и послал Наташу, чтобы показать ее гимнастическому учителю. Ей нужны упражнения сии при нынешнем быстром росте ее; через неделю должна она воротиться с женой. Не менее того поездка эта беспокоит меня. Они все остановятся в доме Кругликова. Я опасаюсь самой дороги, в теперешнее время: вчера была метель. Учитель у Веры пруссак, не знающий ни слова по-русски, от природы молчаливый и не умеет себе даже трубки набить. Слуга ее также иностранец, старик и неспособный ни к какой службе, так что его даже не брали в Ботово: он сам требует прислуги. Служанки нет.

3 мая я выехал со всем семейством из Ботова и 4-го прибыл в Москву.

Архангельское, 31 мая

Во время пребывания моего в Москве меня одолевали старания Кашинцова и Цынского для завлечения меня в службу. Я им постоянно отвечал теми же словами, как и прежде. Они уговаривали меня на готовящиеся в Бородине маневры; но я не могу сделать сего, не подвергнувшись тем же опасениям быть дурно приняту, а потому и не располагаю вперед ехать без зова. Впрочем, судя по настоятельности, с коей приглашали меня (от чьего имени, не знаю), можно предполагать, что меня потребуют к Бородинскому смотру, и тогда мне снова надобно будет переламывать привычки, взятые мной в течение полутора года, проведенного в отставке.

В мае месяце 1839 года переехал я из Москвы с семейством сюда заняться хозяйством и до сих пор борюсь с бедствиями, поражающими в течение двух годов несчастных поселян. Два неурожая, пожары, скотский падеж на лошадей и рогатый скот, наконец, смертность в народе, от коей погибло много людей прошедшей весной, все эти обстоятельства соединились как бы для того, чтобы лишить меня всякой охоты к занятиям нового рода, за которые я принялся со времени отставки; но я вооружаюсь терпеньем и стараюсь устоять против этих бедствий в надежде на лучшее в будущем.

Вот в кратких словах как мы провели здесь время до сих пор.

1840 год

Прибыв сюда в мае месяце 1839 года, мы уже застали нужду в народе от дурного урожая 1838 г.; постоянные засухи лишали нас надежд на урожай 1839 года, слухи о сем до нас доходили еще на пути следования нашего. Народ встретил нас на берегу реки у моста. Мы вошли прежде в церковь, где отслужили молебен, и оттуда пошли в маленький домик наш, который я кое-как отделал к приезду; ибо до того в нем не было средства жить (окна, двери не затворялись, крыша, потолок и стены протекали от дождей, по полам нельзя было ходить, мебели не было – ни одного стула, ни стола). Домик был отделан довольно чисто к приезду нашему, но теснота была чрезвычайная: всего пять маленьких комнат, в коих мы кое-как вместились и перезимовали на 1840-й год. Я учредил кабинет свой во флигеле. В таком виде находились и находятся еще теперь, после небольших исправлений, все заведения хозяйственные, требующие больших поправок и, следственно расходов, которых я, однако, не смогу еще положить на них, потому что доходы все обращаются на постройку нового дома, поглощающего большие издержки.

Скудная жатва, показавшаяся на полях, страшила уже поселян, как пожар в селе поразил всех ужасом. Это случилось ночью в конце июля месяца, когда весь народ был в поле. Надобно было выстроиться к осени, переселить несколько дворов, оскудевших еще до того от бедности и лени, а всего более поддержать упадший дух в народе. Я купил лес, возил его в самую рабочую пору, и удалось мне к осени выстроить 33 двора, что сопряжено, однако, было с чувствительным уроном в доходах моих и в состоянии крестьян, пострадавших от огня. Я выбрал несколько семейств, самых малонадежных к исправлению, перенес их ближе к полям и снабдил лошадьми и орудиями для работ. Место, где я поселил их, представляло большие выгоды в том отношении, что им не надобно было далеко ездить на работу, как здешним, у коих поля в 8 верстах от селения. Но там не было воды. Первые усилия мои для добывания оной были тщетны: вода в колодцах не показывалась; но мы, наконец, нашли ее. Я еще усилил воду построением плотины, и поселение сбылось. Оставалось сделать важнейшее – устроить надзор: ибо народ, переселенный в новую деревню, названную мной Пружинскими колодцами, был предан лени и предпочитал жить подаяниями. Тут нужно было настоящее терпение, и подвиг сей до сих пор стоит еще больших забот, но, кажется, будет иметь успех.

Едва успели несколько укрыть погорелых в новых домах, как скотский падеж истребил в несколько дней почти всех коров в селе. Лето было жаркое, все в полях засохло, и к тому присоединился смрад, распространившийся в воздухе от множества падали, которую небрежно зарывали.

Настала зима, зима холодная и без снега. Мы уже страшились лишиться семян, брошенных в землю осенью, и не имели продовольствия на зиму. Народ голодал. Надобно было выдавать хлеб в пособие. Толпы крестьян наполняли ежедневно контору с требованиями своими; раздача производилась небольшими долями, чтобы была возможность продовольстовать их до новой жатвы: ибо крестьяне не соображают будущих надобностей своих с настоящими средствами.

Жена моя, неопытная в обхождении с крестьянами и руководимая одним влечением сердца своего, допускала сперва крестьянок к себе для выслушания их жалоб и сама стала раздавать им печеный хлеб ежедневно. Мера сия поощрила всех ленивых, так что толпа народа не выходила из передней, и, наконец, до такой степени дошла наглость их, что они совершенно предупредили вход в дом, собирались иногда до 50 человек, в числе коих много было таких, коим в то же время выдавали в семейства муку из конторы. Сходбища сии продолжались почти целый год и прекратились только тогда, когда жена увидела, что пособия, даваемые ею, служили более к баловству крестьян и поощрению ленивых, чем к их собственной пользе.

В течение сей зимы нас посетило новое бедствие: лошади, главное орудие крестьян, стали дохнуть; падеж продолжался с полгода и совершенно лишил нас сил к работе. Многие семейства обеднели до крайности, так что они не только не в состоянии выходить на господскую работу, но не могут даже обрабатывать и собственных полей. С началом весны 1840 года появилась горячка, и после того распространилась цинготная болезнь, от которой погибло много народа. Трудно было дать людям пособие, по нерадению их даже в приеме лекарств. Я учредил два временных лазарета, в коих с пользой лечил больных, и поставил на ноги людей, изнеможенных до крайности болезнью. В дома же я раздавал воду, окисленную купоросной кислотой для питья, и средство сие пособило тем, которые его употребляли. С появлением хорошей погоды болезни стали исчезать после больших опустошений, сделанных в отчине. Изнуренные, тощие люди, на полуживых лошадях выходили в поле, где нужно было обращать более внимания на их собственные работы, чем на мои; не менее того небольшая часть крестьянских полей осталась незасеянной. В сей год яровые хлеба вышли отличные, но озимые вышли очень дурны. Принимая осторожности, чтобы крестьяне не размотали скудного урожая ржи своей, я приказал собирать по возможности долги и сим способом обсеял на осень поля тех, у которых ничего не родилось.

Одно из занятий по имению, обратившее в особенности внимание мое, было правильное разделение полей; ибо они были очень спутаны и даже разрабатывались без настоящей известности. Я имел несколько успеха в сем деле, которое, однако же, не мог кончить по случаю размежевания чересполосностей с соседями, начавшегося осенью и до сих пор не оконченного, как по неблагонамеренности посредника, так всего более по беспечности и неисполнительности самих соседей…

21 августа (1840) батюшка скончался…

1841 год

3 апреля 1841

В бытность мою в Москве я увиделся после 25 лет с Натальей Николаевной, бывшей Мордвиновой, ныне за Львовым. Казалось, что муж ее будто избегал сначала свидания со мной. Нас познакомило желание, которое он изъявил купить рязанское имение Веры Пален, которое находится в моем управлении. Он не купил его, но был у меня, что и меня вызвало к нему. В первый день я не видел жены его, которая, как он говорил мне, ушиблась нечаянным падением об угол камина; но она, как после мне сказала, видела меня, когда я по лестнице спускался. В другое посещение мое я с ней виделся. Все приемы ее, черты лица, все тут было и напоминало ее в образе молодых лет ее. В сих сотрясениях поверяется неизмеримость и мгновенность времени, таинственность наших душевных влечений. Я мало имел случая с ней говорить, потому что муж ее не переставал занимать меня разговором… Оба были очень приветливы ко мне, а она, в особенности, просила меня навещать их всегда, когда случай мне на то предстанет. Оба они оставили во мне приятное впечатление по искренности их обхождения и по благонамеренности, составляющей отличительную черту в поступках и жизни их.

Львов – мизантроп, но в существе человек хороший. Приятны для меня были часы, проведенные в обществе их; я с удовольствием слушал суждения их о деревенской жизни и благосостоянии крестьян, коим они посвятили многие годы своей жизни. Нелюдимость Львова была, как заметно, следствием слишком горячего сердца его, не соответствовавшего равнодушию и беспечности людей, с коими он встречался и был в сношениях. Речи его льются свободно, когда он выражает красоты природы, прельщающие его, или когда предметом их бывает нищета и скудность человеческого рода, коему он пламенно желает пособить. Оба одушевлены простой и чистой верой и не заблудились в бесполезных мудрованиях. Словом, люди хорошие и заслуживающие всякого уважения и любви.

В бытность мою в Москве, брат Александр уговаривал меня съездить в Петербург под предлогом свиданья по делам раздела с братьями, а в сущности, для того, чтоб показать себя в столице и испытать расположение государя для вступления в службу. Ему ли было мне советовать сие? Он первый одабривал намерение мое оставить службу. И на чем основал он предложение свое? Прошедшим летом, когда завязались военные действия между англичанами и египтянами в Сирии, предвиделась возможность, что и наши войска пойдут в Турцию[89]. Орлов однажды в разговоре спросил брата Михайлу, вступлю ли я опять в службу. Михайло отвечал, что он того не знал, но слышал, что я буду служить, если меня на службу зачислят. Михайло пересказал это Валентину[90], а Валентин Александру, когда он проводил с ним лето. Разговор сей был так малозначащ, или так мало на него обратили внимания, что его довели до меня через 8 месяцев, и Александр хотел, чтобы, основываясь на нем, я поехал в столицу искать службы и тем подвергнуть себя новым посрамлениям!..

17 июля (1841)

Около 20 числа прошедшего июня месяца жена заболела и, как болезнь усиливалась, то я послал за лекарем. Обратился же я по сему случаю к Тергукасову, года полтора тому купившему поместье у Вадковского и поселившемуся в нем, верстах в 40 отсюда. Этот Тергукасов – сын армянского священника в Тифлисе. В 1818 году, когда я учился у Шегриманова по-турецки, он был у него в учении лекарском, как он теперь говорит, и занимался латинским языком. Я его в то время знал за слугу, он одевался довольно бедно, звали его просто Соломоном; а должность его, сколько я мог видеть, состояла тогда в набивании трубок и подавании чаю. Впрочем, он, может быть, находился по восточным обычаям в учении, как у нас отдают к хозяевам мальчиков для обучения мастерству, причем они обыкновенно первые годы занимают должность служек. Около 1820 года Шегриманов просил у меня рекомендательного письма для Соломона в Москву, куда он хотел ехать для слушания курса медицины в университете; я ему тогда дал письмо к покойному отцу моему и потерял его [на] несколько лет из виду. Он воротился после того в Грузию со званием доктора медицины и определился уездным лекарем в Гори, где пользовался между жителями хорошим именем. В 1829 году, зимой, когда лазы обложили Ахалцых[91], уже нам принадлежавший, я был послан из Тифлиса с войском для освобождения крепости, и как я в Гори сформировал тогда подвижной госпиталь и не имел лекаря к сему госпиталю, то взял Тергукасова в сию должность. Экспедиция сия скоро кончилась, и Тергукасов возвратился в Гори, не имев случая оказать какого-либо отличия, кроме своей готовности и усердия.

По заслугам ли своим или другим качествам, Тергукасов попал в доверенность к генералу Панкратьеву, правившему некоторое время делами в Грузии после отъезда Паскевича, был с ним неразлучен в поездках его и приезжал с Панкратьевым в 1832 году в Петербург, где я с ним виделся. Оттуда он ездил в Варшаву и, возвратившись в Грузию, достиг также доверенности главноуправляющего барона Розена, с коим он в Москву приехал; женился на Калустовой, родственнице богатого армянина Лазарева, имеющей хорошее состояние.

Тергукасов поспешил по первому приглашению моему приехать и стал пользовать жену. Он, казалось, рад был видеть меня и говорил, что давно уже собирался приехать; но за какими-то причинами все откладывал поездку свою. Может быть, что, помня прежние сношения наши, он опасался встретить прием, не соответственный нынешнему состоянию его. Впрочем, он показал теперь много усердия и оставил даже больного ребенка своего. Тергукасов на спрос мой объяснил, что нажил себе еще капитал в Грузии от торговли, коей занимался брат его, с которым он был в доле. Он принялся лечить и как после оказалось, с успехом, не щадя внимания своего, не спал две или три ночи сряду.

Итак, лето сие было опять тяжелое для меня, как по расстройству, в хозяйстве произведенном болезнью жены, так и по болезням, господствующим в народе, от постоянной жары, которую можно уподобить только жаре в Персии. Появились кровавые поносы во множестве, желчные горячки, так что не достает до сих пор людей для уборки хлебов.

В начале сего месяца приехал к нам неожиданно Захар[92], который, будучи в Орле, узнал из письма моего к Долгорукову о болезни сестры своей. Он провел у нас два дня.

В ночи с 15 на 16 июля имел я сон, который оставил во мне впечатление, почему и записываю его:

Я был в Порхове, куда приехал и наследник престола, сделавшийся императором по случаю кончины государя. Он принял меня очень ласково и приветливо, и с сожалением объявил мне, что по завещанию отца его, должен был разжаловать меня на 16 лет в солдаты, за участие в убиении в Порхове одного жителя, когда я еще полком командовал; советовал мне, впрочем, успокоиться, говоря, что он из 16 лет сделает шесть лет, и в эти шесть лет зачтет прошедшие уже три года. Я отвечал, что готов служить ему и солдатом 16 лет, если только служба моя может быть для него полезна, но что я не знаю за собой подобной вины, что командовал полком в Грузии. «У тебя один солдат, – продолжал наследник дружески, – был послан для покупки устриц, поссорился с продавцом, подрался с ним и убил его, а ты дело это скрыл, почему покойный государь и обвиняет тебя». Я объяснил, что никогда ничего подобного не было, и мнение мое, что верно сие случилось с кем-либо другим, а на меня взвели сие дело по ошибке в именах. «Так следствие показало, но, если ты имеешь оправдание, то подай записку вот ему», – сказал молодой император, показывая на какого-то генерала, с ним приехавшего. Меня назначили служить к артиллерии, бомбардиром, и я спросил наследника, куда и когда мне отправиться к новой должности? Но он отвечал, чтоб я не тревожился, и что он назначит мне остаться в Порховской пожарной команде, где мне будет гораздо легче, чем во фронте служить.

15-го числа я перешел в свой новый кабинет; много потешило меня новое житье мое, приобретенное многими трудами и терпением, и я до сих пор вполне наслаждаюсь сим удовольствием.

1842 год

29 марта 1842

В Москве носились слухи о намерении государя назначить меня в Грузию главнокомандующим на место Головина, у коего дела шли дурно, и который сам просил увольнения от своей должности. Слухи сии так укоренились, что дня через три по приезде моем явились ко мне Николай и Матвей Матвеевичи Муравьевы, из коих последний просил даже у меня должности в Грузии, потому что он находился за ранами в бессрочном отпуске и числился на службе в Нижегородском драгунском полку… Оба они недавно женились, и женились внезапно. Меньшой взял за себя Викулину… до свадьбы его Викулин умер, и завязался между сыновьями его и мачехой их процесс, что и составляло предмет разговоров всего околотка…

Около половины января месяца я отправился к брату в Долголяды. Александр ожидал меня с дружбой и тщился, сколько можно более выразить радость свою всеми угождениями, какие он в силах был оказать; он желал присоединить к тому и сколько можно было более блеску: выставил пушки свои перед воротами и открыл пальбу из них, при въезде моем на двор. Комнаты были все освещены с роскошью. Многолюдное семейство его, состоящее из Шаховских, приняло меня также приветливо[93].

Я занял тот же кабинет, в котором останавливался, когда приезжал к покойному отцу. Дом был полон народа, обмеблирован заново и по устройству своему представлял возможные выгоды для жильцов, простор, теплота, чистота воздуха и проч., и они вполне наслаждались сими удобствами. Но я всегда опасался, чтобы Александр не завлекся украшением сего здания, построенного князем Урусовым[94], у коего было 4000 душ крестьян, но несоответствующего ограниченным средствам, коими располагал брат Александр.

Жизнь свою проводил он приятно среди Шаховских, тщательно угождавших ему; в доме его много дружбы, согласия и, следственно, счастия; в сем отношении он наделен лучше многих.

Незадолго до приезда моего в Долголяды Александр получил письмо из Петербурга от брата Михаила, уведомлявшего его, что дело его, по коему он был уволен от должности губернатора в городе Архангельске, принимало хороший оборот, и что он мог надеяться получить вознаграждение за претерпенное им напрасно, почему и советовал ему самому приехать в Петербург[95]. Александр обещался ехать, и, как можно было предвидеть, что граф Орлов при свидании с ним заговорит обо мне, то я поручил ему, нигде и никому не упоминая первому обо мне, в случае какого-либо спроса, отвечать, что я считал себя в невозможности вступить в службу, пока будут существовать доходящие до меня слухи, что я вышел в отставку, будто по личному неудовольствию на государя, что ложность сих слухов должна быть ощутительна самим распускающим их: ибо им же самим известно, что по удалении меня от командования корпусом я три месяца жил в Киеве, занимаясь своей контрольной комиссией, коей я был главноуправляющим в ожидании того, что угодно будет государю мне поручить, и что я тогда только оставил службу, когда увидел, что ожидания тщетны и что приличие требовало самовольного удаления моего из службы до получения другого намека. Ныне распущенные о сем обстоятельстве ложные слухи ясно доказывали, что враги мои не умолкли и что они в таком виде представляют государю о моем расположении духа, почему я не могу покуситься на такой скользкий шаг, как вступление в службу, без удостоверения, что появление мое не будет противно государю, причем я просил брата остеречься, чтобы не обязать меня какой-либо неосторожностью в словах к вступлению в службу и искательству у людей, с коими бы не желал я иметь дела; ибо мне дома хорошо, я ничего не ищу, и если буду когда-либо служить, то одному государю, а потому и не имел надобности домогаться чьего-либо иного покровительства.

Пробывши два дня у брата, я возвратился в Москву, а он уехал в Петербург.

Когда в прошедшем году я отказался от наследства, оставшегося после покойного батюшки, братья просили меня принять библиотеку его и инструменты. Я согласился принять ее не прежде как тогда, когда раздел имения между ними совершенно кончится, и когда каждый получит свою часть, и по получении уведомления, что они все дело сие кончили, я благодарил их за сделанный мне подарок.

Александр, в руках коего сии вещи находились, велел уложить их в ящики и отправил в дом Екатерины Федоровны Муравьевой, в ожидании моего о них распоряжения, она же отправила вещи сии в Сокольники, в свой загородный дом. Ящики были уложены без тщания и частью разбились, так что из них книги посыпались, и надобно было их снова перекладывать, что и было сделано в доме Екатерины Федоровны.

Вскоре по приезде моем в Москву я послал за ящиками; их привезли, но числом меньше того, как показано было в накладной, доставленной ко мне Александром. Я разложил книги, и всего отделения французских романов, которое было довольно полно у покойного батюшки, не доставало. Все разыскания и спросы ни к чему не повели, и мне удалось только открыть, что дворецкий Екатерины Федоровны, принимая ящики, дал расписку в том количестве, какое мне сдал, то есть двумя ящиками меньше, чем в накладной, и расписка сия была оставлена братом без внимания, почему я могу заключить, что все отделение книг сих, романов французских, было кем-либо отобрано, тем более что из них ни одного тома разрозненного сочинения в собрании моем не находилось, тогда, как все русские романы были налицо. Инструменты же скорее наброшены, чем уложены: у физических все стекла побиты, прочие поломаны; при том же самые нужные и лучшие для съемки планов инструменты были поделены братьями между собой, что они, конечно, были вправе сделать…

С помощью приглашенного мною книгопродавца Готье я составил книгам каталог, пополнил покупкой разрозненные сочинения и уложил все опять в ящики, что мне стоило около 700 рублей, и сим средством я получил богатую библиотеку, состоящую почти из 3500 томов, для присоединения оной к своей прежней библиотеке, а около 1500 книг старых ни к чему негодных и разрозненных оставил в Москве для продажи, которая, однако же, не удается.

Из инструментов отобрал я несколько лучших и отдал их в починку, с уплатой за них теми, которые мне менее были нужны, но до сих пор еще не получил их.

Село Архангельское, 2-го апреля 1842

Вскоре по приезде в Москву я не упустил из виду навестить Алексея Петровича Ермолова, два раза я у него был и не заставал его дома; он после того приехал ко мне и, просидев у меня часа два утра, просил меня назначить день и место, где бы нам провести вместе вечер, чтобы потолковать о прошедшем, настоящем и будущем. Я назначил дом Петра Николаевича Ермолова, где мы и собрались: Алексей Петрович, я, Петр Николаевич и Воейков. Мы провели вместе весь вечер и часть ночи и перебрали все предметы, которые нас могли занимать, в особенности же говорили о Грузии и о дурном состоянии, в коем ныне дела находятся. Из оборота мыслей Алексея Петровича казалось мне, что он бы не отказался принять вновь начальство в том крае, если б ему оное предложили. Я нашел его посвежевшим и душевно и телесно против прежнего состояния его; он веселее прежнего, и хотя ему случается иногда подшутить над какой-либо неосновательной мерой, предпринятой правительством или, лучше сказать, правительственными лицами, но в речах его не заметно того озлобления, которое прежде выказывалось.

В бытность мою в Москве я навестил раза четыре Львовых, у коих приятно проводил время; был также раза два у княгини Мещерской и почти ежедневно у Екатерины Федоровны Муравьевой. Остальную часть времени проводил я в занятиях по делам управляемых мною имений с Опекунским советом…

В бытность мою в Пустотине приезжал ко мне тамошний сосед царевич Имеретинский Дадиан[96]. Он некогда служил в Преображенском полку, и когда в 1822 году было возмущение в Имеретии, то он, находясь тогда в отпуске, принял участие в том бунте, был взят в плен, судим и переведен за наказание в один из гарнизонных батальонов сибирских, где пробыл пять лет, был прощен и уволен в отставку; по отставке он женился на дочери графини Пален, вдовы Павла Петровича, и поселился в Рязанской губернии: человек простой и, по-видимому, показался мне хорошим. Выехав из Пустотина, я по дороге заехал к нему в село его, Кипчаково, где и ночевал…

Село Архангельское, 5 апреля

В прошедшем месяце я получил от брата Александра из Петербурга письмо, коим он уведомил меня, что, при свидании его с графом Орловым, Орлов спросил его первый обо мне, и когда Александр сказал ему, что я занимаюсь хозяйством, то Орлов изъявил сожаление свое о случившемся, на что брат отвечал, что меня в сем деле более всего огорчает распущенный слух, что я оставил службу, будто по личному неудовольствию на государя, ибо никогда такая мысль мне и в голову не приходила.

– Его только что хотели назначить военным губернатором в Киеве, – сказал Орлов, – или главноуправляющим на Кавказе или в Грузии (на которое место из двух, Александр не хорошо заметил): ибо, – продолжал Орлов, – он в состоянии поправить тамошние дела, о чем я тогда еще говорил вашему батюшке; прямо же мне о том говорить брату вашему не приходилось, чтобы не уронить достоинства самого государя.

Странные суждения! Можно ли уронить достоинство государя изъявлением желания его, которое есть приказание подданному; и прилично ли государю сообщаться таким образом с подданным?

Александр отвечал, что я сам бы вступил в службу, если б имел в виду поручительство в благорасположении ко мне государя.

– Знаю, что в том не он виновен, – сказал Орлов, – а виноваты Чернышевы: ибо государь говорил о том Кругликовой, а она не передала слов его брату вашему, без чего все бы уладилось. Вы знаете, что военный министр едет в Грузию; скажите брату вашему, чтобы он, по знакомству с министром, посетил его в проезд его через Москву.

Разговор их прекратился в тот день приездом к Орлову некоторых лиц, при коих нельзя было продолжать оного.

Через несколько дней брат был опять у графа Орлова и сказал ему, что он получил известие о выезде моем из Москвы, и потому невозможно мне было более видеться с военным министром в Москве. – Министр поедет через Воронеж, – сказал Орлов; – не может ли брат ваш к тому времени съездить в Воронеж, чтобы там повидаться с ним?

И Орлов затем отозвался недосугом, почему и разговор их опять прекратился.

Тут брат вручил ему запечатанное от себя письмо (от 6 февраля 1842), в коем он объяснял положение дела и образ мыслей моих. Орлов пробежал письмо с поспешностью и, положив его на стол, сказал, что после прочитает оное.

Село Архангельское, 6 апреля

Быть у военного министра в проезд его чрез Москву, или отыскивать его в Воронеже – предложения, на которые я бы мог согласиться. Письмо, поданное графу Орлову братом, служило к тому, чтобы Орлов не перетолковал иначе объяснения, которое они имели на мой счет; мера эта, во всяком случае, не могла повредить делу. Я нахожу, однако же, что брат хотя и правильно объяснил мой образ мыслей, но выражения, употребленные им в письме сем, слишком усилены, то есть слишком много прилагательных, которые как будто свидетельствуют о некоторой степени искательности с моей стороны и без пользы растягивают самое содержание письма. Впрочем, если Орлов в числе людей, повредивших мне, и моих гонителей, то он может, и не показывая письма Александра государю, перетолковать по-своему весь смысл разговора их и представить образ мыслей моих в том виде, как ему захочется.

Вот продолжение сих сношений, как меня о том уведомил Александр уже по возвращении его к себе в деревню. Он был перед выездом своим из Петербурга у графа Орлова, и как разговор их обратился на мой счет, то Орлов сказал, что письмо сие косвенное, а потому и не может он пустить оное в ход. При сем брат замечает, что оно было показано.

Александр отвечал, что я ведь и не желал ничего, не прошу ничего иного, как только того, чтоб быть оправданным во мнении государя.

– Итак, я могу сказать, – продолжал Орлов, – что я получил косвенные известия, по коим брат ваш готов служить, коль скоро в нем будет надобность.

– Совершенно так, – отвечал Александр, – брат мой всегда готов служить отечеству своему и государю, коль скоро ему о том дадут знать.

Сим и кончилось. Казалось бы, что мне после того должно ожидать вызова; но как разгадать скрытные мысли Орлова и кто поручится, что он в тайне не питает на меня неудовольствия за славу, коей он через меня лишился в экспедиции 1833 года в Турции? Ибо ему недостаточно было почестей, коими он был одарен: ему нужна была молва народная и память в потомстве.

И так дело по-прежнему. Я остаюсь мирным жителем деревни и пользуюсь благами, дарованными мне Богом в уединении, доставшемся на мою долю…

После отъезда гостей мы принялись за прежний род жизни, – занятия по хозяйству, воспитание детей и чтение. Деятельность моя год от году исчезает; с прискорбием убеждаясь в том ежедневно, я стал делать над собой усилия и замечаю в себе успех: ибо начал более прежнего заниматься, что имеет прямое действие и на мои физические силы, склоняющиеся (может быть и, вероятно, от бездействия) к упадку.

Меня посетили в прошедшем месяце Суботин и Тергукасов, люди, коих знакомство мне приятно. Люблю прямоту души их, основательность и с удовольствием вижу дружеское расположение их ко мне.

Да поддержутся во мне силы одолеть губительное бездействие, поразившее меня в последние годы, бездействие, утруждающее благосостояние мое, как телесное, так и душевное и имеющее сильное влияние на благосостояние всего моего семейства.

9 апреля, село Архангельское

Вчера приступил я к составлению нового каталога своей библиотеки, которая усилится книгами библиотеки покойного отца, сюда уже привезенными, но еще не разобранными. Труд сей довольно продолжительный, и для того я прежде составил проект разделения сочинений на разделы по содержанию их, что довольно мудрено, по смеси предметов, заключающихся в одном сочинении и потому, что располагая книги, сколько можно приближеннее к порядку содержащихся в них предметов, не надобно упускать из виду удобство для отыскания их по названиям. Для дела сего призвал я к себе в помощь Понсета, подпоручика конно-пионерного эскадрона, квартирующего в селе Патриаршем, и мы утвердили вчера порядок статей, в коем книги должны быть поставлены, поверив наперед названия книг во всех имеющихся у меня каталогах библиотеки, каждое порознь, против сделанного проекта, изменяя статьи и перестанавливая порядок их по мере встречающейся надобности.

Село Архангельское, 10-го

Новое бедствие постигло в нынешнем году несчастную отчину нашу, коей бедные крестьяне изнемогают под бременем несчастий, удручающих их уже три года сряду. Цинготная болезнь, посетившая нас весной 1840 года, снова появилась нынешней весной и в степени еще сильнее прошедшей: более 100 человек ей заражены и смертность усиливается. В 1840 году поражала она только старых, малых и слабых, ныне гибнут от нее и молодые люди в цвете лет. Пособия, делаемые мною больным, недостаточны и не могут иметь настоящего действия по беспечности и небрежности самих крестьян, которые не возьмут труда продолжать постоянно приемы лекарства, а напротив того недовольны, если они не выздоравливают немедленно после первого приема, сами же не потрудятся добыть чесноку или хрену: средства верные и предохранительные, когда их постоянно употребляют. Средства сии раздаются мною самым бедным, как равно и настойка березовых листьев на вине, мазь на березовых листах, кислоты; но никогда нельзя поручиться за точное исполнение предписанного больному. Кислые воды, составляемые мною на соляной кислоте, раздавались по бутылке в день на каждого больного; средство сие, испытанное мною самим из лучших, когда его постоянно употребляют; но крестьяне, получивши первую бутылку, не приходят за другой из лени или с намерением удержать у себя стекло или сосуд, им данный.

В 1840 году болезнь сия исчезла с появлением хорошей погоды и зелени на лугах и в лесах, народ собирал травы и употреблял их в варево. Сего и ныне ожидаю; но между тем погода стоит сырая, и больные не выздоравливают.

Болезнь сия свирепствует не только у нас, но и во всех окрестностях, даже в богатых казенных селениях, производя в домах страшные опустошения. У нас в марте месяце умерло 28 душ; говорят, что в одном из окрестных казенных селений жители семи домов вымерли до последнего.

Главные причины появления сей болезни заключаются, по-видимому, в недостатке овощей, ибо в прошедшем году, от постоянно продолжавшейся засухи, все яровые хлеба и произведения огородные совершенно пропали, крестьянин же не имеет в правилах добывать себе покупкой даже самых необходимых предметов жизни, а потому довольствовался всю зиму одним хлебом.

Село Архангельское, 11-го

Я обошел вчера несколько домов, в коих народ страждет цинготной болезней. Разговаривая со взрослыми людьми, я не мог добиться никакого суждения или мнения насчет причины сей болезни. Ответы самых разговорчивых из них были уклончивы; но и более узнал от десятилетних ребят, коих в одном доме лежало четыре брата больных. Они мне жаловались на то, что во всю зиму не ели ничего теплого, а питались одним хлебом, который им уже надоел. Причина по сему должна заключаться в недостатке овощей и яровых произведений и в беспечности самих хозяев, не заботящихся о благосостоянии домов своих; ибо сами больные ребята просили матерей варить им хотя тюрю, чтобы иметь какую-либо теплую похлебку.

Село Архангельское, 13

Вчера роздал я купленных лошадей крестьянам, и при сем случае объяснил им, сколько они должны содействовать трудами своими предпринимаемым мною мерам для улучшения состояния их. Хотя они и сильно упали духом, но не могу сказать, чтоб я в них нашел какое-либо закоренелое упрямство; уныние велико между ними: смертность в народе не прекращается.

Мая 8-го

Мне предстояла надобность быть в Воронеже как для того, чтобы отдать губернатору Ховену визит, который он мне сделал, так и для того, чтобы переговорить с ним о делах нашего чрезполосного межевания, по коим посредник наш Бехтеев, вместо того чтобы соглашать, более ссорит соседей.

26-го числа прошедшего апреля месяца я выехал отсюда и ночевал в селении Хлебном, а 27-го приехал в Воронеж, где остановился в заезжем доме Воропаева, близ монастыря. Часа два после приезда, я поехал к Ховену; его не было дома, он выехал в тот вечер за город и должен был скоро возвратиться. Я познакомился с его женой, и едва возвратился домой, как Ховен приехал за мной и просил меня убедительно переехать к нему на квартиру. Я отправился к нему и поместился у него в доме.

Ховена всего более занимало в то время дело, возродившееся у него с военными, которые, стоя на квартирах по уездам и городам, делали беспорядки и обижали жителей. Так как Ховен человек прямой души, то он прежде старался всячески прекратить ссоры сии, в коих военные были виновны; наконец в случаях важнейших, где он находился уже в необходимости довести до сведения государя о поступках войск, он оказал снисхождение к начальникам войск и по просьбам их остановил донесение свое. Но начальник драгунской дивизии генерал-лейтенант Гербель, движимый иными правилами, чем Ховен, воспользовался сим снисхождением и, в надежде выиграть время, послал от себя по команде донесение о последнем случившемся происшествии, в коем драгуны были совершенно виноваты, изобразив случае сей, как бунт со стороны жителей Воронежа.

Немедленно последовал по воле государя спрос у Ховена, зачем он утаил о таком важном обстоятельстве. Тогда Ховен, вынужденный уже объяснить истину, донес своему министру обо всех беспорядках, делаемых военными, что и побудило государя послать генерал-адъютанта Исленьева для исследования сего дела, по коему военные найдены совершенно виновными. Гербель был уже уволен в отпуск, когда я приехал в Воронеж, а на место его назначен барон Корф, который, однако же, еще не прибыл.

Исленьев находился на следствии в южной части губернии, когда я был в Воронеже. Он должен был возвратиться к 1-му числу мая месяца и вскоре затем ехать обратно в Петербург, почему Ховен просил меня дождаться его, говоря, что Исленьев хотел заехать ко мне в деревню, потому что имел до меня дело, а именно хотел по поручению государя узнать, расположен ли я вступить в службу, если меня пригласят. Поводом к сему служило малонадежное положение дел на Кавказе.

Головин, главнокомандующий в сем крае, был в явной ссоре с Граббе, начальником Кавказской линии. Ссора сия сопровождалась другими несогласиями между начальниками, отчего, при значительном увеличении числа войск, дела шли дурно, и горцы до такой степени усилились, что они смело нападали на наши укрепления, брали их приступом, снабдили себя артиллерией от нас и с помощью перебегающих к ним поляков, сформировали у себя до 8000 почти регулярного войска, наводящего страх на наши полки, разоряли станицы у нас на линии, делали вторжения в самые города и держали нас в совершенной осаде.

Такое состояние дел тем более устрашало правительство наше, что горцы, до сих пор разъединенные местоположением, различием обычаев и языков, ныне соединились под общее правление одного из своих единоземцев, то есть горца Шамиля, человека, видно, смелого и умеющего владеть народом: ибо он взял над всеми горцами полную власть и умел покорить себе независимый дух сих людей до такой степени, что он собирает из них войско, налагает взыскание на виновных или ослушных и имеет казну, составленную из собираемых с горцев денежных повинностей, им же наложенных.

Первые неудачи наших войск в том краю последовали при экспедициях, которые предпринял к ним Паскевич, по окончании Турецкой войны, когда он разогнал всех людей, посредством коих он приобрел столь блистательные успехи в той войне и, окружив себя людьми, себе подобными, надеялся приобрести себе новую славу покорением горских народов. Он тогда ошибся в расчетах своих. Одна неудача следовала за другой неудачей, и к счастью Паскевича, отозвали его вскоре после смерти Дибича для командования армией в Польскую войну. Но начало расстройства в делах наших было уже им положено; оно увеличилось еще ошибочными мерами, предпринятыми высшим правительством нашим, личными видами людей, коих употребляли в делах Кавказского края, и, наконец, участием, которое было постоянно предоставлено Паскевичу во всех распоряжениях по тому краю: ибо ему пересылались на мнения важнейшие донесения главноуправляющих Грузии, и он поражал все действия их, коль скоро ему казалось только, что они не согласовались с его образом мыслей, или обнаруживали поступки людей, им поддерживаемых.

От сих причин последовало расстройство дел наших на Кавказе до такой степени, что правительство затрудняется уже мерами, которые надобно взять, чтоб их поправить: ибо все начальники там между собой перессорились, войска, как слышно, упали духом и не дерутся, а горцы день ото дня усиливаются, так что даже опасаются совершенного отпадения той страны из-под владычества России.

Нынешний главноуправляющий в том крае генерал Головин, назначенный по избранию Паскевича, находится в открытой вражде с Граббе, который командует на Кавказской линии. Головин, говорят, человек слабый, нерешительный и неспособный к сему званию; но слухи сии о нем распущены генералом, который недавно был в Петербурге и, по-видимому, жаловался на своего начальника, на место коего он желает быть возведенным.

По расстройству в делах Кавказа послан туда недавно военный министр, но для того ли, чтобы за удалением его лучше исследовать дела министерства его, в коем происходят большие беспорядки, или для того, чтобы направить дела Кавказа, сие неизвестно. Первое, кажется, вероятнее; ибо нельзя думать, чтобы государь полагал Чернышева способным что-либо исправить.

Если, как вероятно, мне предназначается одно из сих двух мест, Кавказ или Грузия, то, конечно, нельзя ныне принять ни одно из них. Место в Грузии дает более способов действовать в том краю с пользой; но в теперешнее время, когда дела доведены до такой крайности, нельзя без страха принять на себя такую обязанность, коль скоро в делах Кавказа поперечат и распоряжениями из Петербурга, и мнениями Паскевича, когда вся власть главноуправляющего поражена кознями и все пружины правления ослабли. Подавно затруднительно восстановление дел на линии, которые находятся под гнетом двух сил: одной из Грузии, а другой из столицы.

Я воспользовался сей поездкой в Воронеж, чтобы подать Ховену две записки по делам размежевания чрезполосностей с соседями, в коих Бехтеев, посредник наш, делает только запутанности и вместо того, чтоб мирить владельцев, производит между ними несогласия через лживые наущения. Я подал записки сии в надежде, что Ховен, как человек благонамеренный и деятельный, подвинет дела сии и положит им конец. Ховен, в самом деле, принял записки мои с истинным желанием услужить мне; но я тотчас увидел, что из того ничего не будет, ибо он сам не вникает, или не умеет вникнуть, или не может вникнуть в дела, потому что слишком отвлечен единой мыслью, его занимающей – искоренение злоупотреблений, о коих он только и говорит, всех подозревая и принимая самые ошибочные меры для открытия их. И так, губернатор, при всей благонамеренности своей, не принесет той пользы, которую бы можно было от него ожидать. И окружающие его чиновники заметили в нем слабость сию; они занимают его разговором о взятках, принимаемых чиновниками на следствиях, содержат его в деятельной праздности, если так можно выразиться, а между тем дела обрабатываются, как им нужно. Я, в самом деле, не заметил, чтобы Ховен много занимался делами, а видел его все время в движении, перебегающим из одной комнаты в другую, бранящимся на всех пронзительным голосом, который раздается попеременно во всех концах дома, и подписывающим в разное время дня бумаги, которые к нему отовсюду приносят. При мне секретарь его, в полной уверенности, что Ховен не вникает в дело, докладывал ему по одному из моих дел, показывая статью из Свода законов, никак не подходящую к делу, тогда как он знал, что Ховен желал мне сделать приятное.

Наш посредник Бехтеев человек вздорливый, но умный и имеющий связи во всех присутственных местах губернии, слишком уверен в предпринимаемых им делах и смеется над бескорыстной добронамеренностью Ховена, которому никогда не удастся обнаруживать его поступки.

Недавно проезжал через Задонск в Грузию начальник штаба Кавказского корпуса генерал-майор Коцебу, который остановился на короткое время в Задонске у конно-пионерного полковника Каульбарса, где он застал Бехтеева. Бехтеев, не зная, что Коцебу дружен с Ховеном, сказал ему, что губернатор управляем двумя чиновниками, при нем находящимися, и каким-то лекарем, что Коцебу и передал Ховену. Дня через два явился Бехтеев к Ховену. – Как, – сказал он ему, – вы сказывали Коцебу, что я руководим двумя чиновниками и лекарем?

Бехтеев стал отговариваться.

– Да Коцебу не солжет, – продолжал Ховен, – и потому уверен я совершенно, что вы это говорили. Хорошо! Вы бы должны, г[осподин] Бехтеев, мне о том прямо в глаза сказать, если бы вы что-либо подобного заметили, и тогда бы я вам за это был очень благодарен и стал бы наблюдать за собой, а за глазами говорить, таким образом, не годится.

Многие из тех, которые видели действия губернатора, не знавши благородных свойств души его, могли бы и поверить Бехтееву, хотя губернатор не доверяет ни одному из чиновников, его окружающих. Но Ховен так скор в своих решениях, что сим пользуются многие, и первый, принесший жалобу, хотя б он сам был виноват, получает немедленно изустное удовлетворение, что нередко бывает сопряжено с напрасной обидой обвиняемого, или несправедливым оправданием виновного.

Я также был у преосвященного Антония, коего просил о производстве дьячка села нашего в диаконы. Был я у него два раза по сему делу, которое он обещался исполнить по желанию моему. Антоний человек замечательный по своей хитрости. Он родом малороссиянин, что заметно из выговора его; он был некогда ректором Киевской духовной академии и, поступив на Воронежское епископство, умел приобресть себе покровительство государя, так что когда он, года два тому назад, просил по болезни увольнения от должности, то государь прислал ему Александровскую ленту с просьбой остаться на своем месте.

Антоний просил недавно к себе назначения викария в помощники. Ему прислали викарием человека весьма порядочного; но хитрый старик скоро заметил, что викарий сей слишком усилится, почему и ходатайствовал снова о перемене сего викария другим, по его назначению, в чем его также удовлетворили.

– Я просил, – сказал он мне, – государя о подкреплении меня назначением викария, потому что чувствовал себя уже слишком слабым в здоровье. Прошение мое было доложено государю графом Протасовым в самое то время, как Лифляндский епископ[97] был уволен от должности (это случилось впоследствии беспокойств, которые оказались в том краю, в коих его обвиняют), Рижского епископа немедленно назначили ко мне в викарии, и он поспешил приехать в Воронеж и вступил в должность.

Я вскоре увидел отличные достоинства его и писал к благодетелю своему государю, сколько я признателен ему за скорое доставление просимого мною подкрепления; но что епископ так отличен по достоинствам своим, что приличнее мне быть у него викарием, чем ему у меня, и его немедленно назначили епархиальным в Вологду, а на его место утвердили представленного мною в викарии Елпидифора, бывшего ректора Воронежской семинарии. Нельзя не сознаться, что делу сему дан Антонием весьма искусный оборот: он предвидел, что присланный ему в помощь викарий возьмет слишком много власти в правлении, и поспешил его заменить другим, в чем он и успел.

– Теперь, – продолжал Антоний, – я спокоен: мне нет надобности ездить по епархии, что я не в состоянии делать по слабости здоровья моего, и управляю делами, оставаясь дома, что нахожу гораздо удобнее; ибо в поездках сих по епархии нельзя ничего порядочно самому осмотреть в короткие посещения, на которые нам едва достает времени, и время проходит более в церемониалах, встречах и приемах, от чего дела вперед не подвигаются.

Преосвященного Антония разумеют везде за весьма хорошего человека; надобно полагать, что он таков и есть. Впрочем, в разговорах и сношениях с ним заметна еще только ловкость, или то, что называется хитростью, свойственной малороссиянам. Он со всеми весьма обходителен, принимает и выслушивает людей всякого звания и состояния, помогает бедным, и по наружным действиям его нельзя ни в чем опорочить. Разговаривая со мною, рассказал он мне об одном случае, выставляемом им, видно, как чудо, произведенное святым Митрофаном.

– Несколько времени тому назад, – сказал он, – один живописец видел во сне св. Митрофана и с позволения моего написал образ его по вдохновению. Недавно приходила ко мне одна бедная женщина, которая принесла старинный портрет св. Митрофана, найденный ею, как она говорила, в своей кухне, где он издавна находился. Она предложила мне портрет сей из усердия и хотела принять присягу в справедливости своего показания. Я уволил ее от присяги и, сличив портрет сей с образом живописца, нашел их между собой совершенно схожими.

С тем вместе повел меня Антоний в залу, где у него оба изображения были поставлены рядом; сходство, в самом деле, было разительное.

Хотя меня Ховен и просил дождаться возвращения из уездов в Воронеж Исленьева для свиданья с ним, но я торопился возвратиться домой, а потому и выехал 29-го числа перед вечером в Землянск для свидания с Вульфертом, квартирующим там со своей батареей.

Я приехал в Землянск в полночь, остановился на постоялом дворе и на другой день обедал у Вульферта. Радость его видеть меня неописуема. Он мне предан без лести. Я нашел в нем большие перемены, как в физическом, так и в нравственном отношении; он постарел, жалуется на болезнь, несколько обрюзг. Думы же его обременены тревожными мыслями; он чем-то недоволен, речи его неспокойны; словом, он казался мне, как бы в ипохондрии. Жаль мне было видеть моего Вульферта в таком положении.

В тот же день, 30-го числа, приехал я к Николаю Матвеевичу Муравьеву. Он, кажется, расстроен в делах своих женитьбой. Жена его бедна и не имеет ничего привлекательного. Надобно думать, что он ошибся в расчетах своих, и что он полагал взять какое-либо состояние, которое, однако же, едва ли оказалось. При том же на попечении у него теперь остался брат его Матвей, молодой офицер, который также женился в прошедшем году.

Переночевав у Муравьева, я отправился с ним на другой день обедать к отставному генералу Луке Алексеевичу Денисьеву. Уже два раза виделся я с этой особой, пользующейся хорошим именем во всем околотке. Старик сей, по-видимому, был некогда пламенный служивый. Он умен, приветлив и сохранил воинский дух, свойственный его природным склонностям или привычкам от долговременной службы. Говорят, что он много и бедным помогал. При всех хороших качествах сих, заметна в нем большая доля хитрости, но непредосудительной; ее можно скорее назвать большой осторожностью, которая, может быть, сделалась ему свойственной при многоразвитых сношениях, в которых он находился с людьми и начальниками своими в течение долголетнего своего поприща. Во всяком случае, человек сей занимателен и заслуживает уважения.

Я был у Денисьева еще прошедшей осенью. В новый год он приезжал ко мне, но не застал меня дома. С ним приезжал тогда Савельев, помещик соседнего Денисьеву села Аксизова. Надобно было и этот визит отдать. Я заехал в Аксизово; их два брата, из коих один в то время был в отъезде в Москве. Тот, которого я дома застал, человек образованного обхождения, но я не заметил ничего особенного в разговоре его. Посидев с час, я поехал в Задонск, куда прибыл ввечеру и там ночевал.

2-го числа я съездил еще к нашему предводителю дворянства Кожину, который живет в семи верстах от города. Богатый человек… ныне занимается отделкой огромного дома своего и употребил уже 80 000 рублей на внутренние украшения и мебели: сумасшедшее дело, тем более что он не сроден по привычкам своим к такой пышности. Пионерный полковник Каульбарс, который втравил Кожина в сии странные издержки, смеется над ним; а Кожин сам дивится богатому убранству комнат, коими он никогда не будет уметь пользоваться.

Навестив в Задонске еще кое-каких знакомых, коим я должен был визиты, я возвратился 2 мая домой.

4-го числа, по возвращении с прогулки, нашел я у себя на столе присланное с нарочным письмо от Ховена, которым он уведомлял меня, что Исленьев получил эстафету, после чего ему нельзя было ко мне заехать, потому что он спешил возвратиться в Петербург; но как он должен был 5-го числа проезжать через Задонск, где он, может быть, и переночует с 5-го на 6-е число, то Ховен убедительно просил меня съездить в Задонск, дабы переговорить с Исленьевым, который имел надобность со мной повидаться.

Ясно было видно из письма Ховена, что эстафеты никакой не было: ибо, если б Исленьев получил эстафету для ускорения его возвращения, то бы он не располагал ночевать в Задонске. Видно было, что он имел какое-либо поручение, до меня касающееся, и счел обязанностью своей ехать к Исленьеву, до коего лично я никакого дела не имел, но к лицу, имеющему, по-видимому, поручение от государя. Я не хотел дать кому-либо причины, а паче всего самому себе повода обвинить себя в каком-либо неумеренном поступке, противном воле государя.

5-го числа отправился я в Задонск, куда приехал в 2 часа пополудни. Исленьева еще не было; я ожидал на квартире Иванова, у коего остановился. Прождав Исленьева до 11 часов вечера, наконец, я лег спать, поручив во всех местах, где он мог остановиться, чтоб мне дали знать о его приезде.

Исленьев приехал в Задонск в 2 часа утра; в 4 меня уведомили о приезде его, и я немедленно к нему отправился. Когда я жил в Петербурге, я всякий день виделся с Исленьевым, на разводе или во дворце, но едва ли разменял с ним несколько слов, и потому нельзя назвать нас знакомыми. Он командовал гвардейской дивизией[98], а теперь уволен от сей должности и состоит только в звании генерал-адъютанта при лице государя. Ховен уверял меня, что он ныне в большой доверенности у государя. Исленьев принял меня с неловким видом старого знакомого и лицемерного участия. Когда мы сели:

– Скажите, – начал он, – как это все несчастливо случилось!

– Правда, что несчастливо, – отвечал я, – но на сие была воля Божия, и я, покоряясь ей, переменил уже прежние привычки свои, предался другому роду занятий и совершенно обратился к сельскому хозяйству. Вы желали меня видеть, как мне Ховен писал, и я приехал для того более, что много было сплетен на мой счет…

– Много сплетен! – прервал он. – Сплетни эти всему причиной.

– Не о тех сплетнях хочу я говорить, – прервал я в свою очередь, – по коим я должен был выйти в отставку: я тех и знать не хочу, не хочу знать и ябедников. Зачем я возьму на себя труд разыскивать зло, ими же сделанное? Они будут виновны, а я за ними следить! Нет, мне до них дела никакого нет; а я говорю о слухах, которые были распущены мне во вред, будто государь уже после отставки приглашал меня идти опять в службу, но что я отказал ему, что я будто вышел в отставку в порыве неудовольствия на государя, о чем и теперь еще слышу, а потому и полагаю, что враги мои не умолкли и стараются поддержать во мнении государя ложное понятие о моем образе мыслей.

– Скажите мне, не имеете ли, что передать?..

– Ничего, кроме того, что я бы весьма счастлив быть, если б государь знал настоящий образ мыслей моих. Более сего я ничего не ищу, живу покойно, мне хорошо, и я еще теперь пользуюсь милостями государя: ибо в эти несчастные три года живу арендами, жалованными мне государем, без коих бы я терпел недостаток. Никогда приглашений никаких я не получал от государя на вступление в службу; да и не шло бы государю приглашать меня: я состою в его воле. Что же касается до подачи мною прошения в отставку, то всякий, кто захочет только обратить на сие обстоятельство внимание, увидит, что сказанное обо мне несправедливо. Когда я лишился командования корпусом, я переехал в Киев, где занимался прилежно счетной комиссией, мне порученной, как всякой обязанностью, и провел в сих занятиях три месяца. Когда же я увидел, что меня ни к какой другой должности не назначают, и что подходило уже время, после которого не принимаются более прошения в отставку, я подал свое прошение, в той уверенности, что мне не надлежало ожидать дальнейшего намека, и потому что самый аксельбант, который я носил – звание генерал-адъютанта, не препятствовал званию контролера, в которое я был облечен. Словом, служить и даже быть генерал-адъютантом без царской доверенности считал я неуместным.

– Да нельзя ли все это как-нибудь переменить? – спросил Исленьев. – Ну, если бы вам предложили вступить в службу, согласились ли бы вы?

– Вот письмо, – отвечал я, – которое я по сему делу писал четыре года тому назад к покойному отцу моему, желавшему меня видеть в службе.

Я вынул из кармана и прочитал ему письмо сие, которое заключалось в следующих словах: «Ничего искать не буду, а волю царскую исполню с совестливостью; что Бог велит, тому и быть». Исленьев, как будто не понял письма сего, и я продолжал:

– Все от воли государя зависит; он мне был и есть судья. Я принял гнев его с покорностью, удалился из службы, но остался верноподданным его величества и во всякое время готов опять в службу, если сие ему угодно. Стоит только государю зачислить меня на службу приказом по армии, и я опять буду служить с прежним усердием.

Тут Исленьев обратился вдруг ко мне с поспешностью:

– Как, по армии? Вы желаете поступить на службу с зачислением по армии?

– Приказом по армии или по войскам, – отвечал я. – Как и каким званием мне поступить на службу, зависит от одного государя; мне же неуместно делать какие-либо условия с его величеством, когда я вступаю в службу. Государь меня зачислит, как и где ему угодно, хоть батальонным командиром. Звание мое будет зависеть от великодушия государя, на которое я полагаюсь.

– Не примите за лесть то, что скажу вам, Николай Николаевич. У нас большая нужда в генералах теперь. Ваши военные достоинства известны, дела в Грузии идут дурно; вот теперь и военный министр туда поехал. Что, если б вас назначили в Грузию? – потом одумавшись несколько: – На Кавказ, – сказал он. – Дела там дурно идут; вы же можете там оказать важные услуги и государю, и отечеству.

Колебание Исленьева между Грузией и Кавказом дало мне повод усомниться. Мне не хотелось бы на Кавказе быть, чтобы не попасться в омут несогласий и распрей, разделяющих там начальство на партии; не хотелось поступить на место, в котором от меня бы всего ожидали, и где бы я имел руки связанными. Но я видел, что Исленьев не тот был человек, коему бы все сие можно было объяснить.

– Если я буду на службе, – отвечал я, – то лично объясню государю мнение мое на счет сношений, в коих там начальство находится.

– Барон Розен там начальствовал, – сказал Исленьев, – и дурно кончил.

– Барон Розен, – отвечал я, – был почтенный человек, который знал край и хорошо им правил;

дай Бог всякому другому на его месте также управиться.

– Не правда ли, – сказал Исленьев, – какой был почтенный человек барон Розен? Я его тридцать лет как знаю; его несчастье, что государь приехал в Грузию в его командование; случись это в командование Паскевича или Ермолова, то же самое б было. У меня дядя служил на линии при Екатерине; он говорил, что войска в том краю всегда занимались постройками и работами, отвлекающими их от строевой службы, что это неизбежно в том краю; а помните маневры?

– Помню.

– Ведь тогда государь был недоволен.

– Не заметил, – отвечал я, – напротив того, государь был очень милостив ко мне, при всех благодарил меня.

– Знаете ли, Николай Николаевич, ведь вас полагали принадлежащим к оппозиции?

Можно было рассмеяться при таких речах. Исленьев сам не знал, что это за оппозиция, смешивал ее верно с конституцией, вольнодумством, фор-масонством, и туда же относил, вероятно, и маневры 1835 года, в коих я имел успех. Но тут надобно было скрыть впечатление, которое произвел на меня такой отзыв. Не знаю, от него ли он произошел, или был последствием каких-либо указаний из Петербурга.

– Это мое несчастье, – отвечал я, – что обо мне существует такое мнение; впрочем, сказанными вами словами поверяется слышанное мною уже однажды.

– Когда, где?! – спросил Исленьев. – Не в Вознесенске ли?

– Нет, – отвечал я, – это случай, который мне только известен.

Я вспомнил сказанное мне государем в Николаеве в кабинете: «Я вам покажу, что я ваш государь» – речи, о которых мне, может быть, удастся когда-либо спросить государя.

Тут поговорил он несколько о цветущем состоянии, в коем он находил Воронежскую губернию в сравнении с прочими им виденными, с Тульской в особенности, и восхищался богатством и благоустройством сельской земледельческой промышленности нашей губернии. Я говорил ему, сколько она пострадала от трех годов неурожая; по он не находил сего, и вероятно в таком виде передаст и в Петербург ошибочные понятия свои. И в самом деле, что могут видеть и о чем могут судить темные люди сии, никогда не выезжавшие из столиц, проскакавшие по большим дорогам и проспавшие бóльшую часть пути, ими сделанного? Что они знают о богатстве края, о земледелии? А между тем мнения их будут служить руководством правящим в столице властям.

Потом, помолчав несколько, Исленьев спросил меня, не поеду ли я в Петербург?

– Нет, – отвечал я. – Зачем я поеду, не знавши, как буду принят государем? Идет ли мне бросить семейство свое, имение, коим занимаюсь, и от устройства коего зависит все будущее благосостояние семейства моего, лишиться выгод, которых ожидаю от пожертвований, мною уже сделанных в сем имении для того, чтобы ехать на неверное и рисковать всего лишиться?

На это Исленьев промолчал; и так как я видел, что ему более ничего не оставалось говорить мне, то встал и простился с ним. Он изъявил мне надежды и желание свое видеть меня с ним опять на одном поприще службы.

Того же 6-го числа возвратился я домой.

Из всего разговора сего с Исленьевым можно было заключить, что он получил какое-либо поручение от государя касательно меня; но прямо ли он получил оное от государя, или от кого-либо из приближенных, того я не мог различить настоящим образом.

Могло случиться, что Исленьев и более сказал, чем ему было поручено. Например, можно ли полагать, чтобы ему велено было спросить меня, пойду ли я в службу, если меня пригласят? Но если ему сие именно было приказано, то спрос сей есть ничто иное, как самое приглашение, и другого ожидать едва ли можно и должно.

Дальнейших объяснений с Исленьевым мне не приличествовало иметь, и я даже должен опасаться, чтобы он не пересказал иначе и к вреду моему то, что он от меня слышал. Может также быть, что поручение, ему данное, есть следствие письма, которое брат Александр вручил графу Орлову, и едва ли не сказывал мне губернатор, что Исленьев о сих делах передаст Орлову. В таком случае ничего не выйдет из того доброго.

Так как губернатор хотел по пути своему в Петербург заехать ко мне и просил меня еще в Воронеже зазвать к себе на то время Тергукасова, то я посылал к нему нарочного с приглашением приехать ко мне. Тергукасов приехал 9 мая и пробыл 10-е число в ожидании Ховена. 11-го Ховен приехал к обеду. Я ему рассказал весь разговор мой с Исленьевым.

Он уверял меня, что колебание, замеченное мною в Исленьеве при упоминании о Кавказе и Грузии, происходило не от чего иначе, как оттого, что Исленьев не знал настоящего различия между сими управлениями, и что, так как занимающий ту сторону корпус войск называется Кавказским, то боялся сказать менее, упомянув о Грузии. Как бы то ни было, я просил Ховена за сим делом в Петербурге следить и коль скоро бы он только заметил, что меня хотят коснуться и назначить на Кавказ, а не в Грузию, то бы он всеми путями, ему возможными, обнаружил бы на сей счет мой образ мыслей. Я поручил ему свидетельствовать мое почтение графу Орлову, так как и Орлов вспомнил обо мне, когда он в прошедшем году был в Воронеже, и говорил бы с Орловым о моем вступлении в службу только в таком случае, если он сам о том заговорит. Ховен располагал возвратиться через месяц и хотел на обратном пути заехать опять ко мне; он выехал от меня к Тергукасову 11-го же числа.

Итак, я теперь остаюсь в ожидании того, что случится со мной. «Ничего не ищу, но волю государя исполню с совестливостью». Выражение сие, помещенное в письме моем к покойному отцу, останется неизменным. Не буду винить себя, если новые неудовольствия будут сопровождать меня на поприще, на котором могу опять очутиться. И если я, покинув уединение мое, должен буду опять пострадать, то приму сие, как наказание, определенное мне Богом.

На днях получил я еще два пригласительных в службу письма: одно от Сакена, другое от брата Михаила, с коим я уже близ 10 лет не имел никакой переписки. Странно, что все сие в одно время стекается ко мне как бы для того, чтобы поколебать меня; но я не чувствую себя даже склонным изменить принятым мною правилам и буду ожидать решения участи своей, нисколько не двигаясь для достижения чего-либо; вместе с тем не изменю обязанностям своим в отношении к государю и Отечеству, если только меня найдут полезным.

Третьего дня навестил нас новый гость, Аксизовский, дальний сосед Савельева, у которого я на днях был…

21-го жена выехала с тремя старшими дочерями в Тагин для свиданья с братом Захаром. Я находил справедливым допустить эту поездку для развлечения ее после трех лет пребывания безвыездно в деревне.

23-го я также пустился в путь, чтобы, навестив некоторых соседей и побывать на Лебедянской конной ярмарке, где располагал купить лошадей, и оставил дома одну меньшую дочь свою Сонюшку. Прежде заехал я к Суботину, коего не застал, однако же, дома. Отобедав там с племянницей его, я поехал в Красную Пальну, к Вадковскому. Он просватал ныне дочь свою за флигель-адъютанта полковника К…на[99]. В проезд государя через Грузию, после смотра моего в 1837 году, К…н, приятель Дадиана, зятя барона Розена[100], дал себя дружески принять им и сделал те донесения, которые имели последствием несчастие Дадиана и свержение барона Розена[101]. Ныне он опять поехал в Грузию. Вадковский не объяснил мне определительно, какого рода он имеет там поручение, чего он, впрочем, и сам, может быть, не знает обстоятельно; но он сказал мне, что К…н сам говорил ему, что путешествие военного министра в Грузию есть ни что иное, как пышное шествие похорон его, при коем он К…н держал одну из кистей балдахина. И так надобно полагать, что К…н и в сем случае имеет какое-либо тайное поручение одного рода с тем, которое ему было дано в 1837 году. Со времени сей помолвки Вадковский, доселе всегда недовольный правительством, переменил речи свои: он более не жалуется, напротив кажется как будто готовым идти К…ну в сотрудники.

Вадковский по несоразмерной с доходами жизни своей, как слышно, в долгах и еще ищет занять денег, встречая нужду для совершения с пышностью свадьбы дочери своей в наступающем августе месяце.

От Вадковского поехал я к Тергукасову, у коего и остался ночевать. Тут в приятельской беседе отдохнул я от душевного стеснения, в коем я провел часа три у Вадковского. Ховен провел почти целый день у Тергукасова в проезд свой в Петербург и располагал, по настоящем дознании дела моего в столице, предотвратить через знакомых своих всякий злой умысел, который бы мог заметить в отношении меня от людей неблагонамеренных.

24-го выехал я от Тергукасова в Лебедянь, расстояние около 50 верст. Дорогой заехал я в село Красное к отставному флота лейтенанту Петру Васильевичу Наумову, с которым я познакомился в прошедшем году у Суботина и который с тех пор несколько раз у меня был: хороший человек, но крайне тяжелый, как по молчаливости своей, так и по привычке засиживается в гостях, нисколько не щадя времени хозяина. При том же он от природы сильно заикается, и дабы лучше объясняться, когда после долгого молчания начинает говорить, объясняется так медленно и с таким трудом, что недостает никакого терпения его выслушивать.

Я остановился кормить лошадей в селе Троекурове, что в 10 верстах от Лебедяни. В селе сем живет с давних времен затворник Илларион[102], старик совершенно предавшийся молитве и пользующийся в окрестностях особенным уважением, как по строгости жизни, коей он предался, так и по духу пророчества, в нем признаваемому. Ему построена келья, на дворе церковном, помещиком Троекурова Раевским, который содержит его и приставил к нему послушника.

Не хотелось мне проехать через Троекурово, не увидев затворника, и так как мне довелось тут лошадей кормить, то я воспользовался свободным временем, чтоб его навестить. Послушник, в одежде почти такой же, как носят обыкновенно люди духовного звания, заметя, что я иду к келье, нагнал меня у дверей в сени и спросил, что мне надобно.

– Видеть отца Иллариона, – отвечал я.

– Как о вас доложить?

– Помещик Задонского уезда Муравьев. Примет ли меня отец Илларион?

– Не знаю, сейчас доложу, – и так как двери в сени были заперты изнутри, то он перескочил через довольно высокую каменную стену, которая примыкала к сеням с левой стороны, отворил изнутри сени, впустил на крыльцо, где я дожидался, и, подошедши к дверям кельи, стал призывать отшельника обыкновенным призывом, употребляемым в монашестве: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас». Он скоро возвратился ко мне, прося меня войти.

Когда двери в келью отворились, я увидел небольшую комнату, чисто убранную; в правой стороне комнаты была дверь, ведущая, вероятно, в спальню, а в левой стороне в переднем углу стояли образа, перед которыми молился затворник с земными поклонами. Так как он был обращен ко мне почти спиной, то мне нельзя было видеть лица. Он среднего роста, волосы его седые, распущены по плечам, одет он в белом чистом балахоне, без всяких причуд, сложения худого; движения его при поклонах в землю гибки, правильны, легки и без малейшего шума. Я простоял с полминуты в дверях, смотря на его моленье. Тишина была мертвая. Так как естественно иметь некоторое предубеждение к состояниям и занятиям людей, выходящим из обыкновенного круга действий наших, то мне и пришло на мысль, что последние поклоны сии недоконченной молитвы могли быть последствием розмысла – сделать впечатление на меня при первом взгляде на него, и тем более возбудить любопытство мое, что лицо его было от меня скрыто. Но я охотно сознаюсь, что мысль сия ошибочна; ибо человек сей в полном смысле слова удалился от света и предался, по-видимому, уединению и молитве вполне; едва ли он заботится о том, что люди о нем говорят.

Отшельник, обернувшись ко мне, спросил, что мне угодно. Я отвечал, что, проезжая через Троекурово в Лебедянь, зашел к нему единственно для засвидетельствования моего почтения и испрошения благословения его.

– Чем вы торгуете? – спросил он.

– Ничем, – отвечал я. – Я помещик Задонского уезда, еду в Лебедянь лошадей купить, и до вас не имел другого дела, как сказанное.

– Ну, благодарю, – отвечал отшельник, – вот вам просвира за то, – и подал мне просвиру, у него на столе находившуюся. – Знаете вы Александру Николаевну Голдобину? – спросил он.

– Знаю, – сказал я, – и всякий раз, как видаюсь с нею, мы говорим о вас.

Голдобина – жительница Задонска, девица в некоторых уже летах, с всякими ужимками и претензиями, от природы неглупая, но несносная в обхождении: то она величается богатством родителей своих и происхождением, то жалуется на бедность, и все это с таким лицемерием, что на нее смотреть противно; говорят, что она в чести у отшельника; не знаю, правда ли это, только она много говорит о нем.

– Ну, прощайте, – сказал мне старик.

– Благословите! – сказал я, показав руку.

Он положил мне на руку свою, которую я поцеловал и вышел.

Взгляд его проницателен, выражение умное; на устах же какая-то улыбка и, как кажется, непритворная. Улыбка сия не возрождается у него при разговоре, но как бы сроднилась с выражением лица и остается постоянно на устах его, говорит ли он, или слушает. Наружность его приятная и вселяет уважение. Говорят, что он некогда был священником в каком-то приходе, расстрижен или уволен из духовного звания за какой-то проступок, что он несколько времени жил в лесу, где его отыскивали посредством земской полиции и нашли в сообществе с петухом и змеей. Такова о нем народная молва. Теперь он уже более 20 лет живет в Троекурове, и записался мещанином в Лебедяне, как я после свидания с ним узнал. Многие имеют к нему веру; другие обращают более внимание на незаконность приписываемой ему святости, потому что он не принадлежит к духовному званию, полагая святость только в одних монахах. Я того же мнения, что человек сей имеет от природы или вдохновения расположение к уединению, созерцательности и молитве, что он чужд светских предрассудков; готов думать, что он не есть поборник чиновного духовенства. Трудно с ним вступить в разговоры, потому что он убегает их, и вероятно решился он навсегда схоронить в душе своей и скрыть от людей настоящий образ мыслей своих на сей счет, дабы не возбудить их против общественного устройства и самому жить в спокойствии. Впрочем, мнение, основанное на таком кратковременном свидании, легко может быть ошибочно. Нельзя не вспомнить при подобных встречах дервишей, людей умных, строгой жизни, набожных, но чуждых предрассудкам и в душе не терпящих угнетающего сословия.

24-же числа приехал я в Лебедянь и в тот же вечер пошел смотреть на конную лошадей. И на другой день ходил я смотреть их, был и на дворах, где останавливаются конские промышленники, но ничего не купил, потому что не чувствовал себя в силах иметь дело и спорить с роями искусных барышников, всю жизнь промышляющих торгом лошадей, имея в виду все без исключения приобрести единственно обманом покупщиков.

Жаль видеть красивое животное в руках этих людей, не дающих им ни на минуту отдыха, чтобы выставить статьи или скрыть пороки. Редко себе можно встретить такое собрание красивых лошадей, как в Лебедяне, и такое сборище записных и заявленных проворных плутов, как эти барышники, с коими надобно непременно дело иметь, ибо почти все лошади у них перекуплены и продаются уже из других или третьих рук.

25-го возвратился я домой и с особенным удовольствием увидел оставленного мною ребенка и кабинет свой, к коему привык так, что трудно мне будет с ним расставаться, если по каким-либо обстоятельствам придется мне оставить здешнее местопребывание.

В Лебедяне познакомился я случайно с одним из дальних соседей наших Стаховичем, который недавно овдовел. Тергукасов был дружен с этим домом и хорошо отзывался о нем. Стахович мне показался точно добрым и хорошим человеком, как его в окрестности разумеют…

4 июня возвратилась из Тагина жена с детьми. В тот же вечер приехал ко мне Н. П. Воейков, с коим я приятно провел три дня; 8-го поутру он уехал.

15-го приехал сюда губернатор Ховен на обратном пути своем из Петербурга в Воронеж. Он был весьма хорошо принят государем и получил значительные денежные награждения. По делу о вступлении моем в службу он со многими разговаривал в Петербурге. Государь, довольный тем, что слышал от Исленьева о разговоре его со мной, хотел с Ховеном лично переговорить обо мне, однако не сделал сего. Между тем Орлов несколько раз заводил о сем предмете речь с Ховеном и через него советовал мне написать письмо к государю в собственные руки, коим бы я изъявил желание поступить снова на службу с предоставлением участи своей в полное распоряжение его величества. По словам Ховена, многие желают появления моего на поприще службы, подавая мне надежды, что я буду принят хорошо и получу назначение в Грузию; но между тем сему благосклонному приему не имеется никакого поручительства, ибо Ховен ни от кого не слышал, чтобы вступление мое было угодно государю.

Один только человек был противного мнения, именно флигель-адъютант полковник Ливен, который на разводе сказал Ховену, что коль скоро уже государю известна моя готовность, то отнюдь не следует мне самому проситься, а ожидать решения. Голос сей был благородного человека.

Ховен привез мне длинное письмо от брата Михайла, который советовал мне то же, что Орлов и Ховен, но положительно не брал на себя никакой совестливой ответственности за сей совет; ибо он сам не предвидел никакого поручительства, чтобы со мной не поступили так, как опасаюсь, то есть не оставили бы жить в Петербурге без должности. Он по вероятностям излагал свой образ мыслей на счет сего дела, думая, что худшее, могущее со мной случиться, будет то, что, зачислив меня на службу, оставят на короткое только время в столице без должности и потом назначат в Грузию. Я не удивлялся, что брат Михайло так судил о сем деле, ибо он давно уже не видел меня и не знает моего образа мыслей; но меня удивило то, что он в конце письма своего прибавил положительный совет писать к государю и положиться на графа Орлова, говоря, что мне должно смириться перед царем: выражение странное и приличествующее только мятежному духу; но его во мне никогда не бывало.

Я располагал уже ехать в Воронеж в августе, когда там будет государь на смотру драгунской дивизии, где всего вернее будет мне объясниться с государем лично, а не через посредников, после чего мне уже останется самому решить, вступать ли мне в службу или нет. Ховен передал сие мнение мое и Орлову, и братьям Михайле и Александру, которые в это время находились в Петербурге, и хотя они находили сие средство хорошим, но предпочитали первое, то есть написать письмо в собственные руки государю.

Со следующей почтой получил я также письмо от брата Александра, возвратившегося уже в деревню свою под Москвой. Он тоже убеждает вступить в службу и пользоваться настоящим случаем.

По соображению всех сих обстоятельств я решился на следующее:

1) Не следовать советам других, а собственному своему побуждению, а из переписок с братьями прибавлять только к сведениям, уже у меня имеющимся, о состоянии сего дела.

2) Самому не торопиться в действиях своих, а выигрывать время, имея постоянно в виду отзыв Ливена, выразившийся из благородного участия ко мне.

3) Дождаться письма Исленьева, который, по словам Ховена, располагал ко мне писать.

4) Тогда, невзирая на легкомыслие Исленьева, с ним только объясняться по сему делу, так как он положил ему начало, а с другими лицами сноситься лишь в таком случае, если б они сами вступили по сему предмету со мной в переписку.

5) Брату Михайле, писавшему ко мне под влиянием графа Орлова, отвечать, если можно будет, после письма ожидаемого мной от Исленьева; если же Исленьев ко мне не написал бы, то ограничиться уведомлением об избираемом мною пути свидеться с государем в Воронеже.

6) Наконец, помышлять, в самом деле, о поездке к тому времени в Воронеж, если бы между тем не встретились какие-либо новые обстоятельства, могущие изменить ход сего дела.

Путь сей мне, в самом деле, кажется вернейшим, чтобы не упрекнуть себя, если бы меня заманили в службу единственно для того, чтобы поступить со мной как с А. П. Ермоловым, то есть, чтобы оправдать себя в общем мнении, а на мне выместить то, что я уклонился. Так могут, по крайней мере, поступить царедворцы, коих теперешнее равнодушие ко мне опять обратится в зависть, коль скоро я буду иметь успех в службе и приобрету расположение государя. Сделаю должное, а что за сим последует, в том виновен не буду; и потому искать ничего не расположен и не буду.

7-го числа был у меня проездом с Кавказа в степную Русь бывший начальник 14-й пехотной дивизии 5-го корпуса генерал-лейтенант Ширман с женой своей и адъютантом Соболевским. Мне приятно было видеть сей знак памяти старого сослуживца моего. Занимательно для меня также было слышать известие о состоянии дел на Кавказе. Неудачи продолжаются для нас, и, по-видимому, причиной сему единственно начальники наши.

Так как я не получил письма от Исленьева, то на днях писал к брату Михайле. Описывая только семейные обстоятельства мои, я мимоходом упомянул о намерении моем быть в Воронеже ко времени приезда туда государя.

18-го числа навестил меня Тергукасов со своим семейством; он пробыл у меня вчерашний день, а сегодня уехал. Я рассказал ему все подробности моего дела; он находил, что вежливость требовала, дабы я написал письмо к графу Орлову просто с выражением ему благодарности моей за принимаемое им участие во мне; ибо он несколько раз через братьев и Ховена изъявлял мне оное. Я нашел мнение Тергукасова справедливым и послал ему вчера следующее письмо:

«Милостивый государь граф Алексей Федорович!

Братья уведомили меня об участии, принимаемом вашим сиятельством ко мне. Я не мог быть равнодушным к сим знакам доброжелательства вашего, и для меня лестно было видеть, что вы сохранили ко мне прежнее расположение ваше; оно было свежо в мыслях моих в течение почти совершившихся пяти лет уединенной жизни моей. Новый род занятий, коим я предался, украшался воспоминаниями о прошедшей службе моей, а продолжавшиеся неудачи по хозяйству покрывались до сих пор милостями, коими государь меня во время службы одарил.

Нынешние отзывы ваши в соединении с сохранившим в памяти моей о прошедшем требуют выражения признательности моей. Исполняя сей приятный для меня долг, я остаюсь в надежде, что вы прочтете строки сии, как душевное излияние чувств человека, всегда с удовольствием обращающегося к воспоминаниям о начальствовании и внимании вашем.

С истинным почтением и пр. 19 июля 1842. С. Скорняково».

Так как письмо сие не заключает никакого искательства, то я его отправил охотно и без всякого опасения подвергнуть действия мои чьим-либо осуждениям, а всего более моим собственным.

Вчера же, после отправления письма сего, я узнал через Понсета, что драгунскую дивизию велено стянуть в Курск, где государь будет смотреть весь корпус в сборе. Итак, поездка моя в Воронеж, по-видимому, не состоится; между тем я приступил к перешивке мундиров, которые стали очень узки.

На днях был у меня Николай Матвеевич Муравьев и сказывал мне, что при выезде его из Воронежа он виделся с губернатором, который, отозвав его в сторону, поручил сказать мне, что военный министр, в обратный путь свой с Кавказа через Воронеж, изъявил сожаление свое, что не случилось мне к тому времени быть в Воронеже, чтобы со мной повидаться.

Сейчас получил я от губернатора письмо, коим он уведомляет меня, что государь изменил маршрут свой, не располагает более быть в Воронеже, а проедет через Орел в Курск, а оттуда в Варшаву, почему Ховен и советует мне ехать в Курск, чтобы там представиться государю; но я, не видя никакого повода к сему шагу, не располагаю исполнить совета сего. И в самом деле, я был бы поставлен в затруднение объяснить причину приезда своего в Курск. Обстоятельства не переменились ни в чем, а потому и мне не для чего переменять своих действий.

26-го я праздновал именины жены, старшей дочери и день свадьбы моей. Роща и сад были иллюминованы, была и музыка, все повеселились вдоволь. После обеда приехал к нам брат Андрей. Он привез мне письмо от Михайлы, который уведомляет меня, что письмо мое графу Орлову было показано государю. На словах же он мне передал через Андрея, что государь остался доволен сим письмом и сказал, что он знал меня за честного и благородного человека, но полагал меня мало сведущим по фронту.

Третьего дня был у меня губернатор Ховен, который говорил, что слух носился, будто государь совсем не будет на смотру в Курске, а пошлет туда на место себя Михаила Павловича.

Итак, по-видимому, дело мое о вступлении в службу остановилось. Слухи носятся, что дела на Кавказе в самом дурном положении. Герштейцвейг, которому предлагали место Граббе, отказался, как и многие другие отказываются от занятия там звания сего, имеющего упраздниться, как говорят, вследствие собственной просьбы Граббе, который просит увольнения от своей должности.

Брат Андрей оставался у меня до 18 сентября. Пребывание его было для меня приятно; я давно не видался с ним и принимаю в нем душевное участие, как по бескорыстию, которое он показал при разделе оставшегося после смерти батюшки наследства, так и по неприятному положению, в которое он поставлен на службе; ибо он должен был оставить Синод по неудовольствиям с обер-прокурором графом Протасовым. По собственным словам Андрея, я мог заключить, что неудовольствия сии произошли оттого, что он не нес прямой службы, к которой он никогда не был приготовлен, а занимался единственно своими сочинениями и покровительствованием разным духовным особам вопреки видам светского начальства, овладевшего всем духовным правлением. Сие неминуемо должно было когда-нибудь случиться; ибо праздная по службе жизнь Андрея не могла быть терпима, и хотя он оправдывается сочинениями своими, коим он посвящал все свое время, называя сие полезным и поучительным для соотечественников своих влиянием для поддержания церкви, но сие не могло быть принято в уважение там, где требуется простое исполнение обязанностей от подчиненного. Он должен был заниматься своим делом в свободное от службы время и не заблуждаться называнием службой того, что ему приносило и денежные выгоды, и славу между духовенством, коего он был поборником.

К несчастью Андрея, он мало терпел в жизни, встречал всегда и везде до сих пор снисходительность; а потому, доживши до 36-летнего возраста, не умеет принудить себя ни в чем. В сем отношении он до такой степени избалован, что малейшее обстоятельство, противодействующее его столичным привычкам, выводит его из терпения, чрез что затрудняется и путь в жизни его на каждом шагу. К тому еще одинокая жизнь, которую он век свой проводил, дала ему привычки эгоизма: все должно гнуться пред ним и исполнять желания его, вопреки всему и без внимания к удобству и спокойствию других. Здесь мы старались угождать ему и вместе часто смеялись над его привычкой; он переносил шутки, иногда сердился, но постоянно дружеское обхождение наше с ним оставило в нем приятное впечатление.

20 сентября был я на свадьбе дочери Вадковского с К…ным. Он два раза говорил мне, что он приложит все свое старание, чтоб пользоваться добрым мнением моим, как бы чувствуя, что скрытое поведение его в отношении к Дадиану известно. Дадиан, конечно, заслужил претерпенное им, но К…н был скрытым орудием в этом случае и позорил старого сослуживца своего из-за угла, а не открыто, как бы всякий обязан был сие сделать.

На днях был у меня К…н. Мы долго разговаривали о делах Грузии, и он на каждом шагу как бы желал оправдаться по следствиям, которые он производил в Грузии. Никак бы не думал я обвинять его в сих делах, ибо разумею, что он только исполнял возложенную на него обязанность; но когда он мне, между прочим, сказал, что не может по сей причине искать службы в Грузии, где всех против себя восстановил, то я стал, в самом деле, думать, что он какими-либо неуместными поступками преступил обязанности свои, к удовлетворению каких-либо личностей. Вообще, он мне не понравился. Он, должен быть, отличный служивый; но я бы никак не поручился за чистоту его намерений и прямое самоотвержение в действиях.

18 декабря я проводил жену с тремя старшими дочерьми, отправившуюся в Москву для свидания с сестрой ее Софьей Григорьевной, возвратившейся из чужих краев в недавнем времени. Жена желала также проехать в Петербург; но я всячески отклонял ее от сей поездки.

1843 год

Скорняково, 5 января 1843

…Всякое учреждение порядка и меры к ограждению собственности не нравятся сельским жителям наших всех сословий. Привыкши к воровской промышленности, они считают всякую меру благоустройства стеснительной, и нет тех средств, которых бы они не предпринимали для уничтожения порядка, чему им способствует слабое действие правительственных судебных мест.

Вчера читал я свод лесных узаконений, но нигде не нашел распоряжений для охранения лесов от порубок соседей; да если б они и были, кому бы привести их в исполнение при корыстолюбии, водворившемся во всех отраслях правления? В уставе сем однако же рассыпаются в приглашениях владельцев оберегать сию драгоценную собственность свою, предлагают им обращаться за советами и наставлениями в какие-то общества, учрежденные в Москве и Петербурге; но чему в сих обществах научиться? Разве дадут правила, по коим какой-нибудь немецкий профессор выдумал снимать щипчиками разных козявок с деревьев, у которых они подтачивают кору? Приложены штат и положение, сделанное для библиотекарей сих лесных обществ; но не научают, как оберегать леса от похитителей, как побудить земскую полицию к исполнению своей обязанности, и оттого, что она своего дела не делает, погибают у нас леса до невероятности…

1844 год

Скорняково, 31 октября 1844

Январь месяц сего года был я в Москве по делам отчины. Там часто виделся я с Алексеем Петровичем Ермоловым и проводил у него целые ночи в разговорах о происшествиях старой совместной службы нашей и о настоящих делах Кавказа, которые, под управлением часто сменяемых там начальников, год от года становились хуже. На усиление средств были уже посланы бывший мой корпус и другие части войск из разных мест. Значительные потери, понесенные нами в том краю, произвели всеобщей вопль и говор в России, в особенности же в Москве, где слухи и пересуды более свойственны в кругу людей праздных, коими столица сия наполнена. Громко и нескрытно говорили везде о необходимости назначить на Кавказ Ермолова или меня, как единственных людей, могущих восстановить в том краю дела. Разговоры сии до той степени распространились, что окружный жандармский генерал Перфильев даже доносил о том Бенкендорфу для доклада государю, как об обстоятельстве, заслуживающем, по его мнению, внимания. О сем донесении знал я еще до выезда моего из деревни, отчего я было и раздумывал ехать в Москву, дабы не могли полагать, что я показываю себя в Москве для поддержания своим присутствием сих разговоров; но после, передумав, я решился ехать в том мнении, что мне не следовало обращать внимания на сии слухи, а вести себя и действовать, как мне нужно было, независимо сего обстоятельства.

Разумеется, что при свиданиях моих с Ермоловым, разговор наш часто касался будущности моей, при могущем случиться вступлении моем вновь на поприще службы. Ермолов сказывал мне, что граф Орлов пытался докладывать обо мне государю, но что государь и слышать не хотел. При сем случае, я разуверил Ермолова в ошибочном мнении его о доброжелательстве ко мне Орлова, представив ему дело в настоящем виде, то есть что Орлов не помешал бы мне подвинуться, если бы случай возвел меня без его пособия (ибо в таком случае сопротивление с его стороны могло бы повредить ему в общем мнении), но что он сам не сделает ни шагу, чтобы мне дать ход в том помышлении, что он не надеется в другой раз видеть во мне человека, коего успехами он бы мог воспользоваться, как он сие сделал в последнюю Турецкую экспедицию.

Я спрашивал Ермолова, принял ли бы он место главнокомандующего в Грузии, если б его произвели в фельдмаршалы. Он отвечал, что нет, потому что не находил в себе более тех физических сил, которые нужны для таких занятий. Обо мне говорил он, что могло случиться, что меня назначат командиром того же 5-го корпуса, и что после первых успехов могли бы меня назначить и на место Нейдгарта, который, чувствуя себя не в силах, охотно бы мне предоставил место свое и даже подготовил бы все сам к тому; но теперь, продолжал Алексей Петрович, пока еще не начались военные действия, и в Петербурге полагают еще большие надежды на победы от такого огромного прилива сил на Кавказе, нельзя думать, чтобы меня употребили в сем деле. В мае месяце, говорил он, должно ожидать чего-нибудь; не в мае, так в сентябре, когда они познают, что на Кавказе не увеличение числа войск, но хороших людей начальниками нужно.

Я уже совсем собрался было выехать из Москвы сюда, как разнесся слух, что государя ожидают в Москву. Я счел неприличным выехать в такое время, дабы выезд мой не имел вида укрывательства, и решился дождаться либо приезда государя, либо верного известия о том, что он не располагает быть в Москве. Князь Сергей Михайлович Голицын был в то время в Петербурге, и его со дня на день ожидали в Москву; он должен был привезти о том основательную весть, и я решился дожидаться его приезда. Он приехал чрез несколько дней с вестью, что государь и не думал ехать в Москву. Итак, я выехал в деревню.

Настала весна, я был тревожим в мыслях какими-то ожиданиями, сельское хозяйство перестало занимать меня, и к тому открылось новое обстоятельство, которое усилило думы мои, хотя и совершенно в другом роде.

К сему присоединились недостатки в деньгах, обстоятельство, коему я в семейном быту еще никогда не подвергался. Доходов от имения почти никаких нет от неслыханной дешевизны хлебов, которые я не решаюсь задаром продавать. Из заслуженных мной трех аренд две уже кончились; осталась только одна на два года, и той не доставало на уплату процентов за имение, которое уже три года очищалось арендами и задолжало до 40 000 в капитал, принадлежащий старшей дочери моей: единственное ее достояние, приобретенное многими трудами моими и бережливостью на службе. По сим причинам должен я отказаться от поездки в Петербург, куда призывает меня теща для благословенья сестры покойной жены моей, выходящей замуж[103]. Желал бы и свидеться с людьми образованными, с родными, взглянуть на свет, от коего уже так долго отлучался, и во всем этом встречаю почти непреодолимые препятствия.

Наконец, зрение мое день ото дня приметно слабеет, так что по вечерам трудно заниматься. Все это сильно подействовало на дух мой, лишило деятельности и обратило к задумчивости. Мыслей же разбить не с кем. Я начал скучать, так что скука большей частью превозмогает делаемые мною усилия для возбуждения прежней моей деятельности.

В числе припадков моих получил я непреодолимое отвращение к прекрасному моему кабинету, устроенному по моему вкусу и наполненному воспоминаниями прежних лет и службы моей, и отвращение сие до того усилилось, что я перестал сидеть в нем и перешел с обыкновенными занятиями своими в старый дом, где тесно и никаких нет удобств для занятий, но где неумолкаемый шум детей составляет для меня лучшее развлечение.

Дом, построенный мною здесь с такими трудами и издержками, требовал поправки, потому что обыкновенная садка, случающаяся в деревянных строениях, изменила в некоторых местах правильность стены и потолков. Я приступил к делу; но по мере, как я обращал внимание на один предмет, открывались новые недостатки. Я усилил старание свое, внимание и издержки и был завлечен в переделку всех почти частей дома, в коем я снял железные оковки, отпустил все скрепления и заметил, что садка стала усиливаться; надобно было все перебрать, все снова скрепить и усилить сии скрепления. Дом трещал от садки и переделки, расходы ежедневно увеличивались, работы открывались новые, мы жили в тесноте, занятия мои прервались, стук, пыль, поминутные спросы мастеровых, опасение лишиться жилища своего, – все это, усиленное мнительностью моей, меня до крайности расстроило. Я выдержал испытание, докончил через силу предположенные работы, но вместе с тем упал духом, сделался скучен, задумчив.

В начале сентября месяца навестили меня, самым неожиданным образом, брат Михайла, Корсаков[104] и племянник мой Николай Муравьев[105], приехавший с Кавказа. С последним я раза три виделся летом, и разговор его был для меня занимателен: ибо он всегда касался Грузии. Но, воскрешая воспоминания мои, рассказывая о неудачах нынешнего правления, он возбуждал во мне, если не желание снова испытать поприще славы, по крайней мере, мысли о возможности мне опять быть на службе. С братом Михаилом я 10 лет не виделся. Я был очень обрадован его приездом, но разговор его касался менее семейных дел, чем служебных, в коих он провел всю свою жизнь, а потому он тоже не переставал говорить о службе моей и приглашал меня быть в Петербурге, дабы испытать расположение ко мне государя: мера, на которую я не мог согласиться.

Скорняково, 27 марта 1845 г

Я был в Петербурге, и вот последовательность всего события сего.

Еще с осени убеждала меня письмами своими Прасковья Николаевна Ахвердова приехать к свадьбе дочери ее, сестре покойной жены моей, дабы присутствовать в звании посаженого отца. Долго я отказывался от сей поездки, ссылаясь на настоящую причину – недостатки, которые мы терпим, потому что не получили доходов с отчины уже два года. Убеждение брата Михайлы также не могло склонить меня, но вдруг прекратились письма тещи моей. Хотя сие случилось ни от чего более, как от неисправности почты, на которой письма ее залежались; но обстоятельство сие меня встревожило: мне казалось, что старушка на меня сетует, и я упрекал себя в том, что отказался ехать и утешить ее в последние дни жизни ее, ибо она была слаба и в параличе. Еще я колебался, когда получил письмо от брата Андрея, писавшего мне в простых выражениях, что расчеты мои в таком случае неуместны, что я останусь с рожью своей или с деньгами, а тещу могу более никогда не видеть, и что я себе никогда не прощу сего. Письмо сие сделало на меня сильное впечатление; я думал, что если предстоящее обстоятельство должно завлечь меня в службу, то не должно было уклоняться от оного, и решился отправиться в Петербург в конце декабря, потому что свадьба назначена была около 10 января сего года.

Так как я обязан был посещением губернатора нашего Ховена, то я собрался съездить к нему в Воронеж в течение декабря месяца; ко мне присоединился в спутники Соломон Артемьевич Тергукасов, который также имел надобность быть у Ховена. Мы заехали сперва к генералу Денисьеву и приехали ночевать к Николаю Матвеевичу Муравьеву, а на другой день прибыли в Воронеж.

Там я познакомился с полковником Бутурлиным, помощником начальника штаба Кавказского корпуса. Бутурлин возвращался в Россию после неудач, потерпенных нами в последнюю экспедицию к горцам[106]; он желал представиться мне и при этом случае сообщил мне разные подробности о сей экспедиции.

В течение ноября и декабря месяцев были известия о разных назначениях главнокомандующего в Грузию на место Нейдгарта, который настоятельно просил увольнения от занимаемого им места; говорили, что перемена его сопряжена будет с пользой самого края, которым он себя не признавал в силах управлять.

Я получил также письмо от А. П. Ермолова, которое здесь прилагаю по оригинальности и колкости выражений, в оном помещенных:

«Любезный и почтенный Николай Николаевич! Возвратившийся от вас племянник ваш, homonyme[107] сказывал мне, что, быть может, нынешнюю зиму вы не приедете сюда, по причине, уменьшившей приметно число приезжающих в Москву. Жаль мне будет чрезвычайно, особенно рассчитывая верно прожить некоторое время вместе. Помню хорошо, что нам было бы что прочитать, а Москва дала бы, о чем и поговорить.

Воля ваша: никак не ладится с местоимением вы и лучше по-прежнему говорить ты старому по службе товарищу.

О Кавказе здесь различные слухи, но все не весьма хорошие. Впрочем, неудачи и потери всегда чрезвычайно преувеличены, без нужды, ибо они сами по себе довольно значительны. Не было с неприятелем сшибок кровопролитных, но болезни истребили войска. Поселения казаков левого фланга завалены больными, и г. Нейдгарт предлагал начальнику учредить госпиталь в Астрахани. Сами судите об удобствах, которые приумножает тамошний карантин. Здесь ожидают и самого вождя грозных наших ополчений, который к одному здесь знакомцу писал, чтобы он старался купить для него дом умершего графа П. А. Толстова или, по крайней мере, нанять его.

На место вождя, по известиям из Петербурга назначают Герштейцвейга, которого ты лучше знаешь и который скорее, может быть, познакомится с солдатом, делами своими, нежели именем. Слышно, однако же, что, ссылаясь на раны и слабое здоровье, он уклоняется от назначения.

Есть молва и о генерал-квартеймейстере Берге, которого я совершенно не знаю. Но сему назначению многие не верят. Нет ли неизвестного нам пророчества, что Кавказ должен пасть пред именем немецким? Надобно попасть на него! Напрасно нападают на вышедшую недавно книжку забавную, как говорят: «La Russie envahie par les Allemands»[108]. Тут, любезный Николай, родным твоим жизнь плохая! Кто-нибудь из наших бродяжничествующих за границей способствовал неназвавшемуся сочинителю.

Многие говорили из людей достоверных, что весной, пред началом военных действий, когда на Кавказ посылаемы были огромные подкрепления, князь Меншиков желал получить начальствование (то есть фельдмаршальский жезл) на Кавказе. Это правдоподобно; но желал бы спросить его по совести, взялся ли бы он теперь?

При появлении сил наших у подошвы гор, известно достоверно, горцы пришли ощутительным образом в робость, и было между ними большое смятение, в особенности когда по переходу Койсу соединился Нейдгардт с Лидерсом и превосходством сил могли раздавить Шамиля. Никто не понимает расчетов Нейдгардта, который предпочел отпустить его, может быть, в надежде легчайших триумфов. После сего горцы ободрились чрезвычайно, и может подобного случая уже не представится.

Невероятно, как рассказывают, до какой степени упала доверенность войск к Нейдгардту, даже до насмешек. Не избежал того же и Гурко, и едва ли еще не более! Это меня удивило, ибо в нем весьма много хороших качеств, и очень жаль этого. На линию надобен также начальник, и по Москве был нелепный слух о генерал-адъютанте Анрепе. Это по чину его невозможно, не говоря о прочем! У нас, старожилов Кавказа, на уме ты, любезный Николай Николаевич; но видно мы глупо рассуждаем, ибо не сбывается по-нашему. Впрочем, когда говорят мне о происшествиях Кавказа, говорят о стране незнаемой: до того все изменилось там! Сюда в отпуск ждут Гурко, которого я любопытен видеть: ибо спрашивали его, когда он ехал на линию, не повидается ли он со мной? Он отвечал, что это совершенно бесполезно и что я так уже давно оттуда, что, конечно, не знаю обстоятельств. Не знаю, как будет смотреть Нейдгардт после знаменитых подвигов. Он, говорят, болен совершенно и настоятельно требует увольнения. Желание, вероятно, исполнится и без затруднения, и без замедления. Здесь Головин, возвратившийся из-за границы, и я уверен, что внутренне он очень доволен собой. Я виделся с ним, но не имел случая говорить. Он не прочь от деятельной службы, но едва ли в состоянии быть годным и, конечно, не в той уже стране. Чрезвычайно любопытно знать, кто назначен будет и, кажется, должно это вскоре последовать; ибо с началом весны должны возобновиться действия, которые надобно поправить, не для одних иностранных журналов. Хотел еще писать, но спешит отъезжающий, который письмо это отдает на почте в Туле. Отсюда прямо я бы не написал его. Прощай. Люблю старого товарища, как прежде, уважаю еще более и знаю как достойного и полезного человека. Душевно преданный Ермолов.

26-го ноября 1844 г., Москва».

4 апреля 1845 г

Письмо сие было получено в исходе ноября. В соединении с разными слухами о назначениях в Грузию, оно способствовало ко встревожению моему и отчасти к предприятию путешествия в Петербург, хотя настоящая причина была не какая-либо иная, как свадьба сестры.

Около того же времени уведомил меня Долгорукий из Одессы, что к графу Воронцову приезжал из Петербурга фельдъегерь с собственноручной запиской государя, и что, не застав Воронцова в Одессе, фельдъегерь поехал к нему на Южный берег Крыма, в Алупку. Слух носился в Одессе, что Воронцова призывали к занятию места главнокомандующего в Грузии или в Польшу на место Паскевича.

О состоянии дел на Кавказе я имел постоянно довольно верные известия. Часть оных доходили до меня через письма, часть изустно от проезжих с Кавказа армян, останавливающихся погостить у Соломона Тергукасова, живущего от меня в 40 верстах, близ большой дороги, ведущей из Грузии в Москву.

Общие очерки сих сведений были дополнены подробным рассказом о военных действиях, сделанным Генерального штаба штабс-капитаном Дельвигом[109], приезжавшим с Кавказа в отпуск к дяде своему, моему соседу князю Волконскому[110]. Дельвиг был у меня осенью и с карандашом в руках отвечал мне по карте на все вопросы, которые я ему делал.

Бывший мой 5-й корпус выступил из своих прежних квартир Крыма, Подольской губернии и Бессарабии, в трехбатальонном составе, и батальоны были наполнены до 700 человек; сверх того были взяты запасные люди, коими по прибытию полков на место пополнили всю случившуюся на походе убыль от болезней, отчего в строевых рапортах о сем корпусе было показано после прибытия на левый фланг линии, до вступления войск в действие, такое же количество людей в батальонах, какое было при выступлении. И за это было объявлено высочайшее благоволение начальству, но войска сии не могли не потерпеть значительную убыль от сего внезапно предпринятого движения, в самое ненастное время года, без всяких почти предварительных приготовлений.

То же случилось и с маршевыми батальонами, отправленными из Москвы. Сборные войска сии проходили недалеко от нас и, невзирая на все расходы, понесенные правительством для облегчения жителей и войск во время сего движения, они крайне обременили жителей от совершенного беспорядка, в коем войска сии шли. Ни правильное снабжение подводами и квартирами, ни строгая дисциплина не обеспечили обыденного спокойствия войск и жителей. Растянутые колонны тащились пешком и на подводах, оставляя по себе жалобы и неудовлетворенные претензии. Самый дух в сих сборных войсках был в великом упадке: офицеры надеялись возвратиться по сдаче людей, а люди громко говорили, что их ведут на убой, чем и оправдывали насилия, делаемые ими между жителями, коих они укоряли беспечной и мирной жизнью.

Полки 5-го корпуса не могли иметь достаточных и удобных квартир в малонаселенном крае. При них не было никаких хозяйственных заведений, и они после утомительного похода не могли иметь потребного спокойствия и необходимых средств для поддержания сил своих и возобновления всего утрачивающегося в движении, а после в делах, в коих они находились.

Слухи о приближении большого количества войск тревожили Шамиля. Он не чаял удержаться, и говорили даже, что он собирался оставить горы и удалиться из пределов Кавказа. Известно было, однако, что лазутчики его выведывали, какие идут войска, старые или молодые, и когда узнали о составе вспомогательных полков и батальонов, то лезгины успокоились и продолжали с духом вооружаться.

При отправлении войск сих, говорят, государь будто сказал, что он посылает маршевые батальоны для укомплектования полков Кавказского корпуса, значительно потерпевших в нескольких поражениях, понесенных ими в 1843 году при потере главных крепостей в горах и многих укрепленных мест, и что 5-й корпус посылается для наказания и истребления Шамиля с его толпами.

Самое начало не подавало, однако, на то основательных надежд. Корпусный командир генерал Нейдгард был человек с образованием, но не имел той опытности, которая была нужна в делах такого рода.

Преемник мой в командовании 5-го корпуса, генерал-лейтенант Лидерс, был известен своей храбростью, но также неопытен и, как слышно, был человек способный более к занятиям мелочным, чем дельным, при том же больной.

Между частными начальниками замечательны были: генерал-майор Клюки-фон-Клюкенау, родом австриец, служивший некогда майором у меня в полку, человек храбрый, но без головы и распорядительности; генерал-майор Пассек, человек с образованием, но бешеный и хвастливый, без меры честолюбивый; генерал-майор Фрейтаг, человек храбрый, образованный и с малыми средствами спасший остатки разбитых войск наших и их начальников в бедственные осень и зиму 1843 года.

Преддверием похода служил приказ Нейдгарда, коим он назначал предварительно действия всех отрядов на целую кампанию, как будто можно было все за несколько месяцев до начала действий предвидеть и предназначить в войне с горцами, где природа на каждом шагу противопоставляет непредвиденные препятствия, гораздо важнее тех, которые встречаются от вооруженных жителей. Приказ сей еще тем был неуместнее, что он сообщал неприятелю все наши намерения и, следовательно, указывал ему средства к отражению оных. Затем следовала многоречивая речь к горцам, коим он грозил наказанием их, выхваляя свои силы, и требовал покорности, обещаясь охранять их от насилия войск и враждующих, и многое подобное, могущее служить только к удовольствию неприятеля, который уже несколько лет сряду привык поражать нас и смотреть на взаимные распри начальников наших…

При таких пышных началах упущено было главное – продовольствие. На Кавказе нельзя продовольствовать войск, как в России, одними письменными распоряжениями, через провиантскую комиссию. Тут этот предмет составляет главную и личную работу начальника, без чего войска всегда будут терпеть нужду в хлебе. Но кому из столичных вождей могло сие придти на мысль, и кто бы из них не предпочел вести бесполезные перестрелки для славы своей скучному и невидному труду заботиться о продовольствии?

С весны 1844 года войска были сведены в лагерь при Червленной станице[111], где не явилось продовольствия для содержания их: не с чем было выступить. Продержали их долее предположенного на низменных местах, где показались летом горячки. Число больных значительно усилилось, так что все казачьи станицы были ими завалены.

Пока войска готовились в Червленной к походу или, лучше сказать, изнурялись от бесполезной стоянки в местах нездоровых, предположили выслать из Владикавказа отряд полковника Нестерова через Чечню, где он должен был соединиться с высланным к нему навстречу из крепости Грозной отрядом под командой генерала Фрейтага. Прогулка сия не могла иметь настоящей цели, а, кажется, хотели только ощупать расположение враждебных нам жителей Чечни и нанести им, сколько можно вреда. Вместо того мы сами потерпели значительную убыль, потеряв без всякой пользы 400 нижних чинов, 25 офицеров и, кажется, одного штаб-офицера. Неудачная экспедиция сия, без сомнения, не могла служить к восстановлению упадшего в войсках духа.

Помнится мне, что действия главных сил не прежде начались как в июле месяце. Генерал Лидерс должен был сделать из Темир-Хан-Шуры[112] наступательное движение к стороне Акуши[113]; в авангарде находился у него с небольшим отрядом Пассек. Но Лидерс не должен был идти в Акушу, а, напротив того, предположено было, чтоб, удержав или опрокинув толпы, показавшиеся на пути его, возвратиться ему к главным силам, которые под начальством Гурко и в присутствии самого Нейдгарда тянулись к Койсу[114], дабы предпринять движение в Аварию соединенными силами.

Иные говорят, что Нейдгард не знал о том, что Шамиль со всем своим войском собрался около Буртуная[115], где укрепился на позиции для защиты сей дороги; но сие невероятно. Напротив, по всем действиям Нейдгарда видно, что он имел положительные сведения о местопребывании Шамиля, к коему он шел; но запоздалое движение его происходило медленно от бесчисленного количества лишнего обоза, который он с собою вез. Не говоря о продовольствии, которое ему было необходимо взять с собой, с ним тянулись бесконечные нити колясок и всякие экипажи подчиненных ему начальников и, наконец, множество гвардейских офицеров, или флигель-адъютантов, присланных из Петербурга для пожатия лавров в сем походе, от коего ожидали несметно-огромных последствий.

Приезд флигель-адъютантов имел еще другой повод. В прежние годы, когда дела наши на Кавказе шли хорошо, всегда было много гвардейских офицеров, которые, скучая столичной единообразной жизнью, желали испытать разгульной жизни в трудах и боях с горцами, откуда они обыкновенно возвращались с крестиками. Когда же дела пошли дурно, и молодцы должны были жертвовать жизнью без видимой пользы для себя лично и для самого успеха дела, то они остыли к сему промыслу; и в самом деле, их, как храбрых и пламенных молодых людей, первых всегда били. Унывшие от неудач воины не вызывались самоотверженно на опасность. Так жертвовали без пользы лучшим цветом нашей молодежи. Отвращение сие от участия в походах на Кавказ дошло до того в Петербурге, что отправляющиеся туда ежегодно из полков офицеры не ехали более по охоте своей, но по очереди или по наряду. Обстоятельство сие не было упущено из виду иностранцами, которые напечатали оное в газетах. Когда государь о сем узнал, он приказал Бенкендорфу созвать флигель-адъютантов и спросить их, почему они более не просятся, как прежде, на Кавказ. Они отвечали, что, занимая столь лестное для них звание при лице государя, они не могли желать лучшей службы, да и не считали себя вправе просить каких-либо назначений. В ответ на этот отзыв положено назначить десять флигель-адъютантов на Кавказ, и все происшествие сие вновь напечатано в иностранных газетах, с удовольствием выставляющих все, могущее служить к обнаружению нашей слабости. Флигель-адъютанты поехали, и, конечно, присутствием своим при войсках причинили больше вреда, чем принесли пользы. Если взять в расчет все затруднения, которые приносит в походах один барин со своей коляской, кухней, палаткой, вьюками и проч., то, конечно, можно положить, что он в сложности совершенно погашает деятельность, по крайней мере, одного взвода пехоты. Таких бесполезных людей в сем походе находилось много; ибо к ним можно причислить и тех, которые тут же вертелись под покровительством старшего и других начальников, из личных своих видов получить награждение. Говорят, что армия сия, состоящая из 30 батальонов одной пехоты, тянулась от Червленой станицы к Койсу, проходя не более 5 верст в сутки по дорогам, где люди были обременены беспрерывным вытаскиванием орудий и начальнических колясок. Ее уподобляли армии Ксеркса при вторжении его в Грецию. Начальники и флигель-адъютанты пользовались всеми удобствами жизни, тогда как войска изнурялись. Пока сие медленное и безобразное шествие тянулось, Пассек, завлеченный пылкостью, подвинулся к горцам по Акушинской дороге, был ими окружен и едва не лишился всего отряда своего, но случайно выбился и даже успел их опрокинуть со значительными для них потерями, отчего находившиеся перед ним толпы рассеялись. Лидерс, шедший за ним, настоятельно требовал у Нейдгарда позволения идти по следам бегущих в Акушу, но на постоянные требования свои получал отказы и, наконец, приказал воротиться и переправиться в Ахатли через Койсу для соединения с главными силами Нейдгарда. Недовольный тем, что ему препятствовали к достижению личного подвига занятием Акуши (что, однако, не было сообразно с общим планом кампании), он послал в Военное министерство копию с переписки своей с Нейдгартом, что навлекло Нейдгарду самые оскорбительные упреки. Упреков сих он бы не получил, если б сам лучше повел исполнение рассудительно-предположенного плана своего атаковать Шамиля соединенными силами своими; но он не успел и оттого во всем остался один виноватым: в военном деле более чем в каком-либо другом судят не по действиям, а по последствиям.

Между тем Шамиль собрал все свои войска, состоявшие из 15 000 вооруженных людей, которых он разделил на сотни и тысячи, дав им некоторый вид устройства, расположился на позиции близ селения Буртунай, где он укрепился и вооружил шанцы свои 17 орудиями, от нас отбитыми. Он занял Хубарские высоты, впереди его лежащие и составляющие левый берег реки Койсу, которую надлежало Лидерсу переходить для соединения с Нейдгардом. Лидерс подошел к весьма затруднительной переправе Ахатли и перешел ее под огнем неприятеля, потеряв только 17 человек. Неприятель слабо защищал сие важное место и понес тоже незначительную потерю, хотя из одних орудий наших выпущено по нему до 600 выстрелов.

По соединению Лидерса с Нейдгардом оба отряда стали лагерем не в большом расстоянии один от другого в виду буртунайских укреплений неприятеля, который отделялся от них весьма глубоким, утесистым оврагом. Атаковать с фронта, хотя и была возможность, но предприятие сие было б сопряжено с большой потерей и выгод не представило бы никаких: ибо Шамиль мох всегда беспрепятственно уйти. Но в обход на занимаемую им возвышенную равнину вела дорога верст на 20, на которую направили Клюке с шестью батальонами пехоты, артиллерией и 1000 человек кавалерии.

Неприятель узнал о сем движении, и когда Клюке показался у него на рассвете почти в тылу, Шамиль поднялся из своего лагеря в большом порядке и в виду всего нашего войска отступил.

Шамиль избегнул боя, в коем ему предстояло неминуемо быть разбитым, и увез в глазах наших всю свою артиллерию и все тяжести.

Причиной сей нерешительности в действиях служило то, что ни один начальник не доверял другому: Клюке не надеялся, что его поддержат атакой с другой стороны, и остался без действия; Нейдгард все медлил и не надеялся на себя.

Лидерс пошел в Акушу. Шамиль, ободренный нашим ничтожеством, переправился с отрядом 2000 человек отборной конницы через Койсу у самого лагеря Гурки и, проходя следом за Лидерсом, отбил стада у шамхальцев почти среди наших войск. Наконец, пришед к Акуше, он грозил Лидерсу, который соединился с Аргутинским, пришедшим из Кази-Кумыка[116]; но он тут лишился двух орудий, которые были у него увлечены небольшим обществом лезгин. Лидерсу предположено было идти обратно другим путем, где Гурко должен был ему доставить продовольствие; но, не надеясь на содействие Гурки и имея недостаток в хлебе, он возвратился тем же путем, преследуемый Шамилем, с коим арьергард его имел ежедневные сшибки.

Сим кончился знаменитый поход, от коего ожидали чудес. Затем следовало совершенное изнеможение войск как телесное, так и душевное.

Казачья станица наполнилась больными; стали их перевозить морем в Астрахань. Потеря сего рода в бывшем моем 5-м корпусе превзошла половину числа людей, приведенных на линию, не считая потери, понесенной в пути.

К осени Нейдгард возвратился в Тифлис и стал просить настоятельным образом, чтобы его сменили, говоря, что сего требует благосостояние самого дела, коим он за болезнью не мог более заниматься. Лидерс также уехал лечиться в Одессу, где оставалось его семейство. Гурко сбирался выехать совсем: ему нельзя было более оставаться среди войск, пораженных столько раз под его начальством. Клюки просился прочь. Фрейтаг также. Все главные лица старались удалиться, не предвидя ничего доброго в будущем. Разъехались также набеглые герои и флигель-адъютанты, коих скорое возвращение, говорят, разгневало государя. Каждый из них честил, как умел, начальство…

Государь не думал долее оставлять Нейдгарда в Грузии, но затруднялся в избрании другого начальника на его место. Тогда-то стали носиться слухи, о коих писал ко мне Ермолов. Слухи сии доходили до меня еще до получения письма его. Говорили тоже, что его самого назначают в Грузию, говорили обо мне; но между тем известно мне было также о собственноручной записке государя, полученной графом Воронцовым.

В таком положении находились дела Кавказа, когда мне понадобилось ехать в Петербург на свадьбу сестры Дарьи Федоровны. В сем путешествии я нисколько не завлекался надеждами быть главнокомандующим в Грузии; но ехал с одним желанием свидеться с тещей и с ней проститься, может, навсегда. Я полагал, что мне предстоял случай показать сей поездкой готовность свою и разрушить распускаемые на мой счет слухи, будто на повторенные призывания государя я всегда отказывался от вступления на прежнее свое поприще.

Скорняково, 27 апреля 1845

Я выехал отсюда 22 декабря и приехал ночевать к Соломону Тергукасову, от благоразумия и дружбы коего можно всегда ожидать доброго совета. Мы провели с ним часть ночи в бдении. Он совершенно оправдал мой образ мыслей и говорил, что, с приездом моим в Москву, дела более объяснятся, когда я увижусь с Ермоловым, от коего верно узнаю кое-что о происходящем.

23-го я приехал ночевать в Богородицк к исправнику Грызлову, отставному артиллерийскому офицеру, которого мне рекомендовал племянник мой Н. Н. Муравьев, выехавший в начале года из Абхазии, где он командовал 3-м отделением Береговой линии[117].

Муравьев, сын Николая Назарьевича и двоюродной сестры моей Мордвиновой, имеет около 35 лет от роду, хорошее образование, природный ум и редкие способности. Он чувствует свои достоинства и, может быть, не чужд самолюбия. Быстрая карьера его по военной службе в Грузии, где он служил с отличием и пользой и был ранен, доставила ему чин генерал-майора прежде многих его сверстников. Пользуясь особенной доверенностью генерала Головина, он играл значительную роль, когда Головин был главнокомандующим; но после Головина он не мог там ужиться, как по внутреннему неуважению, которое он имел к властям, так и потому, что ему, может быть, не отдали должной справедливости. Выехав из Грузии для пользования себя от раны, он поселился в Богородицке, говоря, что его привлекает к сему месту пребывание там двоюродного брата его Василия Ивановича Муравьева, служащего предводителем дворянства в Богородицке, с коим он был с молодых лет дружен. При посещениях его в течение прошедшего лета, я мог легко заметить, что он заблуждался и был ослеплен мыслью, что его вызовут на новое блистательное поприще. Он не знал равнодушия, с коим встречают всех людей в Петербурге, несмотря на заслуги и достоинства их, и суждения мои на счет будущности его принимал только с уважением, коим он обязан был моему старшинству. Мысли сии стали, однако, приметно в нем переменяться, когда стал сближаться срок его отпуска. Наступила зима, и Муравьев нашел необходимым ехать в Петербург, в той надежде, что при перемене начальника в Грузии и ему предложат там место, соответственное его достоинствам. Он и уехал в ноябре, прося меня, если я поеду в Петербург, остановиться в Богородицке у исправника, которого он очень полюбил.

Так как у меня было дело в Богородицке, то я остановился ночевать у Грызлова, с коим и провел бы приятно время свое, если бы не был замучен стеснительными приветствиями… Я бежал оттуда 24-го поутру, но и тут был преследован проводами до границы городской земли.

25-го на рассвете я приехал в Москву и вскоре увиделся с Алексеем Петровичем. Основательных сведений я от него никаких не почерпнул; он и в самом деле ничего особенного не знал. Вообще он становится стар, и его больше всего занимают разговоры на счет его, которые ему лестны: ибо общее мнение всегда относится в его пользу. Оскорбления, получаемые им от двора, его не трогают; напротив того, они как бы возвышают его духом; ибо, как говорит Шиллер: «Dein Unrecht schmeichelt grosse Seelen»[118].

Бездеятельность, в которой он столько лет провел, приучила его к праздности. Он любит разговоры, но дела убегает. Разговор его приятен, но он часто повторяется в речах. Конечно, обширный ум его способен обнять и обширный круг управления; но едва ли не встретит он сам в себе затруднение к совершению объемлемого его умом. Он найдет усердных и способных помощников; но сам не тот, что прежде был и что о нем гласит общее мнение. Не менее того, как не отдать ему преимущества перед всеми лицами, которых мы видим на стезе высоких поприщ и званий? Я спрашивал его, справедливы ли носившиеся слухи о сделанном, будто ему предложении принять начальство в Грузии. Он отвечал, что слух этот совершенно ложен, что ему не делали никаких предложений, и что никаких не сделают; потому что государь не хочет и слышать о нем, в доказательство чего сказал он мне, что на днях точно разнесся в Петербурге слух о сем предположительном назначении, и что вслед затем появились во всех магазинах вновь награвированные портреты его, которые стали покупать во множестве; но едва о сем стало известно государю, как портреты сии были убраны полицией. Это могло только возвысить Ермолова в глазах всех, так что и равнодушные к нему, усматривая в сей насильственной мере гонение на человека, всеми уважаемого, стали принимать в нем участие.

Явно, однако же, было, что ему более не воскреснуть на поприще славы, и едва ли предстоящая ему теперь участь не есть лучшая, какой может он пользоваться… Сидит же он на перепутье между Кавказом и Петербургом. Все проезжающие в ту или другую сторону вменяют себе как бы в обязанность навещать Ермолова, который выслушивает с удовольствием передаваемые ему известия о действиях в крае, где он приобрел всего более известности. Как русский, он скорбит о неудачах наших; но как человек обиженный, оскорбленный, он не упускает случая посмеяться над незрелостью и неуместностью распоряжений, как высшего правительства, так и местных на Кавказе начальников, что доставляет ему приятное препровождение времени в кругу знакомых, с которыми он проводит вечера, не опасаясь каких-либо худых от того последствий: ибо он уже испил всю чашу горести и огорчения, какую могла наполнить зависть к достоинствам его; а лета его выводят его из круга деятельной жизни на службе, которую он еще мог иметь в виду за несколько лет до сего времени. Безбедное состояние его, при умеренных потребностях жизни, обеспечено. Он давно уже свыкся со своим положением, из которого извлекает для себя возможные наслаждения.

В то время как я проезжал через Москву, находился там Головин, также бывший главнокомандующий в Грузии. Человек умный, обходительный, но скрытный. Я навестил его, потому что это должно было быть приятно для племянника моего Н. Н. Муравьева, который долго служил при нем и был ему предан. Я не застал Головина дома, но он поспешил на другой день приехать ко мне. Не погрешу, когда скажу, что причиной его скорого приезда ко мне была отчасти носившаяся молва, что я ехал в Петербург по вызову государя. Головин пробыл у меня около часа. Разговор его не без занимательности; но он объясняется с трудом, тянет речь и слова, а при том еще глух; между тем он хочет говорить о предметах, не терпящих гласности. Надобно ему кричать, и от того разговор с ним становится неприятным. Головин в то время только что возвратился из-за границы и проживал в Москве в отпуске или за болезнью, опасаясь, чтобы появлением своим в Петербург не навлечь на себя звание сенатора, коим награждали уже нескольких уволенных с Кавказа командующих. Он желал высшего назначения, быть членом Государственного совета и не отказался бы даже опять возвратиться на Кавказ, чего он и надеялся при тогдашнем затруднении, в коем находились избранием особы в сие звание. Желание сие не могло даже укрыться в речах его, и я узнал, что он говорил: «Напрасно меня оттуда взяли; не следовало им меня оттуда брать». Он считал себя как бы в некотором соперничестве с Алексеем Петровичем; но кто решится поставить сих людей на одну доску? Головин, вероятно, никогда не был способен к занятию места главнокомандующего на Кавказе; а в тогдашнем положении, когда уже и лета начинали удручать его, ему не следовало бы думать о сем, и общее мнение его не назначало на сие место. Он не доверял Алексею Петровичу, ибо мог не сомневаться в том, что не избежал колких насмешек его; но при всем том он говорил о нем всегда с осторожностью. Они разменивались иногда визитами, и Алексей Петрович, по-видимому, избегал утомительных посещений Головина.

Ермолов был очень рад моему приезду и с удовольствием узнал, что я направлял путь свой в Петербург. Кто знает, впрочем? Он, может, имел более в мыслях узнать что-нибудь нового, и слышать развязку столь долго длящейся загадки о предположительном назначении моем на Кавказ.

Трое суток провел я в Москве и из оных две ночи у Алексея Петровича, который отпускал меня домой не прежде 4 и 5 часов утра.

– Государь, – говорил он, – приходит в отчаяние, когда получает вести с Кавказа, но скоро забывает о них, полагая все конченным и устроенным, когда ответят на какое-либо донесение оттуда. Не так-то бы они покойны были, если б Шамиль воевал у ворот Петербурга; но Кавказ далек, а пожертвования, приносимые Россией для сей утомительной и разорительной войны, забываются в шуме обыкновенных столичных веселий. Императрица, – продолжал он, – в слезах, когда слышит о постигающих нас в том краю неудачах.

– Неужели, – спросил я, – полагаете вы, что способности мои достаточны для приведения дел на Кавказе в порядок?

Он несколько подумал и отвечал:

– Взгляни, любезный Муравьев, на всех занимавших сие место в последнее время и на тех, которые имеются в виду для занятия оного, и сравни с собой беспристрастно. Чувствуешь ли себя выше их?

– Чувствую себя выше их, – отвечал я без запинания.

– Этим и вопрос решается, – сказал Алексей Петрович, – довольно того, что из тех лиц нет решительно ни одного, которое можно бы назвать способным к занятию места главнокомандующего на Кавказе; это неоспоримо видимо. Ты же, кроме дарований своих, имеешь уже над ними одно величайшее преимущество: железную волю и непреоборимое терпение, против которых ничто устоять не может. Я знаю, что ты в походе ведешь жизнь солдатскую и уверяю тебя, что с сухарем в руке и луковицей, коими ты довольствуешься, ты наделаешь чудес, каких они не вздумают; за тобой все кинется и достигнет цели. Право, нет великой хитрости во всем этом деле. Главным же средством, самоотвержением, подобным твоему, они не обладают.

– Положим, – сказал я, – что меня бы и стало для одоления горцев; но устою ли я против вооруженных действий завистников моих в столице и при дворе, о которые все приписываемые вами мне достоинства должны разбиться?

– Это пустое, – сказал Ермолов, – дела Кавказа так им стали теперь в Петербурге горьки, что малейший успех порадует их; первая удача, и ты всех своих завистников победишь: за тебя первый будет государь.

Я просил его снабдить меня советом, как себя держать в Петербурге, если бы дело зашло о назначении меня или приглашении в службу. Он находил, что визит графу Орлову будет весьма уместен; ибо хотя человеку сему в душу никто не влезет, и прямой искренности ни от кого ожидать нельзя, но он по наружности показывал себя всегда расположенным в мою пользу. Других же, как-то Чернышева и прочих, советовал он навестить, смотря по обстоятельствам.

– Впрочем, – продолжал Алексей Петрович, – у тебя там брат Михайла, которому все петербургские дела известны: он тебе лучше всех разложит карту и ознакомит тебя с местностью, а там уже рассудишь, что делать. Я бы желал знать, что там с тобой будет. Как бы ты о том мне написал! Только через кого ты письма свои перешлешь? – Потом, подумавши, сказал: – Да вот через Закревского[119], он человек верный, отдай ему письмо ко мне: он уже найдет средство доставить оное прямо ко мне в руки. 28 декабря выехал я из Москвы в Петербург, ехал шибко, как бы стараясь скорее встретить бурю, которая должна была пронестись через мою голову. Я остановился только ночевать в Пашутине, когда уже был близко к цели своей. 31-го въехал я в столицу, для меня всегда неприятную и даже отвратительную по холодности в сношениях, встречаемой в кругу ее жителей. Я направился к главной цели моей, то есть вышел в доме тещи моей Ахвердовой, которую нашел очень постаревшей. Велика была радость увидеть меня, но не тот восторг, который одушевлял в прежние годы молодое и живое сердце ее. Ее удручали болезнь и старость. Я от нее узнал, что дня два тому назад был назначен граф Воронцов наместником на Кавказе с какими-то особенными правами[120]. Публика, по словам ее, много сему радовалась, и многого ожидали от сего назначения. Меня известие сие несколько удивило, но не поразило; ибо я не имел прямых надежд на сие место. Послали за братом Андреем, который вскоре явился и, взяв меня к себе, просил остановиться у него на жительство во все время пребывания моего в Петербурге. Послали за братом Михаилом, а между тем я поспешил в баню. Выпарившись, я слез с полка и, чтоб отдохнуть, сел на ступеньку и задумался. Мысли мои обращались к внезапному переходу моему из мирной уединенной жизни, в какой я провел столько лет, в предстоящий шумный круг столицы. Думалось о могущем случиться вступлении в службу, о государе, о разговоре моем с ним и о многом подобном, как вдруг парильщик разбудил меня от дум, обдавши с головы до ног свежей водой.

– Что это такое? – спросил я очнувшись.

– То-то, барин, – отвечал он, – я испугался, что задумались: случалось также парить господ, да запаривать так, что память отобьет; думал, как бы с вами того не случилось.

– Ты верно немцев запаривал здесь в Петербурге, – сказал я ему с досадою, – а я, слава Богу, не здешний.

По возвращении из бани, я нашел у Андрея брата Михайлу, который убедил меня перейти к нему жить, на что я согласился, невзирая на просьбы Андрея остаться у него. Мне, в самом деле, было неудобно оставаться у Андрея, где причудливое и изящное убранство комнат стесняло меня; ибо мне должно было поминутно опасаться что-либо испортить или даже с места сдвинуть, и хотя Андрей убедительно просил меня не обращать на то внимания и не опасаться каких-либо повреждений, могущих случиться от неосторожности, но я предпочел перейти к Михайле, тем более что у Андрея всегда бывает съезд молодых офицеров, мне незнакомых, коих и мое присутствие могло стеснять, тогда как Михайла предлагал мне несколько комнат совершенно отдельных.

1845 год

Переночевав у Андрея, я перебрался 1 января на квартиру к Михайле, остался там все время пребывания моего в Петербурге и пользовался самым приятным и предупредительным гостеприимством, как со стороны брата, так и жены его.

Я намеревался с приездом в Петербург приняться за сии Записки и неупустительно записывать всякий день, что со мной случилось, с кем виделся, что говорил, что слышал, но не нашел ни одного раза случая заняться сим делом, по множеству посетителей, наполнявших комнаты мои с раннего утра за полночь, или за частыми выездами моими. Итак, теперь должен я описывать обстоятельства сей поездки, основываясь на памяти.

Так как меня часто не заставали дома, то брат Михайла сделал несколько обедов, на которые сзывались родственники. Они бывали попеременно на сих обедах; ибо по множеству их, нельзя бы всех принять в один раз, и всякий раз их собиралось до 25 человек и более. Каждый из них старался приблизиться ко мне и высказать хотя несколько слов со мною. Дружеское расположение их, положение изгнанника или гонимого лица, которое ко мне относилось в общем мнении, соделывало меня тем занимательнее; наконец, ожидания видеть меня возведенным на стезю воображаемого ими величия через вступление в службу привлекало иных из любопытства, а других, может быть (не родственников, а знакомых) и из видов.

То же самое стечение окружало меня и в домах родных, у коих обедал или проводил я по нескольку часов времени. Поутру подымали меня с постели те, которые желали меня видеть исключительно и лучше рассчитывали время, в которое могли меня застать. В числе сих ранних посетителей находились и докучливые с просьбами, как будто бы я уже обладал способами служить другим своим влияниям, тогда как я сам не занимал никакого места и не искал его; но Петербург населен людьми, которые живут вымогаемыми пособиями и покровительствами, и промысел сей вовсе не противен их образу мыслей, в коем сильно вкоренилось понятие о данничестве трудящегося класса людей, дышащих как бы для удовлетворения праздного сословия и прихотей столицы.

Вечера проводил я почти все у себя, и так как в Петербурге обыкновенно все время дня исключительно посвящается увеселениям, то праздные докучалы долго не знали, что тогда всего удобнее было меня застать дома; почему по вечерам сбирались у меня всегда люди, коих общество для меня приятно. В числе их были брат Михайла, иногда Андрей, и всякий день почти без исключения племянник мой Муравьев, брат его Валериан и Илларион Михайлович Бибиков. Навещали меня также часто Корсаков, Вера Григорьевна Пален, вообще все люди, которые для меня были приятны.

Вечера мои начинались часу в 8-м и продолжались до 1-го и 2-го за полночь. Тут стекались все известия городские; каждый сказывал, что узнавал в течение дня, перебирали сии известия, сличали одни с другими, и брат Михайла, коему очень хотелось видеть меня на службе, который также принимал со мной близкое участие в судьбе Н. Н. Муравьева, соображал действия наши и предлагал свои мнения, которые опровергались и принимались общим мнением.

Так как на сих вечерах собирались иногда и старые сослуживцы мои, а речь больше шла о действиях на Кавказе, то названы были сии вечера «Кавказскими комитетами».

Вскоре решено было у меня с Михайлой съездить мне с визитом к графу Орлову: приветствие, ни к чему меня не обязывающее, и коего не сделать можно бы причесть к невежливости или к неудовольствию. Михайла объяснил мне сношения главных лиц при дворе. Все находилось почти в том же положении, как оно было в то время как я службу оставил. Орлов казался самым сильным и был уважаем. Военный министр князь Чернышев держался особенно. Киселев, Меншиков и Клейнмихель казались также высокими в доверенности; но мне до них не было никакого дела, и брат, избирая лучшие пути для меня, говорил, что надобно было избрать одну систему и держаться оной неизменно. Избирал же он, как говорил, «систему Орлова», которая хотя, на вероятностях, и не менее лжива других, но казалась доступнее, по большой внимательности Орлова и по распространяемому им, по крайней мере, слуху о доброжелательстве его ко мне.

В намерении изведать наперед образ мыслей Орлова, Михайла съездил к нему и объявил о моем приезде. Орлов показал удовольствие при известии о моем приезде.

– Что же, – спросил он, – в службу, что ли брат твой сбирается?

– Нет, – отвечал Михайла, – брат приехал на свадьбу сестры своей; но от службы он не прочь, если б знал, что она может быть приятна государю.

– Я несколько раз заговаривал о нем государю, – сказал Орлов, – но государь о нем и слышать не хочет; когда же я говорил о нем с графом Воронцовым по возвращении его из Англии, то Воронцов махнул рукой, в знак своего неудовольствия на него. Скажи брату, что я буду рад с ним повидаться.

Дня три спустя по приезде моем я поехал к Орлову. Он меня принял по обыкновению ласково и шутливо, спросил о здоровье настоятельно, и после того, на службу ли я приехал в Петербург? Я отвечал, что приехал с единственной целью обвенчать сестру мою, но что я не откажусь и в службу вступить, если б мог знать, что она будет угодна его величеству.

– Да ведь тебя просить не будут, – сказал Орлов.

– Знаю, – отвечал я, – что просить не будут; да и признаться, мне в это дело вступать было бы неосновательно без удостоверения, что присутствие мое в службе было бы приятно государю. Я не намерен служить без доверенности его, ибо за тем только оставил службу, и с тех пор я не имел никакого повода удостовериться в противном, а напротив узнал, что государь обо мне и слышать не хочет.

– От кого ты это слышал? – спросил Орлов торопливо, как бы желая раскрыть нескромные чьи-либо речи.

– От вас же, – отвечал я хладнокровно, – через брата Михайлу, которому вы это сказывали.

Орлов не мог отречься от сказанного и, приняв опять покойный вид, продолжал:

– Да, и военный министр докладывал о тебе государю. Я все хотел тебя на Кавказ назначить, да вот назначен граф Воронцов.

Разговор наш об этом предмете тут и кончился. Не желая тяготить его моим присутствием, которое, вопреки его изъявлений участия, не могло быть для него приятно, если он, в самом деле, участвовал, хотя косвенным образом в моем падении, я хотел идти; но он еще задерживал меня, говоря, впрочем, что ему скоро пора ехать к государю. Я остался еще несколько времени. Говорили о деревенских делах, о всеобщем безденежье помещиков от прекращения хлебной промышленности, о чем он первый завел разговор. Показывал он мне висевшую у него на стене картину Беуг-дере. «Я все слышанное от тебя перескажу государю», – сказал Орлов, прощаясь, и еще несколько раз спросил меня о здоровье, как бы поверяя телесные способности мои продолжать службу, и пристально всматриваясь в меня. Я утвердительно отзывался совершенно здоровым, исключая глаза, которые начинают слабеть. В течение разговора сего, когда я назвал фамилию сестры Ахвердовой, он спросил меня, какие это Ахвердовы. Я отвечал, что двоюродный брат ее служил в жандармах под начальством его и недавно произведен в генерал-майоры[121]. Орлов подумал и, как бы вспомнив о нем, сказал, что слышал о нем хорошие отзывы. Я подтвердил мнение сие и просил его способствовать Ахвердову к получению места губернаторского, так как он при производстве остался без должности. Орлов показал готовность свою, хотя ничего не обещал. Несколько дней после того, когда Ахвердов приехал в Петербург, он выпросил для него у государя единовременное пособие в 1000 рублей сер[ебром] и назначил его состоять при себе. В недавнем же времени четыре малолетние сына Ахвердова приняты по высочайшему повелению кандидатами в Пажеский корпус.

Брат Михайла, узнав содержание разговора моего с Орловым, через несколько дней поехал к нему, чтобы разведать о последствиях. Орлов сказал ему, что доложил обо всем слышанном обо мне государю, и что государь минут 10 слушал рассказ обо мне без неудовольствия; почему он и находил, что дела мои очень поправляются, ибо прежде нельзя было ожидать такого расположения от его величества в мою пользу. Правда ли все это, в том можно всегда усомниться. Кто поверит разговор Орлова с государем, и кто узнает суждения их обо мне? Всего ближе было подумать, что в другое время воспользовались бы приездом моим в Петербург для приглашения меня в службу, а что на сей раз, в ожидании приезда Воронцова, не решились пригласить меня, опасаясь возбудить какое-либо неудовольствие в новом наместнике, или мнительность его, приближением человека, которого представляли ему как личного его врага. Орлов же воспользовался сим случаем, чтоб оправдать себя в словах, сказанных брату моему, о неудовольствии государя на меня, и если не оправдать, то, по крайней мере, загладить сделанное им при начале впечатление, сказав, что я в нынешний раз уже много выиграл во мнении его величества.

Везде распространен слух о ссоре моей с Воронцовым, и даже о доносах, будто на него сделанных мною. Стоит взглянуть на Записки сии 1837 года, чтоб видеть, что ссоры у меня с ним никогда никакой не было; что недостатки и неудобства, встречаемые подведомственными мне войсками в Таврической губернии, старался я всегда отклонять мерами убеждения; что я никогда не выходил в сношениях с ним из уважения, коим обязан был званию его и летам; что мы с ним постоянно встречались и виделись на ноге доброго согласия; что я переносил стеснительное положение, в коем войска находились от его беззаботливости и бестолочи, и только с сожалением и участием смотрел на вражду его к войскам и всему, что выходило из иностранной сферы, окружавшей его в Одессе. Даже когда государь меня спрашивал о положении войск, я, сколько возможно было, избегал обнаружений поступков Воронцова, но не мог скрыть от государя, который меня спрашивал, что войскам было дурно в Таврической губернии, относя вину сию на одного губернатора Казначеева, о чем в свое время я говорил самому Воронцову, который был согласен с мнением моим. Граф Витт, узнав о неудовольствии, полученном Воронцовым за притеснение войск, и домогаясь (как говорили) получить место его, не упустил случая взвести на Воронцова всякие мелочные дела, как то отступление от формы, покровительство полякам и много подобных вещей, которые могли ему более всего повредить во мнении государя. Витту удалось, и граф Воронцов пошатнулся было на короткое время, но с помощью друга своего Бенкендорфа поправился и был опять благосклонно принят государем. Что при этом случае было говорено обо мне, трудно узнать; известно только, что падение мое было решено прежде несчастного смотра моего в сентябре 1837 года. Казалось, без сомнения, что Витт, увидев неудачу свою, сложил на меня доносы свои, чрез что расстроил меня с Воронцовым, и думать надобно, что сам государь обвинял меня в оправдание скорого своего негодования на Воронцова, чем очищались и поступки графа Витта. В таком состоянии дела нельзя было уже не поддержать мнения о мнимых наговорах моих, до такой степени, что теперь еще говорят в Петербурге о каких-то мнимых доносах, мною посланных на Воронцова. Иначе с оправданием моим должны бы обнаружиться другие виновники. Граф Воронцов легко поверил тому, что ему говорили обо мне, и тем еще более, что брат Александр, занимавший в то время место председателя Уголовной палаты в Симферополе, по неосторожности своей и возбуждаемый неблагонамеренными лицами, точно делал донесения в Сенат на разные беспорядки, происходившие по его части в управлении Воронцова, коего он не щадил, и Воронцов, такой же легковерный, к тому же забывчивый, как полагать надобно, смешал в мыслях своих сношения свои с братом моим с теми, в которых он со мной находился. Брат был переведен губернатором в Архангельск… В таком положении нельзя было и думать о примирении, коего ожидали в Петербурге и публика и в вышнем правлении.

На первое приглашение, сделанное Воронцову принять правление Грузии, он отказался, отзываясь старостью лет; но государь вторично писал к нему своеручно и убеждал его от имени России не отказаться от сего дела[122]. Согласие Воронцова было получено в Петербурге дня за два до приезда моего. Никто не ожидал сего назначения, но оно произвело хорошее впечатление в общем мнении. Обходительность его в обращении, столь редкое явление и даже более неслыханное в нынешнее время со стороны особ, занимающих высокие места, располагала всех в его пользу. Все говорили, что назначение удачное и ожидали больших от него последствий. В сем мнении в особенности было все многочисленное сословие людей в столице, привыкших служить без трудов, любящих роскошь, праздность; в нем находили они себе сильного поборника, и множество молодых людей, тяготившихся заботами, неразлучными с строгим исполнением обязанностей, усматривали для себя в будущем выгодную и легкую службу в бесчисленном кругу праздных чиновников всякого звания, коими Воронцов любил окружать себя. Слышны, однако же, также были отзывы людей благоразумных, не предвидевших больших успехов в делах Грузии и Кавказа, которые требуют более деятельности, опытности и знания, чем ожидать можно было от графа Воронцова, давно уже погрязшего в беспечную и безответственную жизнь в пределах своего Новороссийского управления, которое он ограничил одной Одессой и Южным берегом Крыма. Но обе стороны ослеплялись пышным званием наместника, ему данным, как будто все дело в том только и заключалось, как будто жителям Закавказского края не все равно было, повиноваться главнокомандующему или наместнику, коего значения они даже не разумеют. Говорили о каких-то неограниченных правах, данных Воронцову; но никто не умел объяснить их иначе, как разрешением жаловать амнистии, кресты и производить в чины до капитана. Так применяют петербургские жители к своим понятиям мнение разнородных жителей отдаленных частей империи. Какой горец не охотнее бы взял червонец, чем чин или крест, до коего ему дела нет? Как будто этими средствами можно было восстановить упадший дух в войсках, уже слишком разбалованных награждениями? Многого ожидали от обращения Воронцова и пышности в его образе жизни, и в сем отношении, может быть, и не ошибались; но долго ли мог держаться сей призрак величия, который не достигает далее окружающих его жителей Тифлиса? Говорили о щедрости его; но кто воспользуется ею, как ни одни армяне, которые займут при нем должности переводчиков или наушников?.. Сказывали даже, что он не будет щадить своих денег, предвидя от того пользу казны; но какой частью собственности своей пожертвует он в сравнении того, что он по-пустому погубит из государственного казначейства? Он поддержит себя некоторое время расточительностью казны и потом оставит край избалованным, чиновников, вяще утвержденных в пренебрежении обязанностями своими и в грабеже, а непокорных горцев, убежденными в нашем бессилии; нас же соделает настоящими данниками завоеванной страны, как деньгами, так и людьми. Однако после первых порывов удивления сему назначению, стали одумываться… В Петербурге говорили, что государь поручил тайной полиции разведать мнение публики насчет сего назначения и удивился, когда узнал, что многие осуждали оное и находили, что Воронцов, которого лета подходили уже к 70-ти и не соответствовали предстоявшим ему трудам, уже слишком отвык от деятельной жизни. Общее мнение, во всяком случае, предпочитало ему Ермолова, а может быть и меня. Обо мне говорили даже в простом народе: на другой день приезда моего в Петербург извозчики на биржах называли меня, как избранного военачальника.

Между тем произошла свадьба, для которой я приехал в Петербург, и обстоятельство сие доставило мне новые знакомства в кругу, где я должен был находиться. Новые визиты, новые изъявления, и еще более гласности. Я не располагал оставаться далее в Петербурге после свадьбы, которая была 10 января, и хотел возвратиться домой, но был задержан некоторыми делами, которые еще не были кончены. Родные и знакомые просили меня остаться, по крайней мере, до приезда Воронцова, в том предположении, что назначение меня к нему в начальники штаба покрыло бы все недостатки его. На нем, говорили, останется представительность, а дело будет в моих руках, от чего ожидали блистательных успехов; но меня никак не заманивала мысль сия. Я мог легко догадаться, что Воронцов никак не захочет иметь при себе деятельного человека, который бы докучал ему делами; да и мне самому нельзя бы сделать что-либо полезного под гнетом праздного круга, в каждом из членов коего должен бы я искать благосклонности. Служба мне не свой брат.

Воронцов приехал около 15-го числа января. Дня через два виделся он с государем, после заболел, поправился в здоровье и несколько раз опять был у государя. У дома его был всегда большой съезд. Говорили, что он занимался изучением края, где ему доводилось начальствовать, для чего и назначены были государем два молодых офицера, из коих один был, кажется, Генерального штаба, а другой флигель-адъютант; оба они часто ездили по поручениям на Кавказ, и по сему полагали их совершенно знакомыми с делами того края…

Первый приступ Воронцова к делу был основателен: без сомнения главная помеха в управлении Кавказом гнездилась в Петербурге…

В Петербурге много заботились о назначении к Воронцову начальника штаба. Ожидали, к кому он обратится; полагали, что он изберет меня; но мне уже было известно, что он сего не сделает, и мне самому не хотелось бы принять сей должности, самой неблагодарной из всех занимаемых мною в течение службы моей. Некоторое время носился слух, что призван будет из Киева Граббе, который так несчастливо кончил командование свое на линии; после стали говорить о Гурке, который только что возвратился с Кавказа с намерением не возвращаться к прежней должности, в которой его преследовали постоянные неудачи.

Однако Гурко был у государя, который долго с ним разговаривал и отпустил его от себя с Александровской лентой… Сказывали, что государю в особенности понравилось то, что Гурко не отзывался дурно о своем бывшем начальнике – странная заслуга, если сказание сие справедливо. Гурко уверял государя, что несправедливы слухи об упадке духа в войсках. Что ему оставалось делать, как не хвалить тех, которых он погубил, которые его осмеяли и указывали на него, как на виновника всех бедствий, их постигших? Иначе погубил бы себя Гурко навсегда. Он имел довольно ловкости, чтобы не только никого не обвинять, но даже уверить, что дела им на линии оставлены в блестящем виде; а вскоре стали говорить в Петербурге, что в самом деле все там идет к лучшему, что в мечетях упоминают нашу царскую фамилию, что снабжение Шамиля артиллерией есть для него зло, ибо пушки задерживали быстроту движений его; что турецкий султан отказался помогать абхазцам, опираясь на союз свой с Россией, что чеченцы просятся к нам поселиться, и множество подобного вздора.

Брат Михайла, желавший узнать что-нибудь повернее о происходящем, съездил к Орлову и, расхваливая достоинства Воронцова, то есть барство, богатство, представительность его и ласковое обхождение, признавал, что всем сим обладает новый наместник вполне и что влияние его в том крае тем сильнее будет, что он еще пользуется доверенностью государя; но теперь, продолжал он, остается к довершению этого только одно: «ума придать», кого к нему назначить в начальники штаба? Орлов много смеялся сему обороту; он сам не находил Воронцова способным к занятию возложенной на него должности и удержал дальнейшие суждения свои, которые могли бы обнаружить его образ мыслей. Воронцов заведет там английскую конституцию, продолжал Михайла; но Орлов не был согласен с сим мнением и говорил, что хотя Воронцов и выставлял себя снисходительным и либеральных суждений, но что он в кругу управления своего был всегда завистлив к власти своей и любил показывать ее, где только мог.

Брат при сем случае положительно дал заметить графу Орлову, что я никому из знати, кроме него, не делаю визитов, что я не был и не буду ни у Михайла Павловича, ни у военного министра, и граф Орлов это одобрил, но почему одобрил, не знаю. Казалось мне, что он отклонял от меня все, что могло мне дать доступ к государю.

Наконец Гурко, к всеобщему удивлению, назначили начальником штаба при Воронцове. Он выговорил себе при сем то же содержание, какое получал на линии, и принял место, коего вероятно, сам опасался, но вскоре после того назначил к себе помощником генерала Норденстама, человека, говорят, бойкого и способного. Затем пошли толки о других назначениях. Нужен был новый дежурный генерал; Бибикову поручено было разведать, захочет ли место сие принять племянник мой Н. Н. Муравьев. Брат Михайла, узнавши о том, предложил сие Муравьеву, который прибежал ко мне спасаться, жалуясь на привязчивость брата: ибо он не хотел и слышать о сем назначении. Сделано было семейное совещание, и я согласился с мнением Н. Н., что ему не следовало принимать этого назначения и соваться со своей деятельностью в круг людей праздных и бестолковых, которые его замучат требованиями по службе, труды его присвоят себе, а неудачи отнесут к нему. Но, дабы не отвергнуть совместного служения с Воронцовым, я советовал ему принять звание по особым поручениям, если б то было приятно Воронцову: ибо в этом звании он мог вести такую же беззаботную жизнь, как начальники его, не принимая на себя должности с ответственностью. Н. Н. и того не хотел, имея на то достаточные причины в дурном приеме, сделанном ему Воронцовым. Не выждав окончания своего годового отпуска, взятого им для излечения раны, он являлся в Петербурге к военному министру, который принял его не только сухо, но даже грубо, сказав, что «нельзя же все в отпуске жить», тогда, как Н. Н. сам просил заняться до истечения срока. Чернышев спросил его, готов ли он опять на Кавказ ехать, и на утвердительный ответ велел ему явиться к Воронцову. Воронцов принял его по обыкновению вежливо и сказал, что будет очень рад, если Бог приведет их служить вместе. Пустой отзыв этот показал Н. Н., что ему нечего было искать у Воронцова, и потому он и не принял звания дежурного генерала, в коем бы он был жертвой. Впоследствии времени, когда Воронцов уже выехал из Петербурга, военный министр спрашивал его письменно, желает ли он иметь Муравьева на службе. Воронцов, получив сию бумагу еще в Одессе, отвечал на сие не прежде как из Тифлиса, отзываясь, что он согласен принять его на испытание, назначая ему временно управление Имеретинским и Мингрельским уездами. Испытывать человека, уже испытанного и известного своими заслугами и достоинствами, явно обнаруживало отвращение Воронцова от сего генерала, и Муравьев, взяв продолжение отпуска, поехал лечиться за границу. Как бы нарочно отклоняли от Кавказа людей, могущих там принести существенную пользу, и Воронцов окружил себя толпой тунеядцев, всегда наполняющих вредный для службы и отяготительный для правительства многолюдный двор его. К нему пристала в Петербурге вся праздная знать гвардейских офицеров с домогательствами на места адъютантов, так что он сам не знал, кого ему выбрать и, говорят, послал список кандидатов к великому князю, который ему аттестовал каждого по служебным занятиям и, слышно, не в пользу их. Многих назначили, многие и после поступили, к обременению войск и казны.

Между посетителями познакомился я с генерал-майором Фрейтагом, человеком, который служил с отличием на Кавказе, где он в последнее время тревог и неудач выручил Гурку и разбитые отряды наши, прогнав с горстью войск осаждавших нас в крепостях лезгин. Фрейтаг мне понравился. Открытый вид его, прямое и вместе почтительное обхождение располагали в его пользу; он не опасался явиться ко мне с объяснением на счет кавказских дел, и поступок этот, конечно, делает ему честь. Несмотря на заслуги Фрейтага, едва ли оценили его вполне; однако его назначили начальником дивизии, невзирая на то, что многие генералы были старее его в чине, и к сему были побуждены желанием удержать его на Кавказе: ибо и он, так же как многие другие, выехал с Кавказа с тем, чтобы туда более не возвращаться. Государь его, однако же, не принимал в кабинете, и даже не скоро по приезде удалось Фрейтагу представиться у развода. Убеждались, что звание царского наместника, возложенное на Воронцова, было достаточно для покорения всего Кавказа.

Генерал-адъютант Анреп, знакомый мне в Польской войне, пожелал также видеться со мной и несколько раз приезжал ко мне, не заставая меня дома. По настойчивости, с коей он приступил, дабы склонить меня к вступлению в службу, я мог подумать, что он имел от кого-либо поручение уговорить меня; но как бы то ни было, приступ его не показывал человека ловкого. И в самом деле, Анреп сам сознавался мне, что он не признает в себе ни дара слова, ни дара убеждения, но ручается за искренность и прямоту своих намерений и действий, основанных единственно на чувствах уважения ко мне и желании видеть успех в делах Кавказа. Так как он там служил несколько времени, то он рассказал мне некоторые подробности о случившемся с ним в той стране и сделанных им наблюдениях. Мне не нравилось, что он осуждал правление Ермолова, говоря, что нынешние запутанности имеют первоначальную причину свою в поступках, распоряжениях и жестокостях Алексея Петровича, который так напугал горцев, что они до сих пор упоминают о нем в песнях своих со страхом. Глупое суждение сие, появившееся в публике после первых неудач Паскевича, давно уже было осмеяно и отвергнуто. Велики же были неустройства, производимые Ермоловым, при коем все повиновалось одному слову его, когда и 20 лет после него, при всех переменах начальников, при ужасных расходах людей, денег и награждений, не могли удержать того, что Ермолов удерживал с горстью людей, и грабили жителей, казнили и вешали их, и осыпали золотом и чинами, и писали реляции о торжественных победах, а все дело шло назад и, наконец, еще надобно было сбросить последствия глупости и корыстолюбия на заслуженного человека по зависти к его достоинствам! Я уверял Анрепа, что в сем случае надобно было умеючи различать уважение, которое имели к Ермолову от страха, которым преемники его хотели воевать, потому что не находили в себе того, что нужно было, дабы держать людей в повиновении чувством уважения к лицу их; но что и страха сего не умели поселить при огромных средствах, коими они обладали, а потому и не нашли другого способа для оправдания своего бездушества, как сложить вину на того, коего прошедшие успехи обнаруживали их неуменье.

Воронцов предлагал Анрепу принять командование линией; но тот отказался, признавая себя неспособным к такому сложному и обширному управлению, и отказывался от оного за ранами, от коих он страдал. Тогда Воронцов просил Анрепа назвать ему кого-нибудь, могущего занять сие место. Так мне, по крайней мере, рассказывал сие Анреп, которому я готов верить; ибо считаю его истинно честным человеком, не способным ко лжи. Анреп назвал меня, но заметил, что Воронцов имеет на меня неудовольствие и потому, при объяснении сем со мною, спросил меня, нет ли между нами какого-либо неудовольствия и правда ли, что я на него писал какие-то донесения. Он удивился, когда узнал, что я никогда ничего не писал против Воронцова, и что все сие произошло от сплетен, коих настоящую причину я ему, однако же, объяснить не мог.

Видя нерасположение ко мне Воронцова, Анреп оставил на время настояния свои; но когда они перебрали весь список генеральский и не нашли никого для занятия места начальника линии, то Воронцов вторично просил его назвать кого-либо. Анреп опять указал на меня; тогда Воронцов отвечал ему, что я могу искать сего назначения через военного министра и что он примет меня, если государь меня назначит. Ответ этот обрадовал Анрепа, который надеялся склонить меня к примирению с Воронцовым и к ходатайствованию собственно о себе; ибо он, увидавшись где-то на балу с Чернышевым, успел уже переговорить с ним обо мне и заметил, что Чернышев желал со мною видеться и сказывал ему: «Вот Муравьев был у Орлова, а со мною знаться не хочет. Что он ко мне не заедет?» Поэтому Анреп убедительно просил меня не упускать предстоящего мне пути снова поступить на службу и съездить к Чернышеву.

Я уверил Анрепа, что ничего не имею против Воронцова, а напротив того, уважаю в нем много хороших достоинств; что не имею даже причины полагать настоящим образом, чтоб он мне когда-либо повредил по службе; но что искать службы под командой его, когда он так дурно разумел меня и как бы избегал встречи со мной на службе, я не мог и ни за что не буду. Что же касалось до посещения военного министра, то после слышанного мною я считал обязанностию сделать ему из вежливости визит. Анреп, как будто предвидя намерение мое соблюсти сию вежливость, объяснил мне, в какой именно час можно было его дома застать, и убеждал меня даже ехать в Военное министерство, чтоб явиться к Чернышеву, если б я его дома не нашел; но сие нашел я уже совсем лишним и неуместным и сказал, что решительно не поеду искать министра в присутствии, потому что не имею никакого дела до него, кроме отдания почтения, что обыкновенно делается на дому.

Объяснения Анрепа и убеждения его продолжались несколько дней. Я был и у него, познакомился с женой его[123], сестрой Будберга[124]; женщина показалась мне умной. Он и при ней стал меня упрашивать; но она, вникнув в причины мои, согласилась с моим мнением, вопреки доводам мужа своего, которые она опровергала. В сих разговорах моих, коих продолжительность становилась мне в тягость, не могло укрыться, что, без всякой злобы или неудовольствия на Воронцова, главная причина нежелания моего служить с ним заключалась в том, что я не хотел погрязнуть в толпе пустых людей, его окружающих, от действий коих нельзя было ожидать никакого добра для успеха дел на Кавказе, и хотя я не выразился с презрением или обидой на чей-либо счет, но всякий мог видеть, что я избегал столкновения с кругом, коего привычки и понятия не соответствовали моим. Лестны для меня были убеждения Анрепа; но еще приятнее было, когда он меня оставил в покое. Не те пути, не те люди, не мое место!

Так как я сбирался скоро выехать из Петербурга, то счел нужным сделать прощальный визит графу Орлову, хотя он мне и не отдал первого, а только велел через брата Михайлу извиниться, что не был у меня. Конечно, и времени могло у него недоставать на сие; но я более полагаю, что Орлов считал неуместным посетить человека, находившегося как бы в опале. У них свои порядки, свой образ мыслей, без сомнения; и я ведь не из дружбы же ездил к Орлову.

– Я приехал к вам проститься, – сказал я, – еду домой, окончив здесь дела свои, благодарить вас за участие и засвидетельствовать свое почтение.

– Мне приятно с тобой видеться, – сказал Орлов. – Я передал слово в слово государю все слышанное от тебя в последний раз. Государь все выслушал с удовольствием и спросил о здоровье твоем. (Не понимаю, что они так заботились о моем здоровье; но тут что-нибудь кроется особенное.) Что ж, ты в службу вступишь? – спросил он.

– Я вам на последнем свидании объяснил причины, препятствующие мне к вступлению в службу, на которую я, впрочем, готов.

– Да ведь тебя просить не будут, – прервал меня Орлов, – этого не ожидай.

– Знаю, что просить не будут, – отвечал я, – но выслушайте меня. Могу ли я благоразумно снова переломить нынешний род жизни моей и приняться за службу, в которую, быть может, примут меня без расположения, без доверенности? Ведь я затем и оставил службу, что лишился доверенности царской; а с тех пор мне не случилось от кого-либо слышать или видеть, что государь переменил расположение свое ко мне, и опять ко мне стал по-прежнему милостив. Я не требую и не вправе требовать приглашения. Все это я вам сказывал при последнем свидании нашем; но теперь я возвращаюсь в деревню, и не хотел бы выехать отсюда, не передав вам двух обстоятельств, которые тяготят меня с давнего времени, и которые я надеялся лично объяснить государю в проезд его чрез Воронеж, куда он, к несчастию моему, не приезжал со времени отставки моей. Теперь, не имея более надежды лично представиться его величеству, я вам передам свою исповедь, предоставляя вам поступить с нею, как заблагорассудится. Доведите ее до сведения государя, если можно, если хотите, и я буду покойнее.

– Что такое? – спросил Орлов, вслушиваясь со вниманием.

– Первое то, – отвечал я, – что когда вы меня при последнем свидании упрекали в том, что я вышел в отставку, то вы не знали настоящих причин, побудивших меня к тому. Можно и должно перенести гнев своего государя: он судья; но не должно и невозможно служить, коль скоро видишь себя без оправдания оклеветанным, коль скоро впал в подозрение: тут и служба становится бесполезной. Когда государь меня позвал после смотра в Николаеве в свой кабинет и выговаривал мне найденное им дурное состояние виденных войск, я относил к несчастью неудачу свою и гнев его величества переносил с терпением, мысля о том, как бы вперед избежать сего. Когда государь сказал мне, что он осрамит меня перед всей армией, невзирая на звание мое генерал-адъютанта; наконец, что «покажет мне, что он мой государь», я увидел, что верность моя престолу и лицу его оклеветана, и что мне нельзя было долее служить. Не чувствуя за собой никакой вины не только в делах, но даже и в помышлениях такого рода, я тогда же, будучи еще в присутствии его величества, принял твердое намерение оставить службу.

– Я никогда ничего подобного не слышал, – прервал Орлов, – чтобы тебя когда-либо подозревали в неверности престолу; ничего подобного не слышал.

– И мне также, – продолжал я, – никогда не приходило на мысль, чтобы меня могли в том подозревать. Когда лишили меня командования корпусом, я еще три месяца выждал в Киеве, занимаясь в своей счетной комиссии бухгалтерией, как всякой другой обязанностью совестливо. Оставаясь с принятым мною намерением оставить службу, я решился выждать до последнего возможного времени, то есть до того, когда уже не принимают прошений в отставку, дабы самому не упрекнуть себя в опрометчивости или в кичливости против государя моего; но когда я увидел, что нет мне никакого отзыва, ни назначения, что я мог и вечно просидеть со своей счетной комиссией, я дожидался последнего срока и подал прошение в отставку, которую вскоре и получил. Сами судите, как мне было бы иначе поступить, и мог ли я оставаться на службе с пятном подозрения его величества?

– Я ничего об этом не знал, – повторил Орлов.

– Нельзя было вам и знать этого, – отвечал я, – ибо в надежде, как я вам уже сказал, видеться когда-либо с государем, я никому не передавал слов, слышанных мною от него наедине; но теперь, когда уже кончились надежды мои представиться его величеству, когда уже прошло тому около восьми лет, я вам передаю сии речи государя, служащие оправданием моему поступку, в коем вы бы верно не обвиняли меня, если б знали настоящие причины тому.

Орлов ни словом не опровергнул моего мнения и, сожалея о случившемся, сказал, что всему этому причиной <…>, не передавшая мне приветливых слов, сказанных ей государем на мой счет на балу в Москве по возвращении его из Грузии. Это было сказано с видом досады на <…> и как бы с признаванием в поступке ее дурного умысла.

– Ведь не правда ли, – продолжал Орлов, – что ты не подавал бы в отставку, если б она тогда тебя уведомила о словах государя?

– Думаю, что не подал бы, – отвечал я, – коль скоро увидел бы, что государь ко мне по-прежнему стал милостив и устранил всякое подозрение; но не надобно в этом случае винить и <…> более, как бы в забывчивости: она от природы рассеяна и без всякого дурного умысла просто забыла написать мне о слышанном ею.

После маленькой расстановки я продолжал:

– Вы слышали мое оправдание; теперь выслушайте мое обвинение. Когда я подал прошение, я был генерал-адъютантом его величества. Не следовало мне подавать в отставку, не предварив о том государя.

– Да, – прервал Орлов, – это не должно было никаким образом делать; да на это есть и закон, – сказал он, отыскивая какую-то бумагу, которую он хотел мне показать, да не нашел. – Ты бы мне написал о своем намерении.

– Может быть, да, вероятно, и есть закон, – отвечал я, – да на что тут закон? Я бы должен был просить позволения идти в отставку через графа Бенкендорфа, но, не исполнив сего, нарушил самые обыкновенные правила вежливости, коими каждый адъютант обязан к своему генералу, не только к лицу государя, который прежде ко мне был милостив и коему я обязан был благодарностью. В этом сознаюсь виновным, не скрываю вины своей и желал бы, чтоб государь знал о моей сознательности; но вина произошла не от умысла, не от запальчивости или кичливости: просто потемнение, ну, в голову не пришло; а с тех пор не было случая для меня объяснить сие государю, потому и передаю вам исповедь свою. Никто, кроме вас ее не получал от меня, вам вручаю сии два обстоятельства, что хотите из сего делайте, я же ничего не ищу и искать не буду, поеду назад в свою глушь, но желаю, чтобы с меня снят был гнет царского гнева, на мне лежащий. Я всегда был предан его величеству и всегда буду готов на службу, коль скоро увижу знак, что могу опять пользоваться его доверенностью, а без того служить не располагаю.

Орлов казался, как бы тронут моим объяснением, все слушал со вниманием, не прерывал меня, не противоречил образу мыслей моих и опять сказал, что все это передаст государю в точности.

– Не подумайте, – сказал я, – чтобы я вам это говорил из каких-либо видов честолюбия, чтобы я домогался опять звания генерал-адъютанта, если б я какими-нибудь обстоятельствами поступил на службу, совсем нет! Если я буду на службе, то с тем единственно видом, чтоб служить государю и без звания сего, коего я могу быть удостоен, если заслужу его; и не иметь его – мне это все равно, лишь бы пользоваться его доверенностью: единое средство служить с пользой и честью.

Я говорил с жаром и почти слово в слово как здесь написано. Что Орлов думал, Бог его знает; говорил я, конечно, не в духе как объясняются царедворцы, но Орлов конечно из всего сонмища их способнее пробудиться от одеревенения, в коем они многими годами усовершенствуются, и хотя на минуту перенестись к понятиям и помышлениям ближе к человеческим чувствам. Он опять с дружбой повторил мне, что все это передаст верно государю.

– Теперь я вам все сказал, что у меня на душе было, – продолжал я тише и обыкновенным голосом своим, – прощайте, граф Алексей Федорович: мне здесь больше нечего делать в Петербурге, прошу вас не забывать меня; я вам одному только доверил и вас одного посетил, ни у кого не был, и у Михаила Павловича не был, только хочу побывать перед отъездом у военного министра из одной вежливости, потому что он желал меня видеть.

– Хорошо сделал, что ни у кого не был, – сказал мне Орлов, – и не следует быть у Михаила Павловича, не видавши государя; а к Чернышеву, почему же не заехать – можно.

Орлов ехал к государю, я его оставил и навестил Муравьева, коему рассказал свой разговор. Меня так встревожило объяснение с Орловым, что по приезде к Муравьеву у меня голова закружилась, и мне надобно было отдохнуть, чтобы с силами собраться.

Село Подоляны, 10 июля 1845

Сим еще не кончились испытания, через которые мне надлежало пройти в Петербурге.

Перед отъездом моим из деревни управляющий мой подполковник Кирилов, давно служивший при мне, просил меня об определении восьмилетнего сына его в артиллерийское училище. Желая сделать приятное старому сослуживцу моему, я думал, как бы приступить к сему делу. Надобно было добраться до князя Ильи Андреевича Долгорукого, занимающего место начальника штаба по артиллерии при великом князе. Хотя он и был знаком мне, но я предпочел обратиться к сестре его графине Бержинской, с коей связь моя была короче. Бержинская взялась за дело и вскоре прислала мне ответ с братом своим князем Владимиром Андреевичем, что нет положения принимать в артиллерийское училище воспитанников прежде четырнадцатилетнего возраста.

Князь Владимир Андреевич служил прежде адъютантом у Чернышева и находился при мне во время маневров 1835 года, когда я командовал против государя; ныне он был полковником и занимал какое-то место в Военном министерстве; человек умный, как и весь этот род Долгоруких. Я сказал тут же князю Владимиру, а после Бержинской, что ответ этот для меня неудовлетворителен, что мне известны правила, по коим нельзя было принимать в артиллерийское училище воспитанников прежде 14 лет, но что я желал записать его в кандидаты, и дело снова началось через князя Илью Андреевича, который доложил о сем великому князю.

Странно, чтоб великий князь не знал о том, что я в Петербурге находился уже две недели; по крайней мере, так мне было передано сперва князем Владимиром, а потом и князем Ильей. Владимир раза три приезжал ко мне, не заставая меня дома; приезжал и князь Илья, который оставил мне записку с извещением, что можно принять кандидатом и что он имеет что-то передать мне от великого князя. Вскоре по прочтению сей записки приезжал ко мне князь Владимир и сказал мне, что брат его имеет какие-то важные вещи сообщить мне от Михаила Павловича. Я поехал к князю Илье, который сказал мне, что великий князь удивился, когда узнал, что я в городе, и сомневался, точно ли это я; когда же узнал о моей просьбе, то велел без замедления исполнить ее.

– Как жаль только, – сказал он, – что мальчика этого нельзя тотчас же записать воспитанником в училище, по несовершеннолетию его; да мы вот что сделаем: отдадим его до достижения возраста пенсионером к одному из офицеров училища, где он приготовится к экзамену и в свое время поступит в комплект.

– Я напомнил, – продолжал князь Илья, – его высочеству, что сего нельзя сделать, как с платой две тысячи четыреста в год, разве Михаил Павлович приимет расход сей сам на себя. Он вспомнил это, приостановился и приказал зачислить Кирилова кандидатом, с душевным участием спрашивал, зачем вы приехали в Петербург, многое говорил о вас, о разных предположениях касательно вас, но о том не смею вам говорить в подробности. Вы, я думаю, повидаетесь с великим князем: он вас так любит и всегда готов сделать вам приятное.

– Я бы очень желал с ним видеться, – отвечал я, – но не знаю, имею ли на то право, не представившись государю.

– Отчего же нет? – сказал князь Илья. – Это дело совсем стороннее.

– Мне так сказали и советовали.

– Кто мог вам это присоветовать? Не верьте.

– Советовал человек знающий.

– Кто? Скажите, сделайте милость.

– Не могу сказать, но не посмотрю на совет, ибо желаю лично благодарить его высочество за расположение его ко мне: это призыв сердца, а там, что бы ни случилось, мне все равно.

Как ни домогался князь Илья узнать, кто мне дал такой совет, но я не обнаружил речей графа Орлова, и князь Илья взялся устроить свидание мое с Михаилом Павловичем, которое, по всем вероятностям, казалось, должно было быть частное.

Я в другой раз виделся с князем Ильею, который объяснялся с Михаилом Павловичем и с большой радостью объявил, что великий князь просит меня к себе на другой день приехать; в котором же часу, уведомит меня через князя Владимира, при чем он опять повторил мне, что его высочество лично говорил о предположительных назначениях для меня, но о каких не смел он мне сказать, как бы вызывая мое любопытство; но я воздержался от всякого спроса, и потому не знал, в чем могли состоять сии предположения, а думалось мне, либо 6-й корпус, стоявший в Москве, о коем слух носился, что он поступит в команду Михаила Павловича, либо Гренадерский корпус, потому что находили Набокова слишком старым, либо начальником штаба при великом князе.

– Отчего, – говорил Михаил Павлович (по словам князя Долгорукова), – нельзя Муравьеву у меня быть? Я его знаю, люблю его, и как частный человек, разве я не вправе принимать, кого хочу?

По сим словам я мог надеяться, что буду принят частным образом; но на другой день рано поутру приехал ко мне князь Владимир с известием, что великий князь примет меня в общей зале, где принимает гвардейских генералов, в половине 12 часа, и что все так устроено, чтоб мне как можно менее дожидаться.

Это было для меня неприятно. Я тотчас же послал князя Владимира к Илье просить его, чтоб прием был частный, так как я не по службе приехал в Петербург. Князь Владимир находил в сем затруднение, но по убедительной просьбе моей отправился к брату своему и воротился в 11 часов, говоря, что он долго не мог добраться до князя Ильи, и что, наконец, увидевшись с ним, узнал, что сего никак нельзя было переменить; но что Илья позаботился, дабы в приемной было как можно менее посторонних особ. Делать было нечего. Я видел, что свидание наше с великим князем наедине было кем-нибудь воспрещено или предупреждено, дабы избежать сплетен, которые могли бы от того возродиться.

Я стал одеваться, и в это время явился ко мне генерал-лейтенант Клюке, приехавший из Грузии, который также сбирался к великому князю. Клюке, так же как и другие, выехал из Дагестана, чтоб туда более не возвращаться, но был назначен дивизионным начальником, и тем удержали его на Кавказе, где он теперь снова находится.

К половине 12-го часа я приехал во дворец Михаила Павловича и около часа ожидал выхода его, в шитом мундире, белых панталонах, ленте, без эполет и шарфа. Тут находилось человек 20 гвардейских генералов и адъютантов. Знакомых было уже мало; но все посматривали на меня и перешептывались. Когда обнюхались и узнали меня, то некоторые стали подходить ко мне и напоминать, что когда-то имели честь видеть меня, или служить под моим начальством, все с участием и с уважением. Между прочими подошел ко мне и командир Семеновского полка генерал-майор Липранди, которого я в Польскую войну однажды устранил от командуемого им Кременчугского пехотного полка за неточное выполнение отданного приказания. Я имел полное право думать, что человек этот питает на меня вечную злобу; но, напротив того, был тронут его приветствием. (По выходе от великого князя я немедленно поехал к нему, как бы в заглажение своего прежнего поступка, но не застал его дома и на другой день нашел у себя завезенную им карточку.)

Через час повели меня в другую комнату, где возле одной стены стояли дежурные по разным управлениям его высочества с рапортами, и к другой стали представляющиеся генералы, то есть Клюке, Фрейтаг, Пасхин (тоже служившей под моим начальством) и я. Долго мы спорили с Клюке о месте, которое он не хотел занять выше меня, но, наконец, я установил трех служащих генералов выше себя и стал последним к самому тому времени, как великий князь вошел в комнату.

Не обращая внимания на нас, он подошел к дежурным, принял от них рапорты и потом обратился к Клюке, как бы не глядя на меня, хотя я и заметил, что он глаза поворачивал в мою сторону, не переменяя положения головы. От дежурных он подошел к Клюке, все как бы не замечая меня, и спросил, где он прежде служил.

– В австрийской армии.

– В каком полку?

– Бианки.

– Хороший полк.

Потом, стоя все лицом к Клюке, он спросил меня, знаю ли я его?

– Был у меня в полку капитаном, – отвечал я.

После того Михаил Павлович подошел ко мне и спросил, отчего у меня усы седые.

– Пятьдесят первый год, – отвечал я.

– Отчего же у Клюке не седые?

– У него волосы на голове седые, – отвечал я и тут же, переменив речь, благодарил великого князя за определение Кирилова сына кандидатом в артиллерийское училище.

– Не за что, – сказал он. – Мне жаль, что не мог его прямо зачислить воспитанником; но на это есть правила, которых нарушить нельзя.

– Доволен и той милостью, которую вы оказали мне.

– Видел ли ты в проезд через Москву Алексея Петровича? – спросил великий князь.

– Каждый день с ним виделся, – отвечал я.

– Вот человек удивительный, – продолжал Михаил Павлович: – ему под семьдесят лет, а сохранил всю свежесть головы и память, какую за двадцать лет тому назад имел.

Сим спросом хотел он явно показать, в чью сторону клонились его мнение в тогдашних обстоятельствах и в прижимчивом приеме, мне сделанном, в котором его стесняли придворные интриги.

– Я воспитывал детей его в артиллерийском училище; один из них был большой шалун, да я его по-своему исправил, – сказал он шутя и показывая знак рукой.

– Доброе дело, ваше высочество, пользовать молодых людей, – отвечал я.

Потом он спросил о здоровье моем (которое так много всех занимало) и прибавил:

– Не правда ли, однако же, что от деревенской и покойной жизни, как бы опускаешься?

– Я себя чувствую здоровым, – отвечал я.

Сим кончилась аудиенция моя у Михаила Павловича, который, как видно было, хотел, но не мог объясниться со мной наедине. Вышедши от него, я хотел представиться великой княгине; но и тут поставлена мне была преграда. Красный камер-лакей как бы выжидал меня и спросил, что мне угодно; когда же я у него спросил, куда идти к великой княгине, то он отвечал, что ее высочество не изволит принимать прежде воскресенья, и что если мне угодно ей представиться, то должно прежде записаться у ее гофмейстерины. Так как я сбирался выехать в воскресенье, то и не счел нужным сего делать, в особенности когда видел затруднения, противопоставленные мне, конечно, не желанием великой княгини, которая меня всегда отличала в своих приемах.

На другой день после сего, брат ездил к графу Орлову, чтобы объяснить ему причины, побудившие меня посетить великого князя, вопреки предпринятому мною намерению ни у кого не быть. Орлов уже знал о том, что я был у его высочества; вероятно, он и прежде знал, что я зван к великому князю. Он тотчас сказал брату Михайле:

– А брат твой был у Михаила Павловича?

– Был, – отвечал Михайла; – это случилось совсем неожиданно: брат хотел определить сына одного из своих сослуживцев и был приглашен Михаилом Павловичем к себе; но свидание их было нечастное, а публичное, – прибавил брат Михайла в успокоение Орлова.

– Да зачем же он ко мне не обратился? – сказал Орлов: – Я бы ему определил молодого человека, куда бы он захотел.

– Так как его назначили в артиллерийское училище, и что часть сия исключительно зависит от Михаила Павловича, то брат и обратился к нему, – сказал Михайла.

– Это так, – отвечал Орлов. – Я все пересказал государю, – продолжал он, – что слышал от брата твоего, но что государь на это сказал, Орлов не объяснил, поручив только Михайле сказать мне, что наследник меня очень любит, давая сим понять, что не государевым пользуюсь я расположением.

За сим Орлов поручил Михайле пожелать мне доброго пути и уверить меня в своей всегдашней готовности в пользу мою.

Так ли это было, кто поверит? Передал ли Орлов слова государю, никто не узнает; что государь на то сказал, также остается в неизвестности, и самая искренность Орлова кажется мне подвержена сомнению: по всем действиям его можно думать, что он не забыл и никогда не забудет поездки моей в Египет и похода Турцию, коих все почести отнесены были к его лицу, но слава народная осталась на моей стороне.

После сего я еще отвез визитную карточку к военному министру, избрав на то время, в которое я был уверен не застать его дома; ибо не хотел видеть его. Анреп спрашивал меня, был ли я у военного министра, что, по-видимому, его много занимало: он после спросил министра, знает ли он, что я к нему заезжал, но Чернышев утвердительно сказал ему, что я не был у него…

Во время пребывания моего в Петербурге я два раза заезжал к князю Петру Михайловичу Волконскому, которого мне очень хотелось видеть по давнишнему служению моему под его начальством. Добрый и хороший человек этот всегда принимал во мне участие, но я не заставал его дома.

В разговорах моих с князем Владимиром Долгоруким коснулись мы однажды положения моего.

Он с доброжелательством решился мне однажды сказать, что полагает причину нерасположения ко мне государя во всеобщем участии, которое во мне принимали.

– Что же мне делать? – сказал я. – Вот уже восьмой год, как я живу безвыездно в деревне и никому не показываюсь; приехал сюда однажды по семейным надобностям и не могу же не принимать дружески родных своих и старых сослуживцев.

Князь Владимир Долгорукий также сказывал мне, что государь никогда не имел намерения назначить Герштенцвейга главнокомандующим в Грузии, а что за ним посылали в поселения с намерением дать ему 5-й корпус, коего командир Лидерс был болен; что Герштенцвейг ездил к государю в Гатчину, и когда государь увидел, что он человек больной, то тотчас и отпустил его без всякого предложения.

Между посетителями моими часто навещал меня капитан 1-го ранга Лутковский, занимающий должность старого дядьки при великом князе Константине Николаевиче, человек давно мне знакомый и преданный; он занимал при мне должность штаб-офицера на Босфоре[125]. Не имею сомнения, что, по сближению его с царской фамилией, ему часто доводилось говорить обо мне с членами оной, а может быть, и с самим государем. Не желая поставить его в затруднительное положение, я никогда не спрашивал его о том, что он знал по моим отношениям с двором; но он уверял, что Константин Николаевич, равно как и наследник, предупреждены в мою пользу.

Я не упустил, однако же, случая рассказать, кому только можно было последний разговор мой с графом Орловым, дабы не переиначили речей и действий моих в Петербурге, что легко могло произойти от людей, всего менее дорожащих правдой, и коим самая грубая ложь обратилась в привычку.

Сказывали мне в Петербурге, что наследник несколько раз представлял государю о необходимости послать меня в Грузию и что государь, вышедши однажды из терпения, отвечал ему, что если он еще раз ему обо мне заикнется, то он его самого пошлет в Грузию.

Довольно странно также, что фельдмаршал Паскевич стал находить меня одного только способным к исправлению дел на Кавказе. Известие сие было доставлено в Петербург бывшим адъютантом фельдмаршала Болховским, недавно приехавшим из Варшавы. В какой степени верно известие сие, как и сказание о разговоре наследника с государем, того не знаю.

Мне остается, наконец, еще упомянуть о посещении, мне сделанном Генерального штаба подполковником Иваниным, которого я едва знал. На смотру под Белой Церковью в 1835 году он был подпоручиком артиллерии и, будучи прикомандирован к Генеральному штабу, находился на маневрах при мне, когда я занимал место начальника Главного штаба при государе. Государь велел мне послать приказание свое генералу Кайсарову. В передаче ли утратили настоящий смысл приказания, Иванин ли дурно понял оное, или Кайсаров не так сделал, как надобно было, только государь остался недоволен исполнением. Кайсарову тогда жестоко досталось; но помнится мне, что и Иванин был арестован. Затем Иванин был переведен в Оренбургский корпус, как он мне ныне говорил, по собственному своему желанию, был переведен в Генеральный штаб и находился в звании обер-квартирмейстера при Перовском во время несчастной экспедиции его в Хиву[126]. Ныне Иванин, коего я имени не помнил и которого в лицо не знаю, явился ко мне с извинениями в неудовольствии, которое я, может быть, тогда получил через него, в чем он себя находил невинно виноватым, и желал оправдаться; но этот приступ служил только предлогом, чтобы познакомиться со мною. В том предположении, что сведения об экспедиции Перовского могли меня занимать, Иванин предложил передать мне все, что он знал по сему делу. Без сомнения, я охотно принял его предложение, и он с картой и запиской в руках сообщил мне все подробности сего неудачного поиска.

Охотно бы остался я еще несколько времени в Петербурге, где я приятно проводил время, но дела мне там более никакого не оставалось; между тем я спешил возвратиться домой, да и в Москве предстояли мне занятия по делам опеки и пр., хотя скучные, но неизбежные, а потому не откладывал я выезда своего.

Около 22 января отправился я из Петербурга в Москву. Мне было время надуматься дорогой о многоразличных встречах, случившихся со мной в кратковременное пребывание мое в столице; но до сих пор не могу еще сделать правильно и утвердительно заключения о положении моем относительно к государю и всему двору.

Кажется, однако же, что я не пользуюсь его расположением, и что он не прощает мне того, что был виновен передо мной. Не менее того думаю, что если бы между нами был посредником не граф Орлов, а человек более доброжелательный, то дело могло бы уладиться; оно бы и ныне уладилось, если бы тут не случилось назначение графа Воронцова, которого государь считал себя обязанным уважить, коль скоро он его назвал своим наместником на Кавказе, что он сделал, однако же, без убеждения в достоинствах его, но от затруднений, который он встречал в избрании человека на сие место, тогда как он не хотел обратиться к тем, которых, может быть, и считал способными к сему делу. Прочие члены царской фамилии ко мне благоволят, как и общее мнение в мою пользу, но при всем том карьера моя похожа на конченную: ибо сие самое мнение, столь выгодно отзывающееся в мою пользу, теперь причиной неблаговоления ко мне государя.

Что же касается, собственно, до меня, то я никогда не буду в состоянии забыть того дружелюбного и лестного приема, который я встретил в Петербурге, которого не ожидал, и не полагал, чтобы чем-либо заслужить его. В сем отношении вечно останутся в памяти моей эти три недели, проведенные мною в кругу родных и друзей моих. Многим тяжким думам и огорчениям нашел я вознаграждение в сей поездке. Она была необходима для меня, как для рассеяния моего, как и для того, чтоб ощупать положение свое в политическом быту моем.

16-го июля 1845 г. Село Подоляны

По приезде в Москву мне предстояли занятия самые скучные с управляющими вверенных управлению моему имений, с приказными и ходатаями по делам. Чувствителен был для меня переход от льготной петербургской жизни к сим занятиям, тем более что я спешил возвратиться домой. Но и тут не миновали меня расспросы о делах Кавказа, и равно посещали меня некоторые из старых сослуживцев моих, находившихся в Москве. В Москве были уверены, что меня назначат начальником штаба к Воронцову и удивились, когда я возвратился без сего звания.

Я поспешил к А. П. Ермолову, с коим мне только и было приятно проводить время, и рассказал ему все, что видел и слышал в Петербурге. Я не мог оттуда писать к нему, как он сего желал; ибо, увидевшись с Закревским у Палена, не нашел его в том расположении, чтоб он взял на себя пересылку к Ермолову писем моих; да притом же мне и времени не было писать. Я проводил у Алексея Петровича ночи в чтении моих записок о поездке в Египет и походе в Турцию, и тут имел еще более случай заметить, что старость наложила на него начало разрушения. Он сам желал видеть записки сии, читал и слушал их с удовольствием; но внимание его истощалось, и он часто прерывал чтение разговорами, а когда сам брал книгу, хорошо писанную, то с трудом разбирал ее, выговаривая совсем другие слова вместо написанных.

По приезде моем в Москву я немедленно послал к Головину письмо, которое к нему имел от Н. Н. Муравьева, описавшего ему вкратце наши петербургские происшествия. Головин известен своей рассеянностью. Он немедленно приехал ко мне и, всматриваясь в меня, удивлялся, что не видит моего племянника; наконец, узнал меня с сознанием в своей рассеянности. Мог же Головин себе вообразить, что племянник писал к нему длинное письмо из Москвы в Москву, и ехал он на мою квартиру, воображая себе найти другого! Затем следовали расспросы от Головина, во всяком случае, нескромные; потому что он глух. Кроме того, что я не расположен был ему вполне открываться, меня стесняла глухота его, ибо ему все надобно было на ухо выкрикивать; тогда, как с одной стороны за дверью сидели у меня люди мои, а с другой стороны за дверью же незнакомый мне проезжий. Уж не знаю, что он мог порядочно заключить из разговора со мной, только вставая, сказал он: «Je n’ai donc qu’a me féliciter de m’ętre de cette bagarre»[127]. Пускай себя люди поздравляют с успехами в делах, где они не могли и неудачи иметь, потому что до них ничем не касались.

Я был у Головина. Он меня всегда принимал с отличным уважением и как бы с доверенностью и показал мне полученное им от графа Воронцова письмо, в коем изъявлялись ему расположение и доверенность нового наместника, дружески напоминающего ему прошлогоднюю встречу их в чужих краях и разговоры о Кавказе, причем Воронцов просил Головина сообщить ему мнение его насчет настоящих дел в той стране и свои предположения для предстоящих военных действий… Головин показал мне и ответ, им изготовленный. Довольно длинная записка с хорошими соображениями, с ясным, логическим изложением мыслей, писанная языком понятным и чистым, со знанием дела и изобретательностью. Никогда не ожидал я такого произведения от тяжелого и неприятного глагола Головина и посему заключил, что человек сей не без достоинств; но достоинства сии надлежат более к совещательной деятельности, чем к практической, для коей нужно более представительности и характера.

Головин просил не передавать Алексею Петровичу слышанного от него, и я в точности исполнил желание его, не нарушив оказанной им доверенности; но пересказал Ермолову письмо от Воронцова, чему он верить не хотел…

В начале февраля я выехал из Москвы, где провел 11 скучных дней. Поднялась метель, так что я на четвертый лишь день мог дотащиться до Красной Пальны[128], откуда мне оставалось только 40 верст до дому. Переночевав, я пустился в путь, но едва выехал из села, как усилившаяся вьюга принудила меня возвратиться и провести еще день и ночь в Пальне, так что я только на пятый день выезда моего из Москвы мог добраться до дома. В Пальне провел я оба вечера с Тергукасовым, коему дал отчет во всем случившемся со мной, виденном и слышанном во время пребывания в Петербурге.

Не в числе обыкновенных удовольствий было для меня возвращение в Скорняково, к семейству, среди коего я привык проводить время свое; но едва я успел отдохнуть два дня от трудов, перенесенных мною в дороге, как занемог болезнью, два раза в жизнь уже меня удручавшей: болезненное биение личных нервов, tic douloureux[129]. Причиной развития сей болезни именно была простуда, которую я схватил дорогой; но полагаю, что в сем нервическом припадке участвовало немало и сотрясение, полученное мною при перемене жизни и встрече с людьми, напоминавшими мне прежние годы службы моей и обстоятельства, которые могли снова завлечь меня на прежнее поприще мое. В дороге я был один с думами своими, и при заботливом, вероятно, и мнительном характере моем, я не мог с беспечностью перебирать в мыслях своих все со мною случившееся в течение одного месяца.

О делах Воронцова узнал я, что, невзирая на намерение его проехать из Петербурга прямо в Одессу, он заехал в Москву, где провел одну ночь у Ермолова. О чем и как они судили, не знаю. Полагаю, что Воронцов сделал поездку и посещение сие для приобретения себе народности в Москве; но не думаю, чтоб он с искренностью обратился к совету Ермолова.

В июле первых числах поехал я для свидания с Долгоруким в Подоляны, где и пишу ныне записки сии. Долгорукову я также передал в подробности все обстоятельства путешествия моего в Петербург, ибо люблю его и доверяю ему; при том же считаю его способным обдумать и обсудить всякое дело.

От губернатора Ховена, недавно бывшего у меня в деревне, узнал я, что государь располагал быть в Воронеже в конце сентября месяца, и я думал к тому времени приехать в Воронеж, в том предположении, что сия поездка могла отнестись и к обязанностям моим, как жителя Воронежской губернии; но Долгорукий советовал мне в таком только случае ехать в Воронеж, если графа Орлова не будет с государем: ибо можно было предполагать, что сие-то самое посредничество служило для меня препятствием к сближению с государем, и нет никакого сомнения, что Орлов мог устроить сближение мое с государем. Если он и положительно не действует против меня, то равнодушие его к сему делу уже не может принести мне никакой пользы.

Теперь полно о службе и Кавказе. Снова принимаюсь за прежние занятия свои с совершенным почти убеждением, что я более никогда не явлюсь на поприще служебной деятельности и почестей.

1846 год

28 декабря 1847, с. Скорняково

Занятия мои в деревне увеличивались, но не делами нашей экономии, а делами посторонних особ. Так в 1845 году принялся я за размежевание дачи А. П. Ермолова, лежащей в 30 верстах за Ельцом. Дело было хлопотливое, неприятное по сношениям, в которые я был поставлен с людьми, которых никогда бы не желал видеть. Но я приступил к сему с усердием и деятельностию, потому что был одушевлен желанием угодить Алексею Петровичу. Владение было переведено в ясность, соседи согласованы, планы составлены; но едва только все кончилось, как имение было продано Алексеем Петровичем в казну, и трудами моими он не воспользовался. Продал же он имение свое с какой-то целью, дабы не воспользовалась оным по смерти его сестра, через что лишились бы сего наследства сыновья его. Оставалось еще одно дело труднее всех – взыскать с поступивших в казну крестьян старые недоимки; но и в этом случае мне удалось, и деньги все сполна были высланы Алексею Петровичу. Полагаю, что удача сия меня порадовала более чем его самого. Я рад был показать ему на опыте готовность мою служить ему и преданность. Он в том убедился, и я имел случай удостовериться в сем в следующую зиму, когда я был в Москве. Проводя у него вечера и часть ночей, в короткой и дружественной беседе, я мог видеть, сколько он был признателен к моим чувствам. Близкие сношения эти дали мне случай увидеть, что в человеке сем, при всех недостатках его, много отличных качеств души, многими не признаваемых, потому что он не расточается в излияниях сердечных сотрясений своих. Я же, независимо от впечатлений, произведенных на меня признательностью его, убеждаюсь, что в нем сердце мягкое, ребяческое, простое; оно закрыто постоянной представительностью, в которую он должен облачаться, зная зависть и неблагонамеренность, его удручающие. Здесь, конечно, не место говорить о его достоинствах, вообще разглашенных и всеми признаваемых. Все ему в сем отношении отдают справедливость; я же, напротив того, выставляя свойства души его, не соглашусь, может, с общим мнением на счет того, чтобы он мог сделать, если б занимал какую-либо должность в высшем правлении государства. Но и в сих достоинствах кто не признает в нем разительного преимущества перед всеми ныне действующими лицами в высших сословиях?

Часы, проведенные мною в обществе Алексея Петровича в течение зимы 1846 года, были самые приятные для меня. Остальное время озабочивали меня неприятные дела Е. Ф. Муравьевой, коей проявляющаяся в сношениях недоверчивость поражает все участие, принимаемое мною в ее положении.

Лето 1846 года провел я в деревне. Многие посещали меня. Между посетителями были люди и тяжелые, и приятные; но все посещения сии свидетельствовали об участии или дружбе ко мне лиц, не имеющих во мне никакой существенной надобности.

Между тем протекали годы. Пожилые старели, молодые приходили в возраст. Меня занимали мысли о перемене рода жизни для семейства, которое не должно было держать в таком состоянии отшельничества. Надобно было куда-нибудь да ехать. Куда же ехать? Разумеется туда, где более находилось родных. В Митаве жила свояченица моя Вера Григорьевна, в Нарве Прасковья Николаевна, в Петербурге мои родные и знакомые. Стало быть, следовало направиться со всем семейством к берегам Балтики, где можно было удовлетворить желаниям жены, старшей дочери и моим, доставив им и себе случай свидеться с родными.

Еще летом заговаривал я о сем намерении, которое казалось несбыточным по отдалению и по затруднениям, встречающимся в пути с большим семейством. Но частые разговоры о сем путешествии знакомили всех с возможностью предпринять оное, тем более что всем оно было приятно.

Средства к сему дальнему пути были подготовлены: уродилось в том году много пшеницы, и часть доходов была уже собрана.

В декабрь еще некоторые из нас жаловались на небольшие недуги, то головой, то насморком; но, невзирая на это, едва только замерзли вновь прошедшие в ноябре реки, мы пустились в путь, и на другой день все выздоровели. Это было 19 декабря. Нас было всех дорожных со слугами 11 человек; разместились же мы в трех повозках, из коих одна была сделана мною на заказ, закрытым возком. Мы поднялись скоро и легко, и никому из нас не казалось, что мы пускаемся в дальний путь.

Сперва заехали мы проститься к Суботину, в Пальне виделись с Тергукасовым, и на третий день приехали и Тулу, где, отобедав у бывшего там губернатора Н. Н. Муравьева, отправились через Алексин, Калугу и Юхнов на Вязьму. Тут мы выехали опять на большую дорогу. Можно было ожидать остановки в проезд наш от Тулы до Вязьмы небольшими почтовыми дорогами, где лошадей было очень мало на станциях; но везде было можно найти наемных лошадей за вольные цены. Далее на больших дорогах до самой Митавы не встретил я никаких препятствий на станциях, как привык бывало видеть сие, и потому заключил, что почтовое управление сделало значительные успехи в последнее время под управлением Адлерберга. Везде на станциях находил я порядок и для проезжих удобства, которых прежде и признаков не было. В городах, где мы через ночь останавливались, находили мы везде хорошие гостиницы, так что мы совершили путь свой без всякого утомления и без нужды, при хорошей дороге и погоде, и одиннадцатым днем поспели в Митаву, проехав около 1500 верст путями, о коих мне рассказывали, как о непроходимых с большим семейством.

В Вязьме послал я отыскать и призвать к себе отставного полковника Рюмина, служившего некогда при мне в Грузии еще подпоручиком. Судьба его завлекла нечаянным образом в Вязьму, где он не имеет никого родных, но приобрел много знакомых. Я припомнил с ним некоторые обстоятельства совместной службы нашей.

От Вязьмы же ехал я местами, по коим проходил с войсками в 1812 году; узнавал местности и вспоминал замечательные события того времени, уже 35 лет после совершения оных. Путем сим ехал я через Смоленск, Красный, Витебск и Дриссу; но не кому было передавать мне своих воспоминаний. За Красным въехали мы в Витебскую губернию, где я встретил давно не виденные мною жидовские местечки. Я нашел их запустевшими после деятельных мер, принятых против них правительством. Крайняя бедность, нищета повсюду преследуют сей отвергнутый народ, и я не мог себе порядочно объяснить, зачем последовали на них сии новые гонения, не могущие, конечно, служить к водворению настоящей промышленности.

От Витебска далее находил я более образованности и более польского, чем когда-либо я в той стране прежде видел: следы последней польской революции или крутых неуместных мер, принятых правительством для присоединения жителей к общему отечеству – России.

Все переменилось, когда мы въехали в границы Лифляндской губернии. Порядок, благоустройство явились на каждом шагу. Но все сие достояние принадлежало владельцам земель; возделывателей едва было видно. Общий голос о них в России упоминал только об угнетении, в котором сие племя латышей находилось от притязательного правления их владельцев, немецких баронов, до крайности разорявших низший класс, в особенности с того времени, как крестьяне были объявлены (лет восемь тому назад[130]) свободными без земли. Скорая мера сия нанесла более зла, чем добра.

28 февраля 1848, с. Скорняково

Бароны мало затруднились тогда в изъявлении своего согласия на такое предложение государя, руководимого или человеколюбием, или духом подражания иностранным державам, под влиянием лая иностранных журналов, или же с видами приобрести более силы в народе против влияния баронов. По освобождении от рабства латыши лишились покровительства баронов, находивших свою собственную выгоду в сбережении орудий своих к земледелию. Безземельный класс хлебопашцев хотел воспользоваться правами своими переходить во владение других помещиков; но владетели Курляндии и Лифляндии между собой в родстве, как бы общим заговором не стали принимать к себе бесприютных работников на условиях, выгоднее тех, коими они пользовались в оставляемых ими поместьях; посему земледельцы должны были оставаться у прежних своих владельцев и подвергнуться гнету мщения и совершенного уже порабощения от баронов, коих они еще оскорбили при первом обнародовании между ними вольности. Бароны остались в выигрыше и вместе с тем, замечая действия против них правительства, взирали на крестьян уже не так, как на орудие земледелия для них полезное, но как на орудие в руках правительства для угнетения их самих, и затем следовало иное с ними обхождение. Безщадны стали требования и хотя требования сии были законные, основанные на договорах, но не менее того они клонились к совершенному разорению рабочего класса.

За сим следовали новые обстоятельства. Правительство, заметив ошибку свою, требовало, чтобы дворянство уступило часть своих земель крестьянам и при сем требовании встретило сопротивление. Никто не хотел уступить прямой собственности своей, приобретенной наследством или покупкой. Составлялись комитеты, были приглашения; но дело не подвигалось вперед, а напротив того еще более сеяло неудовольствий. Тогда принялись за другое средство. Заметили, что лютеранские пасторы, пренебрегая прямыми своими обязанностями, предались более видам приобретения и сделались настоящими владельцами, обложив повинностями в работах крестьян, коих они не научали закону, изредка только и едва навещая обширные свои приходы, среди коих утрачивалось даже совершение обыкновенных треб крещения и брака. Слабые в правилах своей веры, латыши готовы были принять всякую другую веру, лишь бы перемена сия избавила их от угнетений, терпимых со стороны помещиков. В России удивились, когда узнали, что 30 000 их перешло в православие и что многие лютеранские пасторы заменены русскими священниками. Говорили о сем событии, как о последствии убеждения; но, по сведениям, собранным мною в проезд мой через остзейские губернии, я узнал, что поводом к тому были меры, предпринятые правительством. Латышам обещали земли в Великой России, если они перейдут в православие; но обещания сии были не гласные, а слухи, пущенные в народе посредством подосланных людей. В Риге поставили епархиальным епископом архиерея Иринарха, который, как меня уверяли, склонял народ к принятию православия, от чего крестьяне возмутились против своих помещиков. Произошли жалобы от владельцев, и, наконец, явная ссора между архиереем и военным генерал-губернатором бароном Паленом[131]. По словам остзейских баронов, озлобление лютеран, в числе коих находились все рижские граждане, было так сильно, что архиерей не мог бы на улицу показаться. Гражданская власть с угрозами и позорно бранилась с духовной в переписках, так что правительство признало необходимым удалить Иринарха, и на место его поставили архиерея Филарета, молодого человека, образованного, который занял свое место под страхом примера, случившегося с его предместником. Вскоре и барон Пален был перемещен в Государственный совет, и место его дали Головину, человеку умному, но хитрому, слабому и проповедующему необыкновенную преданность к православию, впрочем, ни к чему более не способному, как по слабости здоровья, так и по нерешительности своей и беспамятству.

Дело о введении православия не менее того занимало правительство, и заблаговременно приготовленные русские священники, выученные латышскому языку, водворялись в приходы, к общему неудовольствию дворян. Завели на первый раз походные церкви, за которыми народ следовал толпами; переложили обедню на латышский язык. Но помещики делали всевозможные затруднения нашему духовенству, отказывая нашим миссионерам помещения в домах, наказывая крестьян своих, которые отлучались от работ и представляя к суду ослушников. Были случаи самые горестные. Иных преследовали по клеветам, гоняли сквозь строй за оказанную привязанность к церкви, которую мы же старались водворить: так само правительство наше, подаваясь на жалобы владельцев, осуждало тех, которых оно совращало.

Такие неосновательные действия вскоре открыли народу глаза. Об обещанных землях и помину более не было; говорили: «обратитесь прежде все, тогда вам дадут земли». Священникам нашим потребовались деньги на содержание себя, семейств своих, новых церквей, которые начали строить; бароны, под защитой законов, строго ограждали права свои, и в народе скоро заметили, что все это дело обрушится на страждущий уже класс. Рвение к переходу в православие исчезло, и многие хотели обратиться к прежнему порядку вещей; но уже было поздно. Гражданский закон наш вменял сие в преступление нововерцам. Говорят, что жены латышей в сем случае оказали более упорства, что они не хотели крестить детей своих в православии, и что будто некоторые из них, во избежание принуждения, топили своих новорожденных; но сие слышал я от немцев, и потому и нельзя поручиться за справедливость сего сказания.

Не менее того число переходящих не увеличивалось. Говорили в Петербурге о 70 000 и ожидали еще более; но это было несправедливо: ибо в числе сем находилась большая часть людей, записавшихся желавшими принять православие, но не вступивших в оное. Это последовало оттого, что правительство, ужаснувшись всеобщего ропота дворянства в остзейских губерниях и желая уверить всех, что дело это было основано на убеждении, предоставило крестьянам сперва записываться желающими, а поступать только через 6 месяцев, дав им это время на размышление. Мера сия была принята тогда уже, когда в народе заметили, сколь мало можно было подаваться на обещание правительства, и потому почти все вновь записавшиеся не возвращались более к нашему духовенству, и имена их наполняли только списки, посылаемые в столицу.

Наведываясь в течение сей поездки моей о сем переходе латышей в православие, я узнал, что первая мысль о сем была подана правительству нашему миссионерами гернгутеров[132], которые, озлобленные в отправлении обязанностей своих лютеранскими пасторами, хотели было водворить свое учение между латышами, но были отвергнуты местным духовенством. В отмщение за сие гернгутеры будто погрозились сразить их введением русского закона, в чем им и удалось происками в Петербурге.

Слышал я также, что правительство наше, изыскивая все средства к достижению своей цели, подсылало будто людей с волшебными фонарями, в коих они, показывая народу картофель в необыкновенном размере, говорили, что такой плод произрастает на обещанных землях; но сказание это, может быть, и насмешка.

В Петербург долго шло прение, вводить ли или не вводить православие в остзейских губерниях.

Высшие чины правительства разделились на две партии: русскую и немецкую. К первой принадлежал государь, ко второй царская фамилия. Министр внутренних дел Перовский, на ком возлежало исполнение сего предположения, просил положительно государя, перед отъездом его за границу, обнаружить свои намерения, дабы ему иметь, на чем основать свои действия. Государь обнаружил только желание свое, чтобы дело сбылось, но вместе и волю свою, дабы его имя было устранено в сем деле. Перовский, движимый безотчетной любовью ко всему отечественному, много встречал препятствий в отсутствие государя со стороны наследника, но настаивал на возможности и совершении дела, близкого к его образу мыслей. Успех, им достигнутый на первых порах, не имел дальнейших последствий, невзирая на то, что в Петербурге радовались перерождению Остзейского края.

В эту самую эпоху посетил я страну сию, где застал в низшем классе угнетение, а в верхнем и среднем озлобление с презрением против русских. Невзирая на отчетливость немцев во всех сношениях, какого бы они рода ни были, нерасположение их к нам могло проскакивать и при внимательном наблюдении явно обнаруживалось. Россия навсегда лишилась преданности нашего дворянства, говорили бароны, и чувство сие более невозвратимо. Конечно, нам не для чего было и искать с толикими пожертвованиями расположения остзейского дворянства, и обнаружение чувств их могло только лучше предостеречь нас на счет их образа мыслей и того, чего от них можно было ожидать; но пути, коими мы следовали, не были прямые. И без сих скрытных и возмутительных средств можно было всегда видеть, что они не терпят русских, а только усердствовали к царской фамилии, пока были ласкаемы и награждаемы щедротами нашего произведения и преимуществами на счет настоящих сынов общего отечества.

Марта 21-го (1848), с. Скорняково

Мы приехали в Ригу в последних числах декабря. Хотелось мне видеться с комендантом Мандерштерном, некогда сослуживцем моим; но мне тогда не удалось сие по краткости времени, и мы продолжали путь свой в Митаву, куда приехали часов в 10 вечера и поместились в трактире. Жена в ту же минуту отправилась к сестре своей; вскоре явилась и она с детьми.

Нам, конечно, были рады. Я более всего сидел дома и нашел несколько пищи умственным занятиям своим в беседах с пастором имения Палена Циммерманом, человеком, кажущимся простодушным и откровенным. В разговорах с ним я мог заметить, сколько духовенство той страны отклонилось от настоящей цели своей – проповедания слова Божия. И сие-то, может быть, было причиной тому, что первые приступы православной пропаганды имели успех между латышами. Пасторы у них – помещики без владений; кредит свой поддерживают они вмешательством в частные и семейные дела крестьян, охотно прибегающих к их мнению и суду, и занятия такого рода узаконены ими под названием Consultation, для чего у них есть даже назначенные дни и часы; но при этом уже устраняются помышления о вере: их заменяют виды корысти. Пасторы выдают прихожанам своим письменные виды на позволение ходить по миру и собирать подаяния, сами же либо знаются с владельцами, либо проводят время в исследованиях учености, по тем предметам или наукам, к коим они более имеют склонности.

Я не имел случая сделать с кем-либо знакомство и проводил время свое более в одиночестве, и в сем отношении мне только удалось два раза видеться с генералом Крейцом, под начальством которого я некоторое время служил в Польскую войну…

Я не упустил, однако же, случая обозреть все, что могло возбудить мое любопытство в Митаве[133], и посетил музеум курляндский, заведение примечательное, как остаток национальности той стороны. В музеуме сем хранятся рыцарские доспехи, собрание портретов всех герцогов Курляндских, начиная от первого Кетлера до известной красавицы Бирон, вышедшей замуж за племянника Талейрана, собрание всех птиц, собственно в Курляндии водящихся, собрание вещей и оружия, принадлежавшего латышам до и во время завоевания их немецкими рыцарями, собрание разного рода уродов, родившихся в Курляндии, собрание набитых птиц и жаворонков американских. Музеум сей довольно обширный собран с одних курляндцев, без какого-либо вспоможения со стороны правительства, но с некоторого времени начинает упадать. Настоящего хозяйственного попечительства о нем нет, а есть какое-то неважное лицо, род слуги, который не что иное, как хранитель замка. Многие приношения, если и занесены в опись, то еще не размещены, а сложены в углу, в беспорядке, как бы в ожидании заботливого попечителя. В музеум сей принимались все приношения курляндцев, относящиеся даже до личных подвигов уроженцев курляндских. Так я нашел там известное изображение смерти бывшего адъютанта моего курляндца Лауница, убитого в 40-х годах в Абхазии, памятник, доставленный в музеум братом убитого. В музеум сей принимаются даже портреты курляндцев, известных на службе, или по каким-либо заслугам на военном или ученом поприще. Так видел я там портрет генерала Ридигера, командира 3-го пехотного корпуса. Жаль, что заведение сие упадает без всякой надежды вновь подняться, не иначе как с участием правительства, ибо бароны остыли к собиранию национальных памятников.

Я навестил также в Митаве склеп, в коем хранятся останки всех герцогов их, опять начиная с Кетлера до последнего Бирона, злодея России. Все они сложены в великолепных гробах. Кетлера остались только одни кости; но последние герцоги, вероятно, набитые или бальзамированные, сохранились почти в целости. Сам же Бирон лежит среди их, как бы неприкосновенный временем, на поругание потомства. В лице его сохранилось выражение злости, которую он утолял на наших предках и несчастном отечестве нашем, и отвратительный по воспоминаниям лик его лежит одетый в придворном платье с андреевским орденом. Склеп этот находится под замком[134]: отдельное большое строение, уже русскими построенное[135], в котором долгое время жил Людовик XVIII[136].

Долее десяти дней, проведенных мною в Митаве, я бы стал скучать, потому что мне предстояло приятнейшее препровождение времени в Нарве и в Петербурге, с родными и людьми, ко мне ближе расположенными и более гостеприимными.

1847 год

Около 2-го числа января месяца выехал я со старшей дочерью из Митавы в Нарву для свидания с Прасковьей Николаевной Ахвердовой. Мы приехали ночевать в тот же день в Ригу, где, за неимением удобного помещения в гостинице, остановились ночевать у племянника моего Муравьева, Василия, сына брата Михайлы, служившего тогда адъютантом при военном генерал-губернаторе остзейских провинций Головине.

На другой день был я у Головина и нашел его много ободрившимся, как душевно, так и телесно после того, как я его видел в Москве, где он совсем было упал духом и силами. Не менее того человек этот, при всем уме его, казалось, не был рожден для управления какою-либо важной должностью, по слабости его характера. Место его в Риге было очень затруднительно по тогдашним смутам между дворянством, землевладельцами и всеми сословиями, введением православия. Головина, вероятно, назначили в сие место, как известного поборника за православие; но тут нельзя было заниматься всякого рода расколами и сектами, как он прежде то делал; надобно было угодить и правительству и предупредить беспорядки, повсюду показывавшиеся от неосторожно принятых мер. Его одолели бароны, и он, не передаваясь ни на какую сторону, действовал по ближайшим впечатлениям, до него доходившим, в пользу баронов, следственно к утеснению народа, и едва ли возможно было в тогдашнее время начертать себе какой-либо основательный путь действий. Он принял меня очень приветливо, и тем кончилось свидание наше. От него поехал я к епархиальному архиерею Филарету. Молодой человек очень образованный, но также затрудненный в исполнении своей обязанности. Он говорил со мной о делах православия и, по-видимому, не доверял постоянству предпринимаемых правительством мер, жаловался на упорство баронов; между тем, ставя в пример случившееся с предместником его, Филарет, как видно, был недоволен своим местом. Он в разговоре объяснял мне много случаев, в коих бароны делали всякие препятствия к водворению православия, но укрывал от меня, что первые порывы народа, возбужденные обещаниями правительства, уже остывали.

Я отобедал у старого сослуживца моего Мандерштерна, еще накануне навестившего меня, и был дружески принят в его семействе. Дня через два приехал я в Нарву, любуясь порядком, заведенным в отправлении службы на почтовых станциях по всей Лифляндии и по удобствам, везде встречаемым проезжими.

Велика была радость Прасковьи Николаевны меня видеть с дочерью. Я провел у нее четыре дня в доме в воспоминаниях старых времен пребывания нашего в Грузии. И в Нарве, где был командиром брат Мандерштерна, не упустил я случая видеть все, замечания достойное, как-то ратушу, сохранившуюся еще в том виде, как она была во время владычества шведов. Там видел я некоторые доспехи Карла XII; но всего более заняло меня рассматривание старинных документов, принадлежащих городу Нарве, подписанных известными лицами, как-то Густавом-Адольфом, Оксенстиерной, Христиною, Карлом XII, Анной Ивановной. Я также навестил бывший дворец Петра Великого, в коем сохраняются еще некоторые вещи домашней его утвари. Вообще Нарва мне очень понравилась как по местоположению своему, так и по роду жизни тамошних жителей. Нет ни шумных собраний, ни роскоши; все живут уединенно и собираются только в небольших кругах, проводя время тихо и с удовольствием. Притом же город сей служит, как бы местом уединения людям, оставившим службу и не имеющим надобности проживать в столице; тут живут многие вдовы людей, занимавших высокие места в правительстве, так что всегда можно найти небольшой круг порядочных и образованных людей. Между последними встретил я у коменданта Мандерштерна отставного генерала Арпса, командовавшего некогда лейб-гвардии Гусарским полком. Он известен был по ловкости своей, образованию и по женитьбе на жене З., которую он увез от мужа, сочетался с ней и теперь с ней живет[137]. Нельзя было избежать разговоров о тогдашнем введении православия в остзейских краях, и я от него слышал вещь совершенно для меня новую, именно, что немецкое дворянство наших провинций не считало себя в составе общего семейства России, но только зависящим от настоящей династии наших государей. Арпс, как обруселый по возможности в службе немец, не показывал особенного пристрастия; но не могло, однако же, от меня укрыться, что известное оскорбление, нанесенное немецкому дворянству скрытыми путями нашего правительства, не было и ему чуждо. Впрочем, человека этого, по уму его и образованию, конечно, можно было считать приятным собеседником.

Москва, 17 мая 1848 г

Пробыв четыре дня в Нарве, я оставил там дочь свою, а сам отправился в Петербург, где остановился у брата Михаила. В кругу родных и многих старых сослуживцев моих меня все еще считали как бы предназначенным к вступлению в службу. Общий говор побудил меня обратиться с вопросом по сему предмету к тому лицу, коему я больше других доверял по его благоразумию и беспристрастию: именно к Семену Николаевичу Корсакову. Я просто спросил его мнения, должен ли я был вступить в службу и получил в ответ слова сии, крепко запечатлевшиеся в памяти моей и в сердце: «Ne dérogez pas ŕ votre caractčre»[138].

В бытность мою в Петербурге, я виделся раза два или три с графом Орловым, который принял меня, по-видимому, наружно дружески. Сердечного участия я не ожидал от него. Раза два заговаривал он о службе; но, видя, что я не имел намерения проситься, разговор о том прекращал и обращал к посторонним предметам.

С великим князем Михаилом Павловичем я старался свидеться; но вскоре заметил из отзывов служащего при нем генерала Бибикова, что представление мое его высочеству отклонялось, и потому я оставил о том ходатайствовать. Полагать должно, что свидание мое с ним два года назад было неприятно государю.

Генерал-адъютант Анреп, бывший у меня несколько раз, уговорил меня заехать к военному министру. Я был у него и, не застав его дома, оставил карточку. Анреп говорил о том князю Чернышеву, который положительно уверял его, что я не заезжал, и я оставил обстоятельство сие без внимания.

Я заезжал также к князю Меншикову, не застал его, как и он меня дома не застал, отдавая визиты. Был у Киселева, с коим провел около получаса в разговоре об устройствах по его министерству, касательно казенных крестьян[139]. Он спросил меня, не располагаю ли я снова вступить в службу. Я объяснил ему в общих выражениях опасения мои встретить начальников, ко мне не благоволящих. Он меня понял и сам назвал Паскевича и Воронцова, говорил о месте генерал-губернаторском, но говорил только для разговора о сем предмете.

Были также здесь у брата Михаила разговоры с министром Перовским о назначении меня на место князя Горчакова, который, слышно было, желал оставить свое место генерал-губернатора Западной Сибири, и которое принять я бы был согласен. Говорили также о генерал-губернаторстве в Восточной Сибири, которого я для себя не желал, и дело это так кончилось без всяких последствий.

Я виделся также с Перовским, старым сослуживцем моим. Его тогда, как и всех в Петербурге, много занимало введение православия в остзейских губерниях, о чем он и много говорил со мною. Государь, по словам Перовского, желал, чтобы дело сие свершилось, но хотел, чтоб его имени в том не было, что затрудняло исполнителей. Перовский говорил мне: «Nous voyons la réalisation des ręves de notre jeunesse ŕ l’égard des Allemands»[140].

Такие суждения казались мне неуместными от лица, столь высокопоставленного. Он сказывал также, что к удивлению его встретил он между русскими много немцев; ибо многие не оправдывали притеснительных мер, предпринятых правительством в сем деле. Много объяснял мне также по сему предмету директор Департамента духовных дел Скрипицын, человек от природы умный, но завлекающийся самолюбием своим, самонадеянностью и повествовательностью. Вообще они все ошибались на счет успеха введения православия между латышами и как бы сами от себя таили уклончивость, которую латыши стали показывать от принятия греческой веры, после мер, принятых правительством к сокращению их ослушания помещикам. Известно, однако же, было, что многие из них, не доверяя более правительству, сожалели о первом шаге, ими не обдуманно сделанном, и, при оставлении ими нашей церкви, наказывались уже по закону, как вероотступники.

К сожалению моему, мог я более и более удостоверяться, что в высшем правительстве нашем не знают о происходящем вне столицы, а там, где и узнают о том, стараются ослепить себя, как бы в свое утешение.

Москва, 18 мая 1848 года

Проведя в Петербурге более 20 дней в приятном кругу родных и среди приветливых сослуживцев моих старых годов, я выехал оттуда в Нарву, где назначено было съехаться всему семейству, раскиданному на пространстве между Митавой и Петербургом. Предположение мое было проехать из Нарвы в Сырец, деревню брата Михайлы, где соединились бы на общем пиру все родные, и оттуда уже пробраться через Новгород в Москву; но братья мои и родные затруднялись отлучаться от своих должностей на 150 верст от Петербурга, почему мы и отменили этот съезд.

В первых числах февраля, в Нарве мы все снова соединились. Я хотел проехать в Новгород прямой дорогой, чтобы миновать Петербург, но на то предстояло много затруднений по недостатку лошадей на проселочных дорогах, а потому должен я был избрать путь через Красное и Царское Село. Но, будучи в Царском Селе, в таком близком расстоянии от Петербурга, я не хотел упустить случая познакомить семейство свое с родными, почему немедленно послал к ним в Петербург повестку с приглашением к себе.

Утром другого дня я воспользовался, чтобы видеть знаменитый музеум государя древнего оружия и рыцарских доспехов[141]. Возвратившись в трактир, где я остановился, я нашел у себя уже значительный съезд, который поминутно увеличивался, так что вскоре собралось у меня 22 приезжих родных, в числе коих были братья Александр, Михаил, Корсаковы, Муравьевы. Мы отобедали вместе и провели время самым приятным образом до вечера. Никакая посторонняя мысль, кроме самой искренней дружбы никого из нас не занимала. Много радовались дети и племянники наши, имевшие случай познакомиться и сблизиться. Все уехали в Петербург по железной дороге. Мы ночевали и на другой день поехали в Москву. В Новгороде виделись мы с Ховеном, переведенным туда на место губернатора из Воронежа.

С неприятным чувством подъезжал я к Москве, где, вместо удовольствий, встреченных мною во время всей поездки моей, ожидал я только хлопоты и скуку. Дела Е. Ф. более всего затрудняли меня. Несчастное расположение этой умной женщины, может быть, было последствием многих горестей, через которые она прошла. Обладая большим движимым и недвижимым имуществом, она желала утвердить оное за внуками своими и оставшимся у нее сыном; но одна из внучек ее (дочерей сосланного в Сибирь сына ее Никиты) была сумасшедшая[142], другая лишена всех прав наследства; второй сын ее Александр, хотя и освобожден от звания каторжника и определен канцелярским служителем в Тобольске, но также не имеет никаких прав на наследство[143]. С другой стороны, законные наследники ее, Челищевы, имевшие после сумасшедшей внучки право на имение ее, могли после смерти ее простирать иски свои на опеку над сумасшедшей, которой положение бабка не решалась обнаружить.

Мысль ее была продать на чье-либо имя имения свои при жизни своей, чтобы достояние сие не перешло в руки Челищевых. Несколько раз приступала она к сему, избирая меня действующим лицом, и всякий раз отступала от своих намерений, не объявляя никому причины своего недоверия.

К скучному пребыванию моему в Москве присоединялись еще другие неприятные обстоятельства. Слуга мой, старый и лучший из сопровождавших нас в сем путешествии, занемог. Я жил с семейством в трактире, что мне стоило очень дорого. Многие навещали меня; но силы мои истощались, и пока комната моя наполнялась людьми, коих часто и видеть не хотел бы, я слышал за перегородкой бред и стоны умирающего спутника своего и провел несколько ночей оттого без сна. Видя, что болезнь его, белая горячка, усиливалась, я решился отправить его в госпиталь и поскорее выбраться из Москвы, откуда и выехал уже в первых числах марта. Слуга мой прибыл ко мне в деревню уже в июне месяце.

Наконец, мы выехали из Москвы, к всеобщей нашей радости, в Тулу, где остановились на одни сутки, чтобы видеться с Н. Н. Муравьевым. Тут виделся я со старым знакомым моим Мазаровичем, человеком умным и добросовестным. Дома с нетерпением ожидал меня управляющий имением, старый сослуживец мой Кирилов.

Лето 1847 года провел я мирно и благополучно в своем уединении, продолжая обыкновенные занятия мои по хозяйству, чтение и изучение языков еврейского и латинского. В течение лета получено было известие о кончине за границей свояченицы моей Софьи Григорьевны Чернышевой-Кругликовой; семейство ее с Иваном Гавриловичем возвратилось в Петербург; но вскоре, осенью, узнали мы, что и Иван Гаврилович скончался. Положение сирот беспокоило жену мою, и я согласился отпустить ее в Петербург со старшей дочерью. С меньшими дочерями остался я зимовать в Скорнякове, где имел усердную при детях помощницу в поступившей к нам в дом в августе месяце гувернантке-швейцарке m-lle Farron.

Дочь моя Наташа понравилась сыну Семена Николаевича Корсакова, Николаю, молодому человеку с достоинствами и доброй нравственностью, и чувство это нашло в Наташе моей взаимность.

Жена привезла мне богато убранную портфель с портретом Алексея Петровича Ермолова, которую я поручил ей заказать для меня в Петербурге. Вот подробности этого обстоятельства. Два года тому назад Алексей Петрович просил меня доставить ему дагеротипный портрет мой; я его сделал и привез к нему. На другой год увидел я на этом портрете следующую надпись, им сделанную: «Multos illustrat fortuna dum vexat»[144].

Нельзя было придумать ничего лестнейшего; но кто бы и придумал лучше Алексея Петровича? Он прислал мне вновь отлитографированный портрет свой с двумя надписями, сделанными его рукою. В одной было: «Ludit in humanis divina potenlia rebus»[145]. Этот самый портрет послал я в Петербург для оправы его в портфель. На крышке портфеля сделал я крупными литыми серебряными буквами надпись: «Invidia gloriae comes est»[146]. В портфель собрал я все письма его ко мне и положил в библиотеку этот памятник расположения его ко мне…

1848 год

В начале весны открылись происшествия, взволновавшие всю Европу. Явился манифест, коим государь призывал всю Россию к подавлению смут Запада[147]. Я призадумался, опасаясь впоследствии времени собственного своего упрека, что не исполнил обязанности своей, не вызвавшись на службу. Вскоре после того получил я письмо от брата Михайлы, длинное, убедительное, коим он приглашал меня вступить в службу. Хотя он в письме своем не объяснял повода его, к тому побудившего; но из несколько мест письма сего было видно, что повод сей существовал. Я съездил посоветоваться с Тергукасовым, советовался с Долгоруким, тогда у меня гостившим, и решился написать следующее письмо к государю:

«Ваше императорское величество, всемилостивейший государь!

Одушевленный чувством долга, памятуя благодеяния и доверие, коими вашему императорскому величеству угодно было некогда меня осчастливить, я приемлю смелость повергнуть к стопам вашим верноподданнейшее желание мое снова стяжать на службе вашего императорского величества прежнее милостивое расположение ваше.

Как русский, преданный священной особе вашей, я скорблю не быть в настоящее время в числе поборников за престол и прошу вас милостиво принять сие искреннее изложение верноподданнейших чувств моих, повелев зачислить меня на службу вашего императорского величества. Возродите тем, государь всемилостивейший, во мне силы подвизаться за святое дело ваше, коему всегда посвящались помыслы мои.

Вашего императорского величества верноподданный Николай Муравьев, уволенный от службы генерал-лейтенант.

С. Скорняково Задонского уезда,

апреля 8 дня 1848 года».

Письмо это я вложил в другое, коротенькое на имя графа Орлова, которого я просил доставить государю мое письмо, без всяких в письме моем к графу Орлову объяснений. Я даже не приложил к нему копии с письма моего к государю, а только сказал ему, что в нем содержалось простое изъявление желания моего вновь поступить на службу.

Недавно только узнал я, что письмо брата Михайлы было написано вследствие разговора, который он накануне имел с графом Орловым, спросившим его, не расположен ли я теперь поступить на службу, и дозволившим ему написать ко мне, что теперь предстоит к тому настоящее время.

Отправив письмо мое к государю, я успокоился и ожидал последствий, продолжая обыкновенные мои занятия; но недолго продолжалось безмятежное пребывание мое в деревне.

24-го апреля получил я письмо от Алексея Петровича, который уведомил меня, что я высочайшим приказом зачислен на службу с состоянием по армии и по запасным войскам и с временным назначением формировать запасные батальоны под начальством командира 6-го пехотного корпуса генерала Тимофеева. Я начал готовиться к отъезду в ожидании официального уведомления, и 26 апреля в 7 часов утра приехал ко мне в деревню фельдъегерь с повелением от военного министра и другими бумагами, касавшимися поручения, на меня возложенного.

«Военный министр писал ко мне от 17 апреля за № 2647.

Государь император, по прочтении всеподданнейшего письма вашего превосходительства от 8 сего апреля, приняв с удовольствием изъявление желания вашего вступить по-прежнему в военную службу, высочайше повелеть соизволил: с зачислением по запасным войскам, прикомандировать вас временно к генералу от инфантерии Тимофееву и поручить вам формирование под его ведением запасных батальонов 3-го, 4-го и 5-го пехотных корпусов. По окончательном сформировании сих батальонов, принадлежащих к 5-му пехотному корпусу поступят в ведение командующего оным генерал-лейтенанта Данненберга, а батальоны 3-го и 4-го корпусов должны остаться под начальством вашим, до присоединения их к резервным дивизиям своих корпусов.

После сего временного поручения, ваше превосходительство будете находиться в распоряжении его величества.

Поспешая сообщить вам, милостивый государь, монаршую волю сию и препровождая экземпляр высочайшего приказа об определении вас на службу, имею честь присовокупить, что помянутые батальоны будут формироваться: 3-го пехотного корпуса в Тамбове, 4-го в Москве, 5-го в Воронеже.

Примите уверение в моем совершенном почтении и преданности, князь А. Чернышев».

Вместе с тем получил я письмо от брата Михайлы, который уверял меня, что письмо мое было принято государем с удовольствием, что назначение сие было дано мне за неимением вакантного места, но что я получу вскоре другое.

Тот же фельдъегерь привез ко мне много распоряжений от дежурного генерала касательно формирования запасных войск. Дело это было новое не только для меня, проведшего столько времени вне службы, но и для каждого служащего; ибо никому не были известны предначертания государя касательно бессрочно-отпускных нижних чинов, да и до сих пор по многим предметам о сформировании их нет положительного постановления. Надо было спешить выездом из деревни. Я сделал самые поспешные распоряжения для сдачи по управляемым мною имениям отчета и был в готовности к выезду 2 мая.

Надобно было случиться, чтобы в сие тревожное время получили мы по эстафете известие о кончине Е. Ф. Муравьевой. Меня вызывали в Москву; но мне и думать нельзя было о выезде, когда я ожидал из Петербурга ответа на письмо мое к государю.

Все эти обстоятельства сильно потрясли душу мою. Я должен был переломать привычки свои и заняться деятельно службой, оставить собственные дела и занятия свои и скоро поступить на службу с неуверенностью, что мне хорошо будет; ибо по всему было видно, что меня подвергали искусу. Я мог и могу, при всех обещаниях, ожидать, что враги мои, усыпленные продолжительной отставкой моей, снова восстанут. Знаки расположения ко мне государя возродят снова зависть; но дело было решенное и конченное, и я поступил на новое поприще с убеждением, что исполняю свою обязанность.

Не менее того со сжатым сердцем оставлял я мирное убежище свое, и последние два дня пребывания моего в деревне глаза мои не высыхали: всякий крестьянин, с которым я имел дело, всякое дерево, мною посаженное, напоминали мне о десятилетнем пребывании моем в Скорнякове и о том, что мне предстояло в суетном круге, в который я пускался.

2-го мая я выехал из деревни, сделав для управления отчины и сохранения дома в том порядке, в котором я его оставлял, те распоряжения, который я мог в столь короткое время.

2-го мая было воскресенье. Я вышел к церкви, где выслушал обедню и более не возвращался в дом. Экипажи были уже за домом. Я хотел проститься с собранными крестьянами; но едва я начал говорить, как не мог удержаться и зарыдал. Крестьяне были тронуты, и многие отозвались, что довольны были моим управлением, когда я их о том не спрашивал. Один только вышел вперед и просил меня, чтоб им было прибавлено земли. Я отвечал ему, что мне не до того было, что не затем собрал их и не мог сего сделать. Успокоившись несколько, я увещевал их к трудолюбию и повиновению в мое отсутствие, нашел в них отголосок готовности, простился и поехал к мосту. Толпа тянулась за мною, чтобы проводить меня за реку: но мост не выдержал бы такой тяжести. Я поблагодарил крестьян, воротил их и велел дать всем по чарке вина[148].

Примечания

1

См. c. 310 настоящего издания.

2

Во времена войн Второй коалиции, в ходе Второго Цюрихского сражения (14–15 сентября 1799 г.) русская армия потерпела сокрушительное поражение от французов, что обусловило в дальнейшем в целом неудачный для России ход военной кампании. Генерал-лейтенант Ф. В. Остен-Сакен, прикрывавший отход корпуса А. М. Римского-Корсакова, был ранен пулей в голову и взят в плен французским маршалом Массеной, из которого освобожден только в 1801 г.

3

Славный Евгений Болховитинов. – Примечание П. И. Бартенева, далее – П. Б.

4

Мой дорогой фельдмаршал!

Эпоха тяжелых испытаний, критическая эпоха, только что миновала и сменилась бессмертными воспоминаниями новой славы, добытой нашими храбрыми войсками. И если ваш возраст, дорогой фельдмаршал, не позволил вам быть на полях брани и пожать новые лавры, то ваши мудрые распоряжения, ваша постоянная деятельность сумели погасить пламя мятежа, столь серьезно угрожавшего тылам нашей армии; особенно во всем том, что было поручено вашим стараниям, вы сумели выказать ту же заботливость. Таким образом, вам не будет удивительно, если, лишенный удовольствия передать о том вам лично, я в настоящий момент делаю это письменно. Я желаю уверить вас в своей живой и искренней благодарности. Примите ее во имя Отечества, которому мы служим и служба которому, сослуженная вами в настоящее время, является не последней на вашем продолжительном и славном пути. Верьте искренности чувства, внушившего сии строки, равно как и неизменному уважению и дружбе к вам искренно расположенного Николая. Москва, 29 октября 1831 г. (фр.).

5

Но вам следовало бы заявить о ваших услугах фельдмаршалу. – Нет, я не хотел бы о них заявлять. Поистине я не знаю, отчего он на меня дуется. – Причину вы знаете хорошо: это слухи, которые шли от вас прошлую осень о его близком падении (фр.).

6

Фельдмаршалу нечего бояться немилости; впереди у него лишь смерть, репутация же его выше всяких нападок (фр.).

7

2 марта 1835 г. на австрийский престол вступил новый император – Фердинанд I, старший сын умершего императора Австрии Франца I. Вследствие слабого здоровья новый правитель Австрии практически не принимал участия в управлении страной, добровольно отказавшись от власти в 1848 г.

8

Если человек хочет властвовать, ему надобно умереть; за пределами могилы находится его власть (фр.).

9

Это было бы слишком изысканно (фр.).

10

В 1817 г. корнет Кавалергардского полка барон Михаил (Мартын) Карлович Розен (1796–1873) по решению военного суда был разжалован в рядовые и отправлен в действующую армию на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк из-за разразившегося в 1815 г. конфликта Розена (с вызовом на дуэль) со своим начальником полковником Федором Александровичем Уваровым (1780–1827). В 1828 г. вышел в отставку с военной службы в чине подполковника и посвятил себя общественной деятельности. В 1835 г. Розен был избран предводителем дворянства Валковского уезда Харьковской губернии, и по окончании трехлетнего срока полномочий еще дважды переизбирался вновь на эту должность.

11

Одно слово не разобрано. – П. Б.

12

Государь! Генерал-адъютант Адлерберг сообщил мне повеление вашего величества арестовать на 24 часа дежурного генерала Карпова за то, что (как сказано в рапорте Адлерберга) он помешал распоряжению генерал-губернатора графа Левашова относительно помещения, назначенного для музыки. Так как обвинение, взведенное графом Левашовым на дежурного генерала Карпова, не точно, то я счел моей обязанностью представить вашему величеству это дело в его истинном виде и приостановил предписанное арестование до нового повеления. Давно и тщательно избегал я беспокоить ваше императорское величество заявлением обид, которые мне наносятся на склоне дней моих и которые графу Левашову угодно умножать, вопреки моему возрасту и месту, которым почтили вы меня, государь, и значение которого я соблюду, пока его занимаю. Но теперь, когда упомянутое обстоятельство доложено вашему величеству в несправедливом виде, я вынужден, в образчик неосновательных поступков графа Левашова, послать отношение к военному министру для доклада вашему императорскому величеству. Благоволите обратить внимание на это дело, хотя оно вполне ребяческое. Имею честь быть вашего императорского величества покорнейший подданный князь Сакен. Киев, 2 июня (фр.).

13

Опускаем это большое отношение князя Сакена к графу Чернышеву, так как содержание его уже известно читателю по предыдущему изложению Н.Н. Муравьева. – П. Б.

14

Inexacte, peu véridique (фр.) – неточная, малоправдоподобная. Fausse, mensongičre (фр.) – ложная, лживая.

15

Автор утрирует: в 1835 г. фельдмаршалу Ф. В. Остен-Сакену исполнилось 83 года.

16

Мой дорогой фельдмаршал. Письмо ваше от 2-го числа сего месяца было для меня очень тяжелой неожиданностью. Впечатление, произведенное его содержанием, будет вам понятно из того, что я немедленно уволил генерала Левашова от его должности генерал-губернатора. Удовлетворив таким образом (как я всегда буду поступать) основанию всякого порядка, то есть дисциплине, прошу вас, мой дорогой фельдмаршал, выслушать некоторые замечания с моей стороны. Я должен верить вашему письму, но в то же время с трудом понимаю, как вы могли решиться скрывать от меня многочисленные обиды со стороны графа Левашова. Не доводя их своевременно до моего сведения, вы сами, дорогой фельдмаршал, посягнули на то, что подобает и вам, и месту вами занимаемому. Этим вы заставили меня отнестись с напрасною строгостью к генералу Карпову, тогда как, по вашему уверению, этот генерал совсем чужд этой жалкой истории. Вы понимаете сами, дорогой фельдмаршал, сколь настоятельно вам необходимо поспешить разъяснениями, которые должны быть мне представлены по поводу вашего неудовольствия на генерала Левашова. Ибо если я уже наказал его по простой жалобе вашей, то согласно со справедливостью мне надо спросить у него разъяснения того, в чем он обвинен, или для того, чтоб он имел возможность объяснить свое непонятное поведение, или чтоб я поступил с ним по всей строгости законов. Примите уверение в моей полной дружбе. Николай.

Александрия

12 июня 1835 г. (фр.).

17

Государь! Удостоенный милостивым письмом В. И. В., я с весьма горестным чувством приступаю к изложению оскорблений, нанесенных мне графом Левашовым, которое я принужден ныне представить В. И. В.

В продолжение двух лет здесь носился слух, что присутствие мое на службе стесняет В. И. В. в преобразованиях, которые вы предполагали произвести в армии. Эти слухи, снова распущенные, дошли, наконец, до меня прошлой осенью по случаю подобных же предположений, высказанных графом Левашовым, по возвращении его из Петербурга, за столом в присутствии многих генералов.

Желая их проверить и установить их источник, я тотчас послал к нему генерала Карпова за разъяснениями. Граф Левашов сперва отказался от своих слов; но потом, когда ему назвали свидетелей, он сознался. Несколько дней спустя, он пришел ко мне объясниться и сообщил, что действительно слышал несколько раз, как В. И. В. говорили, что мое присутствие на службе вас стесняет, что вы желали бы видеть меня в отставке; но тем не менее В. И. В. не уполномочивали его передавать мне об этом.

Я отвечал тогда графу Левашову, что не предполагаю оставлять службы из-за такого рода общественных слухов и что останусь на своем месте до тех пор, пока В. И. В. угодно будет изъявить мне на то вашу волю.

Я думал, что если В. И. В. рассудили или не держать меня более, или упразднить штаб в армии, так как расход на него мог быть чувствителен для государства, то после стольких лет моей службы вы не можете сомневаться в том, насколько я всегда готов исполнить ваши желания. Я предполагал, что если В. И. В. действительно высказали по этому поводу некоторые свои мысли графу Левашову с приказанием ему сообщить мне о них, то отнюдь никогда не уполномочили бы вы его разглашать таким обидным для меня способом о секретных разговорах.

Итак, в этом поступке графа Левашова я увидел много нескромности, полнейшее отсутствие уважения к месту, мною занимаемому, и ненависть ко мне лично, так как присутствие мое ему кажется стеснительным. Слухи эти, распространяемые без разбору между моими подчиненными, были неприличны по отношению к почтению, которое следует оказывать старшим; они были еще более неприличны среди здешних жителей, очень склонных, по своим недоброжелательным отношениям, радоваться всякому недоразумению между властями и унижению достоинства сановников, назначенных волей В. И. В. Тогда я воздерживался излагать все это В. И. В. в надежде, что более скромное поведение графа Левашова положит конец этому разладу, имеющему всегда неприятные последствия.

Я изложил главные оскорбления, нанесенные мне гр. Левашовым. Я сознаю свою ошибку, что вовремя не предупредил В. И. В. Но да позволено мне будет умолять вас, государь, во внимание к моей семидесятилетней службе и моим сединам, не давать никакого хода этому жалкому делу и предать забвению вопль негодования, вырвавшийся у меня вследствие обстоятельств и поступков графа Левашова, действовавшего против меня в лице генерала Карпова. Распространяться перед В. И. В. о подробностях сих поступков я не считал себя более вправе. К концу моего поприща и на краю могилы, я не хотел бы умереть с чувством сожаления, что не мог избежать, чтобы не причинить В. И. В. заботы о таком непредвиденном случае. Хотелось бы мне, чтобы прощение, а не судебный процесс сопровождало мои последние шаги и отметило удаление мое со службы и из жизни.

Имею честь быть с глубочайшим почтением и полнейшей покорностью, государь, В. И. В.

Киев, 19 июня 1835. (фр.).

18

Министр А. И. Чернышев находился в очень дальнем родстве с графами Чернышевыми – семьей второй жены автора (обе семьи – его и их – являлись ветвями рода Чернышевых, разошедшимися в колене еще в XVI в., причем ветвь, к которой принадлежал министр, была хоть и старшей, но захудалой и нетитулованной, а младшая, графская, ветвь – богатой). Во время следствия над декабристами А. И. Чернышев, входивший в Следственную комиссию по их делу, настойчиво добивался вынесения смертного приговора своему «кузену» З. Г. Чернышеву (брату второй жены автора), пытаясь таким образом заполучить его графский титул, майорат и состояние, однако не преуспел в этом – после осуждения Захара Чернышева, титул и состояние отошли к старшей из его сестер Софье Григорьевне (в замужестве Кругликовой). Неудивительно, что неприязнь к семейству графов Чернышевых за ускользнувшие титул и богатство министр Чернышев распространил и на вошедшего в это семейство по браку Н. Н. Муравьева. – Примеч. ред.

19

Вожделенный графский титул был ему пожалован Николаем I в день коронации в 1826 г. (это было именно новое пожалование, а не передача существующего титула), а в 1841 г. А. И. Чернышев был пожалован титулом светлейшего князя. – Примеч. ред.

20

Я долго и тщательно избегал (фр.).

21

Имеются в виду гвардии штабс-капитан Петр (ум. 1869) и майор (1846) Адриан (1805–1872) Федоровичи Лопухины, женатые на родных сестрах (соответственно): Марии и Юлии Евстафьевнах фон Удом, дочерях генерала Е. Е. Удома. Поскольку подобные браки не разрешались церковными правилами, Удом, перед браком Юлии заявил, что она не является его родной дочерью: якобы, настоящая его дочь умерла сразу после рождения, а он, чтобы не огорчать жену, заменил умершую другой девочкой. – Примеч. ред.

22

Это гордец, человек суетный, поляки кадят ему. Они на это мастера, а он увлекся и тем навлек себе все эти дурные истории. Государь хочет непременно отдать его под суд. Любезный генерал, я никогда никого не губил по службе, и мне от этого хорошо. Я постараюсь уладить дело, как могу лучше (фр.).

23

Жалонер – солдат, поставленный для указания линии, по которой должна строиться воинская часть. – Примеч. ред.

24

Новое доказательство прозорливости государя. Известно, что о перенесении столицы в Киев представлял Николаю Павловичу князь М. С. Воронцов, а Александру Николаевичу князь А. И. Барятинский, который на возражение относительно праха предков, отвечал, что перевоз гробниц из Петропавловской крепости в Киев не сопряжен с особыми затруднениями. – П. Б.

25

Трудно определить, какой именно корабль посетил император: в составе Балтийского флота числились линейный корабль «Александр Невский» (в 1832 г. переделан в 44-пушечный фрегат), 1 10-пушечный линейный корабль «Император Александр I», а также 44-пушечный фрегат «Александра». – Примеч. ред.

26

«Полтава» – 84-пушечный парусный линейный корабль, спущен на воду в 1829 г.

27

Знаменитая дочь князя Кутузова, Елисавета Михайловна, мать недавно скончавшейся графини Е. Ф. Тизенгаузен. – П. Б.

28

Этот наделает нам много затруднений (фр.).

29

Бабий Гон – ныне деревня Низино в Ломоносовском районе Ленинградской области.

30

Хейдемяки – исчезнувшее в XX в. село, располагавшееся рядом с деревней Яльгелево (ныне в Ломоносовском районе Ленинградской области).

31

Квартирьер – военнослужащий царской армии, направлявшийся вперед по пути следования воинского подразделения для изучения вероятного района размещения и распределения квартир между военнослужащими.

32

Вы хитрец, генерал. – Я был сдержан; это было необходимо (фр.).

33

Графиня Евдокия Васильевна, ур. Пашкова (17961868). – П. Б.

34

Примите, мой генерал, искреннюю мою благодарность за ваши любезные письма и за приятнейшее их содержание. Я тронут милостями государя и сохраню воспоминание о них до конца дней моих. С дружеским приветом. Князь Сакен (фр.).

35

Правильнее: Дарем (Durham): Джон Джордж Лэмбтон, 1-й граф Дургам (Дюрем) (1792–1840), британский посол в России (1835–1837). – Примеч. ред.

36

25 мая 1835 г. старший брат автора Александр Николаевич Муравьев был назначен председателем Таврической уголовной палаты.

37

То есть Михаилом Николаевичем. – П. Б.

38

11 января 1835 г. указом Николая I младший брат автора Михаил Николаевич Муравьев был назначен на должность Курского губернатора.

39

Как не-бывшее (фр.).

40

В 1821–1825 гг. Паскевич командовал 1-й гвардейской пехотной дивизией, в которой Николай, тогда еще великий князь, командовал (1818–1825) 2-й бригадой, т. е. Паскевич являлся прямым начальником будущего императора. – Примеч. ред.

41

Александрия – дворцово-парковый ансамбль в Белой Церкви, который любил посещать Николай I во время своих визитов в Малороссию. Ныне – дендропарк, один из крупнейших парков Восточной Европы.

42

Речь идет о Муравьевой Александре Григорьевне (18041832), урожденной графине Чернышевой, старшей сестре второй жены автора. В 1826 г. А. Г. Муравьева добровольно последовала за своим мужем-декабристом в Сибирь. Она завещала похоронить себя рядом со своим отцом, графом Григорием Ивановичем Чернышевым (1762–1831), похороненным в 1832 г. в Орле, однако Николай I всякий раз отказывал ее родным в их просьбах о переносе ее праха из Петровского Завода в Центральную Россию. Могила А. Г. Муравьевой и по сей день находится в некрополе декабристов старого кладбища города Петровска-Забайкальского (до 1926 г. носил название Петровский Завод).

43

Н. Н. Муравьев ошибается: Черниговский полк был разбит у соседнего села Устимовка.

44

Автор имеет в виду подполковника Сергея Ивановича Муравьева-Апостола (1796–1826), предводителя восстания Черниговского полка, одного из пяти казненных по приговору Верховного уголовного суда декабристов.

45

Это обман чувств (фр.).

46

Я вынужден это сделать для моих генералов, так как эти господа, в большинстве, не видели, может быть, огня (фр.).

47

Новая Прага – ныне поселок городского типа в Александрийском районе Кировоградской области Украины.

48

В Фалде случилось нам видеть литографию с портрета государя, сделанного тогда в Вене: он во фраке. – П. Б.

49

Берислав – город в Херсонской области Украины. Во времена автора в Бериславе находилась важнейшая переправа (наплавной понтонный мост через Днепр) на пути из Киева в Крым.

50

Орехов – город в Запорожской области Украины.

51

Ныне Могилев-Подольский в Винницкой области Украины (до 1923 г. носил название Могилев).

52

Калараш – во времена автора село (ныне – город) в Молдавии, в 50 км к северо-западу от Кишинева.

53

Женой господаря Молдавии Михаила Струдза была Смарагда Степановна Вогориди (1794–1884).

54

Автор употребляет слово «булгары» как тождественное слову «болгары».

55

Старшим братом правителя Валахии был Григорий IV Гика (1755–1834), правивший этим дунайским княжеством в 18221834 гг. Его второй женой была Ефросинья Сэвеску.

56

Автор ошибся в своих прогнозах: с конца XIX в. Южный берег Крыма становится невероятно популярным местом отдыха, что продолжается и по сей день.

57

Директор Азиатского департамента в Министерстве иностранных дел. – П. Б.

58

Гурьев городок (Гурьев) – ныне город Атырау на реке Урал в Казахстане, при впадении ее в Каспийское море.

59

«Месемврия» – 24-пушечный парусный корвет Черноморского флота России, спущен на воду в 1832 г.

60

Чембар – ныне г. Белинский Пензенской области России.

61

Ольгополь – во времена автора уездный город Подольской губернии, ныне село в Чечельском районе Винницкой области Украины.

62

Петр Андреевич Данненберг был женат на Матильде Матвеевне Заблоцкой.

63

Имеется в виду дело британской шхуны «Виксен», перевозившей боеприпасы кавказским горцам, сражавшимся против царских войск и перехваченной русским военно-морским флотом 14 (26) ноября 1836 г. Британские власти намеренно направили шхуну в район патрулирования русских боевых кораблей, чтобы она была задержана. Целью провокации было поставить под сомнения права России на Черноморское побережье Кавказа и обострить британо-российские отношения. Подробнее об инциденте см.: Айрапетов О. Р., История внешней политики Российской империи. 1801–1914: в 4 т. Т. 2. Внешняя политика императора Николая I. 1825–1855. М.: Кучково поле, 2017. С. 258–252. – Примеч. ред.

64

Манзыр(ь) – ныне село Лесное Тарутинского района Одесской области Украины, близ границы с Молдавией.

65

Тулча – ныне румынский город в исторической области Добруджа.

66

Сулина – город-порт в дельте Дуная на Сулинском гирле.

67

«Метеор» – колесный пароход Черноморского флота России, спущен на воду в 1826 г. Первый боевой пароход Российской империи на Черном море.

68

20 июня 1837 г. на британский престол вступила юная королева Виктория (1819–1901). Ее необычайно длительное правление (1837–1901) стало символом целой эпохи, получив название викторианской.

69

В 1815–1818 гг. М. С. Воронцов командовал оккупационным корпусом во Франции. – Примеч. ред.

70

То есть 5-го пехотного корпуса, которым командовал тогда Н. Н. Муравьев. – П. Б.

71

Автор Записок ведет речь о генерал-лейтенанте Дмитрии Гавриловиче Бибикове (1792–1870), с 1837 по 1852 г. возглавлявшем Юго-Западный край Российской империи.

72

«Северная звезда» – пароход Черноморского флота России, спущен на воду в 1835 г. в августе 1837 г. На этом судне Николай I совершил плавание из Вознесенска в Севастополь, а затем к Кавказскому побережью.

73

Инкерман – город на юго-западе Крымского полуострова, при впадении реки Черной в Севастопольскую бухту.

74

Я вам говорил, государь, что это педант, неспособный чем-либо управлять (фр.).

75

Живучи в только что тогда отстроенном Алупкинском дворце, Николай Павлович однажды так прогневался на графа М. С. Воронцова за встреченные им в солдатах небрежности, что на несколько часов заперся в своем кабинете и не хотел говорить с ним. (Слышано от А. П. Петерсона, бывшего наставником при сыне графа Воронцова.) – П. Б.

76

Речь идет о генерал-лейтенанте Дмитрии Ерофеевиче Остен-Сакене (1793–1881), командире 2-го резервного кавалерийского корпуса. Впрочем, опасения автора в возможных превратностях его судьбы оказались напрасными – служебная карьера его складывалась весьма удачно – он завершил ее в чине генерала от кавалерии, генерал-адъютантом, членом Государственного совета, кавалером многих орденов, в т. ч. Св. Андрея Первозванного с мечами и алмазными знаками, Св. Владимира 1-й ст., Св. Александра Невского, Св. Георгия 3-й ст., Св. Анны 1-й ст.

77

Город Чечерск, унаследованный незадолго перед тем се строй супруги Н. Н. Муравьева, графиней Софьей Григорьевной Чернышевой-Кругликовой, от престарелой графини Анны Родионовны Чернышевой. – П. Б. Анна Родионовна (урожд. Ведель) была вдовой не оставившего потомства первого графа Чернышева – Захара Григорьевича, генерал-фельдмаршала и президента Военной коллегии, который был старшим братом деда Софьи Григорьевны, ее сестер и их брата – декабриста З. Г. Чернышева, полного тезки своего двоюродного деда. Колоритные детали о жизни графини А. Р. Чернышевой см. в «Воспоминаниях» А. М. Фадеева (М.: Кучково поле, 2017), чья жена была ее крестницей. – Примеч. ред.

78

Имение второй жены автора Скорняково (Архангельское) Задонского уезда Воронежской губернии; располагалось на левом берегу Дона. Ныне – село Скорняково Задонского района Липецкой области. Усадебные постройки сохранились. Скорняково является памятником культуры и истории регионального значения, в перспективе планируется комплексная реставрация усадьбы.

79

Или Скорняково, Задонского уезда, Воронежской губернии. Н. Н. Муравьев в этом имении, носящем имя известного при Петре Великом Скорнякова-Писарева, провел многие годы своей отставки; в нем и скончался он 23 октября 1860 года. – П. Б.

80

Землянск – во времена автора город, ныне село на севере Семилукского района Воронежской области.

81

Князь Григорий Алексеевич Долгорукий и Н. Н. Муравьев женаты были на родных сестрах, графинях Чернышевых. – П. Б.

82

Е. Ф. Муравьева, мать двух декабристов. – П. Б.

83

Речь идет о Муравьевой Софье Никитичне (1829–1892), родившейся на Петровском Заводе, куда ее отец, декабрист Никита Михайлович Муравьев был сослан на каторгу.

84

Речь идет о Романе Ивановиче Ховене (1775–1861), приходившимся А. П. Ермолову племянником. С 1818 по 1829 г. Р. И. Ховен занимал на Кавказе должность Грузинского гражданского губернатора.

85

Женой брата автора, Михаила Николаевича Муравьева, была Пелагея Васильевна Шереметева (1802–1871).

86

Московское общество сельского хозяйство было образовано в 1818 г. (устав утвержден в 1819 г.). Это было первое сельскохозяйственное общество в первопрестольной и второе в России (со времени основания Вольного экономического общества в 1765 г. в столице империи).

87

В 1819–1828 гг. А. Ф. Орлов командовал лейб-гвардии Конным полком. – Примеч. ред.

88

Супруга графа Федора Петровича Палена, свояченица Н. Н. Муравьева. – П. Б.

89

Автор упоминает события Второй турецко-египетской войны (1839–1841), в ходе которой летом 1840 г. состоялась интервенция Великобритании, выступившей на стороне Турции, на территорию Сирии, находившейся после Первой турецко-египетской войны (1831–1833) под управлением Египта.

90

Князю Валентину Михайловичу Шаховскому (на сестре которого был женат Александр Николаевич Муравьев). – П. Б.

91

Ахалцых (ныне – Ахалцихе) – город на юге Грузии, на реке Поцковиц-Цкали. В ходе Русско-турецкой войны 18281829 гг. в августе 1828 г. у стен мощной турецкой крепости состоялось сражение между русской и турецкой армиями. После разбития османского войска российская армия заняла крепость. Однако в феврале 1829 г. турки (в рядах которых было значительное количество лазов) предприняли отчаянную попытку отбить Ахалцых у русских, которая, впрочем, не увенчалась успехом. Обороной крепости с 20 февраля по 4 марта 1829 г. руководил генерал Н. Н. Муравьев. По Адрианопольскому миру 1829 г. крепость Ахалцых перешла к Российской империи.

92

Чернышев, бывший декабрист. – П. Б.

93

Старший брат автора Александр Николаевич Муравьев с 1818 г. был женат на княжне Прасковье Михайловне Шаховской, у супругов за годы брака родилось 7 детей. Поcле смерти в 1835 г. своей жены А. Н. Муравьев в 1841 г. женился на ее родной сестре Марфе Михайловне Шаховской. Родовая усадьба Муравьевых Осташево (Долголяды) в Волоколамском уезде Московской губернии всегда была полна родственников и гостей.

94

Выйдя в отставку в конце XVIII в., генерал-майор князь Александр Васильевич Урусов благодаря успешной игре в карты приобрел недалеко от Волоколамска сельцо Долголяды, в котором основал усадьбу, названную им Александровское. После смерти в 1801 г. своей единственной дочери Софьи, Урусов назначил наследником усадьбы Александровское своего пасынка Николая Николаевича Муравьева (1768–1840), отца автора.

95

С 6 ноября 1837 г. по 7 июня 1839 г. Александр Николаевич Муравьев исполнял должность гражданского губернатора в Архангельске. Из-за волнений крестьян в Ижемской волости был уволен с занимаемого им поста с запрещением жить в Архангельской губернии и находился в отставке. С 1843 г. он вновь поступил на службу, став чиновником Министерства внутренних дел.

96

Генерал-майор князь Георгий Григорьевич Дадиан-Мингрельский (1798–1851) был сыном последнего независимого правителя Менгрелии (c 1803 г. по 1867 г. княжество находилось под протекторатом Российской империи). Выйдя в отставку, он поселился в Рязанской губернии, в 1839 г. он женился на графине Елизавете Павловне Пален (1819–18?). Одним из сел, которым владел рязанский помещик, было упоминаемое автором Кипчакового Ряжского уезда Рязанской губернии.

97

Славный Иринарх. – П. Б.

98

Начальник 1-й гвардейской пехотной дивизии в 18371841 гг. – Примеч. ред.

99

Автор скрыл за отточием имя Александра Андреевича Катенина (1803–1860), ставшего в 1842 г. начальником штаба Отдельного гренадерского корпуса, женатого (с 20 сентября 1842 г.) на Варваре Ивановне Вадковской (1821–1863).

100

Н. Н. Муравьев ведет речь о полковнике, командире Эриванского карабинерного полка князе Александре Леоновиче Дадиане (1800–1865). В 1836 г. он женился на дочери командующего Отдельным Кавказским корпусом барона Григория Владимировича Розена фрейлине Лилии (1817–1866).

101

Командир Эриванского карабинерного полка А. Л. Дадиан отличался вопиющим стяжательством, что не преминул отметить в своем донесении императору посетивший его А. А. Катенин. Во время состоявшейся в 1837 г. инспекции на Кавказ Николай I на полковом смотру публично сорвал с князя Дадиана флигель-адъютантские аксельбанты и полковничьи эполеты. А. Л. Дадиан был отстранен от командования полком и отправлен в заключение в Бобруйскую крепость. В 1840 г. приговор Николаем I был смягчен и Дадиан, лишенный чинов, орденов, княжеского и дворянского достоинств, был переведен на жительство в Вятку. Из-за случившегося с его зятем несчастья барон Г. В. Розен был вынужден в том же 1837 г. подать в отставку.

102

Сын казенного крестьянина Раненбургского уезда, села Зенкина. (См. в 1-й книжке «Душеполезного чтения» 1895 г. статью о нем Е. Поселянина). – П. Б.

103

Свояченица автора Дарья Федоровна Ахвердова (18171906) в начале 1845 г. вышла замуж за гдовского помещика Николая Александровича Харламова (1818–1852).

104

Отец русской кибернетики, изобретатель вычислительных «интеллектуальных машин» Семен Николаевич Корсаков (1787–1853) был женат на Софье Николаевне Мордвиновой, двоюродной сестре автора.

105

Двоюродный племянник и полный тезка автора генерал-майор Николай Николаевич Муравьев (1809–1881), будущий генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев-Амурский. В 1840–1844 гг. Муравьев-Амурский возглавлял одно из отделений Черноморской береговой линии, участвовал в усмирении убыхов.

106

Очевидно, имеется в виду неудачный поход 10-ти тысячного отряда под командованием П. Х. Граббе 1842 г. на столицу имамата Шамиля – аул Дарго – с целью овладения ею. Выступив 30 мая, отряд Граббе наткнулся на сильное сопротивление горцев и уже 2 июня повернул назад. Неудача Граббе подняла боевой дух горцев, которые предприняли нападения на русские укрепления; царские войска на 1843 г. отказались от наступательных действий, и в 1844 г. вели в основном оборонительные бои, отражая атаки отрядов Шамиля. – Примеч. ред.

107

Одноименник. Это будущий граф Муравьев-Амурский. – П. Б.

108

То есть «Россия под нашествием немцев». Эта маленькая, ныне редкая, книжка написана Ф. Ф. Вигелем и была напечатана, по его поручению, за границей. – П. Б.

109

Это славный впоследствии барон Андрей Иванович Дельвиг. – П. Б. Инженер-генерал и сенатор А. И. Дельвиг прославился как технический руководитель и организатор строительства многих крупных инженерных сооружений (московского водопровода, железных и шоссейных дорог), основал железнодорожное училище, получившее его имя, был одним из основателей Русского технического общества. – Примеч. ред.

110

Дмитрий Андреевич Волконский (1794–1859), князь, владелец соседнего со Скорняково имения Верхний Студенец. Его племянник (сын сестры) барон Андрей Иванович Дельвиг (1813–1887) в своих мемуарах дал ему емкую и выразительную характеристику: «Дядя мой, князь Дмитрий, весьма вспыльчивого характера, колотил своих людей. От золотухи ещё в детстве у дяди согнулась левая нога, и он ходил на костыле из чёрного дерева, этим костылём он и бил своих людей, это не мешало ему быть религиозным и набожным». Вместе с братом Александром «они пользовались в отношении крепостных девок тогдашними слишком мало ограниченными правами владельцев людей».

111

Червленная – станица в Шелковском районе Чечни на левом берегу Терека, в 33 км от Грозного.

112

Темир-Хан-Шура – ныне город Буйнакск в Дагестане.

113

Акуша – даргинское село на одноименной реке в Нагорном Дагестане.

114

Койсу – название до XX в. реки Сулак в Дагестане.

115

Буртунай – село в Казбековском районе Дагестана.

116

Кази-Кумык (Кази-Кумух) – в описываемое автором время резиденция шамхала (правителя) лакцев (Казикумухского шамхала) в Нагорном Дагестане.

117

Черноморская береговая линия – в 1830-е – 1854 гг. система российских укреплений, крепостей и фортов по восточному побережью Черного моря от Анапы до границы с Турцией.

118

Великие души польщены твоей несправедливостью (нем.).

119

Жившего тогда в Петербурге в отставке. – П. Б.

120

Граф Михаил Семенович Воронцов был назначен наместником с неограниченными правами на Кавказе 27 декабря 1844 г.

121

Николай Александрович Ахвердов (1800–1876), двоюродный брат первой жены автора, 6 декабря 1844 г. был произведен в чин генерал-майора и состоял при шефе жандармов для особых поручений.

122

См. в XI книге «Архива князя Воронцова» два письма императора Николая Павловича к князю (тогда еще графу) М. С. Воронцову. – П. Б.

123

Женой Иосифа Романовича Анрепа была графиня Цецилия-Филиппина Эльмпт (1812–1892).

124

Сестрой по матери: Анна-Магдалена Баранофф (17771845), в 1-м браке баронесса Будберг, овдовев, вышла замуж за графа Ф. И. Эльмпта. Барон А.И. Будберг ее сын от первого брака, Ц. Ф. Эльмпт, жена И. Р. Анрепа, дочь от второго брака. – Примеч. ред.

125

Родная сестра Лутковского была матерью Александра Васильевича Головина, который мог быть вхож к великому князю Константину Николаевичу с самых ранних своих лет. – П. Б.

126

Имеется в виду зимний поход 1839–1840 гг. отряда Отдельного Оренбургского корпуса под командованием Оренбургского губернатора В. А. Перовского на Хивинское ханство, окончившийся неудачей и отступлением войск Перовского, потерявшего более 1000 человек из 6651. – Примеч. ред.

127

Итак, мне остается лишь радоваться, что я выбрался из этой свары (фр.).

128

Красная Пальна – село в Становлянском районе Липецкой области.

129

Tic douloureux (фр.) – невралгия тройничного нерва. – Примеч. ред.

130

Освобождение крестьян без земли в Остзейском крае произошло в 1816–1819 гг. в правление Александра I.

131

Речь идет о Матвее Ивановиче Палене (1779–1863), совмещавшим в 1830–1845 гг. должность Рижского военного губернатора с генерал-губернаторством остзейских провинций.

132

Гернгутеры – (от нем. herrnhuter, утверждали, что находятся “in des Herren Hut” – «под покровительством Бога») – в XIX в. представители протестантского религиозно-общественного движения. В России появились со времен Екатерины Великой, основав ряд колоний. В описываемое автором время число их последователей в Прибалтике составляло порядка 50 000 чел.

133

Митава – ныне Елгава, город в Латвии. В 1578–1795 гг. Митава была столицей Курляндского герцогства. В ходе Третьего раздела Речи Посполитой территория герцогства, бывшего вассалом Польши, была присоединена к Российской империи.

134

Усыпальница курляндских герцогов была устроена в 1820 г. в юго-восточной части цокольного этажа Митавского замка.

135

Автор не совсем точен: Митавский дворец был возведен с 1738 г. по 1772 г. для герцога Эрнста Бирона (1690–1772) российским архитектором итальянского происхождения Бартоломео Франческо Растрелли (1700–1771). После его смерти дворец для герцога достраивал датский архитектор Северин Йенсен.

136

Бежавший в 1791 г. из революционной Франции младший брат Людовика XVI стал главой роялистов-эмигрантов в изгнании. В 1796 г. он провозгласил себя королем под именем Людовика XVIII. Он скитался по различным европейским городам: с 1798 по 1800 г. жил со своим семейством в Митавском дворце.

137

В 1817 г. барон Егор Карлович Арпс был предан суду за вступление в брак с Александрой Петровной Путятиной (родившей от него ребенка), женой отставного гвардейского полковника Михаила Путянина. За венчание с чужой женой барон Арпс и свидетели таинства были лишены чинов и наград и разжалованы в рядовые, но тут же прощены из-за их прежней беспорочной службы.

138

Не изменяйте вашему характеру (фр.).

139

Казенные крестьяне – в России XIX в. категория крестьян, принадлежавших государству (казне).

140

Мы видим, как сбываются мечтания нашей юности относительно немцев (фр.).

141

Автор упоминает один из первых российских музеев – неоготический павильон «Арсенал» (1819–1834) в Александровском парке Царского Села, в котором с 1834 г. размещалась богатейшая императорская коллекция оружия.

142

Речь идет о старшей дочери декабриста Никиты Матвеевича Муравьева Екатерине Никитичне Муравьевой (1824–1870).

143

Декабрист Александр Михайлович Муравьев (1802–1853) в июле 1844 г. был принят на службу и определен в штат канцелярии Тобольского общего губернского правления. Через год он переехал в Тобольск вместе со своим семейством.

144

Фортуна многих прославляет, угнетая (лат.).

145

В человеческих делах играет божественная сила (лат.).

146

Зависть сопутствует славе (лат.).

147

В ответ на вспыхнувшую во Франции в конце февраля 1848 г. революцию, быстро перекинувшуюся на другие европейские страны, Николай I издал 18 марта 1848 г. манифест, в котором заявил, что Россия приложит все силы для сохранения заповеданного предками государственного порядка и не допустит распространения в Европе «революционной заразы».

148

Печатание дальнейших выдержек из Записок Н. Н. Муравьева временно приостанавливается, за близостью излагаемого в них к нынешней эпохе. Прощаясь с этим необыкновенным человеком, издатель, а с ним и большинство читателей «Русского архива» надолго сохранят в себе почтительную и поучительную память о неуклонности его в исполнении жизненного долга, высокопросвещенном уме, железном трудолюбии и в то же время о сердечной, горячей отзывчивости на все доброе и служащее ко благу и славе родины. – П. Б.

Content

Николай Николаевич Муравьев-Карсский
Собственные записки: 1835–1848

Предисловие

Собственные записки 1835–1848

1835 год

1836 год

1837 год

1838 год

1839 год

1840 год

1841 год

1842 год

1843 год

1844 год

1845 год

1846 год

1847 год

1848 год

Примечания