Коэн Анна

Пирог с крапивой и золой

Магда I

21.09.1925

Наставницам кажется, что если нарядить четыре дюжины девочек в одинаковую форму, то они станут дружны. Не будет ни ссор, ни драк. Ни расцарапанных лиц, ни сожженных писем из дома. И лев будет пастись рядом с агнцем.

Как глупо.

Наши различия ощущаются гораздо глубже коричневых платьев с матросским воротничком. Они даже интимнее белья. Разница между нами в том, что кто-то бьет, а кто-то бит, и не важно, руками или словом. Такова наша суть. Думаю, наставницы это знают, но им просто невдомек, что придумать, кроме униформы.

Ах да, еще есть наказания. Мне нравится, что они есть. Кому-то они не дают перейти последнюю черту, а кому-то даже заступить за первую. У древних шумеров за ложь вырывали язык, за предательство срезали нос до кости, а за воровство отрубали руку. Ковыряя остывшее вареное яйцо, я смотрю на тех, кто делит со мной трапезу, и думаю: как бы выглядели все мы, если бы нас судил какой-нибудь Хаммурапи или другой древний шумер? О, мы были бы отвратительны.

Я надеялась, что мне не придется возвращаться под кров «Блаженной Иоанны» после летних каникул. Общественная гимназия в родном воеводстве не вполне соответствовала моим планам на будущее, хотя нужные рекомендации я бы получила и там. Увы, для маменькиных нервов безопаснее, если я буду как можно дальше и как можно дольше.

Мне осталось вытерпеть только год. А уж с этим я попытаюсь справиться.

В столовой высокие потолки, выкрашенные подсиненной известкой и расчерченные балками. С первого дня мне кажется, что они могут обрушиться нам на головы. Наставницы сидят отдельно за одним длинным столом, спинами к большим французским окнам, так что их силуэты кажутся затененными, безликими. Остальные размещаются за двенадцатью столами поменьше: по два стола на класс, один для гостей и один — для лишних. Это неофициально, но некоторые вещи сами выбирают себе имена.

Ближе всего к дверям сидят малявки. Удивительно, что дирекции удалось набрать новеньких после того, что случилось.

Первогодки еще похожи на детей. Вы только посмотрите на эти нежные щечки, на косички, на то, как они перешептываются между собой! Они вырвались из-под надзора мамаш и нянек, и каждый пустяк мнится им захватывающим приключением. Первогодкам еще нечего делить, и они думают, что обзавелись десятком новых сестренок. И, разумеется, они будут дружны всегда-всегда, до самой смерти.

Все уже покончили с завтраком, но Юлия осталась и наблюдает за мной из-под русой челки, отмечает каждый жест бегающими серыми глазами — она всегда хвалилась, что у нее глаза меняют цвет, но это враки, — а сама крошит хлеб длинными пальцами. Ногти у Юльки красивые, как миндаль, но кожа вокруг них вечно лопается и торчит кровавой бахромой. Меня передергивает от одной мысли, что этими ободранными пальцами она может доверительно, как раньше, взять меня за рукав.

— Даже не думай, — шиплю я.

Никто не повышает голос — не хочет схлопотать табличку «Тишина» на шею, — но в столовой все равно стоит ровный гул, смешанный с позвякиванием посуды.

— О чем ты, Магда?

Строит из себя невинность. Юлия вполне может показаться примерной панной, но кому, как не мне, знать, что она такое.

Она поднимается, чинно оправив манжеты. За лето она стала еще выше, хотя рост уже не красил ее в прошлом году. На груди неизменная камея с изображением двух рук, зазубренного сердцевидного листа и полумесяца. Юлия берет оловянный поднос с недоеденной кашей, скорлупками и искрошенным хлебом. Притворяется, что уже уходит, но в последний момент оборачивается и как бы невзначай бросает:

— Приходи в эту пятницу. Мы скучаем.

Я не отвечаю, поэтому она предпринимает вторую попытку.

— Будет весело, как раньше. Ты помнишь?

Мы обе знаем, что это не ее слова. Она просто передает их буква в букву, стараясь скопировать даже интонацию. А теперь стоит, выпятив подбородок, и ждет ответа, как почтовый голубь, чтобы унести его хозяйке.

— Катись в ад.

Отвечаю одними губами, потому что к нам, заподозрив неладное, спешит, переваливаясь на острых каблучках, пани Новак.

— Мы все там будем, — Юлия улыбается. — И ты тоже.

***

В капелле пансиона не проводят служб. Здесь мы дважды в год поем «ангельским» хором для совета попечителей под дребезжащий аккомпанемент дряхлого фортепьяно и не менее дряхлой пани Зузак. По таким случаям здесь полируют скамьи, развешивают пурпурные с золотом драпировки и расставляют свечи, чтобы все прониклись благоговением. Ангелам охотно выписывают чеки и продлевают стипендии. Большинство из нас учится на деньги родителей, но некоторых поддерживают благодетели, так что показательные выступления — ради них. Я отказалась участвовать в этом балагане еще год назад и не жалею.

Но нельзя сказать, чтобы наставницы пренебрегали нашими душами. Как можно? Мы беззвучно молились перед едой, каждый день у нас был час Слова Божия, а на воскресные службы мы всем пансионом ходили пешком в деревенский костел. Шли через лес, выстроившись парами, по мощеной камнем тропе, слушали проповедь, исповедовались, причащались и плелись обратно.

За последние недели я перебрала все возможные причины, чтобы не ходить в костел с остальными. Я просто не могла там находиться.

Позади капеллы буйствовала крапива, и никто, кроме меня, туда не совался. Прошлой осенью я присмотрела, что недалеко от стены лежит большой плоский камень от старой кладки, и, если прижать руки к груди, а голову втянуть в плечи, можно проскочить сквозь заросли и скрыться от чужих глаз. Можно стоять на невысокой насыпи из кирпичной крошки, тесно прижавшись к стене, и жгучие зеленые пальцы не дотянутся до тебя, как бы ни пытались.

Здесь мы… нет, я впервые пробовала курить. Здесь плакала в ночь после Иванова дня. Зимой приходится искать другое место для уединения, какой-нибудь тихий уголок в самом пансионе, но в начале осени здесь вполне сносно.

Из-за капеллы открывается вид на левый фасад пансиона Блаженной Иоанны. Трехэтажный дом из желтоватого камня, построенный в середине прошлого века, стареет с достоинством, скрывая трещины мхом, как морщины бородой и бакенбардами. Его крышу венчают две изящные, хоть и невысокие башни с тонкими шпилями громоотводов, каждый из которых украшает золотистая сфера. Если глядеть с пригорка, здание пансиона кажется торчащей из земли рогатой головой. С террасы спускается непропорционально узкая лестница, изгибающаяся, как высунутый язык на средневековой гравюре.

За главным зданием поблескивают застекленные теплицы. Они задумывались как зимний сад, но дирекция решила, что это непрактично. Еще отсюда не видно, но чуть дальше стоит конюшня. Лошадей всего три, но от постройки порой несет, будто их там три дюжины.

Раньше наш пансион был фамильным особняком, но семь лет назад, сразу после войны, он ушел с молотка. Мало у кого нашлось бы достаточно денег, чтобы содержать такую махину с ее коптящими каминами и клокочущей котельной; стеновыми панелями, покрытыми замысловатой резьбой, и мощными потолочными балками; медными трубами и дубовым паркетом, который следовало регулярно натирать мастикой. Между прочим, одно из излюбленных наказаний за недостаточное прилежание. Может показаться, что это недостаточно сурово, но после нескольких часов на коленях со щеткой в руках и табличкой «Усердие» на шее весь мир видится в паркетную «елочку», и вечер над конспектами становится гораздо желаннее.

Кроме того, дирекция почти не держит штата, кроме наставниц, двоих кухарок и врача. Еще есть вечно сонный конюх и человек, обслуживающий котельную, но его мы почти не видим. Проживание и обучение в нашем классическом пансионе — удовольствие не дешевое, поэтому учениц немного, но владелица сего заведения экономит на каждой мелочи. Как она утверждает, для нашего же блага. Воспитанницы делают все, кроме самой тяжелой работы, для которой приходят поденщики из ближайшей деревни.

И здесь начинается интересное. Невозможно оставаться любящими сестрами, когда можно избежать трудов, сложив их на плечи ближнего своего. Ближней. Мало кто хочет отчищать клозеты и пыльные углы, стирать нежными руками простыни, свинцовые от воды. Это дело слуг. А когда нет слуг, их место должен кто-то занять. Это непреложный закон.

Летом я листала журнал, какой обычно девица шестнадцати лет и в руки не возьмет. Так вот там была статья о мышах. Группа всегда расслаивается на господ и рабов. Но если оставить в одной коробке только «рабов» или только «господ», со временем они снова разделятся. Все повторится, и будет повторяться, пока мышь не останется одна. Только вот у грызунов для борьбы есть зубы и когти, а у девочек все несколько сложнее.

Щурясь сквозь сизый дым, я вновь разглядываю группу первогодок. Им лет по двенадцать, только окончили элементарную школу. Круглолицые, как на подбор, почти неразличимые в коричневых платьях с матросским воротничком и с черными лентами в косах. Маленькие принцессы.

Они играют в веревочки, выкрикивая какую-то дурацкую считалку.

Две из них удерживают веревочное кольцо ногами, третья прыгает, поддерживая одной рукой юбку, а другой — скачущие на носу проволочные очки.

Прыжок, еще прыжок. Все выше и выше. Замечаю, что рядом с ними нет наставницы, и сердце отчего-то становится холодным и тяжелым. Я будто смотрю сквозь толщу мутной воды в прошлое.

Чертыхаясь, как последний сапожник, швыряю окурок в заросли крапивы. Эта гадость все равно не загорится. Сжимаюсь в комок и скольжу обратно сквозь преграду. Не мое это дело. Не мое.

И все же я оборачиваюсь. Державшие веревочку ловко подсекли попрыгунью, и та распласталась на траве. Наверняка ободрала колени, и чулки придется долго отстирывать от крови, зеленого сока и земли. Она пытается подняться, но ее толкают обратно, а я шагаю прочь, к теплицам.

Это всегда начинается. Началось и теперь.

…из буклета «Пансиона Блаженной Иоанны», 1921 г.

Наверняка Вы не раз задумывались о том, как взрастить и сохранить высокую нравственность девицы, которая сейчас воспитывается под Вашей крышей. Мы понимаем, как отчаянно сложно делать это в городах, полных соблазнов. Девушек на каждом шагу подстерегают журналы, модистки, а когда они становятся старше, то клубы и мужчины с их грязными намерениями. По мнению ученых мужей, девушки в городах зачастую растут склонными к истерикам и беспутному образу жизни.

Пансион Блаженной Иоанны — оазис мирной сельской жизни, наполненный традициями, трудом, изящными искусствами и молитвой. Наши воспитанницы растут в строгости и послушании. Наша цель — вылепить из глины беспокойного детского ума достойную пани, умелую и рачительную хозяйку, а также скромную супругу.

Здесь нет места вольнодумству, вредному юным созданиям. Вы будете гордиться Вашей дочерью или подопечной.

Красная нить

1921–1922

Девочек было шестеро — самый маленький класс за недолгую историю пансиона. На шестерых выделили три дортуара, по две кровати в каждом. Платяной шкаф один на двоих, одно на двоих деревянное распятье. Рядом с дортуарами находилась общая умывальня, а классные комнаты были этажом выше, и в них проводили все занятия, кроме домоводства, рисования и танцев.

Для танцев и гимнастики был зал, переделанный из бывшего салона: с большим эркером, глядящим на лес, со станками вдоль стены, где в щели между стеклами задувал ветер. Ранним утром мышцы деревенели от холода, пока движения не разгоняли кровь по жилам. Сухощавая пани Мельцаж отбивала тростью такт. Этой же тростью она выравнивала неверно стоящие ноги, приподнимала подбородки, а могла и стукнуть по «горбатой спине».

Хотя наставницы частенько шептались об огромных тратах на уголь и дрова, холод был постоянным гостем на учебном этаже с октября по апрель.

Рисовать с натуры воспитанницы ходили на улицу, пока позволяла погода. Первогодкам предстояло освоить пейзаж увядающего поля, в то время как выпускницы сепией воссоздавали в своих альбомах архитектуру пансиона. К младшим девочкам не было особого отношения. Кряхтя и обливаясь потом в колючих шерстяных платьицах с длинным рукавом, они волокли этюдники в поле за пансионом, перекинув широкие ремни через плечо. И уберегите святые, чтобы не испачкаться красками! Как ни оттирай, на манжетах оставались цветные разводы, а стирать их следовало своими руками, что для многих было в новинку.

Домоводству отводилась вторая половина дня. Младшим доверяли штопку. В начале года ее было не так много, но ученицы постарше уже успели запугать их ворохами шерстяных чулок и перчаток. Заплатки следовало делать не лоскутом из другой ткани, а ровными стежками восстанавливать нитяное плетение, и эта работа была изнурительной.

Им следовало многое заучивать наизусть. Древние поэмы, бессчетные абзацы по родной истории, отрывки из Писания, биографии… Зубрежка отнимала массу времени и составляла основную часть обучения.

Но все же они находили минуты, чтобы пошептаться, сидя вшестером на одной кровати. Жаловались на стертые до волдырей ноги и исколотые иголкой пальцы; вспоминали о братьях и сестрах, о фарфоровых куклах, о щенках, оставшихся дома; пересказывали нянины сказки о кровожадных вурдалаках и мстительных полуночницах.

«Отдай, — жутким голосом полуночницы хрипела Мария. — Отдай мне, староста, жениха моего и подругу неверную на растерзание! Тогда и покину деревню!»

Все придушенно взвизгивали и натягивали подолы сорочек до самых пяток.

Нет, они не были несчастны, хотя многих до этого баловали без меры. Они были друг у друга, и у них был целый огромный дом, настоящий замок. А мне довелось за ними наблюдать, что оказалось крайне занимательно.

Из трех дортуаров им нравилось собираться во втором. Не только потому, что он находился посередине, но и потому, что клен за его окном был гуще всего, а до первого и третьего дотягивались только редкие, хоть и толстые ветви. Приоткрыв окно, они охапками рвали красноватые листья, раскладывали их на постелях и полу, выбирали самые красивые и прятали их в книгах, а остальные вышвыривали обратно. Еще не хватало, чтобы баловство с окном заметил кто-то из наставниц! Мария, розоволицая, со светлыми до прозрачности волосами и хитрыми карими глазками, говорила, что на такое дерево прямо-таки просится домик, в котором они могли бы есть бутерброды, пить лимонад и развешивать по стенам рисунки. Ей ли не знать: у Марии было два старших брата, и отец позволил им соорудить такое убежище в саду. Остальные девочки тихо ей завидовали.

Еще у девочек была общая мечта — поскорее стать взрослыми.

— Я хочу быть как Кристина с последнего года, когда вырасту, — мечтательно прикрывала глаза Юлия. — У нее такие красивые волосы, и она их закалывает по-всякому. И тонкая талия. Говорят, к ней сватался князь!

— А я, когда вырасту, — щебетала Магдалена, — буду как мама. Буду петь на сцене. У меня будет уйма платьев и поклонников, но замуж выйду за самого богатого.

— Фу, Магда, — Клара смешно щурилась и морщила курносый нос. — Он же будет старый и некрасивый.

Она всегда говорила неудобные вещи.

— Зато добрый, как мой папа, — протестовала Магда, сердито потряхивая черными кудряшками.

На уроках не следовало ни разговаривать, ни даже переглядываться. За непослушание заставляли стоять у дальней стены с табличкой «Скромность», что было совсем невесело под сверлящим взглядом наставницы. Они быстро усвоили это правило, а потому отводили душу, болтая за стиркой, штопкой и за выполнением домашних заданий. Правила давались им легко, пока они касались привычных вещей. В конце концов, все они были хорошими девочками.

Но вслед за осенью в пансион Блаженной Иоанны пришли зима и новое правило.

***

Пани Мельцаж потеряла всяческое терпение. Хотя девочки были из семей, какие принято называть «хорошими» и даже «достойными», осанка ни одной из них не была по нраву бывшей балерине.

За час смены позиций и плие она поправляла спину каждой воспитаннице не менее пяти раз. Не менее трех из них шла в ход трость. В конце концов, пани Мельцаж не выдержала.

Она принесла на занятие катушку ярко-красных ниток и велела подойти к ней по очереди. Наставница обвязала каждую девочку вокруг талии и крест-накрест между лопаток так, что только гибкие могли дотянуться до узла. Нить не была слишком тугой, с ней можно было поднимать руки, ходить, приседать. Но стоило ссутулиться — она лопалась.

— Класс! — провозгласила наставница. — Сегодня начинается новая жизнь вашей осанки! Вы будете ходить, как горделивые лебеди, а не переваливаться, как бурые утки; гнуться, как ива, а не крючиться, как крестьянка над картошкой! С сегодняшнего дня, — пани Мельцаж жеманно улыбнулась, — с сегодняшнего дня вы станете иными.

В первый же день нового правила все девочки остались без ужина. Какая жалость — никто не предупредил их, что тем, кто не сохранит красную нить, еда не полагается.

***

Клара утешала хнычущую Данку — той никогда не приходилось оставаться без еды, и она не понимала, отчего так болит живот. В ее семье вообще с трепетом относились ко всему, что связано с кухней, — ее отец был одним из первых колбасных магнатов. Данута яростно терла глаза тыльной стороной ладони и то и дело заправляла гладкие волосы за уши. Юлия в отсутствие припасов грызла ногти, пока Марыся не шлепнула ее ладонью. Они не могли справиться с испытанием ниткой уже неделю.

Им снились похожие сны. В них были самые любимые вкусности из дома, гораздо вкуснее, чем то, что подавали в школьной столовой: маковые рулеты и колбаски, устрицы и шоколадный суп. Они жаловались друг другу, мечтали о рождественских каникулах и тут же пугались, что на каникулы их отправят в одинаковых аккуратных гробах. Писать домой о новом правиле не разрешалось — наставницы внимательно просматривали каждое письмо. Директриса лично запечатывала конверты и наклеивала марку; то же касалось посылок и писем из дома. Даже звонки по телефону, доступные раз в неделю, и те проходили под надзором.

К концу второй недели Магде удалось сохранить красную нитку до самого вечера. Остальные девочки перестали с ней разговаривать. Но отчуждение длилось недолго — вскоре каждая смогла хоть раз повторить этот подвиг. Пани Мельцаж ликовала. Девочки понадеялись было, что с нитками покончено, но они ошиблись. Красная нить прочно вошла в их жизни и уходить не желала.

Тогда они поняли, что пришло время действовать.

— Пани Пассаж не успокоится, пока все мы не будем ходить с целыми нитками, — хмуро подытожила Магда, накручивая кудри на пальцы.

— Но это невозможно, — Данута была настроена пессимистично, как и всегда, когда оставалась голодной. — Мы весь день то садимся, то встаем. Нельзя не согнуться, когда стираешь или моешь пол в комнате! Я раньше не мыла полов! Я хочу домой! Не-не-несправедливо-о, — ее рот растянулся от плача в кривую букву «О».

— Если б у нас только были свои красные нитки, — подала голос Марыся. — Мы бы тогда обвязывали друг друга, как только они порвутся. И никто бы ничего не заметил.

— Если бы да кабы, — передразнила ее Юлия, кусая пальцы. — Только откуда им взяться? Из дома не заказать и не привезти — вещи все проверяют. Для шитья их нам не дают — мы штопаем белыми и черными. И откуда она берет из столько? Из города везет?

— Да нет же, берет из чулана, — мягко отозвалась Клара, и все разом уставились на нее.

Клара, первогодка с пшеничной косой, говорила мало и была самой спокойной в классе. Хотя синие глаза иногда загорались озорством, а скулы заострялись в лукавой улыбке, делая ее похожей на котенка, она никогда не проказничала. Только подначивала остальных.

— Старшим выдают их для вышивки, — продолжила Клара. — На первом этаже целая комната с нитками для рукоделия.

Старшие девушки — будущие выпускницы пансиона — вызывали у первоклассниц трепет. Те жили словно бы в ином, более красивом и утонченном мире. Они не просто приседали в плие и держали спину — они танцевали мазурку и готовили номера с гимнастическими лентами. У них были настоящие трико! Они не подрубали ткань — они вышивали Мадонну с младенцем, ангелов и цветочные гирлянды; им позволялось стричь косы, носить жемчужные серьги-гвоздики и даже стоять, скрестив ноги. Они были прекрасны.

Обычно выпускницы общались только между собой и с наставницами, по-королевски не обращая внимание на младших, и те принимали такой порядок, как должное. Но теперь на кону были их жизни — никак не меньше! — так что девочкам пришлось преодолеть страх и обратиться к небожительницам.

Магда и Данута считались самыми храбрыми, а потому на них возложили ответственность за переговоры. Им удалось встретиться со старшекурсницами у библиотеки. Божена, обладательница дерзкого каре, и красавица Кристина, известная своей сказочной помолвкой, нехотя прервали беседу и выслушали их сбивчивую речь.

— Так, значит, вы хотите, чтобы мы воровали для вас красные нитки, рискуя быть наказанными? — протянула Божена. Она все делала с шиком, даже издевалась. — Только ради того, чтобы наставницы не наказывали вас? Я все правильно поняла, ничего не упустила?

— Не тратьте наше время, мелюзга, — фыркнула Кристина.

Магде тогда наверняка подумалось, что вблизи они не такие и прелестные, особенно когда кривятся презрительно. Магда, моя девочка, всегда была гордой. Она уже хотела уйти, но Данута сжала ей руку и упрямо опустила подбородок.

— Не за просто так, мы не глупые. Мы можем делать за вас разное. Уборку, например.

Это предложение заинтересовало выпускниц, и они ударили по рукам. Вскоре дело пошло: в обмен на красные нитки первоклассницы стали получать от них разные поручения. Они мыли полы в их комнатах, утюжили белье, чистили ванны, штопали чулки… Всего и не упомнить. Девушки продолжали посмеиваться над ними, в то время как младшие с отчаянием и упорством продолжали делать работу и за себя, и за них. Позже старшие поделили между собой «служанок» и развлекались, то поднимая малявок на смех, то поощряя запрещенными конфетами с пьяной вишней внутри и заколками для волос.

Больше всех повезло Касе, самой миниатюрной из первогодок — она приглянулась Кристине. Человек близорукий сказал бы, что они похожи, как сестры: у обеих были выразительные серо-голубые глаза, оттененные сливочной кожей с нежным румянцем, классический профиль и густые русые волосы. Кася теперь могла каждый вечер рассказывать одноклассницам о том, как развивается роман Кристины с князем, и это было гораздо увлекательней любой из книг школьной программы. Но ведь история совсем не о Кристине, верно? Она о наших маленьких принцессах.

Все шло своим чередом — младшие приобщались к жизни старших, почти растворившись в ней, получали свои нитки и могли ужинать каждый день. Пока в один день их мир не рухнул. Мнений на этот счет было много, но истинной виновницей произошедшего все же была Кристина. Не стоило ей терять осмотрительность и нарушать правила. Кристина заигралась, решив, что ей дозволено больше, чем остальным.

Наставницы ничего не могли поделать с тем, что старшие девушки возвращались с каникул с проколотыми ушами или новомодными короткими стрижками. Но одно правило было непреложным: никакой косметики. Лицо достойной панны должно быть чистым и естественным. Явившись на завтрак с накрашенными ресницами, Кристина ошиблась.

Сначала показалось, не произошло ничего страшного. Пани Мельцаж эмоционально отчитала выпускницу, директриса присоединилась к обсуждению и подлила масла в огонь. Скрестив руки на впалой груди, пани Ковальская громко и отчетливо сообщила, что правила одинаковы для всех, что она не потерпит пренебрежения ими. Кристина стояла, склонив голову, и черные слезинки набухали на острой бахроме ее ресниц. Пани Ковальская поджала тонкие губы и окинула всех учениц ястребиным взором. Девочки определенно нуждались в примере.

Тогда директриса заявила, что до самой Пасхи Кристине придется носить табличку «Целомудрие» и запрещено вести переписку. А также ей вменяется в обязанность очистить все камины первого этажа.

— Так на вашем лице окажется достаточно сажи, моя милая, — сухо заключила пани Ковальская и удалилась с чувством выполненного долга.

Кристина повздыхала для виду, но заключила, что перерыв в переписке только распалит страсть, а камины… Для чистки каминов у нее была личная Золушка.

Кася безропотно приступила к отработке чужого наказания. Помимо того, что Кристина пообещала ей целый моток красных ниток, она наверняка свято верила, что старшую подругу наказали за пустяк.

И тут Кристина допустила вторую ошибку: ей следовало оставаться рядом с Касей, пока та чистит камины. Тогда в случае разоблачения она могла бы сказать, что добрая малышка помогает из сочувствия.

Но, как вы уже поняли, Кристина оставила Касю одну. Конструкция рушится именно в тот момент, когда ее сочтут нерушимой; легкий щелчок вышибает из-под ног опору.

Пани Мельцаж застукала девочку за оттиранием каминной решетки в полном одиночестве и по уши в золе. Бывшей балерине не хватало гибкости ума, но логикой она обладала железной, а потому мигом сообразила, что происходит. Касю тут же отвели в кабинет директрисы. Позднее никто не спрашивал девочку, что именно там произошло. Это было уже неважно.

Потому что Кася сломалась и выдала общий секрет — младших и старших девочек.

Последствия этого проступка легко просчитать. Новость мгновенно разлетелась по пансиону, и обе стороны были наказаны. Старших лишили возможности отправиться домой на пасхальную неделю, директриса написала всем родителям письма, в которых сообщала о проступке. Выпускницы, оскорбленные предательством, сделали вид, что младших больше не существует, и двери в интригующий мир полувзрослых захлопнулись.

А Кася?

Они расправились с ней быстро, жестоко. В клозете, который им было поручено отмыть от сливов до вентиляции, одноклассницы окружили Касю и дружно поколотили ее. В рот засунули грязную тряпку; кто-то, кажется, Юлия, держал Касю за руки, чтобы не барахталась, а остальные неумело, но яростно молотили ее кулаками.

Экзекуцию они закончили, вылив на обмякшую девочку полное ведро воды, оставшейся от мытья пола, со всей плавающей в ней дрянью — осклизлыми комьями чьих-то волос, прутиками от метел и прочим мелким сором, — и оставили одну. Такой момент называют поворотным, словно щелчок тумблера. Молчаливая Кася, сидящая в луже коричневой от грязи воды, стала изгоем. И впервые привлекла мое внимание по-настоящему.

Как первоклассницы ни просили, но кудрявую Магдалену так и не перевели в другую комнату. Магде оставалось только посочувствовать — теперь ей предстояло делить дортуар с предательницей всю свою школьную жизнь.

Красную нить все же отменили. Слишком многие родители высказались против таких методов. Но и это было уже совершенно неважно.

Дневник Касеньки

Весна 1922

Теперь мне приходится есть отдельно ото всех. Меня больше не приглашает за свой стол Кристина, не хлопает гостеприимно по скамейке рядом с собой. А девочки из нашего класса, стоит мне приблизиться, выливают мою кашу из тарелки в поднос. Роняют мой хлеб на пол и наступают на него. Со стороны кажется, что это случайность, или я сама такая неловкая, но это не так. Просто их больше.

Сегодня мне плюнули в чай, а ведь я даже не попыталась с ними сесть.

Кстати, я до сих пор ношу табличку. Если утром забуду надеть ее на шею, то добавят еще несколько дней. На ней написано: «Умеренность». Но я не клала сахар в карман, это все они! За руку не схватить, на слове не поймать.

***

Иногда я ненавижу их так сильно, что начинает болеть в груди. Руки тогда сами сжимаются в кулаки. Но у меня такие маленькие кулаки — что от них толку? Зато я умею терпеть. Сначала я хотела написать дедушке, чтобы он приехал и забрал меня домой, и я даже написала такое письмо, но его проверяла пани Новак. Она всегда проверяет, чтобы мы не слишком жаловались на пансион и не делали грамматических ошибок.

Прочитав письмо, она не отправила его в корзину для бумаг, но и не вложила в конверт. Она села напротив и заглянула мне в лицо. Все уже закончили свои письма и ушли, но мне все равно стало страшно, что она скажет о моей беде вслух.

— Послушай, Кася. Если хочешь, я напишу еще одно письмо пану Монюшко. Добавим его к твоему.

— Хочу, — ответила я и сразу расплакалась.

— Вот и славно. Дедушка приедет и заберет тебя. А потом подыщет тебе другой пансион или школу, и там будут другие девочки.

— Пусть будут другие, только не эти!

— Но они уже подружились между собой, а ты станешь новенькой. Ты уверена, что они примут тебя лучше, чем Магда и остальные?

Тут я примолкла. Да, я могла убежать, но кто знает, не станет ли хуже?

— И последний вопрос, Кася. Ты уверена, что вы никогда больше не сможете поладить?

Мне и раньше нравилась пани Новак. Самая молодая из наставниц, невысокая и кругленькая, она напоминала домашнюю кошку. У нее даже глаза были зеленые. Все называли ее Душечкой.

— А как мне с ними помириться? Они меня ненавидят за то, что я предательница, — так и сказала, не побоялась.

— Милая Кася, — пани Новак улыбнулась и дотронулась до моей щеки. У нее теплые руки! — Раны твоего возраста заживают так быстро, обиды забываются. Все пройдет. Не успеешь оглянуться, как вырастешь в прекрасную, интересную девушку, и они сами захотят, чтобы ты была их подругой.

Она заметила, как я шмыгаю носом, и тут же предложила носовой платок.

— А что мне делать сейчас?

Душечка задумалась. Она смешно сидела, закинув ногу на ногу, будто мужчина, и скрестив руки на груди. Одним пальцем она постукивала себя по щеке, хмурилась и надувала губы. Специально смешно делала, чтобы я улыбнулась. Я и не удержалась.

— Думаю, вам нужна какая-нибудь общая игра. Если все будут участвовать, то сблизятся. Обещаешь подумать?

— Да, пани Новак, я обещаю.

Дедушке я написала другое письмо, про отличные отметки и первые ростки в нашей теплице.

***

В Библии написано, что нужно прощать своих врагов. Иисус прощал всех, учил подставлять другую щеку, и люди любили его и шли за ним. Это хороший пример.

***

Обычно мы носим две тугие косы. От этих кос болит кожа на голове, но ходить растрепой нельзя — накажут. У Магдалины волосы завиваются, как пружины в часах, и она перевязывает их одной лентой надо лбом, когда никто из взрослых не смотрит.

Я ее не выдам.

А еще она поет, когда делает уроки. Тихо и без слов, но очень красиво. Она мечтает стать оперной певицей, как ее мама, и я не сомневаюсь, что однажды так и будет. В нашем хоре она уже лучшая, а потом пойдет учиться в консерваторию.

Магда замечательная, но уж очень заносчивая. Она с удовольствием оставила бы меня в этой комнате одну, но ей не разрешили. Я бы хотела, чтобы она снова была моей подругой. Но когда она так смотрит на меня, будто я дождевой червяк, так сразу жить не хочется. Она все время уходит из нашего дортуара в соседний, где они собираются все вместе и наверняка говорят про меня гадости.

Не представляю, что могло бы нас объединить. Даже если это будет самая увлекательная игра на свете.

***

Плохие сны хороши тем, что их забываешь. Вроде было что-то — липкое, непобедимое. Будто наблюдало за мной, не позволяло укрыться; прислушивалось, принюхивалось. Но когда просыпаюсь, не могу припомнить, кто там был, кто ходил за мной. Одна только тревога остается и сливается с тревогами и страхами дневными, как молоко течет в чай и смешивается с ним. Так и живу.

***

Хорошая вещь дневник: как будто есть с кем говорить, и можно даже не стесняться показаться дурочкой или трусихой. Спасибо, дневник! Надеюсь, тебе нравится жить за стеновой панелью. Как будто у тебя своя комната.

***

Сегодня я проснулась среди ночи и больше не смогла уснуть. Будто смерть ухватила меня костлявой ледяной рукой за горло. Кажется, я кричала, но никто не пришел. Наверное, мне показалось. Когда я посмотрела на Магду, она улыбалась во сне.

Я хочу домой. Я хотела бы быть рядом с мамой и папой, но для этого мне пришлось бы умереть.

***

Пани Ковальская ведет у нас географию и ботанику. Она все время злится. Если бы я была директрисой нашего пансиона, я бы тоже злилась. Не знаю почему.

***

У меня все ноги в волдырях. Нет, я не ходила в неудобных башмаках, просто в мои кто-то наложил молодой крапивы! Как вам это понравится? Как вообще можно такое терпеть? Где взять силы? Кожа зудит и горит от маленьких жал. Скорей бы год кончился. Пойду готовиться к экзаменам. Босиком, вот как!

***

У нас между комнатами очень толстые стены. Мне-то все равно, а Магда иногда ворчит под нос. Через пару дней мы разъезжаемся по домам, и девочки уже вовсю скучают друг по дружке. По мне точно никто скучать не будет.

Так вот, между комнатой Дануты и Юльки и комнатой Клары и Марии стена потоньше, и они могут перестукиваться. А Магда не может. Она и так и сяк пыталась, даже каблуком от туфли, потому что он с набойкой. Но ничего у нее не вышло, никто ее не услышал, не ответил, только обои поцарапала. Я сделала вид, что ничего не заметила.

Я почти примирилась с тем, что все время одна. Хожу, ем, учу уроки — одна, одна, одна. Но тут меня настигла зависть, что мне даже постучать некому. За стеной у моей стороны комнаты — купальня с ванной и умывальниками. По ночам ее запирают, чтобы мы зря не лили воду.

Но вчера я постучала. Всего пару раз и легонечко. Просто чтобы попробовать. И мне ответили.

Дневник Касеньки

Магда II

29.09.1925

У меня освободилось достаточно времени, чтобы понять, как бездарно я тратила его раньше. Но теперь, когда я вижу свою цель ясно, будто за нее можно ухватиться рукой, я ее не упущу. Теперь я посвящаю все свободные часы подготовке к вступительным экзаменам. К тому же мне необходимо выправить оценки для аттестата и получить рекомендательные письма от двоих наставниц.

Иногда предвкушение будущей жизни — жизни на другой ступени, далеко-далеко отсюда — становится таким ярким, что у меня сжимаются все внутренности, и голова кружится.

Похоже на страх, но это не он. Наоборот.

Я больше никогда их не увижу, больше никогда. Эти стены, эти лица — я забуду их и стану счастливой, новой, взрослой, сильной. Цельной, а не склеенной наспех из острых обломков.

Под рукой я всегда теперь держу папку с вырезками из газет. Я начала собирать их год назад, но как-то забросила. Как только беспокойные мысли отвлекают меня от занятий, достаточно только взглянуть на заголовки статей: «Выпускницы Ягеллонского университета», «Ягеллонский университет принимает девиц на три новых направления», «Университет Кракова ожидает студентов». Я гляжу на фотографии и твержу себе, что ничем не хуже. Я поступлю в университет, окончу его с отличием и сама построю свою судьбу.

Думаю, это будет факультет истории или естественных наук. В общем, такое дело, чтобы потом можно было путешествовать по всему миру с экспедициями: обнаружить никому не известный вид бабочек; отыскать затерянный город, как недавно нашли Трою; знакомиться с людьми с бесконечным запасом историй о приключениях. И, может быть, даже встретить отважного охотника на тигров.

Как бы то ни было, если я провалю экзамены (об этом даже думать не хочется), домой я не вернусь. Без отца дом детства стал мне чужим, по его комнатам и залам ходит незнакомая женщина, по ошибке зовущая себя моей матерью. Она так беззащитно улыбается, растягивает полные красные губы, шепчет слова оправдания. Карие, как у испанки, глаза виновато бегают.

Впрочем, ее раскаяния хватает ненадолго. Тогда она начинает кричать, пускает в дело всю мощь своего золотого горла и весь свой артистизм. И в одно мгновение волшебство сцены превращает ее в жертвенную голубку, а меня в неблагодарное чудовище, которое упивается ее слезами.

Каково это — быть профессиональной истеричкой?

Неделю назад я получила письмо от своей двоюродной тетки Целестины. Она живет в Кракове с мужем и маленьким сыном и тоже не в восторге от поступка моей матери. Тетя Цеся согласна выделить мне комнатку, если я буду помогать по хозяйству и не стану слишком уж позорить ее перед соседями.

Но есть проблема: мне никак не удается заниматься в спальне. Меня воротит от этого места, его вечной полу-пустоты и незавершенности, но каждый вечер я возвращаюсь, ныряю под одеяло, вжимаюсь в матрас и стараюсь уснуть как можно скорее. Иногда мне это удается. Иногда нет.

Когда я закрываю глаза, дортуар исчезает. И я тоже как бы исчезаю. Шевелиться нельзя — это правило — любой звук нарушит эту магию не-существования, и тогда сон улетит, а я останусь в чистилище. Так что спальня для меня является чем-то вроде двери между сегодня и завтра, не более того.

Библиотека, к сожалению, тоже не лучшее место для занятий. Я появляюсь там, чтобы сдать или получить книги, а после пускаюсь на поиски убежища. Каждый раз нового, чтобы никто не приписал мне новую привычку. Привычки наводят на след, это знает любой охотник.

Сегодня мне везет. Я натыкаюсь на пустую классную комнату с распахнутыми в осенний день окнами. Как и всюду на третьем этаже, здесь свежо, почти холодно, в противовес спальням, в которых странным образом копится весь жар старого особняка.

Клены за окном пылают, а остальной мир меркнет, будто подернутый тонким слоем золы. Листья с едва различимым шепотом опускаются на землю, укрывая на зиму мелких многоногих тварей и собственных павших собратьев. Соблазн устроиться за столом у окна и дышать этим тревожным осенним воздухом велик, но я умею взять себя в руки.

В классной комнате царит безупречный порядок. На грифельной доске не видно ни единого развода, кусочки мела лежат по размеру, в корзинке для мусора пусто. Сразу ясно, что это класс пани Ковальской. Она просто чокнутая во всем, что касается порядка.

Располагаюсь за партой у входа в класс. Самое глупое, что можно было сделать, — это загнать себя в угол, а крайняя парта оставляет пространство для маневра. Я еще не уверена, собираются ли они избить меня или просто вывернут душу наизнанку, как колыбель для кошки. Как бы то ни было, я не собиралась сдаваться и возвращаться к ним. Не после того, что случилось.

Я быстро просматриваю свои конспекты и карандашные пометки на полях книги. Нужно написать сочинение по литературе. План уже сияет отточенными гранями у меня в голове, я чувствую, как рождаются уверенные, сильные строки. Металлическое острие пера касается гладкого полотна бумаги, и вот летят буквы с сильным наклоном вправо, будто торопятся добраться до края страницы.

«Макбет соблазняется властью не потому, что она привлекает его изначально. Он видит в ней убежище от прочих бед и покоряется жене, которая еще более несчастна, чем он сам. И от нее Макбет зависим гораздо сильнее, чем от воли своего короля или от Божьей воли».

И тут, оборвав меня на полуслове, дверь скрипит, и на пороге возникает девчонка. Я замираю с перьевой ручкой над тетрадью, она замирает зверьком, прижавшись спиной к полотну двери. Я могу различить, как за выпуклыми стеклами очков расширяются от ужаса ее зрачки. Она меня боится? В этот момент я слышу шаги в коридоре. Шесть пар ног, не меньше, приближаются. Первогодка скулит и ползет вдоль стены, подальше от входа. Нет, она боится не меня, а их.

Но мне нет дела до возни малолеток. Пусть разгребают свое дерьмо сами. И я почти встаю, чтобы выставить ее за дверь, подхватить за шиворот и выволочь вон из моего убежища. Но что-то мелькает в ее карих глазах. Что-то знакомое, ранящее.

Я молча киваю малявке на шкаф с гербариями, и она скрывается за ним быстро, как мышонок. Ровно в тот же миг шаги останавливаются напротив двери классной комнаты.

— Говорю я вам, сюда побежала.

— А если бежала, то могла и зайти.

— Может, ну ее, уродину? — ноет чей-то голос. — Что нам, заняться нечем, за ней гоняться?

— Если хочешь, иди отсюда. Иди-иди, катись, — шипят ей в ответ. — А мы останемся здесь и будем учить тех, кто нам не нравится, хорошим манерам.

С этими словами первогодка толкает дверь классной комнаты, в которой притаились не одна, а две парии. Но в их глазах я не могу быть изгоем. Я старшеклассница и внушаю им тот же трепет, какой сама испытывала, глядя на Кристину, Божену и остальных.

— Чего надо? — осведомляюсь грубо. — Не видите — занимаюсь?

Услышав волшебное слово, первогодки делают шаг назад, но самая бойкая из них, наоборот, наклоняется через порог, покачнувшись на пятках, и с нагловатой улыбочкой спрашивает:

— Панна, а тут девочка не проходила? Из нашего класса.

— А похоже, что я буду рада компании? — огрызаюсь я.

Большинство уже скрылось из виду, но их предводительница не спешит уходить.

— Вы, если ее увидите, передайте, что мы обыскались.

— Сами передавайте. Брысь пошли, мешаете.

Наконец, исчезает и она.

Жду, пока танцующие и подскакивающие шаги в коридоре утихнут, и только потом смотрю на малявку, затаившуюся за шкафом с потрепанными учебниками и гербариями. Кажется, она не вполне поняла, что произошло, и по-прежнему вжимается в стену, будто хочет врасти в нее.

Я не стараюсь разглядывать ее, но внешность первогодки сразу бросается в глаза: начиная проволочными очками на крупном носу и заканчивая широкими щиколотками, на которых гармошкой собрались шерстяные чулки. Глаза у нее большие, но за стеклами это почти незаметно. Волосы волнистые — свободолюбивые короткие прядки торчат одуванчиковым нимбом, завиваются на лбу, выбиваются из тугих кос. Страшно подумать, как часто ей придется ходить с «Опрятностью».

— Они ушли, — говорю я девчонке. — Можешь не прятаться.

Но она только моргает и шумно дышит, будто я сейчас вскочу из-за стола и ударю ее. Я фыркаю и отворачиваюсь.

Пытаюсь вернуться к сочинению, но мысли уже скомкались, смешались, как старые нитки. Нещадно зачеркиваю корявые предложения, чистый лист уже не вдохновляет, а только намекает, какое я ничтожество. Начинаю заново и заново, но без толку. А ведь так хорошо писалось! И кто только…

Тут я понимаю, что малявка до сих пор находится в классной комнате. Отклеилась от стены, подобралась на цыпочках и смотрит мне через плечо.

Вот кто виноват.

— Ты еще здесь? — я надеюсь, что выгляжу достаточно раздраженной, чтобы ее тут же ветром сдуло. Клара как-то говорила, что у меня глаза злые, змеиные.

Девчонка пятится.

— Да я, я только…

— Я же говорила, что мне нужно заниматься! И хочу, чтобы мне не мешали, понятно?

— Понятно, только… — лепечет малявка.

Мое рабочее настроение совершенно испорчено. День заканчивается, но я так толком ничего и не сделала. Еще и это недоразумение с растрепанной головой. Неудивительно, что остальные выбрали мишенью именно ее.

— Хорошо, — демонстративно закрываю книги и папку с вырезками. — Можешь оставаться здесь, а я ухожу.

Я уже закрываю дверь, когда до меня доносится ее бормотание:

— …только хотела сказать спасибо.

***

Двери в дортуары не принято запирать. Наставницы должны в любое время иметь возможность проверить, на месте ли мы. До нынешнего года они не слишком часто пользовались этим правилом, но теперь зачастили. Но я плевала на это и, как только оказываюсь в своей комнате, подпираю дверь стулом. Пока никто не сказал мне ни слова. Может, жалеют.

Сегодня я поступаю ровно так же: упираю стул задними ножками в пол, спинку подсовываю под ручку двери. Теперь ее можно только тараном выбить.

Полупустая комната сжимается вокруг меня. Со второй кровати убрали все вещи, даже матрас, и теперь она щерится голой панцирной сеткой. Время от времени я порываюсь ее чем-нибудь застелить, но лишние тени здесь ни к чему, и без них тошно. Весь последний месяц меня не оставляет мысль, что наша комната с бледно-голубыми стенами стала похожа на больничную палату. Одну пациентку уже выписали, скоро мой черед.

Пока не прозвонили отбой, пытаюсь учить на завтра немецкий и решаю задачи по геометрии. За окном темнеет, и клен настойчиво скребется облетелыми ветками в стекло.

Едва прозвонили третий звонок на отбой — наставницы дергают за шнурок в учительской, а колокольчики звенят в каждой спальне, — я гашу свет и забираюсь в кровать. Остается только гадать: усну я сегодня или нет? Во всем здании с тихим гулом гаснет электричество.

Я замираю, замедляя дыхание, уже привычно вцепившись ногтями в простыню, и начинаю погружаться в дрему.

События прошедшего дня мелькают перед глазами как черно-белые кадры синема, только без бойкого аккомпанемента тапера. Утро — шабаш наблюдает за мной; уроки в тягостном молчании — кто-то написал записку, а я не стала читать; пустой класс и клены в окнах — маленькая пария с ее ненужным «спасибо».

Спасибо, Блаженная Иоанна, что даешь нам кров.

Я почти уплыла, почти стала невесомой, но из этого состояния меня вырвал звук поворачивающейся ручки. Я подскочила в кровати, убрала с лица волосы.

Кто-то пытается открыть дверь, но тщетно — стул надежно удерживает ее.

— Кто там? — негромко, но грозно говорю я. — Убирайтесь!

— Это я, Юлия.

— Убирайся, Юлия. Спасибо, что назвалась, и я могу послать тебя к черту вежливо!

Она глухо посмеивается, и я невольно представляю, как ее длинный нос отбрасывает тень на мою дверь.

— Чего ты так боишься? Мы ведь не звери какие, мы подруги. Все еще подруги. Просто нам нужно собраться и поговорить, как прежде. Миндальное печенье и страшные истории, помнишь, Магда? Помнишь наши танцы в лесу и костер? Мы столько лет были как сестры.

— Но не… — голос предательски прерывается. — Но не для нее. Мы не были сестрами для Каси.

Юлия молчит, постукивая ногтями по дереву. Я хочу, чтобы она заговорила. Пусть мне будет больно и тошно, но пусть скажет сама.

— Не были. Но мы не виноваты в том, что случилось. Это…

— Нет, — я вскакиваю и приближаюсь к двери, насколько это возможно, чтобы не потревожить стул. — Виноваты, виноваты! За каждый день, за каждое слово мы будем расплачиваться до конца жизни!

Дверь снова дергается.

— За каждую ее слезу!

Меня начинает трясти, будто дверная ручка спрятана у меня между ребер.

— Ритуал ни при чем! Мы убили Касю!

Зажимаю рот ладонями, но поздно. Слова уже вырвались.

— Тш-ш, не кричи, сумасшедшая!

Юлия больше не ломится ко мне в комнату. Надеюсь, теперь она поплетется к себе. Так и выходит, только напоследок она шипит что-то злобное, о том, что раз я такая дура, то и разбираться с проблемами мне самой.

Стою еще минуту, пытаясь успокоиться, но это непросто. Каждый день я начинаю с попытки забыть о том, как мы загубили живого человека, как толкали ее все глубже и глубже, как улыбались и переглядывались за ее спиной. И каждый день я завершаю тем же.

Наконец я замечаю, что все это время простояла босиком на полу, и поспешно забираюсь обратно в кровать. Та уже успела пропитаться потом и теперь мерзко-сырая. Кажется, ко мне снова пришла одна из ночей, когда я не смогу покинуть тюрьму собственных мыслей.

Почему мы так яростно отвергли Касю? За что? За то, что она наябедничала? Да любая из нас проболталась бы, попав в лапы пани Ковальской. И я, и Юлька, и Мария, и Клара. Данута покочевряжилась бы подольше, но и ей бы язык развязали. А дружба со старшими? Они бы все равно забыли о нас, как о старых тряпичных куклах, из которых вырастают в первую очередь.

Ничто из пустых ценностей, которыми мы так дорожили, не стоило той боли, которую мы вместе причинили Касе. И даже потом, когда появилась игра и мы стали заодно, когда ей становилось то хуже, то лучше, — она навсегда осталась одна. А из меня вышла дерьмовая лучшая подруга.

Дьявол кроется в мелочах, и по крупицам он прибирает к рукам наши души.

Я дрейфую на волнах своей памяти, то и дело содрогаясь от стыда и омерзения, вспоминая обо всем, что делала и говорила. Это не сон, не греза и даже не кошмар — это транс, где я блуждаю по коридорам прошлого, и каждый шаг отзывается битым стеклом. Сворачиваюсь клубком, но это не помогает почувствовать себя в безопасности.

Снова кто-то пытается войти в мою комнату. Я подскакиваю, истерзанная бессонницей, взмокшая с головы до ног и бесконечно обозленная.

— Кто еще?! Чего вам от меня нужно?!

На этот раз мне не отвечают.

Несколько секунд из коридора не доносится ничего, кроме тишины, но я продолжаю всматриваться в темень. Под дверью явно виднеются тени ног. Кто это? Юлия вернулась и продолжает играть со мной в дурацкие игры? Или другие испытывают меня на прочность, ожидая, что я закричу во весь голос, не справившись с нервами? Или же это одна из наставниц ждет, чтобы я встала и открыла дверь?

Последняя догадка приносит мне чуть ли не облегчение, но тут круглая латунная ручка снова начинает со скрипом вращаться. Не так, как если бы кто-то хотел войти, а просто баловался, поворачивая ее вправо-влево.

Крррра-крррра. Крррра-крррра.

Нет, наставницы не стали бы так делать. Я закусываю губы, чтобы не завопить от ярости и абсурдного страха. Кто бы ни стоял за дверью — он не может причинить мне настоящий вред. Но я чувствую дурное намерение, будто глухое рычание индийского тигра, глядящего на публику сквозь прутья решетки. Не будь этой преграды, он уже растащил бы ваши внутренности по вольеру.

Я снова в ночном лесу. А вокруг нашей поляны кто-то невидимый ломает тонкие ветки.

— Ты ничего мне не сделаешь, — шепчу я. — Ничего не сделаешь.

Крррра-крррра. Крррра-крррра.

Я затыкаю уши. Теперь мне слышно только собственное учащенное сердцебиение.

Тень не уходит — я ее вижу. Поэтому я закрываю и глаза.

Может, мне это снится? Кошмары настигают нас, когда мы одни.

Кася начала мучиться от плохих снов, как только мы от нее отвернулись. Да, в комнате она была со мной, но после того, как мы всей толпой «проучили» ее, Кася чувствовала исходящую от меня угрозу. Будто она уже шагнула в вольер и осталась в нем.

Так что не удивительно, что она каждую ночь металась в кровати, скрежеща зубами. Если бы Кася кричала тогда, я бы давала ей затрещину, богом клянусь, настоящую затрещину, и она бы просыпалась. Для нее так было бы даже лучше. Но я только накрывала голову подушкой, отворачивалась к стене и считала серебристые листики на бледно-голубых обоях, пока не засыпала вновь.

Но вскоре меня это так достало, что я рассказала о ее слабости остальным. Хотя, я лукавлю. Меня тогда было принято жалеть и опекать оттого, что я делила комнату с «Касей-крысей». И я, разнеженная всеобщим вниманием, подарила им еще одну подробность нашего сосуществования. Они были в восторге. Кошмары — это крайне увлекательно, пока они не наши собственные.

И тогда Мария предложила мне исполнить розыгрыш, который не раз проделывали ее старшие братья: макнуть пальцы в холодную воду и мазнуть спящей по шее. Так я и сделала.

Был апрель. Я оставила стакан у самого стекла. Выждав, пока Кася уснет, я опустила пальцы в стакан и на секунду засомневалась — вода и впрямь успела остыть. Но Мария сказала, это весело, с ней вот не раз так шутили, хотя она ничего не сделала. А Кася-крыся еще и не то заслужила. Тогда это показалось мне правильным.

И я коснулась холодными мокрыми пальцами Касиной незащищенной шеи.

Животный визг, который она издала, потом долго стоял у меня в ушах. Я метнулась на свою сторону комнаты и стрелой нырнула под одеяло. Спросонок она так и не поняла, что это сделала я, а позже мне было все сложнее признаться в этом.

30.09.1925

Просыпаюсь на полу, лицом вниз. Одна рука оказалась придавлена туловищем, и я ее совсем не чувствую. Что ж, ей даже повезло, потому что все остальное тело ломит, как если бы меня отходили оглоблей.

Я не помню, как уснула, но падение не вывело меня из этого состояния. Такое уже случалось летом во время каникул — я даже сломала зуб, который дальше клыка, — и новый муж матери пытался убедить ее в том, что я таскаю алкоголь из его бара. Идиот. Конечно, таскаю, только не напиваюсь, как свинья.

Нос я благополучно расшибла, и на полу уже засохла небольшая лужица крови. Ноздри полны ржавых хлопьев, они же покрывают распухшую верхнюю губу. Переносица ноет.

Под дверью лежит записка. Каллиграфическим округлым почерком, именно таким, как от нас требовали, там выведено:

«Это не в нас, это между нами».

Юлия все никак не угомонится. Играет в игру, несмотря на то, что я из нее вышла.

Зеркало в умывальне показывает очаровательную картину: расплющенный нос, вздутая и треснувшая верхняя губа, покрасневшие глаза. Ни дать ни взять — дралась и плакала. По очереди и одновременно.

В столовой ко мне подходит доктор. Внимательно осматривает мою распухшую физиономию и спрашивает, что стряслось. Он моложе моей матери, но вполне сгодился бы ей в мужья, если бы ее интересовали умные мужчины. Виктор Лозинский высокий, выше, чем был мой отец, но сутулый и рассеянный. Это не мешает ему быть крайне воспитанным: его манеры отточены, как хирургические инструменты, которые он держит под замком. Еще в его кабинете почти всегда играет патефон в деревянном чемоданчике. Вкусы у него замшелые: Шопен, Бетховен, Штраус. Наверняка пан Лозинский и не слышал, под что теперь модно танцевать.

Когда мы учились на втором и третьем году, все старшеклассницы сходили по доктору с ума. Писали стихи, засыпали его самодельным печеньем и совершали тому подобные глупости. Ходили упорные слухи о его романах то с одной, то с другой наставницей. Нам это всеобщее обожание надоело еще тогда, а сам доктор казался возмутительно старым. Это сработало как прививка от повального увлечения паном Лозинским. Вместо него мы выбрали другую цель.

На мои вялые оправдания насчет падения с кровати пан Лозинский только покачивает головой и велит зайти к нему за компрессом. Напоследок он приподнимает мне подбородок и заглядывает в глаза. Становится неловко, будто он может прочесть в них какую-то постыдную тайну.

— Магдалена, вы достаточно спите?

— Я готовлюсь к вступительным экзаменам в университет, — выдаю я первое, что приходит в голову, но тут же спохватываюсь: вдруг сейчас начнется очередная лекция о том, что девушкам не пристало забивать голову мужскими делами, а лучше задуматься о достойной партии? Будто в прошлом веке!

Но пан Лозинский не опускается до таких банальностей. Он только кивает, будто находит учебу уважительной причиной для появления у юной панны кроличьих глаз.

— Все же постарайтесь заниматься в светлое время суток, или ваш мозг выйдет из строя раньше времени. Как и зрение, — доктор усмехается. — Еще один случай, и я буду вынужден прочитать всем вашим одноклассницам лекцию о гигиене сна и пользе режима.

Поспешно обещаю исправиться и отхожу подальше. Не исключено, что ему многое известно: пан доктор не раз закрывал глаза на наши вольности.

Облюбованный мною стол занят наказанными первоклассницами. Замечаю там и вчерашнюю заводилу, а вот их жертвы нигде не видно. Пусть мне и плевать, но я не желаю девчушке зла. Только сил, чтобы его пережить.

Выбора нет, так что я сажусь за стол своего класса, он стоит ближе всех к преподавательскому столу. Шабаш уже здесь. Темные глазки Марии шныряют, как крошечные снаряды в блошином цирке, а розовые пальцы теребят новую стрижку: когда-то длинные белесые волосы теперь завиваются у мочки уха. Она как всегда прикрывает рот ладонью, словно боится, что кто-то прочтет по губам все те глупости, что она несет. На самом деле Мария не жеманится, просто Дана как-то сказала ей на втором году обучения, что у нее зубы некрасивые. С тех пор та даже в хоре старается не слишком открывать рот.

С Кларой, блондинкой с мягкой лукавой улыбкой, ситуация схожая, но все же иная. Сколько помню, Данка не дает ей спокойно есть. Стоит только потянуться за лишним кусочком сдобы или бросить на кашу кубик сахара — когда он потемнеет от влаги, его можно раздавить ложкой и вмешать в серую массу, полезную для желудка, — так тут же разъяренной змеей подлетает рука и бьет Клару по пальцам.

— Ты свои щеки видела?! — звенящим шепотом вопрошает Данута. — Это же ужас, а не щеки!

И все в таком духе.

Раньше я думала, Данка беспокоится о нашем общем престиже. Чтобы мы все дружно скрывали и искореняли наши недостатки, стремились к совершенству. Сочетались между собой как цветы в безупречном букете. Чтобы, когда мы вырастем, все только рты открывали и слепли от нашего сияния.

А после я заметила, что заботы в ее вечных придирках не было ни на грош. Ей самой никто не смел сделать ни малейшего замечания, даже если бы у нее на голове был колтун, на чулке дыра, а к зубам прилипла петрушка. За критику Данута могла и прикончить. Ну, хорошо, я преувеличиваю. Колтуна Данка бы не допустила.

Но принижая других, отыскивая в них недостатки, она как бы повышала ценность своего общества. Ее собственному лицу не хватало симметрии, а левый глаз косил, как у ведьмы. Но ни у кого язык не повернулся сказать: «Молчи, Данка, у тебя самой рожа кривая!» Нет, все воспитанно молчали и благодарили за то, что она позволяет держаться у своих коленей. Уверенность была ее козырем, и она никогда не упускала возможности его разыграть.

В начале второго года Дана и до меня попыталась дотянуться:

— У тебя, Магдочка, волосы такие, что ужас. Вот я попрошу маму прислать из дома помаду для них, сделаем из тебя человека.

Я тогда успела наглядеться на Касю, как та кукует по ночам, перестукиваясь с пустой умывальней. Ее было жаль.

— Не надо. Я уже человек.

Данка тогда напряглась. Если бы она продолжила меня продавливать, я бы отделилась, и нас с Касей стало уже двое. На это она не пошла — чутье не позволило.

Она способна отличить добро от зла, дурной поступок от хорошего, благородство от подлости. Но вся проблема в том, что тьма влечет ее сильнее света, и Данка выбирает ее осознанно. Всегда выбирала. И эта неправильность притягивала к ней даже сильнее, чем ухищрения с целью унизить наше достоинство.

Дануту несколько сглаживали месяцы в пансионе, наш уклад и правила стачивали ей зубы. Но стоило Данке вернуться из дому после каникул, как темное пламя в ней разгоралось с новой силой. «Смирение» надолго занимало место на ее шее, пока она не начинала его демонстрировать.

Шабаш сидит по одну сторону стола, а я — по другую. Будто у нас переговоры. Или я держу экзамен перед комиссией. Или они хотят меня допросить. У всех троих на груди красуется камея с двумя ладонями и зазубренным листком крапивы. Еще прошлой весной я носила такую же. Кася тоже.

Бормочу приветствие и сажусь, придержав сзади подол. Мария что-то шепчет на ухо Дануте, и губы той расползаются в улыбке абсолютного превосходства. Она улыбается так, когда замышляет какую-нибудь мерзость.

Я с трудом отрываю взгляд от ее победной гримасы и только тогда обращаю внимание, что нас меньше, чем должно быть. На одну Юлию.

Данута безошибочно улавливает ход моих мыслей.

— Юлька задерживается. Знаешь, теперь по утрам она ходит в капеллу. Рано выходит, затемно, когда я еще сплю, — она обращает свои слова к Кларе, но так, чтобы я слышала. — Неужели она там молится, как думаешь?

Театр одной актрисы, точь-в-точь моя маменька. Я, надо полагать, — зритель, а остальные у Даны вместо декораций. Воткнуть бы ей в лицо вилку.

Пани Ковальская, педантичная до ненормальности, уже пересчитала всех по головам и подошла требовать объяснений. Данута повторяет все слово в слово. Директриса кивает и идет дальше, но меня не оставляет чувство фальши.

Морщусь, отчего нос пронизывает тупая боль.

— Магдалена, ангел мой, что с тобой приключилась? — наигранно интересуется Данка.

— Это не ваше дело, панна Мазур.

— Что ж. Ты сама так решила, Магда. Тебя никто не заставлял.

К обеду стало ясно, что Юлии нет ни в одной из комнат пансиона, ни в хозяйственных постройках, ни тем более в капелле. Одна из наставниц отправилась в деревню, чтобы поискать там. Пани Ковальская не стала ждать ее возвращения и немедленно позвонила в полицейский участок. Ранее она частенько повторяла, что телефон необходим именно для таких целей, а не для прочих праздных дел.

К четырем часам пополудни на подъездной дорожке показывается черный форд. Из него выходят двое полицейских, один держит на поводке рыжего пса. Пес ведет себя сдержанно, только его мотыляющийся хвост выдает восторг от предстоящих поисков.

Я вижу все это, потому что нашла местечко для занятий на полу в танцевальном классе. Высокий эркер дает достаточно света до самого вечера, и я могу одним глазом следить за террасой и иногда даже позволяю себе смотреть в сторону леса. Листопад в разгаре.

Если Юлия побежала в лес, могла ли она встретить то же, что Кася?

Да что же это со мной? Я же не сумасшедшая, чтобы всерьез полагать, что…

Даже если Юлька гадина, каких поискать, пусть ее найдут живой или не найдут вовсе. Но только не как Касю.

Я вижу, как пани Ковальская встречает полицейских на крыльце и проводит внутрь. Двое из них одеты в штатское, и только один в форме. Директриса явно нервничает. Лица не видно, только ее кошмарную вечную прическу-гнездо, которая уже лет десять как вышла из моды. С высоты заметно, как ее руки плещут в воздухе, как две птицы. Поблескивают камни в кольцах.

Ее нетрудно понять: минус две ученицы только за текущий год, минус доверие родителей и попечителей, подмоченная репутация в результате. Каким чудом ей удалось отстоять пансион, чтобы он открылся в сентябре, мне неизвестно, но вскоре она может лишиться своего дела и положения. Пропадут разом все деньги, вложенные в старый прожорливый особняк.

Через какое-то время человек в форме снова выходит, и они с псом трусцой бегут к кромке леса. Служебная собака несется вскачь, у полицейского в руке какая-то тряпица. Начинает темнеть.

— Юлька всегда была себе на уме, тебе так не кажется? — голос Данки раздается у самого уха, дыхание касается моей шеи, и я вздрагиваю. Теперь я замечаю, что ее глаза отражаются в стекле передо мной.

— Почему же сразу «была»? — спрашиваю я, но горло хрипит, выдает жалкие отрывистые звуки.

Когда с человеком вас связывает слишком много плохих воспоминаний, его присутствие вызывает дурноту. Так происходит и со мной, когда Данка слишком близко.

— Есть у меня предчувствие, что я ее больше не увижу. Не сказать, чтобы я жалела об этом.

Данута садится рядом со мной на пол, поджимает ноги. Один ее глаз смотрит на полицейскую машину, а второй косит в сторону чащи. Она ждет расспросов о Юлии, но я не подарю ей такой радости.

— Данута, чего тебе от меня нужно?

— Ничего. Отсюда отличный обзор, ты знала? Конечно, ты знала, Магда. Ты же умница. Об этом здесь каждый говорит — Магдалена умница, Магдалена усердная, Магдалена готовится к экзаменам с самой осени, ля-ля-ля. Ты должна была слышать.

— Какая же ты стерва, Данута, — обреченно вздыхаю я. От нее не так просто отделаться, особенно если она заведется. — Шла бы отсюда. Пан следователь точно захочет с тобой поговорить. Вы же соседки по комнате.

Я пытаюсь встать, но Данка преграждает мне путь. Ее ладони упираются в стекло по обе стороны от моей головы.

— Думаешь, если больше не водишься с нами — так сразу отмылась? — ее лицо искажает ненависть, которая парадоксально делает его красивее. — Ты была там со всеми, ты была в круге и приносила в жертву свою кровь! И если бы ты не сбежала, поджав хвост… — от злости Дануте не хватает дыхания. — Вот кто настоящая предательница!

— Я смотрю, панна любит клеймить людей.

— Сними свой венок, ты, фальшивая мученица! Тебя никто не отвергал, никто не отталкивал. Ты — не она, Магда, и ты всегда была одной из нас.

— Значит, мне удалось вас провести.

С этими словами отпихиваю Дануту подальше и опрометью бросаюсь прочь. Только потом я замечаю, что забыла в танцевальном классе свою папку с газетными вырезками.

***

Как я и полагала, вскоре нас по очереди вызывают в кабинет директрисы. Пани Ковальская лично приходит за каждой в дортуар и отводит к себе. Наконец, настает и моя очередь.

Пани Ковальская открывает дверь и одновременно стучит в нее. Я делаю вид, что занимаюсь, но на самом деле больше, чем учебников, мне не хватает моей папки. Рука то и дело тянется к углу стола, где я обычно держу ее раскрытой, чтобы в любой момент прикасаться к вырезкам с моей мечтой, моей будущей жизнью, перебирать их, как крупные четки. Теперь же я чувствую, будто меня уносит в открытое море, и нет ни весел, ни якоря. Я и не думала, что настолько завишу от такой мелочи.

— Магдалена, — торжественно и тихо произносит директриса. — Пан следователь хочет с вами побеседовать. В моем кабинете и в моем присутствии, разумеется.

Будь я проклята, если это не ровно те же слова, которые она произносила, когда пропала Кася. Старая попугаиха, неужели тебе все равно, о ком идет речь? Или директрисам пансионов строго запрещено произносить что-то кроме этого?

Но ничего из этого я не говорю вслух, только киваю покорно, поправляю юбку и следую за ней.

Кабинет директрисы находится в центральной части особняка, на третьем этаже, прямо над танцевальным классом. Пока мы бредем по коридору второго мимо дверей дортуаров, пани Ковальская молчит, но как только оказываемся в полумраке лестничного пролета, она вцепляется мне в локоть так, что я чувствую ее ногти через ткань рукава. Директриса всегда напоминала мне о картине «Дама с горностаем» итальянского мастера Леонардо да Винчи, вот только она была не дамой, а ее когтистым бледным питомцем.

— Панна Тернопольская, вы же взрослая умная девушка, я полагаю?

Сейчас она станет мне угрожать.

— А умная девушка понимает, как важна репутация нашего пансиона, — продолжила директриса сиплым шепотом. Только теперь я замечаю, каким нездоровым блеском горят ее глаза. — Если она будет испорчена, то любым рекомендательным письмом отсюда можно будет растапливать печь.

— А разве она еще не испорчена?

Пани Ковальская разворачивает меня к себе и тычет острым пальцем мне в грудь.

— Бедная девочка была не в себе! Мы здесь ни при чем! Уяснили?! Так что подумайте, хорошенько подумайте, Магдалена, о том, что стоит и чего не стоит говорить вслух.

Больше я не спорю. Мало того, что пани Ковальская может навредить моим планам. Хуже всего, что отчасти она права.

Мы минуем последние ступени и оказываемся у дверей директорского кабинета. Пани Ковальская бросает на меня еще один предупредительно-испепеляющий взгляд и пропускает внутрь.

Кабинет директрисы с его стенами из темного дуба, столом, покрытым зеленым сукном, и жесткими венскими стульями является ее отражением. Окна забраны тяжелыми драпировками, притягивающими тени, а над громоздким комодом нависает на слишком длинном шнуре портрет бородатого мужчины в военной форме.

Точно так же, как ее прическа и глухое платье от подбородка до лодыжек, ее сухие, как мел, уроки географии, обстановка повторяет главный принцип пани Ковальской: внимания достойно только то, что уже устарело; все новое должно быть отвергнуто.

Чудо, что форменные платья учениц отличаются от ее собственного стиля.

— Добрый вечер, Магдалена. Я бы сказал, что рад встрече, если бы она состоялась при иных обстоятельствах, — пан следователь точно прятался за углом. Он появляется в поле моего зрения внезапно, так что я отшатываюсь, но он уже поймал мою руку своими мясистыми ладонями и пожимает.

— Присядь, дружок. Поговорим.

Странное отношение к девушкам моего возраста: когда нужно, нас принижают до уровня детей, а в другой ситуации взывают к предполагаемым взрослым качествам.

— Не думал я, что придется так скоро возвратиться, — пан следователь усаживается в директорское кресло, расправляя полы пиджака. Сама пани Ковальская вышагивает из угла в угол, заламывая белые пальцы. — Как твои дела?

— У меня все хорошо, пан следователь.

— Вот и хорошо, что хорошо. А что же ваша Юлия? Никак сбежала, а? Одна, осенью. Куда она могла податься?

Следователь может показаться простаком, но это маска. У него цепкий взгляд и каждый вопрос с подвохом. Летом я еле вывернулась из его тисков, но в этот раз будет проще.

— Мне сложно сказать. Мы не слишком дружили.

— Ай-яй-яй! А ведь вы были подружками совсем недавно. Я уж думал, ты мне что полезное скажешь. Нехорошо, панна, нехорошо.

Я смотрю ему прямо между глаз.

— У меня теперь другие интересы.

— А какие интересы были у Юлии?

Пожимаю плечами и молчу. Пан следователь долго сверлит меня взглядом.

— Может, у нее парень был? Не слышала такого?

— Пан следователь, как можно! У нас строгие правила, — возмущается директриса, но следователь только отмахивается. — Это классический пансион!

— То, что пансион классический и назван в честь святой, не помешало одной из девочек заниматься в лесу черт-те чем и там умереть. Забыли уже, пани Ковальская? А я вот помню, до смертного дня вспоминать буду, как нашли вашу Касеньку с ручонками в крови, всю в угле и красной краске. Лоб, руки, ключицы — все изрисовала какой-то дьявольщиной, а в волосах заплетены травы. Тьфу! И вы мне рассказываете про порядки классической школы?!

От его слов я цепенею, а виски простреливает болью.

— Возмутительно! — взвизгивает директриса. Ее лицо идет противными мелкими пятнами. — Так говорить о покойной… Доктор подтвердил, что она была слегка не в себе Нервное расстройство, это все объясняет. И никак не связано с исчезновением Юлии.

— Кто знает? — неожиданно спокойно протянул пан следователь, чем совершенно сбивает директрису с толку.

Та скрещивает костлявые руки на груди и отворачивается.

— Ну, Магда, а от тебя-то и словечка не слышно. Нехорошо, я на тебя больше всех надеялся, — мужчина хмуро качает головой. — Когда вы поссориться-то успели? Уж не вчера ли вечером?

— Нет, мы давно перестали общаться. И вчера не разговаривали даже, — не моргнув, лгу я.

— А с лицом что?

Безотчетно касаюсь разбитого носа и губы.

— С кровати упала, — на этот раз я спокойно отвечаю на его пытливый взгляд.

Он недовольно ворчит о людях, ежедневно падающих с кроватей, лестниц и прочих возвышений, но я держусь как ни в чем не бывало.

Спустя еще несколько вопросов — «Где твоя брошка, Магда?» — пан следователь отпускает меня восвояси. Ничего полезного я все равно не могла сообщить.

Даже если бы пани Ковальская не пыталась меня запугать, я бы повела себя ровно так же. Ведь все связано, что бы она ни говорила. Наши жизни переплелись, обросли болезненными узлами-опухолями — их не распутать, только разрубить.

Исчезновение Юлии не просто напугало меня. В груди будто перевернулись песочные часы — пошел обратный отсчет до чего-то сокрушительного, непоправимого. И то, что происходит сейчас, покажется детской игрой.

***

Обратно я бреду уже одна. За окнами чернильная темень, и все мои мысли устремляются к Юлии. Жива ли она? А если и жива, то в тепле ли? Есть ли у нее убежище?

Холодная, дикая ночь голодна до наших страхов.

А что, если это — то самое?

Нет! Мне хочется отвесить себе пощечину, но я только запускаю ногти в ладонь. Как можно быть такой глупой? Мне давно не тринадцать, чтобы продолжать верить в подобную чепуху.

Закрываю глаза и снова чувствую запах костра и тлеющих листьев крапивы; вижу, как бусинки крови падают на угли с черных пальцев, и раздается сухой треск ломающихся веток. Звук движется к нам по кругу, по сжимающейся спирали.

По телу пробегает озноб, и я выныриваю из воспоминаний. Ерунда. Тогда это был олень, и ничего больше. Просто олень.

У подножия лестницы я сталкиваюсь с пани Новак. Она выглядит встревоженной.

Пани Новак со второго года преподает у нас родную речь и литературу. С ней зубрежки стало чуть меньше, а интереса к предмету прибавилось. Нам даже дозволяется озвучивать на занятиях личное мнение. Думаю, поэтому она такая чувствительная к чужим настроениям: нельзя рассуждать о поэзии [1] и оставаться сухим пнем.

— Ну, что там? — пани Новак прижимает сжатые кулаки к груди, и они тонут в пышном жабо. — Есть ли новости о Юлии?

— Нет, пани Новак. Меня только спрашивали, не ссорились ли мы с ней накануне.

Она ахает, ее светло-зеленые глаза сначала округляются от изумления, но тут же суживаются в гневе.

— Это они что — подозревают наших девочек? Подозревают тебя?! Да как они могут!

Пани Новак невысокая, но может производить подавляющее впечатление. Вот как сейчас — рядом с ней я чувствую себя маленькой, хотя на полголовы выше наставницы.

— Не волнуйся, Магдалена. Никто не думает о тебе дурно. Во всяком случае, я точно не думаю, — тараторит пани Новак, теребя все украшения, что на ней есть: сжимает подвеску, дергает серьги, крутит на пальце кольцо. — Ведь если ты говоришь, что с Юлией не ссорилась, то, значит, так и есть. Я тебе верю.

Меня вдруг пронзает стыд, глаза жжет.

Пани Новак быстро понимает, что я на грани, и раскрывает передо мной объятия.

— Милая моя, милая Магдалена. Тебе одиноко, да? Ты ведь так любила нашу Касю, вы так дружили! А теперь ты осталась одна. Бедная, бедная моя девочка…

С этими словами она гладит меня по спине и слегка покачивается, а я рыдаю, спрятав лицо в кружева ее воротничка, зажав себе рот ладонью.

Под шепот и участливое причитание пани Новак я успокаиваюсь и уже могу стоять без поддержки.

— Полегчало? Держи, вытри глазки, — она протягивает мне вышитый гладью платочек. — А теперь тебе стоит умыться холодной водой — чем холодней, тем лучше — и лечь спать с легким сердцем. Ты ни в чем не виновата, не забывай об этом. Не виновата.

Я зачарованно киваю, почти веря ее словам.

— Давай, иди к себе. Скоро прозвонят отбой. Поисками Юлии уже занимается полиция. Может статься, ты проснешься, а ее уже найдут. В плаще из листьев, в короне золотой, — шутит она.

Мне нравится эта черта пани Новак, но сама бы я не смогла шутить, когда на душе кошки скребут.

Распрощавшись с наставницей, я отправляюсь в наше крыло. Отбой и правда уже скоро. Какой пустой, тревожный день! Начался кровью, кончился слезами. Умыться бы и забыть о нем.

По пути я решаю забежать в танцевальный класс — вдруг Данка решила не брать мои вырезки. Сомнительно, но все же…

Двери слегка приоткрыты, и я заглядываю внутрь одним глазком. Там, в темном зале, кто-то есть.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы различить силуэт, движущийся в мертвенном свете растущей луны. Это девочка из младших классов.

— Раз, два, три, четыре, — шепчет она отчетливо. — Раз, два, три, четыре.

Форменные туфли стоят у порога, девочка скользит по паркету в одних чулках, а те гармошкой сбились на широких щиколотках. Еще через секунду я вижу высеребренный пух вокруг головы и понимаю, кто передо мной.

— Раз, два, три, четыре…

Первогодка продолжает считать шаги и кружиться, наклоняться и поднимать руки над головой, протягивая их к луне. Ее движениям не хватает отточенности и грации, а музыка звучит где-то в ее мечтах, но я вижу человека, который от всей души наслаждается танцем. И самое острое удовольствие находит в том, что ее никто не видит.

Поэтому я отворачиваюсь и оставляю девочку наедине с собой. Иногда это самое милосердное, что мы можем сделать друг для друга.

Умывальня предназначена для всех трех дортуаров, но я выработала привычку приходить раньше или позже остальных. Распускаю узел, скрепляющий дурацкий матросский воротничок, и плещу холодной водой себе на шею, лоб и щеки. Смываю соленую патину с ресниц. У воды привкус металла и гнили.

Внутри черепа снова поднимает плоскую змеиную голову боль. Такая бывает после плача: будто мозг сдавила огромная рука, а после резко отпустила. Перед глазами проплывают цветные круги — оранжевые, желтые, малиновые. Я почти теряю равновесие и опираюсь на умывальник, с урчанием глотающий воду.

И слышу стук.

Кто-то стучит в стену умывальни из моей комнаты.

Три удара. Пауза. Еще три. И еще. Пауза.

— Дрянь, — сплевываю остатки воды, сдуваю приставшие к губам мокрые волосы и отталкиваюсь от раковины.

Выскакиваю в коридор, толкаю дверь собственной спальни и замираю.

Сверху медленно опускается легкое перышко, выдернутое из подушки. Я сама утром пристроила его сверху на дверь, чтобы знать, не заходил ли кто-то, пока меня не было. Выходит, не заходил, но…

На столе лежит моя папка с газетными вырезками.

Кто положил ее сюда? Данка разгадала мой трюк с пером?

Подхожу на деревянных ногах, развязываю матерчатый узел, открываю.

Все вырезки со статьями об университете истерзаны ножницами, лица на фотографиях грубо замалеваны карандашом. И крапива. Множество аккуратно высушенных крапивных листьев теперь наполняют все пространство, распространяя сладковатый запах умершего лета.

Со стоном отправляю папку со всем содержимым в ведро для бумаг. И тут мое внимание привлекают темные капли на полу. Утром я вытерла одну платком, ту, которая натекла из разбитого носа. Но теперь я замечаю, что крови на полу больше: дорожка редких бусин рассыпалась от двери до кровати, созвездие почерневших точек раскинулось у ножек письменного стола, бурый мазок окровавленного пальца на обоях со стороны бывшей касиной кровати. Поспешно оттираю то одно пятно, то другое, но чем сильнее я присматриваюсь, тем больше вижу. Выглядит это так, будто кто-то плясал по всей комнатушке, разбрызгивая кровь с кончиков пальцев.

— Да что же это… Как это? Я же… я просто упала. И лежала, — от удивления я произношу это вслух, отчего теряюсь еще сильнее.

Неужели бессонница забрала часть моей памяти? Неужели я забыла о чем-то, что делала?

Раздается звонок отбоя, и по всему пансиону гаснет свет.

Дневник Касеньки

Осень 1922

Часть 1

Раз в месяц нам выдают посылки из дому. Присылать можно только вещи из списка дозволенных — никаких книг, украшений, фруктов и шоколадных конфет. Пластинки не под запретом, но нам все равно негде их было бы слушать. Так уж сложилось, что чаще всего из дому нам присылают печенье.

Обычно оно упаковано в картонки из кондитерских, перевязанные золотыми или серебряными шнурками. Но некоторым счастливицам достаются жестяные коробки, расписанные тонкой кистью.

Что за чудо эти коробочки! Круглые, сундучки с игрушечным замочком, шестиугольные и даже в форме сердца! На них рисуют ангелов и крольчат, кукольные домики и цветущие розы. Девочке годом старше как-то прислали коробку, на крышке которой был изображен эльф со стрекозиными крыльями: он сидел в цветке лилии и играл на флейте. Ну разве не прелесть? Тогда весь пансион ей завидовал.

В чудо-коробках печеньица лежат стройными рядками, каждая в своей корзинке из бумаги, а когда их съедают (делиться обязательно!), то в них хранят записки, письма в конвертах, высушенные цветы, вырезки из журналов и ленты. Секреты, в общем. Само печенье — хоть творожное, хоть песочное, а хоть бы и миндальное с цукатами и шоколадом — дело десятое.

Мой день рождения как раз был в сентябре. Дедушка еще летом спросил меня, чего мне хочется в подарок. Я бы сказала честно, но ведь это ему все равно не по плечу. Поэтому я попросила, чтобы он прислал мне в школу жестяную коробку с печеньем. Только красивую!

Дедушка тогда рассмеялся и спросил, может, купить мне такую прямо сейчас, а на день рождения что-нибудь другое? Конечно, ему это показалось капризом.

Но я настояла, чтобы была посылка. Мне так хотелось открыть при всех упаковку и обнаружить удивительный узор на крышке. И чтобы все ахнули. Чтобы позавидовали мне и принялись клянчить печенье. Я, разумеется, со всеми поделюсь, и они увидят, что со мной можно дружить.

Это недостойные мысли, но так приятно их думать! И дедушку я совсем не обманула.

Как же я жду этого дня! Осталось совсем недолго!

***

Мерзкие девицы…

Я только открыла дневник, а уже всю страницу закапала.

Это несправедливо!

Сегодня мой день рождения. Пани Ковальская сказала, что дедушка прислал мне посылку, и вручила ее прямо в столовой. Я не стала отсаживаться от девочек. Специально рядом села, чтобы они видели, и стала открывать.

Сначала все шло так, как я и представляла множество раз: почтовый сургуч разломлен, нить разрезана при досмотре, но мне достается удовольствие поднять крышку. Внутри еще упаковочная бумага, тонкая и морщинистая, как кожа какой-нибудь мумии. А внутри!

Кажется, я даже вскрикнула.

Я в жизни не видела такой прелестной коробочки!

Она была круглой. По краю крышки бежала гирлянда из васильков и пшеничных колосьев, а в центре нарисована пара: кот и кошка на задних лапах, совсем как люди. На кошке длинное платье в полоску, а на коте пиджачок и соломенная шляпа-канотье. Пара котиков прогуливалась под лапку по бульвару. У меня перехватило дыхание от восторга. Я даже забыла, что на меня должны были смотреть. Точнее, не на меня, на мою чудесную коробку с расписной крышкой.

Но когда я подняла глаза, они не смотрели. Они отвернулись. Клара еще косилась, как ей казалось, совсем незаметно. Это потому, что она любит красивые картинки больше всего на свете. И сама рисует. Наверняка ей понравились мои котики.

Данка и Мария громко переговаривались, глупо хихикая. Кажется, Марыся опять пересказывала какую-то книгу. Магда сосредоточенно выковыривала изюм из утренней булочки, прежде чем намазать ее маслом, Юлька отводила глаза.

Я спохватилась и вспомнила о манерах.

Вынула коробку полностью из посылки — по жестяному боку несся маленький поезд, каждый вагон своего нежного цвета, а из трубы вырывался белый дым — и поставила в центр стола.

— У меня сегодня день рождения. Угощайтесь!

Они будто не услышали. Заговорили между собой еще громче.

— Прошу вас, — зачем-то настаивала я, хотя надо было остановиться. — Попробуйте печенье. Пожалуйста.

В тот миг я поймала взгляд Магды: та закусила нижнюю губу и слегка покачала головой, но было поздно.

В мою сторону уже поворачивалась Дана.

— Ты что-то сказала, Монюшко?

Она криво ухмыльнулась, глядя на коробочку.

— Вы только посмотрите… Монюшко на день рождения прислали всего-то навсего печенье в жестянке. У меня таких уже десять. Не слишком тебя любят, да?

У меня даже во рту пересохло.

Дальше она запустила руку в коробку до самого дна, разворошила бумажные гнездышки, перемешала все и выудила один песочный кругляш, обсыпанный дробленым арахисом. Надкусила и сморщилась.

— Фу. Не люблю такие. Вы будете пробовать? — обратилась она к девочкам.

Но уже было понятно, что они ответят.

Не помню, как бежала оттуда.

Уже в дортуаре поняла, что забыла на столе круглую крышку. Ту самую — с котиками в нарядной одежде. И так обидно стало! И жарко, и холодно, и в горле царапучий ком.

Бедный дедушка! Он же специально для меня искал покрасивей, чтобы меня порадовать!

А они не отдадут! Себе оставят или сломают.

И печенье это мне уже совсем не нужно.

***

Ночь, я пишу тайком, почти ничего не вижу.

Но мне так хорошо!

Только я спрятала дневник после того случая утром, как в комнату вошла Магдалена. Лицо у нее было, как туча, хотя обычно она выглядит как принцесса в золотой короне.

Я испугалась.

Но тут она протянула мне крышку от коробки с печеньем! Целую и невредимую!

— Держи, — сказала Магда. — Ты забыла на столе, а они… — она замялась и умолкла.

Она ни за что не расскажет, что девочки хотели, но так и не успели сделать.

Поблагодарив соседку, я еще раз глянула на роспись. Милый, милый дедушка! Знал, что мне понравится. Сердце сжалось от любви к нему. У него же никого не осталось, кроме меня. Всех отобрала война.

Нотабене: написать дедушке большое письмо!

Магда все не уходила, просто стояла молча. Тогда я предложила ей угоститься, и она согласилась! Села рядом со мной на кровать и выбрала миндальную звездочку в полосках темного шоколада. Съела и улыбнулась. Магда! Мне!

— С днем рождения, Кася.

Даже поздравила!

Потом она, правда, ушла и весь день со мной не разговаривала. Как и остальные.

Но вечером пожелала спокойной ночи!

Я давно так не радовалась дню рождения.

А дедушке напишу завтра.

***

Давно не писала в дневник (целых две недели!), но это потому, что у меня все хорошо. Я счастлива! Магда — самая лучшая подруга на свете! Мы с ней говорим обо всем. Правда, наша дружба все еще большой секрет, но она обещала придумать, как помирить меня с остальными девочками.

***

Рассказала Магде про идею пани Новак. Я уж и забыла, но вдруг решила перечитать начало дневника. У меня такой некрасивый почерк! Но Магда говорит, что нормальный.

Так вот, я рассказала, что нужна общая игра. Она сначала пожала плечами, а потом как будто что-то вспомнила. Но ничего не сказала. Уж такая она, моя подруга Магда.

***

Ты ни за что не поверишь, что произошло! Мы поймали в шкафу мыша!

У меня даже руки трясутся, но я должна это записать. Магда подсказывает — для истории.

Мы давно уже слышали, что там внутри стенного шкафа кто-то шуршит, но каждый раз было страшно проверить. А сегодня мы с разбегу прыгали с кровати на кровать. Все равно стены толстые, и нас не так слышно, как других. Иногда можно и побезобразничать. От прыжков кровь стучала прямо в уши, лицо стало горячим, а я сделалась храбрая, как герой из книги!

Поэтому, когда в шкафу снова зашуршало, я подошла и открыла его. Магда подняла свечку повыше, а я сняла с крючка шерстяной платок и накинула его на тень внизу. Она заверещала, задергалась! Мы сами едва не завизжали.

Но потом нам стало ясно, что мы поймали совсем маленького детеныша. Только до сих пор непонятно — крысенок это или мышонок? Мальчик или девочка?

Нотабене: посмотреть в энциклопедии различия крыс и мышей.

Сначала мы хотели выкинуть его в окно, но стало жалко. Он такой маленький! Может попасться в мышеловку или съесть крысиный яд. Так нельзя.

***

Итак, позвольте вам представить почтенного (еще нет) пана Бусинку! Имя, подходящее из-за его глаз. И, вроде бы, это все-таки крысенок. Магда говорит, что так даже лучше — он дольше проживет. Но теперь она боится, что он ее укусит и заразит чумой.

Пан Бусинка живет в коробке из-под печенья. Да-да, с котами на крышке!

***

Пан Бусинка умеет сидеть у меня на плече! Когда он ест сыр, его усы шевелятся мелко-мелко, как крошечные кисточки. Он держит кусочек передними лапками, как ребенок. Так смешно! Магда, чтобы не хохотать в голос, зажимает рот руками.

Хотела бы я, чтобы другие девочки тоже полюбили пана Бусинку. Он бы им понравился.

***

Сегодня Магда надолго пропала после обеда. Вечером была какая-то странная. Мне кажется, у нее появился еще один секрет, только уже от меня.

Какая я эгоистка.

Черная дверь

1922–1923

Долгое лето, полное игр, сонного безделья в кружевной тени и домашних нежностей несколько смягчили девочек. Лютая ненависть, которой терзали Касю весной и до самых годовых экзаменов, сменилась полным отчуждением. Не сказать, чтобы от этого ей стало легче. Если хорошо присмотреться, при-слу-шать-ся, можно было найти ее плачущей. Раньше ее хотя бы замечали, а теперь она превратилась в невидимку, теплокровного призрака в коричневой униформе. Как это, должно быть, ранит, когда вы девочка тринадцати лет.

Но, справедливости ради, ее одиночество перестало быть абсолютным уже к концу сентября. Магда, при всей ее заносчивости золотого ребенка, обладала сострадательной душой — она не могла оставаться безучастной, наблюдая чужую боль. Дети не задумываются о лицемерии или масках. Подстраиваясь под обстоятельства, они с легкостью кромсают свою жизнь на сочные ломти, различные между собой до изумления. Так же поступила и Магда: когда закрывались двери дортуара, она становилась иной для Каси.

Это могло продолжаться долго, но не бесконечно. Так оно и случилось.

Из всех учениц второго года Марии сложнее всех было вливаться в размеренную жизнь пансиона Блаженной Иоанны. За лето она загорела до самых колен, потому что носила теннисную юбку-шорты, носилась по полям со старшими братьями и их друзьями, гостившими в их доме целый месяц, купалась в пруду (об этом она говорила, сдавленно хихикая и прикрывая рот обеими ладонями). Ее волосы выгорели до прозрачности, а на тонком носу и щеках гречневой шелухой рассыпались веснушки. Словом, она совершенно одичала.

Наставницы, не сговариваясь, продлевали и продлевали срок ношения таблички «Сдержанность», пока Мария не погасла. Но когда прошел период бесконечного щенячьего возбуждения, ее накрыло ностальгией.

То и дело отвлекаясь от подготовки домашнего задания, она откидывалась на спинку стула и вздыхала. Потом принималась вспоминать, как делала домашний лимонад, а тут только чай по расписанию. Как возилась с щенками и жеребятами, любимцами ее отца, страстного охотника, а здесь только пугливая вечно беременная кошка, живущая между кухней и котельной. И ни одного котенка.

Но больше всего Мария тосковала по книгам из дома: Жюль Верн, Бронте и даже Брэм Стокер, которого маменька строго-настрого запретила открывать, но Мария все равно читала, спрятав его в домике на дереве. На ночь том «Дракулы» предусмотрительно придавливался Библией, которая могла остановить нашествие вампиров.

Остальные девочки терпеливо слушали ее излияния и сбивчивые пересказы.

Как правило, они завершались восклицанием:

— У нас таких книг днем с огнем не найти! И привезти нельзя.

После чего Мария, вконец расстроенная и опустошенная серостью окружения, возвращалась к уравнениям с непостижимыми иксами.

Пока ее, наконец, не осенило: пансион, в котором она жила с четырьмя самыми замечательными подругами на свете — Каська не в счет, — был старым и таинственным, стоило только протянуть руку, коснуться резных луковиц, венчавших перила, или выйти на продуваемую всеми ветрами террасу, закутав плечи в платок, и можно было оказаться в поместье Рочестеров. Ну, или, на худой конец, в Ловудской школе.

А ночью, когда луна накидывала серебристую вуаль на лес вокруг, а голые ветви кленов тянулись к окнам, как чудовищные лапы, легче легкого было представить себя в замке таинственного графа-затворника. Не оборачивайся! Он ящерицей ползет между окон в поисках новой жертвы…

— Она смотрела в будущее со смирением, покоряясь своей необычайно трагической судьбе, — шептала Мария, пока никто не слышал.

Иногда девочка притворялась, будто уже попала в книгу, и говорила о себе в третьем лице, как мог бы сказать только автор.

Мария недолго наслаждалась фантазией одна. Вскоре она поделилась ею с одноклассницами, и те согласились, что их пансион мог бы стать фантастической декорацией. И мир для них преобразился.

Но я скажу вам одно: не стоит слишком заигрывать со старыми домами — они могут ответить взаимностью.

***

Итак, мои милые принцессы решили рассмотреть свой замок получше. Теперь их увлекала каждая мелочь, раньше не имевшая ценности, — царапины на каминной полке в большой гостиной; каменные руки, державшие на весу водосток; фрагмент паркета, замененный деревом другой породы, и настенные светильники, похожие на цветки ядовитой белладонны. У каждой из этих деталей была своя история. О, что за мерзкие то были истории! Но мои принцессы были к ним не готовы.

Но самое главное они постигли сами.

—Теперь я абсолютно уверена, — торжественно прошептала Мария за обедом, пока все вылавливали из бульона разваренные клецки, — в нашем пансионе есть тайник!

— Марыся, — вздохнула Данута. — Я тебе повторяю — постарайся так не скалиться, хорошо? Это же ужас!

— Хорошо, хорошо, — на мгновение она поджала губы, но почти сразу не сдержалась и затараторила, склонив голову к самому столу. Кончик одной ее косы утонул в супе, но Мария этого не заметила. — Теперь у меня есть доказательства! Когда я все поняла, то чуть не упала в обморок. Настоящий обморок — хлоп, и об пол! Но я не упала, только решила вам все показать!

Клара загадочно улыбалась своим мыслям и выкладывала узор из хлебных крошек. Магда пожала плечами, мол, поживем — увидим, а Данута теребила шнурок «Смирения» и притаптывала ногой. Ей не терпелось продолжить исследовать пансион не меньше, чем самой Марии, но она старалась держать марку.

В ту же минуту она бросила взгляд на соседний стол, и увиденное сильно разозлило ее.

— Чего это ты уши напрягла, как собака? — рявкнула она на Касю, отчего та мгновенно залилась румянцем. — Не с тобой разговаривают!

Кася пробормотала что-то и отвернулась, но Данке было этого мало.

— Кася Монюшко дура. Кася тупая коза. Кася никчемная нищенка. Что хмуришься? Я же не тебе говорю. Нечего подслушивать!

Сгорбившись, Кася подхватила свой поднос и поспешила прочь, а Данка получила выговор и неделю «Тишины» и «Милосердия». Магда не произнесла ни слова.

В каждой истории важнее всего два элемента: это двери и ключи. Они могут принимать самые неожиданные формы, но сохраняют свою суть. Дрожь прошла по стенам особняка, когда мои принцессы нашли Дверь.

— Клара! Ты первая по математике, тебе и считать, — заявила Мария, приплясывая на месте. — Тогда никто не сможет сказать, что я врушка и все придумала!

Они стояли в тупике левого крыла на третьем этаже. Послеполуденное солнце уже не достигало окон этого коридора, и его свет казался холодным.

— Как пожелаешь, — с легкой усмешкой ответила Клара.

Данута, Юлия и Магда, сдавленно хихикая и хватая друг друга за руки, толкались у окна, будто стены уже могли их укусить. Клара сделала несколько шагов, пересчитывая балки.

— Посчитала? — переспросила Мария, дергая себя за обе косы. — А теперь внутри! В этом классе и в соседнем!

Когда Клара и Мария вышли из второй комнаты, Клара была серьезна, как никогда.

— Ну, что там?

— Там тайник, — спокойно заявила Клара. — В целых две балки.

Тут остальные не выдержали и бросились проверять. И вскоре убедились в сказанном: первая классная комната была длиной в шесть отсеков, разделенных балками. Вторая меньше и использовалась для хранения сломанных стульев и другой ненужной мебели — девочки насчитали в ней только пять балок. А в коридоре их было тринадцать. И, если глаза их не обманывали, то между классами было расстояние, скрытое ото всех.

— Это чулан с сокровищами, — пропищала Марыся. — Я чую сокровища!

— Или чей-то иссохший труп! — сказала Данка страшным голосом.

— Или головы жен Синей Бороды, — заключила Юлия, задыхаясь от ужаса и восторга.

Они повизжали и принялись за поиски входа. Этот конец коридора редко использовался для занятий, а учениц в пансионе все еще было слишком мало, чтобы наполнить его от крыши до подвала назойливым присутствием. Провозившись несколько дней — девочки ответственно оставляли караул, чтобы никто не застукал их за поисками, — им удалось нащупать очертания чего-то, напоминавшего дверь.

Косяк той двери был сровнен со стеной шпатлевкой, а сама дверь укутана несколькими слоями обоев — в ромб, в цветочных гирляндах, в полоску — и, наконец, выкрашена однотонной краской, навевавшей тоскливые мысли о больнице. Когда весь этот бумажный пирог начал сдаваться под натиском девичьих пальцев и отходить от стены, взглядам второгодок открылся уголок черного дерева.

Я помню, о, я помню тот миг! Будто воздух хлынул в грудь, до того стиснутую ледяной водой.

Они испугались. Уже тогда в их хорошенькие головки закралась мысль, что их захватывающее приключение может обернуться жуткой сказкой.

— Черная дверь, — взвизгнула Юлия. — Бежим!

И она побежала, только разнеслось по пустынным коридорам особняка ее возмутительно громкое топанье.

Остальные же застыли, будто завороженные. Им было страшно, но тот страх был сладким, темным и вязким, как гречишный мед. Они стояли, в изумлении разглядывая уголок двери, за которой, казалось, пряталась величайшая тайна жизни и смерти.

Дана первой решилась прикоснуться к ней снова. Она потянула на себя лоскут обоев, и он поддался, влекомый вниз собственной тяжестью, обсыпав смуглую руку девочки колючими хлопьями краски. Вот показались полированная рама и матовая филенка с налипшими лохмами густой паутины, а Данка будто впала в транс, она все тянула и тянула…

Загляни, загляни же в мое черное сердце!

— Стой, — прервала ее Магда, схватив за плечо. — Погоди, Дануся! Сейчас позовут чай пить, а там и ужин. Нас искать будут.

Данка моргнула, стряхнув сонный морок, и кивнула подруге.

На следующий день они вернулись. Юлия, после долгих дружных уговоров, — тоже. Теперь загадка черной двери манила еще сильнее, но ее решение грозило серьезными неприятностями. Дверь подмигивала им треугольным глазом, будто прорезь в маске.

Посовещавшись, они решили, что пытаться открыть дверь днем будет делом рискованным, а потому лучше прийти сюда ночью, после обхода. Света в коридорах уже не будет, и каждая принесет по свече. Юлия заявила, что никуда не пойдет, и мотала головой так усердно, что косы хлестали ее по щекам. Но Данке удалось ее переубедить.

Едва стихли ковыляющие шаги пани Зузак, чьей обязанностью был вечерний обход дортуаров, девочки высыпали в коридор. В своих одинаковых белых ночных рубашках они походили на стайку призраков. Их было шестеро.

— А эта тут что делает, — громким шепотом спросила Данута, указывая пальцем на Касю. Кася пыталась сделаться как можно незаметнее и спрятаться за магдиной спиной. — Ты ей проболталась, да?!

Магда выступила вперед и мягко взяла Дануту под руку.

— Хватит, Дана. Кася — хорошая, ее пани Ковальская знаешь как запугала? Но она больше не станет сплетничать и доносить. Пусть будет с нами, я за нее ручаюсь.

Данка хотела ответить что-то едкое, но, столкнувшись взглядом с Магдой, поняла, что не может.

— Слышали, панночки? Сегодня Кася идет с нами, — подвела итог Мария. Ей не терпелось вернуться к таинственной двери, и препирательства с самого начала экспедиции не сулили ничего хорошего. — Мы так до утра спорить будем. Идем же, идем!

И они отправились на встречу с тайной.

Луна освещала их путь, бросая решетчатые тени на белые фигуры в длинных ночных рубашках и кофточках. Они шли цепочкой, вцепившись друг в друга, будто могли потеряться в прямом коридоре. Если б они только знали, насколько безошибочны их инстинкты!

Наконец, они достигли заветного тупика. Видимый фрагмент двери был настолько черен, что эта чернота сияла в ночи осколком космоса.

— Ну, — Марыся поцеловала висевший на шее золотой крестик и вынула из кармана кофточки маникюрные ножницы. Данута и Юлия зажгли заранее припасенные стеариновые свечи. — Начну!

Она бесстрашно воткнула острие ножниц в то место, где должен был, по их расчетам, быть край двери. И провела длинную, ровную линию. Краска трещала и сыпалась, края обоев расходились с глухим стоном, на какой способна только старая бумага, которая стерпит почти все, но не это. Марыся, вся вспотев и запыхавшись, навалилась на стену, поднялась на мыски и дрожащей рукой сделала последний надрез. Стены слышали, как трепыхалось ее сердечко.

И вот обои свернулись на сторону, как перелистнутая страница книги, обнажив то, что девочки так страстно желали увидеть, — черную дверь.

Свет не желал касаться ее. Или же дверь впитывала каждый луч, утоляя голод после долгого заточения во мраке. По центру верхней панели виднелся узор из двух ладоней, держащих какое-то растение. Над ладонями можно было различить очертания перевернутого месяца и звезд. Ручки не было, но в углублении по центру покоилось бронзовое кольцо.

Юлия тихо заскулила, но Данута больно дернула ее за косу, и та успокоилась.

Клара только голову набок склонила и задала самый разумный вопрос:

— Вот она, дверь. Дальше-то что? Наверняка, закрытая.

Но как можно было не пустить моих крошек в гости?

— У меня… у меня пальцам на ногах холодно. Сквозь ткань, — тихим, прерывающимся голосом сказала Кася. — Оттуда сквозняк идет. Из-под двери.

— Закрыто или нет — нужно проверить, — тряхнула волосами Данка и, оттеснив Марию, сначала толкнула, а потом потянула дверь на себя. И та потянулась на живое тепло легко, без скрипа.

Девочки сделали шаг назад. За черной дверью была только тьма.

Данка подняла свечу.

— Это какой-то коридор. Д-девочки, коридор в коридоре! И зачем его было прятать, дверь еще эта жуткая… — с каждым словом из ее голоса утекала уверенность. Все сильнее ей хотелось оказаться подальше от этой зияющей бездны, которая вдыхала тепло и выдыхала осенний холод. Но ей не хотелось прослыть трусихой.

А темный коридор молчаливо ждал. Дрожащий лепесток огня на кончике свечи робко выхватывал из мрака стены скрытого коридора, оклеенные темно-красными обоями с золотыми лианами и листьями, будто густые кровавые джунгли.

Данка шумно сглотнула. Самообладание ее покинуло.

— Я туда не пойду.

— Я тоже пас, — заявила побледневшая Мария. — Ну его, страх такой.

Она прикрыла глаза, и губы зашевелились в короткой молитве к Мадонне.

— Больно надо, — фыркнула Магда и отступила на шаг назад.

Некогда привлекательная, теперь дверь казалась тошнотворной, как запах тлена, который поначалу маскируется под сладость.

Что станешь делать ты, когда из глазниц твоей мечты полезут трупные черви?

Клара даже говорить ничего не стала, а Юлия выдала отчетливую дробь зубами.

— Я пойду, — вдруг выпалила Кася. — Вы мне только свечку дайте.

Данка мигом скосила на нее оба глаза. Ей все еще было не по себе, но судьба сама подарила ей шанс отыграться на мерзкой Касе за то, что та сманила Магду на свою сторону.

— Взаправду пойдешь, Касенька? — спросила она самым мягким тоном. — Вот не врешь?

— Кася, ты с ума сошла? Там же наверняка крысы. Или лунатик какой-нибудь притаился, — потянула ее за рукав Магда. — Не ходи, не надо.

Но Кася только головой помотала и строптиво стиснула подол ночной рубашки.

— А знаешь, Кася, — пропела Данка. — Если не струсишь и сходишь за эту дверь, мы, так и быть, простим тебя. Снова сможешь ходить с нами.

Несчастная вскинула голову и оглядела одноклассниц, до этой минуты ее отвергавших. Они кивали и криво улыбались, стараясь держаться подальше от двери. Одна только Магда хмурилась и подавала знаки отказаться. Но Кася не могла упустить такой шанс.

Она кивнула и, уже не обращая внимания на Магду, приняла из рук Дануты свечку и шагнула к черной двери. Золотые джунгли на обоях ожили при свете огня и лениво зашевелили листьями.

Кася вошла в темный коридор, вытянув руку со свечой вперед, а другой касаясь плотоядных лиан. Она ступала на носочках, чтобы не потревожить обитателей тайного помещения, если таковые там были. Кася дышала тихо, точно пробиралась в логово врага, а сердце ее грохотало.

На стенах скрытого коридора были светильники, но устаревшие, газовые, и поворот винтика не заставил их работать.

Через пару метров, которые показались девочке бесконечными, коридор кончился. Впереди была какая-то комната, о чем Кася тут же сообщила остальным.

— И что там? — громким шепотом спросили ее.

— Н-не знаю, — ответила Кася. — Какие-то вещи. Большие коробки.

И тут Данка сделала то, что задумывала с самого начала, — она захлопнула за Касей черную дверь и навалилась на нее со стороны коридора.

— Нет! — вскрикнула Кася и бросилась к двери, но Данку поддержала Юлия. — Откройте!

Пламя ее свечи опасно заколыхалось и едва не погасло.

— Данка, что это за глупости? — разозлилась Магда. — Выпусти ее!

— Ну уж нет, — Данка показала язык. — Если испытывать на храбрость, то как следует! Слышала, Каська? Теперь все по-настоящему. Чтобы заслужить наше прощение, ты должна… — она ненадолго задумалась. За дверью слышался тихий Касин плач. — Ой, не реви! Тебе всего-то надо войти в ту комнату и принести из нее что-нибудь. Любую вещь. Поняла?

Рыдания усилились.

— Ты поняла, Монюшко? — грозным тоном наставницы повторила Данута.

— Поняла, — слабо отозвалась девочка из-за двери и шмыгнула носом.

Когда девочки вновь услышали ее удаляющиеся шаги, Магда напустилась на Данку:

— Это уже слишком!

— Брось, Магда, — прищурилась Дана. — Разве тебе не весело? Разве тебе не было весело раньше, когда ты хватала ее холодной рукой за шею или резала на полоски сорочку? Что-то изменилось, Магдочка?

Юлия, Мария и Клара зашептались между собой.

Чего она выделывается? Неужели думает, что лучше остальных? Ведь она тоже поучала Каську за предательство!

Магда замялась на несколько вздохов, но после нашлась и ответила, задрав подбородок:

— То были детские глупости. Мы стали взрослее и уже не первогодки!

На что Дана ухмыльнулась и уже хотела что-то ей сказать, как вдруг из-за закрытой двери раздался оглушительный визг Каси.

Девочки в один миг отскочили от двери.

Никто не смел даже вздохнуть. И тут крик повторился, и он был еще пронзительней. Казалось, Касю заживо раздирают на части. Еще через секунду раздался звон бьющегося стекла, и все стихло.

— Бежим, — шепнула Юлия, и все, не сговариваясь, бросились прочь.

Путаясь в ночных рубашках, они промчались по третьему этажу, скатились на жилой второй, чудом избежав столкновения с пани Ковальской, спешившей к рубильнику. Они едва успели смешаться с толпой высыпавших из дортуаров пансионерок, когда в особняке вновь зажегся свет.

Все были взволнованы, в коридоре творилась настоящая неразбериха. Девицы разных возрастов перебегали из дортуара в дортуар, все теребили друг друга, вскрикивали, плакали, просились домой, заверяли других, что в пансион прокрался убийца-лунатик и уже нашел первую жертву.

Даже усилия Душечки и визгливые возгласы старой пани Зузак не могли справиться со всеобщим возбуждением. Благодаря этому хаосу никто не заметил, как запыхались девочки второго года обучения и как горят их глаза и щеки. Наконец, у дортуаров появилась пани Ковальская. Директриса была в бархатном синем халате, волосы окутывала сеточка, а ее лицо, лишенное пудры, было покрыто красными пятнами, напоминавшими раздавленные вишни.

— Все по кроватям! Живо! — скомандовала она. — Я зайду в каждую комнату, не сомневайтесь.

Пансионерки бросились врассыпную.

Но даже вытянувшись в струнку на своих узких кроватях, ожидая, пока пани Ковальская заглянет к ним в комнату, а потом — вот кошмар! — обнаружит пропажу Каси, — даже так они не пережили и сотую долю того ужаса, который испытала Кася за черной дверью.

Но об этом позже.

Когда настала очередь дортуара Магды, она успела изгрызть пальцы до крови.

Директриса обнаружила пропажу с порога.

— Где Монюшко? — прошипела она.

— Я не зна-аю, — Магда не выдержала и заревела навзрыд.

Из-за спины директрисы в комнату тут же протиснулась Душечка пани Новак и стиснула Магду в объятьях. Магда ревела, пуская сопли и некрасиво разевая рот, задыхаясь, хрипя и кашляя, и от нее никто не мог добиться ни единого слова. Что уж говорить о правде?

В ту ночь свет не гас в пансионе до самого утра. Магде сделали укол успокоительного и уложили спать. Ближе к рассвету наставницами была обнаружена странная дверь, которой раньше никто не видел. Рядом с ней валялись маникюрные ножницы, а обои огромным лоскутом свисали со стены. Касю нашли внутри, среди осколков стекла и весьма необычных предметов, которые вызвали оторопь и суеверное отвращение даже у взрослых женщин. У девочки была раскроена голова, и еще несколько порезов расчертили ей руки. Слава богу, она была жива, хотя потеряла много крови: кровь была на стекле, которое Кася разбила при падении, на лице и руках, ею пропитались волосы и белая сорочка. Девочку наскоро перевязали и перенесли в лазарет.

Слухи наполнили пансион Блаженной Иоанны, как пчелы улей. Никого не пускали за черную дверь, но у всех были теории относительно того, что там хранилось. Доходило до смешного: кто-то шептался, будто в той комнате втайне ото всех жил любовник пани Ковальской. А когда Кася обнаружила его убежище и начала угрожать разоблачением, тот разбил о ее макушку драгоценную китайскую вазу.

Под действием лекарства Магда проспала до полудня. Когда ее начали расспрашивать о Касе, она спокойно ответила, что заметила пропажу, только когда на этаже зажегся свет, и очень испугалась. Той же версии, будто сговорившись, придерживались и другие девочки. Им оставалось только надеяться, что, когда Кася очнется, она не выдаст остальных, как в прошлый раз.

Данка и Мария ставили на то, что Монюшко наябедничает, едва открыв глаза. Юлька причитала, что Кася непременно умрет в лазарете, а ее мстительный дух будет преследовать их годами.

Клара ничего не говорила, только хмурилась и раз за разом повторяла в блокноте рисунок с черной двери: две ладони, лист, похожий на крапивный, полумесяц рогами вниз и звезды. С каждым разом у нее получалось все точнее.

На следующий день перед утренней молитвой пани Ковальская сообщила, что Кася пришла в себя и призвала поблагодарить Господа за то, что сохранил ей жизнь, и попросить о скорейшем выздоровлении соученицы.

Второклассницы ждали, когда грянет гром. Но ни к вечеру, ни на следующий день, ни даже через три дня этого не произошло. Кася тихо поправлялась в лазарете, а их никто и не думал вызывать на серьезный разговор. По всему выходило, что Кася сдержала слово.

После долгих споров было принято решение навестить одноклассницу. Они заручились одобрением пани Новак, выпросили у кухарок одно пирожное с заварным кремом и три медовых яблока и торжественно проследовали в лазарет.

Пан Лозинский разрешил им пообщаться не более десяти минут.

— Касе нужен отдых. Не слишком утомляйте ее новостями, хорошо? — с этими словами он оставил девочек наедине.

Одноклассницы во все глаза таращились на раненую. Их бедная затравленная Каська будто бы стала другой. С перевязанной головой и руками, осунувшаяся и до синевы бледная, она выглядела… счастливой.

Кася сдержанно поблагодарила одноклассниц за гостинцы, вытерпела все прикосновения к бинтам и восклицания, такие громкие в гулких стенах лазарета. Все это время она улыбалась.

Наконец, девочки перестали скакать вокруг ее кровати и расселись по краям, впившись в нее взглядами. У них на языках вертелась не одна сотня вопросов.

Первой заговорила Мария.

— Касенька, а Касенька. Ты скажи нам, что там такое было, а? Ну, скажи!

Кася окинула их полным внутреннего света взглядом и торжественно произнесла:

— Там была смерть. И я прошла сквозь нее, как сквозь огонь.

Второгодки ахнули и подались вперед, предвкушая рассказ. Кася продолжила.

— Сначала ничего не было видно. Окна в той комнате, кажется, были, но они чем-то закрыты, поэтому луна нисколечко не светила. Я все шла и шла, пока не наткнулась на ящик. Я опустила свечку, чтобы разглядеть его, и увидела, что он стеклянный. А под стеклом… — она сделала паузу. — А под стеклом был мертвый мужчина! Без рук, ног и кожи!

— Мамочки! Без кожи?! — подскочила Мария.

Юлия сдавленно вскрикнула и прижала руки ко рту.

— И ты закричала в первый раз? — требовательно уточнила Данка.

— И ты бы закричала, — одернула ее Магда. — Что дальше, Касенька?

Кася улыбнулась, чем совершенно покорила одноклассниц. Увидеть безногого мертвеца и улыбаться!

— Да, я закричала, что было сил. Увиденное было столь отвратительно, неестественно, что я не могла сдержаться. Я развернулась и наткнулась на второй стеклянный ящик. И то, что лежало в нем, было в сто раз страшнее!

— Что же это было? — побелевшими губами переспросила Мария.

— В нем лежала мертвая женщина со вспоротой грудью и животом, ее внутренности все были на виду, а глаза открытые, — Кася говорила с пылом пробудившегося рассказчика. — Вот так! — она показала, и девочки снова издали сдавленный стон. — Ее длинные волосы разметались по подушке, голова запрокинута. Будто Белоснежка в хрустальном гробу, только кто-то разрезал ее. Ей было ужасно больно, и она смотрела прямо на меня! А дальше я совсем не помню…

Все дружно выдохнули. Они не знали, что и сказать, но Кася заговорила вновь, неловко комкая одеяло на коленях.

— Правда, мне потом сказали, что мужчина без рук и женщина были ненастоящие. Это куклы из воска, — она отвела глаза, будто этот факт испортил всю историю. — Но они были совершенно как живые. То есть мертвые. Однако, самое важное произошло потом, когда я уже была без сознания.

Девочки молчали. Несмотря на разоблачение восковых фигур, рассказ по-прежнему удерживал их без движения.

— Ко мне пришли мама и папа, — Кася подняла на одноклассниц прекрасные от слез серо-голубые глаза. — Они говорили у меня в голове! Совсем как живые! Они сказали, что я храбрая девочка, и что теперь они будут разговаривать со мной из рая. И что я смогу говорить с другими людьми с той стороны, если захочу. И… из ада тоже.

Второгодки не могли найти слов, чтобы отреагировать на эту тираду.

Данка хихикнула, Клара насупилась, а Магда досадливо закусила губу. Последнее сказанное было чересчур. И только Марыся была в восторге:

— Вре-ешь! Да ну тебя! С ума сойти! Ой, Каська! Это же, это же… Это же невероятно! Прямо так и сказали? А что еще? А про меня что-нибудь сказали? Сказали, когда я умру? А детей сколько будет? Ну, не молчи же, рассказывай еще, Ка-сень-ка!..

Но в тот день Касе не удалось ответить на эти вопросы. Доктор вернулся и решительно выдворил девочек из лазарета, объявив, что десять минут истекли.

***

Во время послеобеденной прогулки девочки обошли особняк и путем нехитрых вычислений нашли окно той самой комнаты. Оно было заложено кирпичом и почти сливалось со стеной, только наличник из более светлого камня не позволял ему полностью затеряться. Они долго стояли, задрав головы, и молча смотрели на это окно, пока холод не заставил их двигаться.

Густой лес вокруг особняка сбросил листву, и воздух наполняло предчувствие первого снега. По утрам на пожухшей траве лежала изморось, но к полудню она растаяла, и под ботинками чавкала грязь.

Мария по-прежнему была взбудоражена сильнее всех:

— Это самое потрясающее, что происходило со мной за всю жизнь! Я слышала, что в модных домах проводят целые вечера, общаясь с духами. Мазепу вызывают, Наполеона, Цезаря! Кровавую баронессу! По комнате летает посуда, и окна хлопают! Электрический свет загорается и гаснет, жуть!

Девочки слушали эту тираду, пока ее не прервала Дана:

— И ты поверила во все это? Спиритизм, тарелки летающие — это же фокусы! И Каська наврала нам, лишь бы мы с ней общались. Дурочка, ты и уши развесила!

— И ничего я не развесила, — обиделась Мария. — Тетин муж был на таком вечере, он говорил, что все взаправду происходит! И духи рассказывают медиуму то, чего никто не знает!

— Значит, муж твоей тети — олух, — ответила Магда. — А Кася была напугана, и ей приснилось всякое.

Клара только тоскливо вздохнула.

— А я вот верю в такие вещи, — неожиданно подала голос Юлия. — Мне рассказывал человек, которому незачем врать.

Ее тут же начали расспрашивать, но Юлька только помотала головой.

— Я хочу узнать у духов про свое будущее, — топнула ногой Мария. — И про жениха, и про то, в каких я странах побываю! И когда Каська выздоровеет, я буду с ней разговаривать и смеяться прекращу, — в ее голосе явно слышались слезы. — Она будет спрашивать для меня, а для вас не станет, потому что вы злые и гадкие!

Почти выкрикнув последнее слово, она отвернулась и обхватила себя за плечи.

Данута уловила зреющий раскол — сначала Магда, а теперь и Мария, — и поспешила все исправить:

— Марыся, ну ты чего! Может, и соврала Каська, а может, и нет. Если не соврала, так это же здорово! Мы тогда такого натворим! Но сначала, — она обратилась к одноклассницам. — Сначала проверим ее. Все вместе.

— И как ты собралась проверять то, о чем даже взрослые спорят до хрипа? — Магда вскинула бровь, дуя на покрасневшие от холода пальцы в вязаных митенках.

Данута обвела всех торжествующим взглядом.

— А мы проведем кое-что посерьезней обычной забавы. Вы помните, какое сегодня число?

Девочки переглянулись. Ледяной ветер подхватил подолы их платьев и захлестнул вокруг ног.

Октябрь подходил к концу.

— Скоро Дзяды, праздник мертвых. Тогда и испытаем нашу Касю.

***

В последних числах октября Касю выписали из лазарета и позволили посещать все занятия, кроме танцев, а также на время освободили от обязанностей по уборке.

Швы и бинты с головы сняли. На руке остались только бледно-розовые шрамики, но вскоре должны были сойти и они.

Девочки навещали ее почти каждый день, и улыбка прочно поселилась в уголках ее губ.

Но о Дзядах, верней, о планах на них, Данка строго-настрого запретила рассказывать.

— Иначе какой из этого сюрприз?

Угощение для духов копили понемногу — там кусочек хлеба с обеда, там сырные огрызки. Удалось раздобыть даже горстку леденцов. Свечные огарки остались еще с той самой вылазки к Двери и теперь ждали своей очереди, завернутые в бумагу, разрисованную Кларой.

Дверь, к слову, накрепко заколотили досками, и прочие любопытные уже не смогли даже глазком заглянуть за нее. По пансиону разлетелись страшные истории, а самым суровым испытанием мужества стало ночное паломничество. Доказательством подвига были клочки обоев, оторванные в том самом месте. Вскоре это было замечено, ночные обходы стали строже, а наказания за непослушание — показательнее.

Каждое утро можно было наблюдать пансионерок, стоящих вдоль стены с пустыми подносами в руках.

Но вернемся к Касе.

О том, что девочки собираются проверить ее слова об общении с миром духов в канун Дзядов, она узнала уже первого ноября. Магда все же проболталась, пока они делали домашнее задание за одним столом в дортуаре.

— Кась, — не поднимая головы от учебника, начала Магда. — А помнишь, ты в лазарете нам сказала, что можешь общаться… с мертвыми?

— Говорила, — встрепенулась Кася, и глаза ее тут же загорелись. — Они навещают меня постоянно, они…

— Кася, сегодня канун Дзядов. День памяти усопших. Ну, как в деревне, — Магда задумчиво укусила кончик карандаша. — И девочки хотят. Мы хотим…

— Вы хотите, чтобы я?..

— Да, — Магда со вздохом отложила карандаш и закрыла учебник. — Если откажешься — назовут лгуньей. Растеряешься или начнешь нести бессмыслицу — то же самое.

— Тогда все в порядке, — беспечно отозвалась Кася. — Я справлюсь.

Магда ей не поверила. Игры-играми, и гадания хороши под Рождество, но было в словах Каси что-то отталкивающее, неправильное. Как будто она специально пыталась запудрить мозги. И Магду это печалило, ведь раньше за соседкой не водилось ничего подобного.

Когда стемнело, и оба обхода остались позади — Душечка приотворила дверь всего-то на ладонь, посмотрела на лица спящих и бесшумно исчезла, — маленькие часики Каси показали половину двенадцатого. Магда натянула поверх ночной рубашки кофточку и за руку повела соседку в средний дортуар.

Мария, Юлия, Клара и Данута уже были там. Сидели на кроватях парами и перешептывались.

На полу между кроватей белели незажженные свечи и самодельные тарелочки из плотной бумаги. На них лежала всяческая снедь, заветренная, а оттого не слишком аппетитная. Но духам, говорят, все равно.

— Еду надо на подоконник поставить. И свечки зажечь, — командовала Данка.

— А окно открыть, — поддакнула Юлия.

— Вообще-то, — подала голос Клара, — чтобы по-настоящему, Дзяды надо в часовне справлять, тогда и духи придут.

— Ерунда, это все писатель выдумал. А в деревне ставят на окно, — возразила Юлия.

— Это ты говоришь так, потому что нам в часовню не пробраться — заперто все, — запальчиво возразила Мария. Она встала на колени на кровати и пыталась разглядеть за темным окном очертания капеллы. — А вот в прошлом году в канун Дзядов там в окне свет горел! И тени шатались.

— Врешь!

— Да не вру я, — звенящим голосом возмущалась Мария. — Богом клянусь! Касенька! Кася, хоть ты им скажи, что ничего я не придумываю, и духи приходили прошлой осенью!

Кася улыбнулась робко, но совсем не затравленно:

— Духи приходят туда, где их ждут. Даже если ждущий об этом не подозревает.

Мария открыла и закрыла рот, осмысливая сказанное.

Данута фыркнула и передернула плечами:

— Раз ты такая из себя, тебе и распоряжаться.

Кася кивнула и принялась расставлять свечки и угощение. Тарелочки с хлебом, сыром и кусочком мяса отправились на широкий подоконник, покрытый облупленной краской. Вода в стакане должна была заменить вино. По бокам от пиршества мертвых поставили по свече. Створку едва приоткрыли, чтобы порывом ветра не затушило огонь.

Остальные свечи Кася поставила на пол, прилепив их растопленным стеарином. На лица девочек легли широкие мазки оранжевых теней. Огонь подчеркнул скулы и провалы глаз. Смотреть друг на друга стало неприятно, будто все разом нацепили страшные маски.

Кася казалась увлеченной, как никогда. Прилепив к паркету последнюю свечу, она уселась прямо на пол, поджав под себя ноги, и протянула руку Магде:

— Садитесь в круг, — она смотрела снизу вверх. Магда медлила. — Вы сами хотели. Ну же, скоро полночь… Я чувствую, как они приближаются, летят над лесом, над деревней. Шепчут беззвучно, высматривают свечи в темных окнах. Дай мне руку, Магда! — потребовала Кася.

Магдалена порывисто ухватилась за холодные пальцы Каси и опустилась рядом с ней.

Остальные по очереди последовали ее примеру и соединили руки. Круг замкнулся. Ночь стояла лунная, безветренная. Только поскрипывала приотворенная створка, ноябрьский воздух покачивал на ледяных ладонях огоньки свечек.

— Надо было вина достать, — буркнула Юлия.

— Ш-ш, — прервала ее Кася. — Молчите.

Она запрокинула голову, подставив свету свечи горло с бьющейся жилкой. Ее ресницы бросали дрожащие тени на щеки, глаза сумрачно поблескивали.

— Я прочту молитву, а вы подумайте о своих почивших родных, — продолжила она и строго посмотрела на притихших одноклассниц. — И никому не сметь смеяться, иначе они оскорбятся и никогда — слышите? — никогда больше не придут к нам.

Она зашептала что-то, лишь отдаленно напоминающее привычную молитву. Больше было похоже на свободное изложение поэмы [2] с редкими вставками из Писания. Но девочкам ее таинственный шепот показался достаточно внушительным. Они сосредоточились на том, что Кася велела сделать: вспомнить об умерших предках, к которым и следовало обращаться в ночь Осенних Дзядов.

Магда ясно помнила только бабушку, которая скончалась два года назад. Бабушка была женщиной чопорной, «старой школы», как она сама выражалась. Она дарила Магде кукол, в которых нельзя было играть, и конфеты, которые нельзя было есть.

Приезжая в дом отца, эта рухлядь в страусовых перьях и бриллиантах складывала руки в перчатках на набалдашник трости и подзывала Магду к себе. Потом она хватала ее за подбородок и вертела, поворачивая то одной, то другой стороной к яркому свету. Вывод всегда делала один и тот же:

— Дворняжка, — вздыхала бабушка. — Очаровательная, но все ж таки дворняжка. Нет в ней истинно благородных черт рода Тарновских.

Мама тогда выходила из комнаты и запиралась в спальне, пока бабушка не убиралась восвояси. А Магда сидела под дверью маминого будуара, страстно фантазируя о том, как глянцевый бабушкин Бугатти летит вниз с моста. Но та умерла иначе.

Магде не хотелось, чтобы дух бабушки вдруг просочился в окно и снова впился костлявыми пальцами ей в лицо, но память упрямо воскрешала мерзкую старуху в мельчайших подробностях. Девочке уже начало казаться, что она слышит удушливую вонь розового масла, которым покойная мазала одряхлевшую шею и декольте.

Откуда мне обо всем этом знать? О, это тайна. Скажу только, что в искусстве наблюдения мне нет равных.

Через минуту она почувствовала, как Кася тянет ее за руку влево, а Данута вправо. Их круг покачивался, ладонь в ладони, локоть к локтю. Глаза прикрыты, дыхание ровное, поверхностное. Кася продолжала шептать свой стих-молитву, в ее тоне прорезались новые нотки. Таким голосом длиннокосые девушки из полузатерянных хуторов заклинали иглы от дурных гостей и тряпичных кукол, берегущих дом; заговаривали самый сладкий пряник для возлюбленного и клали его за пазуху. В ее убаюкивающем причитании мешались молитвы и языческие наговоры, древние, как род человеческий. Естественные, как само женское начало. Девочки уже раскачивались в едином ритме, их тела поймали волну, и сердца бились в такт.

Это было так сочно. Никто не смог бы создать подобную живую картину по прихоти, только лицезреть, как она по кусочкам складывается сама. Мне повезло, о, как же мне повезло! К счастью, я умею это ценить.

Кася понизила голос до едва различимого шелеста и завершила свою молитву-призыв.

— Духи здесь, — возвестила моя маленькая медиум. По ее нежным щекам сбегали две блестящие дорожки слез.

Наверняка, горячих, как живая кровь.

— Мама, папа… — Кася закусила губу. — Благодарю за то, что снова навестили меня. Прошу вас — угощайтесь поминальным ужином. Сегодня я не одна, я с подругами, — ее речь стала сбивчивей, образ вещуньи рушился. Девочки заморгали, но рук не расцепили. — И у них есть свои гости и вопросы к ним. А с вами мы поговорим в другой вечер, — совсем уж бестолково заключила она.

Пансионерки переглянулись.

— Мария, — Кася повернулась к однокласснице. — Кого ты звала?

— Я? — вскинулась Мария. — Я звала… дедушку. Он давно умер.

— Он здесь, — серьезно ответила Кася. — Высокий, седой и совсем не толстый.

— Это он, он! — едва не подпрыгнула Мария. — Деда, я здесь! Ты меня помнишь?

Данута закатила глаза.

— Он говорит, что помнит тебя, Марыся. Как ты сидела у него на коленях и болтала ногами.

— Не помню такого… Но я же маленькая была, — тут же нашлась Мария.

— Дедушка благодарит нас за привет и угощение, — Кася слегка поклонилась. — Теперь ты можешь задать ему три вопроса.

Мария так разволновалась, что на несколько мгновений потеряла дар речи.

— Я хочу знать, хочу знать… Когда я выйду замуж? У меня будет белая лошадь с кудрявой гривой? И… я вырасту красивой? Ой, я же у дедушки спрашиваю! Не надо, третий вопрос не надо отвечать!

Кася сонно улыбнулась.

— Ты выйдешь замуж осенним днем, легкая, юная и прекрасная, в платье с тонким кружевом. Вы проживете счастливую жизнь и умрете в один день. А лошадь будет, белая, но грива ее будет гладкой, как китайский шелк.

— Так и знала, — шепнула Марыся своим коленкам.

— Ты, Магдалена, позвала кого-нибудь?

— Я? Нет, не позвала, — пробормотала Магда, опасаясь, что дух бабушки все же обратится к ней и обзовет дворняжкой.

Бабушки среди призванных духов не оказалось, и Магда шумно выдохнула.

В глубине души она понимала, что все это лишь часть игры. Жутковатой, увлекательной, но все же игры. Тронь пальцем, зажги электрический свет — и тени сгинут, тайны истают за мгновенье. Останутся только свечные огарки и шесть девочек с глазами-плошками.

— Юлия, кто пришел к тебе за угощением?

— Это моя сестра. Старшая. Умерла от дифтерии.

— Эй, не рассказывай ей! — одернула ее Данута.

Но Юлии было все равно. Она никогда раньше не рассказывала о том, что у нее была старшая сестра.

— Она очень красивая, — нежно улыбнулась Кася. — У нее прекрасные глаза, только грустные. Она скучает по тебе и по родителям, хоть и находится в раю.

Юлия кивнула, но скованно, будто у нее в шее что-то заржавело.

— Ты хочешь у нее что-то спросить?

— Не знаю… Нет, хочу! Пусть скажет, когда я умру? Только честно!

Данута громко фыркнула.

— Духи, особенно любящие, не станут лгать, — прошептала Кася, вновь запрокидывая голову. Магда ощутила, как сильно она стискивает ее руку, отклоняясь назад всем телом, перетягивая вес круга на себя.

— Твоя сестра говорит, что ты проживешь долгую жизнь, полную удивительных приключений. У тебя будет большой дом за океаном, где ты покинешь этот мир в окружении внуков и правнуков…

— Ну все, хватит, — воскликнула Данута. — Что за цыганские штучки? Долгая жизнь и дом за океаном! Какая дешевка! — она вскочила на ноги, стряхивая с себя руки одноклассниц. — Ты же ничего толком не сказала! Обманщица ты, Кася! Была предательницей, а теперь и еще и лгунья!

Другие просили ее не ломать игру и вернуться в круг, но было поздно. Данута вышла из себя.

— Не желаем больше тебя видеть! Ни ходить с тобой, ни есть за одним столом! И гулять в сад не суйся, когда мы там! Я сама тебе косы повыдеру!

За ее угрозами никто не услышал, как скрипнули ногти по обратной стороне стены. И раздался тихий дробный стук.

— А кого позвала ты, Дана? — невозмутимо отозвалась Кася.

— Ты что, совсем глупая? Никого я не звала, ясно? Никого!

— Но ведь они пришли, — шепнула Кася и уронила голову набок, вперив немигающий взгляд в раскрасневшееся лицо Данки. — Все они пришли к тебе, Данута. Ты о них подумала, и этого было достаточно.

Данка сделала шаг назад, к окну. Одной рукой она задела расплескавшийся по письменному столу тюль, и тот потянул за собой оконную створку. Поток ледяного воздуха хлынул в дортуар. Свечи погасли почти в один миг, одна за другой.

— Хватит, Кася, не пугай!

— Ты о чем? — с вызовом спросила Дана. — Как можешь знать ты, мелкая врунья, о ком я думала?

Ногти по камню, опять и опять. Быстрее, Кася, ты знаешь ответ. Он уже в тебе, он правильный. Пусть испугается как следует, маленькая бессердечная стерва.

Круг распался окончательно. Касю швырнуло вперед, на четвереньки. Какие-то секунды все с ужасом наблюдали, как шевелятся ее лопатки, остро очерченные полуночным светом. Когда она подняла лицо, Магда ахнула и отшатнулась.

Из-под век Каси виднелись одни белки, края темных радужек мелко бегали под полукружьями ресниц. Данка отошла бы дальше, но дальше было некуда. Ее ноги в шерстяных чулках примерзли к полу.

Кася поползла вперед.

— Дана-Дана. Дана-Данута, — хрипло шептала Кася, опрокидывая свечки и поводя худыми плечами. — Как не знать мне о беде твоей, Дана? Они же все умерли. Все до единого, — ее горло издало то ли придушенный смешок, то ли всхлип. — Такие маленькие. Они здесь, Да-на, они любят тебя.

— Нет…

— Твои братишки и сестренки. Никто до крестин не дожил. А то и вовсе, — снова этот звук схваченного судорогой горла. — Комочком кровавым вышли сами — и сразу в землю, в землю.

— Прекрати!

Магда не могла заставить себя шевельнуться, хотя ее губы вздрагивали, готовые к паническому воплю.

Кася ужасала. Она медленно ползла к Дануте, переставляя неправильно вывернутые в локтях руки, путаясь в подоле ночной рубашки. Белки подернулись сеточкой сосудов, с нижней губы протянулась до пола нить густой слюны.

— Они передают привет твоей… маме. Ты же передашь ей, Дана? Чтобы она не плакала… Передашь?

Дана трясла головой, зажмурив глаза.

Ее боль была как перезревшее яблочко – мягкая гниль под глянцевой кожурой.

— Вот только об отце, — Кася уже стоит на коленях перед Данутой, карабкается выше, цепляясь за сжатые кулаки той, подбирается к шее. — О нем они не хотят говорить, — шепчет она ласково. — Просят только, чтобы ты больше не ходила с ним на скотобойню-то. Не надо…

— Не надо! — эхом откликнулась Данка. — Я не хочу больше, не могу!

Наконец Данке удалось вырваться, она с силой отшвырнула от себя Касю, метнулась к двери и выскочила в коридор.

— Данка, — это уже Юлия, верная кривоклювая птичка на спине аллигатора. — Я за ней.

Мария и Клара сидели, обнявшись, на одной из кроватей. Их тревожное объятье было таким крепким, что сложно было сказать, где заканчивалась одна и начиналась другая, и чей тонкий скулеж звучал, заглушая затихающие рыдания Дануты в коридоре.

Магда осторожно приблизилась к Касе и заглянула той в глаза. Она была без чувств, а губы еще блестели выступившей слюной.

— Кася, Кася, не умирай, — зачем-то запричитала Магдалена. — Не надо.

Она обмакнула носовой платок в бокал с водой для духов и стала тереть холодной тряпицей виски подруги.

— Только очнись, — бормотала она. — Ну же!

— Может, доктора позовем? — подала голос Клара. Одной рукой она продолжала гладить Марию по растрепавшемуся затылку.

— Это плохая идея. Но если она до утра не…

Тут Кася закашлялась и согнулась пополам. Ее вырвало прямо Магде на колени.

— Фу! — взвизгнула та. — Кася! Ты гадкая! Ты меня напугала, знаешь как?!

И, наконец, позволила себе заплакать.

Дневник Касеньки

Осень 1922

Часть 2

У меня все еще ужасный почерк. Он даже стал хуже. На правой руке было чуть больше швов, и она еще немного болит.

Но мне это совершенно все равно!

Самое главное в моей жизни уже случилось, и мне больше нечего бояться, не из-за чего переживать. Я никогда больше не буду одна.

Мама и папа совершенно такие же, как были, какими остались на фотографии в дедушкином доме. Мама серьезная, рот строгий, глаза только смеются. Какие же у нее красивые глаза! И целое море душистых, теплых волос.

У папы все такая же белозубая улыбка. Он и сейчас не отнимает руки от маминого плеча. Я не могу дотронуться, как ни пытаюсь. Но я слышу их голоса, хоть их рты не шевелятся. Особенно хорошо я слышу маму. Каждую ночь она стучится в дверь и входит в комнату. Она рассказывает мне тысячи удивительных историй.

И я становлюсь самой счастливой в мире.

Но как бы я хотела коснуться ее!

***

Совсем забыла рассказать — у меня теперь есть целых пять подруг! Я уверена, они поняли, как несправедливо обошлись со мной. И ради такого я бы снова порезала руки, не жалко.

***

Кстати, Магда позаботилась о пане Бусинке, пока я лежала в лазарете. Он отвык от моего запаха, но зато теперь совсем ручной. Свил в коробке гнездо из обрывков линованной бумаги.

***

(несколько строк зачеркнуты до полной неузнаваемости написанного)

***

Я не помню. Не помню, не помню, не помню, не помню!

Пытаюсь восстановить ту ночь — шаг за шагом, картинка за картинкой — и в какой-то момент натыкаюсь на стену. Она мягкая, как занавесь, но я не могу ее сдвинуть. И голова так нестерпимо начинает болеть!

Магда сказала, что девочки хотят испытать меня на Дзяды. Хотят, чтобы я обратилась к духам предков. Я не испугалась. А надо было.

Сначала все шло хорошо. Мы взялись за руки и стали одним. Мне было приятно, будто в лодке в самом центре лесного озера. Будто меня согрело солнце и убаюкала вода. Слова находились сами собой, и девочки меня слушали.

Я уже поняла, что если дышать медленно, глубоко, а глаза поднять особым образом, то голова становится тяжелой, и начинает видеться разное. Я и увидела. Мама и папа пришли первыми. Потом какие-то люди, я не могла разглядеть их лица целиком. Они все время быстро отворачивались и ныряли в розоватый туман, оставляя смазанные полосы на внутренней стороне век. Они говорили очень тихим шепотом, а я вслушивалась. Но не ушами, а лбом. Звучит очень странно, но я не знаю, как еще это объяснить.

А потом… Как же тяжело вспоминать!

Дана начала ругаться. Она говорила, что я пытаюсь всех обмануть. Она все говорила и говорила, но ее слова, словно чернильные цепочки букв, вылетали из ее рта и проносились мимо, не задевая.

Тогда мама улыбнулась глазами и сказала:

«Тук-тук!»

И лодка опрокинула меня в озеро.

Когда я очнулась, вода хлынула у меня изо рта. Все плакали. Даже Данка.

Магда сказала, что я говорила и делала ужасные вещи, но я не помню! Совсем не помню…

***

Все ангелы небесные должны сегодня дуть в свои трубы, потому что случилось невероятное!

Я прохандрила почти месяц. Ничего меня не радовало, кроме только компании пана Бусинки (он умеет ходить по веревке, балансируя хвостом! Невероятно!) и вечерней болтовни с Магдой. О том вечере она больше не вспоминала.

Девочки снова от меня отвернулись. Но теперь все было по-другому. Я не обижала их, уж точно не Юльку, не Марию и не Клару. Но Данку страшно задело то самое, о чем я не могу…

Ладно, хватит.

Внимание! Прошу подуть в трубы — сегодня после ужина Данута подошла ко мне сама! И пригласила посидеть в их с Юлией комнате до отбоя! С ума сойти!

Конечно, я согласилась. А теперь я убегаю!

***

Ну, конечно, все дело было в Анджейках. Воскресное причастие убедило даже самых пугливых, что я не превратилась в упырицу и не одержима бесами. И им снова захотелось чудес. Мне бы тоже их хотелось, только вот почти все чудеса, которые приключались со мной, были какие-то злые.

На Анджейки принято гадать, это все знают. Но ничего такого не случилось. Через старый, ржавый ключ стекала вязкая струйка стеарина и крючилась в воде какими-то древними буквами. Из бумажных клочков с именами женихов выпадало самое несуразное. Ну кому может понравиться дурацкий Штефан? Сплошное разочарование.

Я видела, как горят их лица. Девочкам хотелось злых чудес, но в ночь Анджеек духи не пришли. Может, им нужно было время, чтобы вновь набраться сил и явиться нам, а может, все было только глупым сном, сказкой, совпадением. Мало ли, о чем врут сны? Я почти готова смириться. Мама с папой больше не приходили.

Целый месяц.

Так, все, хватит страдать! Глупая Кассандра! Тебе должно быть стыдно! Полугодовые экзамены на носу!

Моя цель: не стать худшей ученицей в классе! Скрестила пальцы и пошла грызть гранит науки.

***

За что? За что нам такое наказание, как геометрия? И география. Мне кажется, они сговорились между собой, чтобы свести меня в могилу.

***

Люблю поезда. Стук колес убаюкивает. Я еду домой. Там дедушка. Там пианино и виноградный узор алебастром по потолку.

Я буду вдыхать запах маминых мехов. Залезу в шкаф, зароюсь в собольи высокие шапки, мантильи из песца, лисьи шубы и беличьи муфты. Есть поверье, что та, кто носит беличий мех, будет счастливой.

Думаю, мама была счастлива. Вот только недолго.

Я не помню, как она пахла, но ее духи еще живы в мехах. А когда вылезу под вечер, сонная, с тяжелой дурной головой, меня укроет совсем другое тепло и другие запахи: камин, дедушкина трубка с черносливовым дымом и пироги с мясной начинкой.

Я еще не там, но в предвкушении. Я готовлюсь к ощущению дома.

А поезд все едет в метель, перестукиваясь с сердцем.

***

Я не могу больше есть! У меня вырастут щеки, и пусть Грасе будет стыдно за мою загубленную красу, ха-ха!

Серьезно, больше никакого крема. Вы видели, какие девушки в журналах? Как деревца! А я буду пеньком.

***

Я поняла про себя одну вещь. Мне не нужны какие-то происшествия или дурные события, чтобы чувствовать себя плохо.

Эта дрожащая тень живет во мне всегда, только ищет себе гнездо.

Сначала я думала, что все дело в учителях и наставницах. Я боялась, что на меня будут кричать, ругаться. Все трепетало внутри. Потом старшеклассницы. Красная нитка эта. Потом… как меня колотили. И могли поколотить снова. И трепет, постоянный трепет в груди, будто мотылек с липкими от чешуек крыльями бьется под кожей.

А сейчас в моей жизни нет ничего плохого. У меня есть большой дом, качели на дубе, дедушка, куклы, котята народились пушистые. И по вечерам мы пьем горячий чай с медом и печеньем.

В учебе все тоже хорошо.

Забыла сказать, я выдержала полугодовые испытания! Я молодец!

В пансионе Блаженной Иоанны меня ждут подруги, и вместе мы придумаем немало игр.

У меня нет забот.

Но эта внутренняя дрожь, этот холодный, как зола, липкий мотылек никуда не девается. Что же мне с ним делать? Какое окно отворить, чтобы он улетел прочь?

Я не знаю.

***

Сегодня мы отправились в город. У дедушки нет модного автомобиля, но это только потому, что они ему не нравятся.

Он говорит, надо механика нанимать, водителя.

Чем плох конюх, который уже тридцать лет в усадьбе за лошадками ходит? Вот и трясемся мы до города.

Но это ничего. Красоваться тут не перед кем. Да и мне тоже автомобили не очень нравятся. Пахнут противно.

У дедушки есть дела в его маленькой типографии. А мне позволено прогуляться по городской торговой площади.

Чего тут только нет! Правда, то, что есть, мне не очень-то и интересно, а другое и представить сложно. Мясные, хлебные, сырные лавки. Мыло, свечи, ткани. Но какой мне прок от тканей, тогда как еще три с половиной года носить мне только форменное платье? Нечего расстраиваться.

Под ногами скользко, каждый камень в дороге покрыт ледяной коркой.

Я все головой крутила, выискивая развлечение.

Будь здесь Мария, она бы придумала, как найти среди вонючих переулков сокровище. Будь здесь Клара, она бы показала мне красивый абрис костела, на который падает послеполуденный свет.

Будь здесь Данута, она бы заставила меня посмеяться над убожеством нашего городка, и я бы почувствовала себя такой современной и сильной. Вот только за смех этот мне позже стало бы стыдно.

Магда бы нашла, чем нам заняться. Пусть даже и со скукой на хорошеньком лице со вздернутым носом. Она умеет.

Юлию я бы не позвала.

Но я бы не написала и слова про этот день, если бы мне на глаза не попалась вывеска: «Нога судьбы».

Мне вдруг стало интересно — почему нога? Всегда говорят о руке. Даже как-то обидно стало от чужой ошибки. Это чувство было таким сильным, что я даже решилась войти. И с порога заявила хозяину — кудрявому турку, — что в названии его магазина ошибка. Он усмехнулся и пустил мне в лицо густое облако вишневого дыма. Я закашлялась, и это помогло опомниться — я в чужом доме и вдруг диктую, как правильно, а как нет. Невежливо.

Турок пофыркал, но, кажется, не обиделся. Он предложил мне осмотреться. Черная шелковая кисть на его феске покачивалась, как стрелка метронома. Турок сказал, что в его волшебной пещере — так он назвал свою тесную лавку — я смогу найти сокровище себе по вкусу. И, может быть, оно изменит мою жизнь.

Не знаю, говорил ли он, адресуя слова исключительно мне, или это были его коронные фразы, но в тот момент я почувствовала, как пересыхают губы. Как будто кто-то открыл колдовскую книгу и прочел в ней мое имя.

Турок позволил мне самой гулять среди столов, заваленных удивительными безделушками. Там были опахала из павлиньих перьев, и белесый корень в темном настое, и эмалевые глаза, и вазы, полные стеклянных колокольчиков, восковые цветы, фарфоровые диски с иероглифами, растрепанные свитки рисовой бумаги — оранжевые, алые, желтые. Слишком сумрачной казалась моя жизнь на фоне этих ярких вещиц. Я чувствовала себя вороватой служанкой.

Пока не увидела вещь, которая, казалось, ждала только меня.

Прямоугольник соснового дерева в янтарных разводах. Коричневые готические буквы. Алфавит. Луна и солнце. Знаки планет. Нет и да. Здравствуй и прощай.

Я словно нашла давно утраченное. Мудрого друга, который скажет мне, что правильно в этом непростом мире, а что нет. И сердце с круглой дырой по центру. Кто сказал, что дыра — это пустота, лишенная смысла? Может, это окно, в котором я увижу ответы на все вопросы.

В той лавке я задала их много. И над многими хозяин лавки смеялся. Не со зла, я так и не уловила в его голосе фальши. Ему просто было весело.

Потом меня нашел дедушка. Он не стал спорить. Он не любит это дело, хватает споров по работе. Он просто купил то, чего пожелала моя душенька.

То, во что было бы занятно играть всем девочкам.

То, к чему я прикипела в считанные мгновения.

Доску Уиджа для общения с духами.

Магда III

4 октября 1925

Дни шли в тревожном ожидании новостей о пропавшей. Нам неоткуда было получить известия, кроме как от наставниц или приходящих из деревни работников. Но первые следили, чтобы мы не болтали с последними. Исчезновение Юлии обрастало фантастическими подробностями, от которых мне становилось только хуже.

Пансион — герметичная система, в нее мало что проникает извне, но, проникнув, искажается. А то, что оказывается вне его стен и законов… Мне сложно предположить. Мы не затворницы, дважды, а некоторые и трижды в году отправляются домой: на Рождество, на Пасху и летние каникулы. Но между этими водоразделами мы принадлежим Блаженной Иоанне безраздельно.

Только раз я покидала территорию пансиона без наставницы и одноклассниц. И то утро стало для меня очень важным.

Юлия нарушила главное правило принадлежности — она вырвалась. Или кто-то вырвал ее с корнем.

Ее родители приехали на следующий день. Я видела их издали, с высоты лестничного пролета. Тихие, блеклые, пожилые. Юлия была их цветочком. Вторым, последним.

Нет, не была! Никто не знает наверняка, но как перестать думать о ней в прошедшем времени?

Юлины родители осмотрели ее комнату. Говорят, она мало что взяла с собой. Будто бежала в спешке, прихватив только минимум одежды. Мать Юлии плакала, ее утешали девочки, наставницы, директриса, ее супруг.

Все образуется, говорили они. Ее скоро найдут.

От этих слов пробирает дрожь, и что-то мутное поднимается с самого дна.

Я не смогла там находиться, будто меня терзала совесть. Но ведь я ничего не делала! Это только из-за того, что Юлия никогда мне не нравилась.

Бывают такие люди. В них нет обаяния, нет такта. Все, что они делают, пронизано какой-то неприязнью к миру вокруг, от которой становится тошно. Они будто распространяют в воздухе отраву, и все, чего касается их придирчивое внимание, тут же обретает привкус пепла.

Я много раз думала, что, если бы не дружба с Данутой — болезненная, неравная, — лишней в нашей компании стала бы именно Юлия. Но все случилось так, как случилось.

Поиски продолжались — это все, что нам было известно. Пан следователь приезжал еще раз, на этот раз он осматривал сам пансион: чердак, котельную, все служебные помещения. Поговаривали, что он был даже в заколоченной комнате, в которой не бывал никто из учениц, кроме Каси. Позже тем днем я ходила проверить и убедилась, что никто не прикасался ни к доскам, ни к навесному замку. Наша Дверь осталась такой же, как и три года назад.

Без моей папки с вырезками мне стало гораздо тяжелей сосредоточиться на занятиях и подготовке к экзаменам. Промучившись пару дней, я обратилась к пани Новак и попросила выписать для меня газет, чтобы там рассказывалось про университет и про экспедиции его выпускников. Она ничуть не удивилась и обещала помочь.

— Но с одним условием, Магдалена, — добавила она строго. — Перестань отлынивать от походов в костел. Я вижу, как ты мрачнеешь день ото дня. Облегчи душу, послушай ксендза. И поверь мне, я это говорю не только как наставница из Блаженной Иоанны. Я беспокоюсь. Иногда вера оказывается последним, но самым надежным утешением в беде.

Не могла же я сказать, что перестала ходить на воскресные службы не из-за потери веры? Я и не верила никогда толком, но была хорошей девочкой и держалась правил. Держала себя в рамках. Мне пришлось согласиться.

В то утро, когда я в одиночестве покинула пансион, я шла именно в костел. Тогда это и правда показалось мне последним выходом. Назад я возвращалась уже не одна.

Рассветает все поздней, и на воскресную службу мы плетемся затемно. Полуголый лес обступает нашу тропу, туман стелется у самых корней и обвивает лодыжки влажными пальцами. Каменные плиты тропы почти белые, вытертые множеством башмаков. Они будто светятся, и я стараюсь смотреть только на них. Не в лес, где может быть Юлия, не на лица идущих рядом.

Стараюсь не думать о том, куда стану девать глаза, когда мы окажемся в костеле.

Поравнявшись со мной, Данута сует мне в руку записку. Сминаю ее, не читая, прячу в карман.

— Не будь такой черствой, — притворно вздыхает Данка. — Ты ведь так ждала этого дня, что не могла уснуть. Плакала в подушку, Магдочка? Глазки опять красные.

Слова царапают горло, но я сжимаю зубы.

Я действительно ужасно сплю. Просыпаюсь каждые полчаса со свинцовой головой, пытаясь выпутаться из обрывков кошмаров. В них костры с зеленым пламенем и хруст веток в темноте. В них Кася и Юлия. Части их тел. И черная Дверь с узором из ладоней, месяца и крапивного листа.

В моей голове живет столько мерзких образов, которые перетекают один в другой, сплетаются и расплетаются, как водяные черви, что мне не до терзаний, о которых говорит Данута. Они оставили меня первыми.

Скорей бы завести новую папку. И растить из нее, как из семечка, мою новую жизнь, мою надежду.

Лес становится реже, и мы выходим к деревне. Ее, как и особняк пансиона, война обошла стороной, и выглядела она вполне уютно. Открыточная пастораль: белые домики с палисадами, широкими дорогами и белым же костелом. Оградка кладбища за ним тоже выглядела на удивление мирно и покойно.

Мы поднимаемся на крыльцо последними — все жители поселка уже сидят на скамьях внутри. Ксендз приветствует каждого на входе. Я не поднимаю глаз, но старик все равно узнает меня.

Он начинает какую-то неловкую ветхозаветную аллегорию, не договаривает до конца и тяжко вздыхает.

Киваю послушно, вхожу под священные своды. Здесь всегда тяжело дышать. В костеле стоит запах промерзшей пыли, сырой древесины и известки. Здесь прохладно в любое время года, но осенью это точно не ощущается как благословение.

Когда-то здесь было красиво. Говорили, костел был построен на деньги первого хозяина особняка. Как и половина деревни. Но время шло, здание ветшало, и его поддерживали без прежней щедрости. Теперь здесь было очень скромно. Ксендз выдавал это за достоинство.

Единственным украшением была деревянная статуя Мадонны с молитвенно сложенными руками.

Устраиваясь на жесткой скамье, я вытаскиваю из кармана пальто псалтырь в сафьяновой обложке, и на пол падает смятая бумажка. Записка Дануты. Поддаюсь секундному искушению и все же разворачиваю ее. Три слова:

«Скучала по нему?»

Я не поднимаю головы, но чувствую, что что-то не так. Голос ксендза, слабый, дребезжащий, тонет в шелесте пансионерок. Не звенит колокольчик служки, который должен привлекать внимание паствы к проповеди. Слышу раздраженное шиканье наставниц, но это не помогает. Зажмуриваюсь, и перешептывания обращаются шорохом хитиновых крыльев. В висках стучит. Я не хочу знать, что случилось, я не хочу слышать!

Кажется, я даже задерживаю дыхание, но от этого становится только хуже.

— Магда! — ко мне оборачивается пани Новак, которая сидит на ряд ближе к алтарю. — Ты вся бледная! Посмотри на меня!

Я поднимаю отяжелевшую голову и вижу, как, поворачиваясь, мелькает в бледном свете ее кольцо. И пустое место у алтаря. Теперь я понимаю каждое слово, порхающее над рядами скамей.

Вскакиваю на ноги и бегу наружу как можно скорее.

Меня окликают, но я не оборачиваюсь. Едва успеваю спуститься с невысокого крыльца костела, как меня скручивает первая судорога. Я ничего не ела со вчерашнего вечера, поэтому сплевываю горькую желчь и едва удерживаюсь на ногах. Меня трясет мелкой дрожью, колени подламываются, и я упираюсь в них ладонями.

Холодный воздух обжигает легкие, будто до этого момента я долго погружалась под воду и вдруг вынырнула. Я дышу с усилием, будто через тонкую соломинку. Из оцепенения меня выводит ощущение руки на моей спине.

Я оборачиваюсь и вижу белое хищное лицо пани Ковальской.

— Магдалена, как понимать вашу выходку?

Я снова сплевываю желчь со слюной, и она отдергивает руку, будто может испачкаться.

— Мне стало дурно от духоты, — губы еле слушаются. — Я выбежала, чтобы не запачкать пол в костеле.

— Это я вижу, — брезгливо щурится директриса. — Я имею в виду, как мне истолковывать ваше самочувствие? Репутация пансиона не выдержит еще одного удара.

— Я невинна, — мне бы хотелось, чтобы это не прозвучало как стон. — Если не верите, я согласна показаться врачу.

Пани Ковальская долго сверлит меня испытующим взглядом, но только сухо кивает.

— Что ж. Поверю вам в последний раз. Вы знаете, чем рискуете.

Она наконец снисходит до того, чтобы помочь мне выпрямиться.

— Думаю, нам лучше возвратиться в пансион. Я велю пану Лозинскому дать вам укрепляющее средство.

Какое-то время мы идем молча. Лес уже не кажется ни мрачным, ни таинственным. Может, это из-за солнечного света, а может, из-за пани Ковальской, близкое присутствие которой делает все вокруг рациональным.

— Это правда, о чем все говорили во время службы? — я больше не могу гонять эти мысли в опустевшей голове, мне нужно услышать их наяву.

Пани Ковальская косится на меня недовольно.

— Пока это только версия. Пан следователь не хотел, чтобы девочки знали, но это все равно стало бы явным.

— Когда он пропал?

— Тот служка? — дама-горностай готова оскалиться. — Вечером, накануне. Пан следователь разыскивает обоих. Но гарантий, что их найдут вместе, нет.

Она лжет. Юлия сбежала не одна.

Он вышел через черный ход пристройки у костела. У него тоже было мало вещей. Они встретились прямо здесь, на тропинке, по которой меня тащит директриса. Он ждал долго и успел замерзнуть. Его пальцы в вязаных перчатках едва гнулись.

Мне снова плохо. Внутри сотня раскаленных добела игл, и они жалят, жалят. Я бы осела прямо на истертые камни тропы, если бы не пани Ковальская, вцепившаяся в мой локоть.

— Магдалена, держите себя в руках!

И я держу, о, я держу себя в руках ровно до тех пор, пока не показываются среди голых ветвей золотистые шпили громоотводов на обеих башенках пансиона. Тогда я единственный раз позволяю себе обернуться на тропу, где он поправил мой шарф и снял ресницу с щеки. И увел в неизвестность Юлию.

Но я не имею права чувствовать себя обманутой. Ведь я первой отказалась от Штефана. Я решила так сама.

18 октября 1925

Открываю глаза и вижу Касю. Кася смотрит на меня и не мигает. Наши лица ровно друг напротив друга. Мертвая подруга лежит на краю моей постели, будто пришла пошептаться среди ночи. Тонкие губы смущенно кривятся, ладони зажаты между острых коленей.

— Ну, здравствуй, Магда, — шепчет Кася, вот только губы ее не шевелятся.

— Здравствуй, — хриплю и тянусь к ней, но движения даются тяжко, будто под толщей воды.

— Не надо, холодная я, — все так же, не размыкая губ, хихикает покойница. — И Юлька тоже. Совсем-совсем холодная, ни кровиночки. Так ей и надо!

— Разве умерла она?

— Не просто умерла. Сгинула, нет ее среди людей, — веселится Кася, и радужки ее расширяются, закрашивают мутные белки глаз. Нечеловеческие это глаза, сплошь темные. И голос ее тоже меняется. — Ее ведь ты загубила! Загуби-ила!

Кася воет.

— Н-нет!

Кто-то стучит в глухую стену.

Я взмахиваю руками и выпадаю из сна.

Вокруг темно, но я чую, что в комнате что-то изменилось. Она будто перевернулась, как в зеркальном отражении. Я сажусь на кровати и вижу себя со стороны: черные кудри сбились колтуном, глаза горят. Изо рта свешивается голый крысиный хвост. Он извивается, то скручивается кольцом, то конвульсивно бьется о мой подбородок.

Отражение выплевывает его и говорит кокетливо:

— Вкусно тебе? Вкусно?

А за стеной раздается стук.

Я снова падаю и тону.

Кася склоняется надо мной. Ее волосы вдруг такие длинные, что закрывают дымчатым пологом всю мою кровать. Я вижу только Касино лицо с заострившимися чертами.

— Отдай мне жениха моего и подругу неверную на растерзание, — горячо шепчет полуночница. И рот ее мертвый с тлеющими губами не раскрывается. — Тогда и покину деревню!

Вздрагиваю всем телом и просыпаюсь от стука. Это дождь барабанит о жесть подоконника. Бледный свет заливает комнату.

Снова на полу, только в этот раз меня угораздило закатиться под Касину кровать. Я в поту и в пыли, у меня затекло все тело. Во рту металлический привкус — кажется, во сне прокусила сломанным зубом щеку.

С каждым днем мне становится все тяжелей мириться с моими кошмарами. Я чувствую, как они выпивают из меня все силы, которые я черпаю из строгого распорядка, занятий и часов, проведенных в одиночестве.

Я почти на грани. Или на дне?

Мне так тоскливо, что я не тороплюсь выбираться из-под кровати с панцирной сеткой. Дубовые панели идут по стене на уровне кровати и до самого паркета, но одна из них будто бы выпирает углом. Я бездумно протягиваю руку и поддеваю ее пальцами. И она приоткрывается, как маленькая дверца. Совсем чуть-чуть, на пару сантиметров. Но и этого достаточно, чтобы нечто с шорохом зашевелилось в тайнике и глухо ударилось об пол.

Что бы это могло быть? Любопытство бодрит не хуже мятного зубного порошка.

Я переворачиваюсь на живот и уже сильнее тяну на себя панель. Теперь я могу просунуть за нее руку. Нащупываю какой-то сор, комковатую липкую пыль, но вскоре пальцы находят корешок. И я вытаскиваю на свет толстую тетрадь в красной обложке. Такую знакомую и в то же время почти забытую.

На первой странице написано старательным ученическим почерком: «Дневник Касеньки Монюшко. Пожалуйста, никому не читать!» — и пририсован цветок розы с шипастым изогнутым стеблем. Она писала там с первого года в пансионе. Иногда даже при мне.

Внезапно я понимаю, что звонок на подъем прозвучал уже давно, и я умудрилась его проспать. Иначе в комнате не было бы так светло. Я убираю стул и выглядываю в коридор. Так и есть — ни звука из соседних дортуаров.

Чертыхаясь, прячу Касин дневник под свой матрас, быстро сдергиваю с плечиков форменное коричневое платье с матросским воротничком и мгновенно в нем застреваю. Волосы, запутавшиеся за ночь, зацепились за какую-то пуговицу, и я никак не могу достать до нее.

Проклятье, больно!

— Позволь, я помогу тебе.

Застываю, но тут же расслабляюсь — это пани Новак пришла узнать, почему я опаздываю.

Через минуту я уже одета как следует, а мои непослушные кудри скручены в тугой пучок. Наставница вешает мне на шею табличку «Прилежание». Бечевка вгрызается в натертую кожу.

— Вот так гораздо лучше, — кивает Душечка, последний раз осмотрев меня со всех сторон. Вид у нее уставший, она нервно теребит кольцо на пальце, поворачивая его камушком то внутрь, то наружу. — Магда, мне кажется, ты не вполне здорова. Буду откровенной — гибель нашей Касеньки сильней всего повлияла на тебя. И эта дикая история с тем юношей и Юлией…

Она смотрит на меня вопросительно, но я молчу, глядя себе под ноги. К носку туфли пристала какая-то былинка.

— Ты можешь поговорить со мной. Или с доктором.

— Мне не нужно лечение.

Пани Новак качает головой и лукаво улыбается.

— Ладно уж. Считай, я принесла тебе специальное лекарство. От хандры, — с этими словами она указывает на стол, где лежит до сих пор не замеченная мною папка на тряпичных завязках. — Может, хоть повеселеешь.

Быстро открываю папку и едва ли не вскрикиваю от радости: в ней лежат газетные листы со статьями о Ягеллонском университете! Новые, которых я еще не читала. Их, конечно, хорошо бы аккуратно вырезать и наклеить на плотную бумагу…

— Вижу, что угадала, — пани Новак треплет меня за щеку. — А теперь соберись и отправляйся на занятия. Бегом, бегом!

Несмотря на голод и ставший привычным недосып, я чувствую себя заново родившейся. Занятия приносят пьянящий восторг, будто я птичка, которая дождалась весны и радуется каждому солнечному лучу. Гуситские войны? Прелестно! Падежи немецкого языка? О, мне они по душе! Доклад о балладах девятнадцатого века? Поручите мне!

Я наплюю на всех, я перенесу свою кровать в библиотеку, если это потребуется. Если только так я смогу добиться желаемого. Я стану кем-то, стану настоящей студенткой настоящего университета! Моими подругами будут такие же современные и голодные до знаний девушки. Мы будем ходить на лекции и иронично спорить о серьезных вещах: о греческой философии или об испанской архитектуре. Обмениваться толстыми книгами и альбомами с репродукциями великих полотен. Будем носить шляпки-клош и огромные прямые пальто и поклянемся никогда не соперничать из-за мужчин.

Время от времени я приподнимаю крышку своего пюпитра и, не глядя, касаюсь мягких завязок и гладкого картона новой папки.

В конце занятий учительница математики пани Кравец сама сняла с меня табличку «Прилежание» и велела больше не расслабляться.

На послеобеденное время у меня грандиозные планы: выклянчить у старенькой кастелянши флакон клея и картон, чтобы оформить вырезки как следует. Потом отправиться в библиотеку и набрать там книг для доклада. Тяжелую душистую стопку. Еще родилась идея нарезать из журнальных обложек цветных закладок для учебников и расписать план подготовки к вступительным экзаменам. Непременно красивым почерком. Не стоит отвлекаться на мелочи, ведь все, на чем мне стоит сосредоточиться, — это учеба. И мое счастье, что я способна получать от нее удовольствие.

На лестнице у деревянного барельефа с нимфами меня перехватывает пан Лозинский.

— Магдалена, помнится, я говорил вам о гигиене сна как о важнейшей необходимости в вашем возрасте, — несколько высокомерно заводит он. — Вы всегда игнорируете, что вам говорят?

Все же Душечка нажаловалась на меня. Но это даже не обидно.

— Я чувствую себя прекрасно, можете обо мне не беспокоиться.

Доктор скептически приподнимает брови. Он вглядывается в мое лицо в поисках каких-то симптомов, но я слишком бодра, чтобы заподозрить во мне чахнущую девицу. Пан Лозинский выглядит почти разочарованным. Ну и пусть.

— Если будут проблемы со сном, обращайтесь в мой кабинет. Я пропишу вам слабое успокоительное.

— Благодарю вас, буду иметь в виду, — расшаркиваюсь так жеманно, что даже самой смешно.

Мне не о чем больше тревожиться. Теперь я снова стану собранной и сосредоточенной, и занимать меня будут только экзамены, а не выдумки одноклассниц. Ведьмин круг, шабаш, подумать только! Дуры набитые.

Именно поэтому я гляжу на них победительницей, пока мы поглощаем подстывшие щи с фасолью на обед. Пусть тонут в иллюзиях, если им так нравится. Я до их уровня больше не опущусь — ни наяву, ни во сне.

Раньше я не была зубрилой. В других классах, старше и младше, отличниц превозносили до небес, но только не в нашем. До прошлого года учеба вообще была мне безразлична. Пока в одном из журналов я не увидела статью об экспедиции, в составе которой были две женщины. Они закончили университет и теперь могли путешествовать по миру, совершая открытия. Это была моя первая вырезка.

Маменьке мое увлечение не понравилось. Она скривила идеальные губы и процедила, что таким синим чулкам в старости никто стакан воды не поднесет, потому как они никому не будут нужны, кроме своих вонючих кошек. Но, к счастью, маман тогда уже перестала быть для меня авторитетом.

Дана чувствует мое приподнятое настроение, и оно ей решительно не нравится. Ускользаю из-за стола, пока меня не втянули в еще одну бессмысленную беседу и не испортили чудесный день.

После полудня те, кто сумел отличиться, приступают к отработке проступков. Гремят ведра, кто-то причитает громким шепотом.

Сегодня пятница, поэтому занятий по домоводству нет ни у кого. В пансионе все больше идут творческие занятия и малочисленные кружки. В первые четыре года нам давали попробовать все, а в выпускном классе мы занимаемся только тем, что получается лучше всего. Данка ходит выпускать пар на верховой езде, Клара пишет картины маслом, а Мария так и не бросила «ангельский» хор, в который мы раньше ходили вместе. Слышу, как они распеваются далеко-далеко, а пани Мельцаж бьет своей жуткой тростью в паркет, подгоняя гимнасток с лентами. Все это правильные увлечения для правильных девиц.

Сердце стучит прямо о папку, прижатую к груди.

Я выбираю класс, который будет принадлежать мне на ближайшую пару часов. В каких-то уже сидят и шепчутся над уроками ученицы второго и третьего года. Я могла бы их выгнать, едва прикрикнув, но вместо этого иду дальше.

Возня за одной из дверей вдруг привлекает мое внимание. Слышу горестный плач и хихиканье.

— Мажь ее, мажь! И губы зеленым!

— Н-не надо! Я же п-попросила прощения…

— Ха-ха, будешь как клоун!

— Клоунесса Фифа!

Голоса совсем детские, не старше первогодок.

— И лиловым, лилового не жалей!

— Не троньте хоть очки…

— А ну, молчи, жидовка.

Не задумываясь, толкаю дверь и вижу, как девчонки копошатся, облепив свою жертву. Кто-то держит ее за голову, обхватив под подбородком, а их лидер разрисовывает несчастной лицо цветными мелками.

— Что это тут у нас? — грозно спрашиваю с порога.

Девочка с мелками оборачивается ко мне с самой невинной мордашкой.

— Ой, панна! А мы с девочками играем. Если шумели, вы простите, больше не будем, — и потупила глазки, дрянь.

В три широких шага приближаюсь к нахалке вплотную и отодвигаю ее в сторону. Слух и интуиция меня не подвели: скрючившись в три погибели, на стуле сидит моя давняя знакомая — лупоглазая пария первого года. По ее картофельному лицу текут разноцветные слезы, брови вымазаны красным, а в трещинах обкусанных губ пролегли зеленые прожилки. Она тихо скулит. Растоптанные мелки и листы для рисования разбросаны по полу. На некоторых виднеются цветные следы подошв. Очков малявки нигде не видно.

— Играете? Это, по-вашему, игра?!

— Да, а вам-то что с того? — выкрикивает кто-то, но не высовывается.

Их лидер, девчонка, которая еще в прошлый раз преследовала мою малявку, улыбается, как это умеют только всеобщие любимицы — нагло и бессовестно. Но ни слова при этом не говорит.

— Еще раз такое замечу, — обращаюсь к ней и ни к кому другому, — и вы будете скоблить конюшню до летних экзаменов. Я вам это устрою.

— Серьезно, панна? — вскидывает бровь соплячка.

С меня хватит. Без долгих разговоров беру ее за ухо и волоку к выходу. Девчонка только раз пискнула и заткнулась. Гордая.

Отпускаю раскаленный хрящик только в коридоре и вижу, что все остальные тоже покинули класс.

— Будем считать, что ты меня поняла.

Уже не оборачиваюсь, но чувствую, как в спину ударяет волна чистой ненависти. Закрыв за собой дверь, вижу, как разукрашенная первогодка сидит на полу среди бумаг и мелков и пытается выправить погнутую дужку очков. И зачем она мне сдалась? Ходячее недоразумение. Я бы и сама над ней посмеялась в их возрасте.

Со вздохом наклоняюсь и собираю те листы, до которых могу дотянуться. Часть из них совсем чистая, еще можно рисовать, на некоторых — кривоватые, но яркие картинки. Сбиваю в ровную стопку и протягиваю девочке.

— Держи, — говорю я.

Очки сели как попало, лицо все еще в разводах пастели, она же изгваздала форменное платье.

— Идем, умоешься.

Тащу девочку до рукомойника и обратно, придерживая за плечо. Помогаю очистить форму и привести в порядок волосы с очками. Будто она мне кто-то. А я даже имени ее не знаю.

— Зовут как, малявка? —спрашиваю грубовато. Это ж надо так без мыла влезть в мою жизнь со своими проблемами!

— Сара Бергман, панна.

Со стоном падаю за парту. Еврейка. Что ж, это многое объясняет. И не сулит несчастной Саре ничего хорошего. Я слышала о погромах целых кварталов. Слышала и о более страшных вещах, идеях, теориях. Мне жаль девчонку, неприятности которой явно не ограничатся школьными годами. Мерзко судить людей за то, что они не в силах ни выбрать, ни изменить.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей о судьбе первогодки, принимаюсь за свои дела. Работа идет быстро, и уже через полчаса я раскладываю на двух соседних партах восемь картонок для просушки — если этого не сделать, они слипнутся между собой, ведь клей жидкий, а газетная бумага тонкая. Сара в это время тихо возится со своими картинками в дальнем углу. Трижды обругав себя за излишнюю мягкость, я все же подсаживаюсь к ней и спрашиваю:

— Что рисуешь?

Она так долго мнется, шмыгает носом, вздыхает и ломается, что я почти плюю на идею подбодрить ее. Но в итоге Сара все же выкладывает передо мной листки, изрисованные светлыми мелками. Были там и принцессы в платьях с кринолином, и цветы с бабочками. Но мой взгляд отчего-то привлек рисунок, набросок даже, сделанный углем. Я тяну за уголок листа и вижу…

Две сложенные ковшиком ладони. Над ними остророгий перевернутый месяц и звезды, а в них выпускает новые листья побег крапивы.

— Это еще откуда?! — кричу я, вскочив на ноги и тыча рисунок девочке в лицо. — Откуда?

У Сары дрожат губы. Мне жаль, что я ее напугала, но вопрос остается вопросом.

— Это из-за брошек, так? — пытаюсь навести первогодку на мысль, пока она не разревелась.

— Брошек? — все же удивляется Сара. — Нет, я не… Это школьная легенда такая. Про волшебную дверь. Вы слышали? Она исполняет желания, если прийти ночью и попросить через скважину.

— Волшебная, значит, — усмехаюсь я. Чудо, что им известен весь узор — Дверь заколочена полностью, только очертания и видно. — Запомни, Сара, нет в ней ничего волшебного. Там просто склад анатомических пособий. Они довольно жуткие, но всего лишь восковые. И все, никаких чудес. Одна… моя подруга, она вошла туда ночью (ее закрыли внутри), оступилась в темноте (обезумев от ужаса) и порезала руки о стекло. Пришлось накладывать швы (а еще она перестала быть собой, да, Магда?). Так что заруби на носу: это не замок из книжки, это всего лишь школа, где полно глупых и неприятных личностей. Поняла?

После моей отповеди вид у малявки не слишком счастливый. Но чем раньше она перестанет обманываться и прятаться в сказках, тем лучше для нее.

***

В пять часов можно выпить кофе с молоком и маковой плетенкой. Я проголодалась, зазубривая и конспектируя параграфы к понедельнику. Но не успеваю я примериться к теплой выпечке, как чувствую тычок под ребро. Дана устраивается на скамье рядом со мной.

— Выйдем к теплицам, — шепчет она, нежно щурясь, будто зовет мороженого поесть.

Противный холод уже ползет по внутренностям.

— Что ты мне скажешь там такого, чего не можешь здесь?

— Я-то все могу, у меня язык без костей. Только сможешь ли ты ответить, Магда?

Будет драка. Это я понимаю шестым животным чувством, которым разжилась не так давно. Меня станут бить. Мне постараются сделать как можно больнее. Меня попытаются унизить, повалить в грязь и заставить плакать. Чем безобразнее это будет, тем лучше. И думается мне: а как жилось с этим холодным острым чувством Касе? Каково приходится нескладной Саре Бергман?

Я могу отказаться. А могу выйти против них и показать, что я выше этой ерунды, их драм, их игр в фантазию, затянувшихся, а оттого смертельно опасных. Хватит.

— Хорошо, — я смотрю в косящие Данутины глаза. Она мило скалится, и между земляничных губ выглядывают мелкие зубы. — Я первой выйду. Вы погодя. И никаких иголок и ножниц, поняла?

— О чем ты? — Данка даже руками всплеснула. — Мы же воспитанные девушки.

Воспитанные. Скорей уж приученные прятать свои самые гнусные стороны за маской пристойности, лицемерными ужимками, принятыми в обществе. Внешнее важнее. Так без чувства читают молитвы, без мысли пишут письма, без привязанности выходят замуж и даже об руку ходят, считая друг друга надменными потаскухами.

В прихожей надеваю калоши и пальто. Обматываю вокруг шеи шарф, но что-то вдруг подсказывает мне, что он будет лишним. Поэтому я только поднимаю воротник и толкаю тяжелые двери пансиона.

Самый большой плюс в бытности выпускницей — во второй половине дня мы можем совершать моцион, не докладываясь наставницам. Главное — вернуться до первого звонка.

На террасе никого. Голая балюстрада топорщится, как гипсовые ребра: пани Ковальская позаботилась, чтобы отживший свое плющ срезали под корень. Весной он вытянется вновь, и мне бы хотелось увидеть это в последний раз.

Небо смотрит сурово, будто заранее осуждая все, что я собираюсь сделать. На западе, ближе к холмам, торопливо проливается дождем лохматая туча: потоки воды будто занавесь на ветру. Пальцы и уши мгновенно прихватывает холодом, но я только сильнее зарываюсь носом в воротник и сбегаю по ступеням.

Когда-то мы с Касей мечтали, что теплицы снова сделают оранжереей. И там будут расти не фасоль и огурцы для нашего противно-правильного стола, а томные розы и капризные гардении. И клубника. И еще там даже зимой будут порхать бабочки с крыльями цвета лунного камня и фалдами, как на фраке дирижера. Но время шло. Я возненавидела дирижеров. Кася умерла. Фасоль сменилась томатами, но в остальном теплицы остались самими собой. Им не до наших драм.

У меня еще есть время, поэтому выуживаю из-за пазухи плоскую фляжку с вязко плещущимся на дне яичным ликером. После него не пахнет изо рта, если не пить слишком много. А много у меня и нет. Выбраться бы уже отсюда.

Когда мне было пять лет, я невесть откуда подхватила вшей. Маменьке было противно касаться меня, и няня с горничной раз за разом пытались вычесать мои кудри частой расческой, но та только вязла в волосах, не принося никакой пользы, а я теряла голос от рева. Не помогло и мытье головы керосином. Тогда меня решено было остричь под корень. Я не слишком горевала по своей шевелюре, веселилась даже, скача по комнатам нашего загородного дома с воплями: «Глядите, я мальчик! Мальчик!»

Отца, помню, это развеселило. Тогда он был в увольнении и с наслаждением проводил время на природе. Несмотря на военную службу, охоты он не любил, предпочитал рыбалку. Он сказал: «Ну, раз ты теперь мой сын, пойдешь со мной!»

В мельчайших деталях помню дорогу до пруда, кряхтящие камни под ногами, стрекозиный скрежет в прохладном рассветном воздухе и триумфальные трели птиц. На пирсе отец снял сапоги и свесил ноги вниз.

Все утро я провела, завороженно следя за поплавком, качавшимся на глади пруда. Вода казалась вязкой, как желе, и было отчего-то сложно представить, как в ней могут передвигаться живые существа. Отец поймал всего ничего рыбешек, но скромный улов его совсем не смутил. Еще в сетку у илистого берега попало пять серо-зеленых раков. Отец попросту свалил их в неглубокое ведро.

— Тáту, они вылазят! Сейчас все вылезут, — вопила я, глядя, как они медленно, но неумолимо, будто тупые ножницы, раскрывают и закрывают свои матовые клешни и шевелят ломкими усами.

— Нет, сердечко, — усмехнулся он, потрепав меня по стриженой макушке. Его волосы, когда-то светло-русые, были почти белыми от седины. — Они в самой страшной западне. Гляди внимательно: если один и соберется выкарабкаться, остальные тут же ухватят его и утащат на дно. Так будет с каждым, кто захочет на свободу.

На меня это произвело гнетущее впечатление и глубоко запало в цепкую память. Кто же знал, что однажды в подобном ведре окажусь я сама.

Лицо девочки трогать не станут. Слишком заметно, да и не принято это. Лицо портят, когда хотят выставить уродливой перед парнями. Наш единственный на всех парень выбрал самую неказистую и исчез вместе с ней.

Будут хитрые щипки с вывертом. Кулак с размаху в беззащитный живот. Валяние в грязи, так, чтобы земля или тухлая вода из лужиц непременно попала в рот. Трое на одного. У меня нет шансов. Так зачем же я вышла?

Вся эта ситуация с Даной представляется мне гнойным нарывом, болезненным и опасным. Лучше уж один раз наглотаться земли и пережить фиолетовые кровоподтеки, чем ждать неведомой подлой казни еще почти полгода.

На самом деле мне даже не тревожно. Клара с Марией не будут зверствовать. Я знаю, зачем им этот маскарад, преображение во взрослых и нравных. Им страшно, и уже очень давно. Мне плевать на их секрет, но не Данке. Это она выдумала дразнить их островитянками, еще тогда, в начале четвертого года. Тогда Мария с Кларой месяц не разговаривали, даже жалко их было. А теперь вот это. Иногда я думаю, что, если бы не Дана, мы бы могли доучиться мирно. Без этих шекспировских страстей на пустом месте.

Но Дана есть, она была всегда, она не переменилась с первого года, только стала еще более свирепой и жадной. Я смотрю, как она приближается. Гладкие темно-русые волосы на косой пробор облегают череп, двумя завитками обрамляя лицо, делая его уже, острее. Камея костяной запятой белеет на фоне коричневого платья. Оранжевое, наперекор форме, пальто она оставила распахнутым. Будто говорит — смотри, я горю! Я живая, я сильная! Даже холод меня не берет, сама смерть обойдет стороной.

Мария и Клара шли поодаль, не держась за руки. После исчезновения Юлии Дана будто бы запретила им ходить без нее. У пламени должна быть тень.

— Ну привет, сестрица, — Дана издали приветливо помахала мне рукой, чтобы из окон видели. Малявки частенько следят за старшими, и мы это прекрасно знаем. Данута уже была чиста.

Но в другой руке у нее зажат хлесткий стек из конюшни. Английская штучка для жокеев, а по сути, как ивовый прут с петлей для запястья.

Еще секунда, и все мы оказались скрыты от окон пансиона за перегородками зеленоватого стекла, забранными деревянными решетками.

— Давай без отступлений, Дана. Я сыта этим дерьмом по горло. Ты два месяца ходишь вокруг меня кругами, и я совершенно не понимаю, на кой черт тебе это сдалось, — я делаю еще один вяжущий глоток ликера и убираю флягу подальше. — Игры в колдовство кончились, твой шабаш разбегается. Занялась бы уже делом.

— М-м, Магда, ты меня поражаешь, — мурлычет она. — Сначала поганишь рот выпивкой и грязными словечками, а потом читаешь мне мораль. Так непоследовательно!

— А когда ты была последовательной?

— Всегда. Я ни разу не сказала тебе дурного слова. Была кроткой и терпеливой, — вдохновенно врет Дана. — Писала записочки, как первогодка… Все ждала, когда ты оправишься от того, что потеряла свою лучшую-прелучшую подружку. Но ты вдруг ополчилась на нас. Думаешь, нам было легче, чем тебе?

— Вам было на нее плевать! А ты вовсе издевалась над ней! Если у нее и были проблемы с головой, то по твоей вине, Дана! А мы… Мы просто дружили с тобой. И такие были правила.

Я думаю, что хоть что-то дрогнет в ней, что хоть одно мое слово достигнет ее сердца. Но она пропускает все обвинения мимо, только головой покачивает, будто стряхивая их с волос.

— Кто сказал, что правила изменились, Магдалена? Правила остаются. Я — твоя подруга. И ты должна быть на моей стороне. На моей, Магда, ничьей больше! Ты же начала предавать меня понемногу, по чуть-чуть…

— Да ты ненормальная! На твоих руках кровь живого существа! — сорвалось и понеслось вскачь сердце, нахлынули воспоминания. Ладоням стало горячо от тупой боли, с которой в них впились ногти. — Психопатка конченая! И все ради того, чтобы доказать, что ты тут главная?

Дана улыбается. Конец стека упирается мне между ключиц, в самую яремную ямку. Не подходи, говорит он. Перед глазами уже плывет, подрагивая, белое марево. Говорят, ярость красного цвета, но на деле все не так. Я будто слепну.

Я настолько опутана подступившим гневом, что даже не сразу замечаю, как меня с обеих сторон подхватывают под руки и разводят их в стороны. Лицо Даны плавает передо мной в молочном тумане, будто болотный огонек. Не следуй у него на поводу, погибнешь. Если повезет, найдут седой и безумной.

Она так близко, что я могла бы ее укусить, но я отклоняюсь назад. Буду сильной, ей меня не спровоцировать. Успокоюсь. Буду дышать ровно и по счету. Меня ждет другая жизнь, не этот пляс вокруг королевы фей и кошмаров. К чему фантазии? Она просто девчонка, глупая и злая. В ней нет и никогда не было ничего сверхъестественного. Как и во мне, в Марии, в Кларе. И уж точно не было в Юлии.

— А на что пошла ты, Магдалена?

Стеком по ногам, по икрам. Как крапивой ожгло.

— О чем ты говоришь, — цежу сквозь зубы. — Я живу своей жизнью.

Вместо ответа Данка хватает меня за волосы. На макушке, где больней всего. Едкие слезы вскипают мгновенно, но я креплюсь. Не убьет же она меня, верно? Тонкие Данутины пальчики плотно зарываются в мои кудри и путаются в черных узелках. Утром я так и не расчесала их как следует. Но Дана будто бы этого не замечает. Ее мысли где-то далеко и, вероятно, даже не в этом мире.

— Ты ревнивица, — ее болотные глаза матовые, как у утопленницы, на лбу виднеются маленькие лунные кратеры, какими разукрашивает ветряная оспа. — Я знаю, что ты ссорилась с Юлией. Прямо перед тем, как она убежала. А может, и не только ссорилась. Но я никому об этом не сказала. Ну, разве я не душка? Правда, девочки, разве я не душка?!

Вот оно что. Подслушала наш разговор.

— Я не видела Юльку тем вечером. И если уж ты такая осведомленная, то должна знать и это. Даже двери ей не открыла. Я всегда закрываю дверь на ночь, чтобы такие бешеные коровы ко мне не совались.

Дана согласно кивает, накручивая мои волосы на пальцы, натягивая кожу до жгучей боли. Мне хочется привстать на цыпочки, чтобы хоть немного умерить эту пытку. Но я терплю, чтобы не подтолкнуть ее к чему-нибудь более мерзкому.

— И как вы можете на это смотреть, — обращаюсь я к Марии и Кларе. Повернуть шею я не могу, Дана почти вырвала мне клок кожи на макушке, поэтому скашиваю слезящиеся глаза. — Вы же как две бессловесные рабыни при ней! Но вас двое, а она одна! Почему вы позволяете ей вытворять, что вздумается?!

Мария хочет что-то сказать, и даже открывает рот, но смотрит мимо моего плеча, на Клару — я почти чувствую, как та мотает головой, — и отворачивается. Глаза у нее злые и тоскливые. Мне так мерзко от их покорности этой избалованной твари, что даже мутит.

— Умница-Магдалена, ты-то должна понимать, что сила в знании. Но не в знании дат из истории или алгебраических формул. Гораздо важнее знать, кто кого целует, кто кого ненавидит. Кто и в чьи спальни ходит по ночам. Кто делит одного парня.

— Это низко… — слезы уже текут по моим щекам, их за мгновения студит октябрьский вечер. — Девочки никому не делали плохого. А я и пальцем не тронула Юльку!

— Ну-ну, — скалится Данута, выпуская, наконец, мои волосы из хватки. — Если кто-то занимается мерзостями, он должен быть готовым хранить их в секрете вечно. Любыми способами. Правда, девочки? — пальцы обеих сжались на моих предплечьях. — И если кто-то скрывает от полиции факты… Ты ведь так ничего и не сказала пану следователю?

И тут меня пронзает воспоминание. Кровь. Крошечные брызги, капли, мазки. Они повсюду в моей комнате. Данута в тот день изрезала мою папку с вырезками, набила ее крапивой. И вернула ее обратно, как-то миновав ловушку с пером. Что мог представить человек, застав такую картину? Стены моей комнаты почти не пропускают звук, поэтому мы с Касей могли скакать по кроватям, говорить по ночам, ловить в шкафу крысенка — и никто ни разу не отругал нас за шум.

Выходит, Данута слышала наш разговор, а может, только его часть. Юлия исчезла, а наутро я разгуливала с разбитым лицом. Вечером Дана проникла в мою комнату, чтобы вернуть истерзанную папку, и увидела комнату в крови. И той крови гораздо больше, чем я могла потерять, просто расшибив нос. Все это выглядело, будто… будто…

— Все не так, Дана! Мне нечего скрывать, — я отчаянно хочу, чтобы мой голос звучал уверенно.

Когда я говорила с паном следователям, то хотела просто закончить бессмысленный разговор. Я верила себе, своим словам. Но теперь… Я и сама не знаю. Неужели я сделала что-то, чего не могу вспомнить? Что-то, что повлияло на Юлию?

Мне сложно представить, чтобы я впустила ее внутрь. Напала со спины. Швырнула на пустую кровать так, что она разбила лицо о железную спинку. С губ сорвались первые темные капли. Кулаком ударила в ухо. Потом схватила за шею и трясла-трясла-трясла ее, пока голова моталась из стороны в сторону. Что я шипела ей в самое лицо, усевшись на грудь, выдавив из легких воздух? Чем угрожала?

— Нет! — вырывается у меня. — Я не видела Юльку! Не видела! И ничего ей не делала!

И голос, похожий на мой собственный, спрашивает тихонько:

— Откуда тогда эти картинки в твоей голове?

— Я ничего не делала! Я просто хотела, чтобы она ушла!

Когда спишь урывками, в какой-то момент перестаешь понимать, где кончается твой последний кошмар. Я просто сплю. И Кася в пушистом венке из крапивы ласково кивает мне — конечно, сон. Губы у нее не двигаются, глаза сплошь черные. Ш-ш! Нужно только упасть, и начнется новый.

— Ушла?! — истерически взвизгивает Данка. — Вот так просто, Магда?! Ты сама призналась в том, что сделала! Ты заставила ее уйти, чтобы больше не показывалась на глаза твоему милому Штефану! Вот только ты не подумала, что она может уйти вместе с ним!

При упоминании Штефана я отвлекаюсь от лихорадочных попыток осознать, что происходит на самом деле, а что выдумка.

— Плевать мне на него. И на Юлию, и на тебя! На всех мне плевать! На этот чертов пансион, ксендза, пани Ковальскую! Все, чего я хочу — чтобы это кончилось!

— Скоро кончится, — хихикает Данка.

Она сует руку в карман и извлекает гремящий коробок каминных спичек длиной почти с ее ладонь.

— Все совершают ошибки, Магда, — Данутино лицо становится задумчивым. — Ты, Юлия, Кася. Но в церкви я услышала прелюбопытную вещь: все, что нужно, — это раскаяться. Представляешь? Только и всего. Я готова принять твое раскаяние. Как тебе план?

Спичка царапнула по шероховатому боку коробка. Взметнулся желтый лепесток. В сумерках высветился острый подбородок Данки, глаза запали, но в их матовой глубине заплясали два серных огонька.

Клара вздрагивает, точно очнувшись:

— Дана, а ты не думаешь?

— Да, что ты собралась… — подхватывает Мария, но она их перебивает.

— Вы помните правила игры, девочки? Пока вы молчите — я молчу. Тишина за тишину, — Дана улыбается, обнажая мелкие зубы.

Я пытаюсь вырваться. Что она собирается делать?

— Держите крепко. Это очищение огнем.

Прикрывая огонек ладонью, как когда-то свечку, она приближается ко мне. Всего несколько секунд, и горящая каминная спичка оказывается возле моего лица. Я чувствую жар, он еще отчетливей из-за стылого воздуха. Дана задыхается от восторга.

Отклоняться мне больше некуда, я упираюсь каблуками туфель в землю, барахтаюсь в крепкой хватке моих бывших названных сестер. Уютный запах горящего дерева приводит меня в ужас.

Я — здесь. Меня удерживают две одноклассницы, и третья собирается сжечь мне лицо.

— Дана, прекрати! Ты никогда не умела остановиться!

— Так зачем останавливаться сейчас? — огрызается она. — Это магия, Магда. Она работает. Кася ушла к духам, ритуал подарил Штефана Юлии, а ты прогнала ее прочь… Важны только желание и воля.

Мотаю головой, что есть сил, спичка мечется перед глазами, огонь размывается золотой лентой. Сердце с грохотом бьется о ребра, пальцы судорожно сжимаются и разжимаются. Ненавижу!

— Не дергайся, или лишишься глаз. А я подправлю только ресницы…

Огонь совсем близко, над верхней губой выступают крупинки пота и стекают по губам.

— Нет!

Я падаю на спину — Мария и Клара не выдержали и отпустили меня. Не помня себя, подскакиваю и с рычанием бросаюсь на Дану. Спичка падает и гаснет.

Мы с визгом катаемся по земле, среди жухлой травы и вязких лужиц. Ее пламенное оранжевое пальто все в глине. Мы словно две подзаборных кошки: шипим, плюемся и царапаемся. Я не вижу никого, кроме Даны. Ненавижу! Удары сыплются один за другим. Лоб саднит, и наливается тяжестью веко. Мне удается прижать Данку к земле. Ее волосы перемазаны жидкой грязью. Она целится ногтями мне в глаза. Наконец, я догадываюсь придавить руки Даны коленками и с размаху бью кулаком в скулу. Она глухо ойкает и пытается по-змеиному выползти из-под меня. Но я уже переступила грань.

— Сука! — я обрушиваю кулак снова, уже левый. — Бешеная сука! Ведьма кривоглазая! Убью!

Ее боль звонким эхом отзывается в моих костяшках. И впору бы повалиться рядом, баюкая раненые руки, но мне слишком нравится смотреть, как она разевает рот и корчится. Мне жарко, радостно и сладко, как никогда в жизни.

Что-то вздергивает меня в воздух, но я не желаю отрываться от Даны. Молочу ногами, пытаясь достать ее еще хоть раз:

— Чтоб ты сдохла!

Данка сжимается в комочек и плачет. К ней бросаются Мария и Клара.

— Ты как? Дануся, твое лицо! — лепечут они наперебой.

— Пустите!

— Магдалена, я рекомендую вам немедленно успокоиться!

Мужской голос отрезвляет меня быстрее ведра холодной воды. Меня охватывает оцепенение, а затем силы, которыми горел каждый мускул, оставляют тело, выветриваясь паром с кожи. Так уголек, остывая, покрывается серой золой.

Пан Лозинский осторожно ставит меня на землю и тут же устремляется к скулящей Дане. Она размазывает кровь и грязь по зареванному лицу, девочки гладят ее по слипшимся волосам и сгорбленной спине. От пансиона к нам быстро приближается небольшая процессия. Видимо, доктор опередил их. Замечаю директрису, нашу наставницу Душечку и нескольких пансионерок. И малявку, которую днем оттаскала за ухо.

Пани Ковальская бежит, высоко приподняв строгую юбку и стараясь не запачкать туфли. В другой раз я бы посмеялась. Но у нее такое лицо, что мне не до смеха.

Что же я натворила?! Я напала на одноклассницу, избила ее! Теперь меня вышвырнут вон, и я не получу ни сертификат, ни рекомендательных писем! Меня отправят домой, к матери! Меня никогда не примут в университет!!

Так бывает на границе сна и яви — из-под ног будто уходит ступенька, и все тело содрогается в фантомном падении. Кошмар закончится сейчас. Я проснусь в холодной отсыревшей постели и увижу над собой оскал полуночницы с лицом Каси. Она пришла, чтобы замучить меня до смерти.

— Вставайте, Магдалена! Я устала от ваших диких выходок, — вскрикивает пани Ковальская. — Немедленно поднимайтесь! Ваши родители узнают обо всем! Я позвоню им сегодня же!

— У меня больше нет родителей, — отвечаю я, но никто не слушает.

— Эту в лазарет, а буйную изолировать! — громко распоряжается директриса. — Я не потерплю такого бесстыжего поведения! Сцепились, как торговки! Позор! Вы обе будете сурово наказаны, вплоть до исключения!

Необратимость сделанного камнем давит на сердце. Мне уже наплевать, что со мной станут делать, кому звонить и как наказывать. Я не справилась. Вступила в чужую игру и проигралась в прах. Кто-то кладет мне руку на плечо и направляет мои шаги.

Вокруг совсем темно. Я и не заметила, как сгустился мрак. Только пряжки на туфлях мелькают перед глазами — левая, правая, левая, правая. Потеряла калоши, дура. Вот кончилась земля, вот ступени, терраса, паркет елочкой. Меня ведут вниз, прямо в грязной обуви и пальто без пуговиц, отпирают передо мной дверь и без церемоний вталкивают в ее зев. Навесной замок щелкает за спиной и со стуком ударяется о дверь, и мне все же удается покинуть этот кошмар.

19 октября 1925

Если прийти под Дверь в ночь, когда луна отворачивается от земли, встать на колени и прижаться к ней грудью, то губы окажутся как раз напротив замочной скважины. А она у черной двери необычная — аккурат посередине. И как только дыхание коснется старой латуни, возможно, ты услышишь шепот с той стороны:

«Зачем пришла, красавица?»

Но если не расслышала такого, все равно не плошай, говори, чего хочется.

Я стою перед Дверью на коленях, и каждый мелкий гвоздик впивается кособокой шляпкой мне в кожу, минуя вязку чулок.

Я по-прежнему в форменном сером пальто с вырванными с мясом пуговицами. С подола хлопьями опадает подсохшая глина.

«Зачем пришла, красавица? Чего хочешь?»

— Хочу все вспять обратить, чтобы ошибок избежать. Чтобы человека сберечь.

— И не проси, не могу. Время не пятится, только вперед стремится. Пожелай другого.

— Хочу, чтобы год скорей закончился. Чтобы жизнь начать с чистого листа.

— И этого не могу сделать. Время — не конь и не собака борзая. Всему свой черед. Пожелай другого.

— Тогда хочу, чтобы Данута злобиться перестала. Мучать меня и девочек. Неповинные они, только слабые.

Дверь долго не отвечает мне. Я успеваю окаменеть, оттаять и ослабеть так, что колени едва держат меня прямо. Она высится надо мной, униженно ждущей, во всем великолепии старины — ни одна вульгарная доска не стесняет врезанный рисунок, светлые шрамы на гладком черном теле. Ладони, полные целебных листьев. Остророгий месяц, чашей опрокинутый над ними.

Мне вдруг становится ясно, что нужно сделать.

Я сую палец в рот и прокусываю кожу сколотым зубом. Боль стучит в унисон с пульсом. Складываю ладони чашей и прикладываю к тем, вырезанным по дереву.

— Защити от зла. Избавь от мучений.

Из-под рук моих вдруг начинают, теснясь, вырываться тугие листья. Я обжигаюсь и отдергиваю ладони, но уже поздно. Там, где только что были мои руки, моя кровь, сквозь старое дерево прорастает крапива. Молодая и жадная — до жизни, до пространства. Она все выплескивается наружу из небытия, а дверь начинает понемногу вибрировать, будто гулкие барабаны бьют далеко по другую сторону. Я завороженно наблюдаю за этим чудом, не в силах ни встать, ни отвести взгляд. Ритм становится все четче, вибрация все заметнее.

Ближе, громче.

Но как только дверь начинает выгибаться наружу, я понимаю — это не барабаны. Что-то стучит в черную дверь, пытаясь вырваться. Во рту пересыхает, и я пытаюсь отползти дальше по коридору.

Удары сокрушают Дверь.

Не надо!

Дверь почти срывается с петель, когда я, наконец, встаю на ноги и пускаюсь наутек. Двери классов распахиваются у меня за спиной, и летят во все стороны щепки, будто за ними взрывают боевые снаряды. Да где же лестница?!

Раздается последний удар нечеловеческой силы и треск, с каким падает старое дерево.

Прочь! Я должна убраться прочь, но проклятый коридор никак не заканчивается. Не решаюсь обернуться, но чувствую, как что-то смотрит мне в спину.

Пол устремляется к моему лицу. Я едва успеваю смягчить удар руками, но колени ударяются о паркет, и их пронзает острой болью. Все это длится лишь секунду, а в следующую нечто уже волочит меня за щиколотки к Двери. К тому, что скрывалось за ней. К тому, что исполняет желания.

Я кричу во весь голос, зову на помощь. Цепляюсь за каждую неровность, сдирая ногти до мяса, чтобы только остановить неумолимое скольжение. Но никто не приходит. Ничто не помогает.

Меня втягивает в проем, и последнее, что я вижу, — это кровавые джунгли и живые золотые лианы, едва подсвеченные луной из окна. Дверь захлопывается перед моим запрокинутым лицом с громовым стуком, и я падаю во тьму.

Следом приходит холод.

Все, что я могу из себя выдавить, — это жалкий истерический всхлип, и пар живого дыхания вылетает изо рта. Под ладонями — тонкое, острое, ледяное. Прокушенный палец токает. Неужели все это происходит со мной?

— Мария, Царица небесная… Мы, изгнанные… дети… — пытаюсь вспомнить хоть одну молитву, но в голове не смолкает назойливый звон, он смешивает все мысли. — Не могу, не помню…

Так холодно. Дыхание рвется на судорожные полувздохи.

Под руками хрустит и ломается. Да что же это?! Едва глаза приноравливаются к темноте вокруг, я понимаю, что очутилась в лесу.

Я стою на четвереньках на траве рядом с кострищем. Сердце замирает на миг, а после пускается диким галопом, грозясь переломать мне ребра. Это же наше кострище.

То самое…

Ветви бука, сомкнутые над моей головой, серебрятся на фоне бездонного черного неба с изморосью звезд.

Я в центре небольшой поляны, рядом со мной — небольшой круг, выложенный камнями. Если наклониться, я непременно увижу старые угольки. Те самые, что попробовали нашей крови прошлым летом. Лед сковывает нутро, я словно парализована. Только меленько дрожит прокушенный палец, упрямо продолжая кровить. Прежде чем я понимаю, что же произошло, на холодных углях вдруг вспыхивает оранжевое пламя. Высокое, но почему-то совсем не горячее.

На поляне есть кто-то еще. Едва переставляя закоченевшие ноги, я заставляю себя шагнуть в сторону и вижу ту, кто притаился в тени.

Дана стоит, безвольно опустив руки вдоль тела, и пялится на огонь, приподняв уголки губ. Ее волосы кажутся совсем черными и уже достают до ключиц. Пышный венок из молодой крапивы над белым лбом, огненное пальто. Наконец, она скашивает на меня черный глаз и обнажает два ряда мелких и очень острых зубов. Я делаю шаг назад.

Но вместо того, чтобы кинуться, Данка снимает пальто. Потом развязывает узел на воротничке, стягивает через голову форменное платье и остается только в сорочке и серых шерстяных чулках. Кончики ее волос уже достигают талии.

Почему-то от этого зрелища желчь подскакивает к горлу.

Крапива в венке шевелится на неосязаемом ветру. Данка сосредоточенно крепит на белую сорочку черную камею и вскидывает на меня дико косящие глаза.

— Теперь мой черед. Беги.

Где-то в темноте хрустит ветка. И еще одна. И еще. Будто кто-то обходит поляну по широкой дуге. По спирали.

Я делаю еще один неуверенный шаг назад. От кого мне бежать? От Даны? Или от того, кто в лесу?

Снова треск веток. Спираль сжимается.

— Он меня ищет! — отчетливо произносит Данка и шипит на меня, оскалив мелкие клыки.

И я срываюсь с места. Ноги несут меня куда-то прочь, в горле трепещет обезумевший пульс. Мышцы гудят от напряжения, но мне гораздо страшнее остановиться. Я даже не уверена, в какую сторону бежать!

Жду крика, но он так и не звучит. Что с Даной? Ее нашли? И кто ее нашел? Неужели?.. Нет! Выдумка, выдумка! Бред полный.

Я останавливаюсь. Нужно прийти в себя. Успокоиться. Всему должно быть объяснение. Данка опять играет в свои игры. В лесу были девчонки, а я позволила обвести себя вокруг пальца. Но волосы-то, волосы! И венок крапивный, будто май на дворе.

Мне жарко. Бег разогнал кровь, успевшую загустеть от ужаса, и кажется, что от кожи поднимается пар.

Вокруг возвышаются призрачно-бледные березы и переплетаются кривые ветви буков. Подлесок паучьими тонкими сучьями цепляется за подол платья и полы пальто. Под ногами тихо перешептывается палая листва, приглушая мои неловкие шаги. Я почти уверена, что иду в правильную сторону, — еще с десяток вздохов, и я увижу рогатый силуэт пансиона Блаженной Иоанны.

Но я все иду и иду, и не вижу ни единого знакомого деревца, ни единой тропы.

Лес обрывается внезапно, будто натолкнувшись на невидимую стену. Последний куст шиповника с сожалением отпускает мою истерзанную форму, и я вижу забор, выкрашенный белой краской. Такой яркой, что она светится в темноте. За ним идут какие-то холмики и перекрестья прямых линий. Пленка тучи соскальзывает с луны, и я с ужасом понимаю, что вышла из лесу к деревенскому кладбищу.

Впрочем, я быстро беру себя в руки. Истлевшие кости не могут причинить мне никакого вреда. Живые, безумные, озлобленные люди — могут. Все остальное бред.

А я еще не сошла с ума. Нет-нет, еще не сошла.

Все, что мне нужно, — это выйти к деревне. От их главной улицы я легко найду тропу, ведущую напрямик к пансиону. От мысли о том, чтобы вновь войти в лес, вдоль позвоночника скользит мокрое перышко, и меня передергивает.

Иду вдоль кладбищенской ограды, для верности придерживаясь за нее рукой и стараясь не смотреть ни в живой мрак леса, ни на поле, расчерченное крестами надгробий.

Октябрьская ночь тиха. Не воют собаки, не слышно уханья ночных птиц, шороха грызунов. Почему? Все спит или… умерло?

Ночью кладбище кажется больше, чем оно есть на самом деле, но вот я уже вижу очертания костела. Слева меня подстерегает скользкий обрыв глинистого оврага, и теперь, чтобы выйти к костелу и на главную улицу, мне придется срезать через погост. Стиснув зубы, перелезаю через забор, благо он невысокий. Кладбище кажется мирным и спокойным — за могилами хорошо ухаживают, кресты стоят ровно, не заваливаясь на бок. Все словно по линейке, но от этого почему-то еще сильнее не по себе. Только у задней стены костела высится глухой незатейливый короб семейного склепа. И вот возле самых ворот я вижу одно надгробие, которое отличается от остальных. Над ним нет креста, только ангел обнимает сверху камень, распластав по нему лебединые крылья; а горящая лампадка подсвечивает барельеф. Кто-то зажег огонь совсем недавно. Игра тени и света приковывает мой взгляд, и я слегка наклоняюсь, чтобы рассмотреть женский образ, вырезанный на камне.

Мягкие черты, чистый лоб и округлое лицо… Так странно, так знакомо… Как будто одно лицо с кем-то. Но с кем?

Ответ почти находится, откликается в памяти, когда я слышу звук, от которого дыбом встают волосы на руках. Он идет из-под земли, будто кто-то стонет и ворочается в гробу. И стучит кулаками в его глухую крышку.

Я бы закричала, но горло выдавливает только сип. Что-то отшвыривает меня назад.

Я сижу на полу в какой-то каморке, стены которой исходят адским жаром. Кручу головой и не вижу в ней ни мебели, никаких ответов.

Где я?

После резкого пробуждения перед глазами плавают разноцветные круги.

Лицо совершенно мокрое от испарины, платье тоже. Волосы и ткань облепили меня, как кокон из паутины. Губы совсем пересохли и царапают друг друга отставшими клочками кожи, когда я сжимаю их и пытаюсь смягчить рот слюной. Без толку, все выжгла клятая жара. И в довершение всего я чувствую себя ужасно грязной.

Понемногу начинаю понимать, где и как я очутилась. Правый глаз видит плохо, веко почти не поднимается, отчего на все вокруг ложится дрожащая тень ресниц. Ресниц, которые чуть не сожгла Данута со своей дурацкой спичкой.

Был вечер, время кофе с булочкой. Данка вызвала меня на улицу, поговорить. Потом… горящая спичка. Мой безобразный срыв. Черт. Я ведь могла просто ее задуть.

До этого я ни разу не бывала в карцере. Да и использовали его крайне редко. Гораздо полезней, если провинившаяся пансионерка станет смирять гордыню, очищая конюшню. В нее всласть потычут пальцем, а отмываться придется часами. Это кого угодно заставит сто раз подумать о своем поведении — в прошлом и в будущем.

Карцером Блаженной Иоанне служил небольшой чулан по соседству с котельной. Здесь жарко, как в тропиках, ну, то есть как я эти тропики представляю. Ни за что туда не поеду путешествовать, даже ради встречи с охотником на тигров.

Неудивительно, что мне снилась всякая дрянь.

Но сон — пустое, пройдет пара дней, и я забуду образы, рожденные моей дурной головой. А вот в реальности…

Черт, черт, черт!

Мать не успеет прибыть раньше, чем к четырем часам. Если она, конечно, уже выехала сюда. Сомневаюсь, что она уделит сборам меньше трех часов. Выйдет из своей блестящей машины — за рулем будет этот хлыщ, ее муж, или водитель? — и направится прямиком к директрисе.

Ах, пани Ковальская, вы же знаете, как тяжело нашей Магде дался последний год!

Ах, пани Ковальская, как сложно растить такую нервную девицу без отца!

Ах, пани Ковальская, пани Ковальская, неужели Магда не заслуживает последнего-распоследнего шанса?

Молю вас, пани Ковальская! Сколько денег из ее наследства вам отстегнуть?

Я подтягиваю колени и устраиваю на них подбородок. Брови так упорно тянутся друг к другу, что даже лоб ноет. Чего же мне хочется больше: чтобы директриса пинком выставила мою мамашу вон (а заодно и меня, конечно же) или чтобы приняла денежное вознаграждение и терпела нарушительницу спокойствия дальше?

Не знаю.

Я уже наворотила дел, и их не поправить, но мне страшно не хочется, чтобы железная женщина унизилась перед деньгами моей семьи, которыми распоряжается пустая кукла. Дрянь дело.

С жалостным стоном бодаю собственное колено. Дура, дура! Как можно было попасться на такую простую провокацию? Дана бы ничего толком не сделала. Попугала бы, и все. Клара с Марией отпустили меня при первой же опасности, чтобы ничего не вышло. Они просто хотели вызнать правду о том, что я сказала Юльке перед ее побегом. А я-то!

— Они не сделали ничего дурного. Дана, побойся бога, это бесчестно, — пискляво передразниваю саму себя и со злости стискиваю зубы до скрежета.

А малявка, которая привела учителей? Проще простого — она была с ними в сговоре. Ждала сигнала. Меня обвели вокруг пальца, как неграмотную. И слепую вдобавок.

И что же теперь, из-за этого мне придется отказаться от своей мечты? Из-за одной ошибки оставить надежду получить диплом и путешествовать с экспедициями? Только не это…

И так жалко себя становится, как бывало только в детстве, поперек горла застывает сухой ком, а в глазах щиплет. Вот-вот не вытерплю и заплачу. Как когда упадешь или палец сильно ударишь. Палец? Смутное воспоминание стучится в висок.

Подношу к глазам руку и гляжу на нее, не веря собственному зрению. На мягкой подушечке, испещренной ниточно-тонким рисунком, запеклась кровь. Моя кровь. И ранка какая-то странная, будто я продырявила кожу острым камнем. Или собственным зубом. Что ж, это частично объясняет гадкий сон.

Передергиваю плечами, чтобы стряхнуть воспоминания о кошмаре, но они будто становятся только ярче: черная дверь с красными обоями за ней, старое кострище и Данка в крапивном венке. Живой безмолвный лес и деревенское кладбище. Чье же лицо мне показалось таким знакомым? Странно, именно его я никак не могу вспомнить.

Как же хочется пить! И в туалет. И желудок томно подвывает, намекая, что я пропустила и ужин, и завтрак. Уж бедную пострадавшую наверняка обеспечивают всем необходимым в лазарете. Надеюсь, я ее как следует разукрасила. Мои костяшки, покрытые грубой бурой коркой, тому свидетельство. Дочь воеводы все-таки поколотила дочку мясника. Меня опаляет злорадство, но это чувство быстро гаснет.

Исключение — вот чего я добилась кулаками.

Интересно, когда меня выпустят? Или хотя бы принесут воды? Разумеется, с черствым хлебом, в лучших тюремных традициях.

Но что-то подсказывает мне, что наведаются ко мне нескоро. Хожу из угла в угол, дергаю и толкаю плечом дверь. Глухо. Кирпичные стены исходят жаром, будто в печи. Если меня забудут здесь, то через какое-то время я испекусь, как пирог с ливером.

В моей темнице не так много места, но есть одно небольшое окно под самым потолком. Оно полукруглое и находится вровень с землей. Через час на улице становится совсем светло, и свет наискось падает на каменный пол каморки, выхватывая из тени застывшую в воздухе пыль и хлам, притаившийся в углах. Я лежу, подложив под голову свернутое пальто, и думаю, думаю.

Интересно, как много мыслей приходят в голову людям, которые в наказание за преступления проводят в изоляции долгие годы? Становятся ли они от этого мудрее? Полагаю, нет. Новый опыт не приходит, им не с чем сравнивать, нечего пробовать. Они остаются наедине со своими грехами и страхами. Наверное, большинство из них сходит с ума.

Я вспоминаю самое начало игры, чьи сложные правила привели меня сюда, внутрь печи. Кася привезла в пансион доску Уиджа. Говорила, что купила ее в необыкновенной лавке, и так живописала свой поход туда, горы странных артефактов, таинственного хозяина-турка, что игрушка приобрела для нас очарование сокровища из пещеры Али-Бабы.

Мы развлекались с той доской почти каждый вечер. И все, что говорила Кася, становилось правдой. Она тогда была так счастлива — хозяйка маленького магического салона, которой смотрят в рот, ловят каждое слово. Она повязывала на голову шарф с бахромой, я угольком из камина чернила ей веки и рисовала мушку. Мы брались за руки и пели. Псалмы и колыбельные.

Потом Кася бралась за деревянную плашку в виде сердечка с отверстием для буквы, водила ею по доске и вещала ответы духов на наши вопросы. У нее лучше всех получалось хрипеть, закатывать глаза и говорить разными голосами, подражая все новым и новым призракам. Иногда она пищала, как ребенок, или вдруг басила, как мужчина. Или начинала беседовать со своими мертвыми родителями, которые, якобы, всегда были рядом.

Но в этом не было ничего по-настоящему пугающего, как в тот первый раз на Дзяды. Мы очень быстро привыкли.

Мы тоже пробовали пользоваться доской. Кася и рада была поделиться, но у нас выходила или абракадабра, или уж слишком очевидно было, когда кто-то пытался подтасовать ответ, чтобы рассмешить или напугать остальных девочек. Мы с Кларой получали нелепицу, Мария смешила, а пугала Дана, и ее на этом часто ловили.

Видимо, поэтому ей быстро надоело положение вещей, и она придумала новые правила. Она терпеть не может оставаться в тени. И никогда не могла. Не могла…

Тут, разомлевшая, почти задремавшая, я слышу чей-то протяжный визг снаружи. Вскакиваю, пытаясь понять, куда бежать. Но бежать мне некуда. Крик, совсем другой, повторяется. Топот множества ног по каменным ступеням. Стук каблуков. Невнятные голоса. Снова истошный вопль и плач. Протяжный и скорбный. Мое сердце проваливается куда-то вниз и мечется, как крыса в ловушке.

Да что там, черт подери, происходит?!

Чтобы дотянуться до подоконника хотя бы кончиками пальцев, мне приходится подняться на мыски. Затекшие ступни тут же сводит судорогой, я шиплю сквозь зубы. Но звуки снаружи не дают мне покоя. Я волоком перетащила из пыльного угла жестяную банку. Что-то вязко плещется в ней, краска, наверное. Встаю одной ногой на эту банку и, балансируя, подтягиваюсь выше, чтобы хоть что-то увидеть.

Окно выходит на лужайку перед пансионом, справа явно край лестницы, что спускается с террасы. Часть обзора заслоняет щетина подстриженного плюща, но я вижу, как спиной ко мне на лужайке стоят в обнимку две девочки. Голова к голове. Вижу наставниц, сбившихся в стайку.

Но мое внимание отвлекает другая фигура, выходящая из леса. Она очень далеко, но я могу различить, что у нее в руках что-то большое, бесформенное, белое. Что-то, отчего мне вмиг становится дурно.

В этот момент щиколотка подламывается, и банка с краской валится на бок, а я, крепко зашибив подбородок о каменный подоконник, мешком валюсь на пол. Как же дьявольски больно! Глаза удается открыть только через несколько минут, и то из них сыплются крохотные, похожие на горящие пылинки, искры. С трудом шевелю челюстью. Чудо, что не сломала.

Когда после долгих манипуляций с кирпичами и банкой мне вновь удается выглянуть наружу, на лужайке пусто. Только какой-то звук доносится издалека, будто приглушенный собачий вой. А может, и человеческий.

Случилось что-то непоправимое. Не уверена, можно ли сравнивать степень непоправимости свершившегося, но мне кажется, это «что-то» гораздо непоправимей, чем наша вчерашняя потасовка за теплицами. Как тогда, летом.

Соскакиваю со своей шаткой подставки и снова мечусь по тесному чулану. Восемь шагов в длину. Пять с половиной в ширину. Горячие кирпичные стены. Запертая дверь. Почему здесь так мало места, так ничтожно мало воздуха? Мне все труднее дышать. Нечем дышать!

Вдруг вспоминаю, что где-то под одеждой у меня должна быть припрятана выпивка. Я ни разу не напивалась допьяна, но не понаслышке знаю, что взрослые прибегают к этому средству в отчаянные моменты своей биографии. Фляжка каким-то чудом осталась во внутреннем кармане пальто.

Но едва я устроилась на полу и запрокинула голову в тщетных попытках вытряхнуть себе в рот хоть каплю ликера, как замок моей темницы заскрипел. Ликер тут же пошел не тем горлом.

И — вот нелепое создание — я сижу на полу, по-лягушачьи расставив пятки в истертых чулках, давясь яичным сиропом с небольшой примесью спирта, даже не успев спрятать флягу, а с порога на меня хмуро глядит Виктор Лозинский, натянутый от ботинок до макушки, как струна. За локоть он крепко придерживает пани Зузак, нашу ходячую древность. Причем из всех троих плывет именно она: старушка выглядит пьяной. Я надсадно кашляю и бью себя кулаком в грудь.

— Итак, пани Зузак, вы готовы засвидетельствовать, что панна Тернопольская находилась внутри, а дверь была закрыта на замок снаружи, — не глядя на меня, холодно осведомляется у нее доктор. — Пани Зузак, посмотрите на меня! Я думал, вы крепче остальных, — мягко укоряет он.

— Дитя, — вздыхает хормейстер, прижимая к усохшей груди пегие от пятен кулачки. — Совсем дитя!

Она всегда выделяла меня, и хотелось думать, что не из-за славы моей матери. Я старалась в хоре и была солисткой, пока он не утратил для меня смысл. Вдруг стало стыдно, будто я предала бедную наставницу, которая вовсе не заслужила пренебрежения.

— Пани Зузак…

— Все они дети, — оборвал нас обеих доктор. — Но проблемы от них уже недетские.

— Пан Лозинский, скажите, пожалуйста, что случилось? — вырывается у меня. — Что-то с Даной, да?

Он не удивляется, просто хмуро кивает.

Несмотря на жару в комнате, меня передергивает как от озноба.

— Что с ней?

Голос чужой. Какой-то сиплый и надломленный.

На этот раз пан доктор молчит очень долго, не сводя с меня глаз, а пани Зузак вдруг отбрасывает его руку и с неожиданной яростью вцепляется в дверной косяк, будто хочет выломать кусок дерева, из ее рта вырывается совсем немузыкальный вой.

— Она что, умерла? — руки тут же взлетают к лицу, и я зажимаю себе рот.

Что я несу, такого быть не может! Кто угодно мог умереть, но только не Дана! Такие, как она, пляшут на могилах таких, как я.

Все эти дикие, грешные мысли остаются запертыми внутри, а наружу вырывается только:

— Боже! О, боже!

Дергаю себя за волосы, щиплю за щеки до боли, но реальность остается собой: наставница рыдает и выглядит при этом какой-то совсем хрупкой и маленькой, пан Лозинский смотрит на нас обеих с раздражением и будто бы презрением.

Перед глазами поползла, шелестя кирпичной чешуей, пылающая комната.

— Мне стоило взять нашатырь, — замечает доктор.

— Нет! — упоминание нашатыря подействовало не хуже его самого. — Нет! Пан доктор, — горло сжалось, я едва выдавливаю слова. — Скажите, это я?.. Это — из-за того, что я? Я… убила?

Виктор Лозинский только разочарованно прищелкивает языком:

— Если только вы просочились сквозь щель под дверью, выбрались в лес и…

Дана улыбается из-за его плеча бескровными губами. На ней пышный венок из молодой крапивы, на лице пляшут отблески холодного костра, а волосы змеятся по всему полу, медленно подползая к моим ступням.

— Всего семнадцать, — вновь заходится пани Зузак. — Заря жизни!

— Нам пора. — Доктор нетерпеливо дергает подбородком. — Вас ждут в кабинете директора. Вас, пани Зузак, я провожу только до ближайшей кушетки. Вам нужен покой.

Разум разрывается на части. Ноги переступают сами, будто я немецкая шагающая кукла с заводом, но глаза почти не видят. Только бьют по перепонкам набат кровотока и оглушающая тишина, царящая в пансионе.

Мне видится… разное.

То как меня в наручниках увозят на полицейской машине. То моя мать, рыдающая в ногах какого-то важного чиновника. Ее платье задралось выше всяких пределов. Родители Даны швыряют в меня камни, и мои кости дробятся легко, как ореховая скорлупа.

Вижу горящий остов пансиона и почему-то первогодку Сару в одном из окон. Почему все горит?

Лица пансионерок проплывают где-то на периферии зрения, как нераскрашенные маски. Все молча смотрят. Что они видят? Мне одновременно любопытно и в то же время совершенно наплевать.

А еще мне видится папка с вырезками. Раскрытые двери все закрываются передо мной, одна за другой. Пока я не остаюсь одна напротив черной двери с узором из ладоней, месяца и листьев крапивы. Это наш узор, наш знак. Это дверь, за которую ушла Кася. За ней же притаилась и Данутина смерть. Кто знает, может, там она ждет и меня?

До столкновения с реальностью остались только один пролет и двадцать шагов.

Почему все так? Кася, Юлия, Дана. Наши судьбы связаны, и чем сильнее я вырываюсь, тем туже затягиваются силки. Что же будет с нами всеми?

Будущее так страшно, страшнее смерти.

Мысли мечутся, образы перекрикивают друг друга, накладываются лоскутами, как журнальные картинки в пестром коллаже. Но тихий голос, что звучит громче остальных, продолжает твердить одно и то же, раз за разом, пока не заглушает весь мир.

Так звучит совесть, так звучит бог:

— Ты же хотела ей смерти.

Еще немного, и я соглашусь. Да, хотела. Хотела!

— Чего вы хотели, Магдалена?

Я что, вслух это сказала?

— Пить, пан доктор. Пить очень хочется.

Пан Лозинский останавливается напротив окна и берет меня за руку. Считает пульс. Прохладными пальцами касается шеи. Запрокидывает мне голову и велит смотреть на потолок, в одну сторону, в другую. Куда угодно, лишь бы не ему в глаза. Он может увидеть, он может понять. Не надо…

По щеке катится горячая слеза, и пан Лозинский стирает ее большим пальцем.

— Я бы отвел вас в лазарет, но, боюсь, сейчас это невозможно.

Потому что там Дана. Потому что наших мертвых сначала уносят в лазарет. А потом они покидают нас.

Остаток пути и вовсе не отпечатывается в моем сознании. Двери кабинета директрисы. Зеленое сукно, жесткий стул. Белые руки, скрещенные на груди, и строгий взгляд мужчины с портрета.

В кабинете собрались почти все наставницы и сестра Марта. Я различаю их по голосам, не смея поднять головы.

Утыкаюсь взглядом в собственные колени. Край форменного платья выглядит обтрепавшимся, на шерстяном чулке поползла петля, обнажая бледную кожу в бурых росчерках ссадин. В дыре уже уместилась бы крупная монета. Сложенные руки совсем чумазые. Под ногтями жирная траурная кайма. Наверное, я выгляжу особенно отталкивающе на фоне опрятного интерьера, но мне все равно.

Кто-то плачет, все сиденья в комнате заняты. Резко пахнет сердечными каплями.

Пани Ковальская сыплет вопросами: о дверях пансиона, о замке на моей двери. Все это не ко мне, и я молчу. Откуда мне было знать, как Дана покинула здание? Все это время я медленно запекалась в печи. И за что? За то, что эта стерва пыталась ткнуть меня горящей спичкой в глаз.

И тут, незаметно для всех остальных, во мне снова вскипает гнев. Он высушивает слезы, обостряет слух, заставляет мою челюсть сжаться. Почему это я сижу здесь, будто подсудимая? В чем меня пытаются обвинить?

— Неважно, что написано в ее записке! — вскрикивает пани Ковальская. — Это… Это неестественно! Омерзительно!

— Вы очень удивитесь, пани Ковальская, но в самоубийстве мало естественного и эстетичного, — возразил ей доктор. — Это акт отчаяния, сопровождаемый девиантными проявлениями. Крик о помощи редко звучит, как ария.

— Дана бы никогда! — это уже пани Мельцаж. — Это не о ней! Сущий живчик, она бы не стала… — и снова рыдания.

Стерве все-таки удается привлечь к себе максимум внимания. А горевал бы кто-нибудь обо мне?

— Когда приедет моя мать? — сначала меня никто не слышит, поэтому я повторяю вопрос, но громче.

Отчего-то все разом смолкают, и я отрываю взгляд от своих грязных рук и ободранных коленей.

Пани Ковальская сверлит меня взглядом, полным отвращения.

— Если вы о вашем вчерашнем безобразном поведении, то ее еще не известили.

— Но почему?

— Панна Тернопольская, — директриса повышает голос, в нем равно слышатся визг и шипение. — Вы забываетесь! Я все еще жду, чтобы вы объяснились!

Будто меня кто-то о чем-то спрашивал! Не стану отвечать. Пусть это смешно и по-детски, но теперь, когда дело приняло такой оборот, я и слова не скажу.

— Вы от нее ничего не добьетесь, — будто прочитав мои мысли, отвечает доктор. — У нее шок, обезвоживание, а также хронический недосып и стресс на фоне будущих экзаменов, полагаю. А прибавьте к этому фактор, изложенный в записке… Юность чревата подобными казусами, проявлениями бунта. По последним исследованиям профессора Штерна, пубертат…

— Да что вы говорите! — директриса окончательно теряет над собой контроль. — В мои годы ничего подобного не было! Это не юность, это мерзкая болезнь! Это все греховный двадцатый век, в котором не осталось ничего святого! Нужно каленым железом выжигать любое его проявление!

Виктор Лозинский на ее тираду только скривил губы, будто услышал глупость.

— Слава богу, до каленого железа пока не дошло.

— Вы не можете обвинять подопечную за то, что ей семнадцать, и она влюбилась, — запальчиво пищит пани Новак, теребя кружева воротничка. Волосы растрепались и волной упали ей на лоб из высокой прически. — Это нонсенс!

— Нонсенс то, что уже второй год подряд эти подопечные мрут как мухи! Пансион закроют из-за такого мракобесия, скоро я потеряю все средства!

Это стало последней каплей. Секунда — и я уже на ногах, кулаки снова сжались так, что треснула кровавая корочка на сбитых костяшках. Сбитых о лицо моей мертвой одноклассницы.

— А пошли бы вы все к черту! Сволочи!

Дверь с треском распахивается, и я вылетаю наружу с такой силой, что чуть не врезаюсь в стену напротив.

В спину мне летят грозные окрики, но я не оборачиваюсь. Теперь уже точно нечего терять!

Позвоню сама. И не матери, а тетке. Пусть заберет меня. Нет, сама поеду в Краков. Деньги на билет у меня есть.

Девчонки толкутся в коридоре у дортуаров. Занятия сегодня отменили? Ну, разумеется, весь преподавательский состав же в кабинете директрисы. Вот кому-то праздник! С губ срывается смешок, и пансионерки с визгом разбегаются по своим комнатам. Можно подумать, я людоедка, измазанная кровью своей жертвы.

Только Клара стоит у двери в свою спальню и смотрит на меня в упор, будто что-то хочет сказать. Впрочем, у этой молчуньи всегда такой вид.

— Чего уставилась?!

Не дожидаясь ответа, влетаю в свою комнату и подпираю дверь гнутой спинкой стула.

— Пошли они все… в пекло! — с грохотом раззявливает пасть старый чемодан. — Средства ее, послушайте-ка, — летят в него тетради и белье, щетка для волос и пяльцы. — Я больше не стану! — сдираю форму, комкая, и швыряю в угол, под бывшую Касину кровать. — Гнусная стерва, — папка с вырезками занимает свое место в чемодане.

Пускай! Пусть даже не в этом году, но я окончу школу. Сейчас важнее убраться отсюда как можно дальше. Уж не потому ли Юлька сделала ноги, не дождавшись лета?

Сборы отняли у меня последние силы, и я валюсь на кровать. Перед дорогой нужно чулки сменить, не ехать же с дыркой на колене, как пропащая.

Но стоит мне изменить положение, как под матрасом хрустит что-то плотное. Сунув туда руку, достаю тетрадь в плотной красной обложке. Это же?..

«Дневник Касеньки Монюшко», — отвечает обложка голосом ее двенадцатилетней.

«Прошу вас, не читайте это», — умоляет форзац.

Поздно.

Я уже не здесь, а четырьмя годами ранее, слушаю страшилки по ночам и чищу камины вместо заносчивых выпускниц. Давлюсь грязной водой, ем в одиночестве и пытаюсь смирить в своем маленьком сердце праведный гнев. Потому что слабые не имеют права на ответный удар. Только на смирение и надежду на защиту свыше. Я молюсь с Касей, истекаю кровью с Касей, теряю разум и всем существом тянусь к холодному образу матери с навсегда застывшим лицом. И сама Кася садится на край моей постели, склоняет невесомую голову на мое плечо и водит когтистым пальцем по строкам.

«Я уже не уверена в том, что делала, а чего нет».

«Я слышу стук — и тону».

Над верхней губой выступает пот. Я бы и рада закрыть проклятый дневник, но все читаю и читаю, будто завороженная.

«Глаза мамы улыбаются, она говорит со мной, только губы ее не шевелятся».

«Я ничего не помню!»

Кася хихикает мне в ухо, щекочет ледяным дыханием.

«Тук-тук».

Я с воплем вскакиваю с кровати, сердце колотится, как сумасшедшее. Только через несколько секунд я понимаю, что стук в дверь был настоящим. Голос из коридора зовет меня:

— Магдалена, открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Пани Новак. Еще час назад я бы и папе римскому не открыла, но после чтения Касиного дневника мне жизненно необходимо увидеть хоть одного здравомыслящего человека.

— Магдалена, я не стану тебя ругать. То есть осуждать, — тут же поправляется она. — Ты уже взрослая девушка. Давай побеседуем, как две взрослых девушки, хорошо?

Душечка — меньшее из зол. Вот если бы пришла директриса, я бы скорей из окна выскочила, чем впустила ее.

— По секрету — мне тоже не понравилось, когда пани Ковальская заговорила про деньги. И это в такой момент! — понизив голос, добавляет она. — Очень цинично, не находишь?

Все понимает.

Осторожно наклоняю стул, чтобы не оцарапать паркет ножками, и приоткрываю дверь. Пани Новак смущенно улыбается. Глаза у нее припухшие, с веками цвета сырой курятины и редкими светлыми ресницами.

— Можно войти?

— Я не убивала Данку. И Юлию не прогоняла.

— О чем ты, Магда? — круглый подбородок у нее морщится и дрожит, будто это не я, а она сейчас разревется, как последняя соплячка. — Никто не винит тебя ни в чем подобном. Это все мы, мы…

Делаю шаг назад. Пусть входит, если хочет.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, отчего мой чемодан стоит распахнутый посреди комнаты, а на полках и столе не осталось ни бумажки, ни шпильки.

— Куда поедешь?

— К тетке, в Краков, — буркаю я.

— Хорошо, когда есть куда податься… Правда, Магда? — я молчу в ответ, но Душечка и не ждет от меня реплик. — Это значит, что жизнь продолжается.

Какое-то время мы молчим. Пани Новак сидит на краешке не застеленной Касиной кровати, смирно сложив руки на коленях. Я же роюсь в сваленных комом тряпках, пытаясь выпутать оттуда приличную пару чулок. Один уже нашла, а второй узлом завязался на тонкой бретельке комбинации.

— Как будешь поступать без аттестата? — между прочим спрашивает наставница.

— Пережду год, буду работать. Или сразу переведусь в общественную. Не пропаду.

Душенька кивает, глядя на меня с явной жалостью. Ее взгляд так и говорит: «Ты совершаешь самую страшную ошибку в своей жизни, но я слишком прогрессивная женщина, чтобы тебя отговаривать». Проклятье. Может, я и правда ошибаюсь?

— Данута была жуткой стервой, — внезапно для себя самой выдаю я. — Терпеть ее не могла с третьего года. — «Не лучшая идея говорить о таком». — Вы бы знали, какая она на самом деле, когда наставницы не смотрят. Только прикидывалась правильной. И я не раз желала, чтобы она сдохла. — «Заткнись, заткнись, заткнись!» — Как есть говорю. Вчера она угрожала мне, и я потеряла контроль. Но теперь, когда она… — «Да что же я несу!» — Почему мне не легче? Все стало только сложнее.

— Потому что ты хороший человек. У всех нас есть несколько лиц, это нормально, ограничивать себя, держаться в рамках установленных правил, а где-то находить отдушину. Это как снять на время тесные туфли. Человеческая природа…

— Но это же не повод мучить других, — мне неприятно оттого, что Душечка ее выгораживает. Это что же, она пролезла в мою комнату, чтобы сказать, какая Дануся милая?!

— А что ты знаешь о том, что мучило Дану?

Все мое негодование будто наталкивается на незримую стену.

— Ты ведь не знаешь, — дрожащим шепотом добавляет пани Новак, и Данка кивает, выглядывая из-за платяного шкафа. Сплошь черные глаза больше не косят, кожа Даны белей фарфора, а волосы струятся по комнате, темной рекой утекая под закрытую дверь.

— Что с ней стало? Как это… случилось?

Пани Новак смотрит на меня долгим, по-кошачьи пристальным взглядом, будто прикидывая в уме, стоит ли делиться подробностями.

— Ее быстро нашли, будто она этого хотела. Тут неподалеку есть поляна…

…окруженная старыми буками. Если бы можно было посмотреть на нее сверху, то она показалась бы почти круглой, точно монетка. В ее центре чьи-то руки устроили углубление и выложили контур камнями. Пансионерки не раз жгли там костры, когда удавалось выбраться из-под строгого надзора. Жарили хлеб на веточках орешника. Водили хороводы и пели. Проливали кровь на угли.

— Она зачем-то сняла пальто и форму. Разулась. Только камею вашу…

… приколола на сорочку. А на шею повесила табличку «Набожность». И повязала длинный шарф.

— … только не свой. Твой белый, Магда. И это не дает мне покоя. Что ей стоило?.. Зачем?..

Чтобы подчеркнуть мою причастность, зачем же еще. Последний привет от бывшей лучшей подруги. Дана вскарабкалась по стволу, выбрала ветку попрочней и обвязала один конец шарфа вокруг нее. Она раньше говорила, что длинный шарф — так себе. А потом оттолкнулась от холодной коры и спрыгнула.

Я стою под буком и вижу, как взлетают ее руки к горлу, ногти в кожу до красных капель. Шея не сломалась. Дана хрипит, ноги пляшут. Долго. А я смотрю — не оторваться…

— М-магда?

…и мне тепло. Вот — затихла. Только по бледной ноге стекает в траву тихая струйка.

— Магда! Ты слышишь меня, Магда?!

Данка прижимает палец к губам, молчи, мол. Я улыбаюсь ей в ответ. Как в детстве.

— Врача! Виктор! Ви-и-иктор!!

Первые лучи скупого октябрьского солнца касаются голых ветвей и жухлой травы на поляне. Высвечивают золу и седые угли кострища. Я мягко отступаю в заросли молодой крапивы, пока они не смыкаются у меня над головой.

Дневник Касеньки

1923

Пан Бусинка хорошо перенес путешествие. Я побоялась оставить его в пансионе на целых два месяца. Его разорвала бы кошка, переломала бы крысоловка или подстерег в случайной крошке яд. Нет, даже думать о таком не могу!

Все лето он провел в нашем доме. Дедушка позволил поселить крыса в старой клетке, в которой когда-то держали соловья. Пану Бусинке в ней не очень-то нравилось, но что поделать. Я положила туда лоскуты ткани, чтобы ему было из чего строить гнездо, и блюдечко для воды. Уверена, он все понимает.

Иногда я брала его на прогулки в сад. Он дичился и не убегал далеко, да и мне было немного не по себе. Стоило ему заслышать какой-нибудь шорох, как он тут же становился столбиком, а потом бросался ко мне. Когда я держала его на руках, то чувствовала, как часто бьется его крохотное сердце.

К концу лета дедушка успел привыкнуть к моему питомцу (хотя сначала называл гадостью и передергивал плечами, когда видел его голый хвостик) и даже предложил оставить крысенка дома. Сказал, что будет его беречь и заботиться, кормить и чистить клетку. Но я, как могла, объяснила, что пану Бусинке будет лучше рядом со мной.

На самом деле я просто гадкая эгоистка, и мне невыносима мысль о расставании с милым зверем. Вот и сейчас, в поезде, он высунул мордочку из кармана, где спал до этого, и смотрит на меня умными блестящими глазами с красной искоркой. Он преданный друг. И потом, Магда писала, что тоже соскучилась по нему.

***

Сегодня. Будто не два месяца прошло, а много лет. Увидев пансион, я даже засомневалась — а точно ли здесь я училась последние два года? Нет ли ошибки? Это место как чужое. Младших девочек все больше, так много незнакомых лиц.

Успокоилась, только закрыв за спиной дверь дортуара. Наконец-то!

А внутри — милая, задушевная моя Магда! Лицо загорелое, кудри что чугунное литье, а глаза голубые — зависть пробирает, но не такая, за которую стыдно. Смотрю, как она усадила пана Бусинку на плечо и щекочет его подбородок, и легко на сердце. Я дома. Это тоже мой дом.

Позднее добавляю: новость дня! Данка остригла косы! Теперь она фу-ты-ну-ты, просто француженка. И брови выщипала в нитку, как актриса! С ума сойти! Мы с девочками еще не такие храбрые, ха-ха!

***

(несколько строк, исчерканных до полной неузнаваемости)

Нет, не могу, не могу!

***

Пожалуй, я все же должна об этом рассказать. Так будет честно.

Это случилось в умывальне. Я зашла туда, чтобы замыть пятнышко от джема, так неудачно капнувшего на воротник моей формы. Развязала узел и принялась мылом тереть пятно. И все бы обошлось, если бы я не покосилась на зеркало.

Что-то в отражении смутно беспокоило меня, что-то непривычное, но ускользающее от взгляда. Сначала я подумала, что это неприкаянные снова решили навещать меня, а ведь такого не случалось все лето. Но мне потребовалась пара минут, чтобы осознать, что незнакомое — это новая тень в моем вырезе. Складки ткани распустилась и приоткрыли край комбинации и грудь под ней.

(Несколько строк зачеркнуто)

Ничего непристойного! Ну, то есть я знала, что однажды она должна вырасти, как у женщин, которых я знала, но только теперь заметила ее по-настоящему. Мне стало так стыдно смотреть на себя, но в то же время любопытно. Стало интересно — а как я выгляжу целиком? Я — новая, или все та же старая плакса Кася, только с крохотной, едва заметной тенью под платьем?

И — вот невезение! — за этим меня и застала сестра Беата: у зеркала, с развязанным воротником, разглядывающую собственный вырез платья. Я увидела монахиню в отражении и отскочила подальше, но поздно. Она успела сделать выводы.

— Иди за мной, — сухо бросила сестра Беата.

Я послушалась.

В кабинете сестры очень пусто и плохо пахнет — будто жгли ветошь. Она оставила меня стоять у дверей, а сама принялась расхаживать из угла в угол, то протягивая руки к распятью, то потрясая ветхим псалтырем. Я почти не слышала, что она говорила. Я будто оглохла и только наблюдала, как открывается и закрывается маленький рот над массивным подбородком. Так странно, неприкаянные, что приходят ко мне, и совсем не открывают ртов, но говорят так много.

— Ты поняла меня, Монюшко?

— Да, сестра Беата.

Она прищурилась, и кожа на щеках натянулась, будто на барабанах.

— Мне не нравится твой взгляд. Как ты смеешь так смотреть?! Как ты смеешь!!

Я уже и не знала, что ответить, поэтому просто стала смотреть только на свои туфли. По паркету от моих ног ползли трещины, тонкие, как паутинка. Они становились все более явными, их вот-вот заметит монахиня. Что-то тогда будет? Мне было почти не страшно, даже когда трещины добрались до подола рясы сестры Беаты, и пол начал осыпаться в черную пропасть прямо у ее башмаков. Почему она не падала вместе с ним?

— Отвечай мне, дитя, — вдруг властно сказала сестра Беата после долгого молчания. — Тебя уже коснулось проклятие Евы?

А я забыла, что это! Совсем! И теперь у меня целых две таблички: «Целомудрие» и «Набожность».

***

И все-таки смотрю на наши таблички и удивляюсь. Так странно, они не говорят о том, в чем мы провинились. Они кричат о том, каких добродетелей нам не хватает.

***

Данка такая храбрая! Обожаю ее!

Сегодня две девчонки годом старше хотели вызнать побольше и напроситься на наш вечер. Не знаю, как пронюхали, подслушали, наверное. Мы были с Даной, и тут она как выступит:

— Наш клуб, вообще-то, не для каждой встречной-поперечной. И уж точно не про вашу честь!

— Думаете, вы особенные? — оскорбилась девчонка.

— Да, думаем, — не сдавалась Данута. — Самые особенные.

— Мы наставницам скажем, — вставила другая четверогодка. — Что вы после обхода собираетесь!

— Попробуйте, — Дана стала наступать на них, как какой-нибудь бесстрашный римский центурион. — И увидите, кому хуже будет.

Пансионерки пофыркали и ушли. А я почувствовала, что мы тут одержали победу. Ну, не мы. Данка. И в этот миг я ее очень сильно любила.

Кто знает, может, и она меня полюбит.

***

В эту пятницу мы с Магдой хорошо подготовились к сеансу: ей пришло в голову устроить целый салон. Мы собрали все, что могло пригодиться: нарядились в шали и шарфы, Магда подрисовала мне глаза угольком (который сначала попал в глаз и щипал ужасно, пришлось все смывать и рисовать заново).

После второго обхода мы расставили свечи и стали ждать девочек. За девочками пришли и мои неприкаянные.

Мне бы хотелось, чтобы после наших встреч им становилось так же легко, как и мне. Чтобы их путь в тени перестал быть таким одиноким и незаметным. И они нашептывают мне свои тайны, а я передаю их подругам. Призрачные пальцы гладят меня по волосам. Так нежно.

***

Я долго думала, почему только мамин дух все время рядом со мной? Ведь поначалу она приходила вместе с отцом. Но потом решила, что у папы, как и в земной жизни, какие-то дела в потустороннем мире. Ведь я и так мало его видела. Все больше в разъездах и на службе. Может, теперь он служит в небесной канцелярии? Ее ведь не зря так называют.

И еще одно не дает мне покоя — почему она не желала являться ко мне, пока я жила в доме у дедушки? Она же в нем выросла!

***

Последние новости: Магда стала солисткой хора. Когда она поет, у всех на глазах выступают слезы, даже у самых черствых. Будто тьма внутри плавится, как воск, и вытекает, освобождая место для чего-то лучшего.

Я совсем не завидую. У меня даже слуха нет, ни одной ноты не выведу.

А Магдалена — настоящая соловушка! Ее тембр называется «колоратурное сопрано» и звучит как скрипка. Уверена, однажды она будет петь на большой сцене и объездит с гастролями весь мир, как и мечтает. Люди будут слушать ее пение и осыпать ее цветами и бриллиантами. А я…

(несколько строк яростно зачеркнуто)

***

Девочки по очереди пытаются связаться с неприкаянными через доску Уиджа. Мне самой она не так нужна, как им. По очереди берут плашку и водят по доске. Но они не слышат неприкаянных, а доска показывает только то, что они сами хотят видеть. Так нечестно. Я уже вижу легкое разочарование и намек на скуку на их лицах. Сначала я не была в этом уверена, но мама объяснила мне, что они чувствуют.

Боюсь, если ничего не менять, игра совсем надоест им, и я снова превращусь в пустое место. Значит, придется менять правила.

Мама говорит, так будет лучше всего.

***

(Несколько страниц подряд зачеркнуты до полной нечитаемости текста. Две вырваны с мясом. На полях седьмой из зачеркнутых страниц появляется схематическое изображение двух ладоней, держащих лист крапивы, и перевернутого месяца над ними).

Белая кость

1923

Часть I

Мне больше ничего не приходилось делать. Ладони раскрылись, и легкие пепелинки подхватил ветер, закружив их в прихотливом потоке. Какая прекрасная, полная жизни картина! Дивный букет юных уродств, и тон задает самое изысканное из них. Как же славно все сложилось!

То, что правила игры изменились, можно было почувствовать — воздух пах переменами. Тела девушек переживали метаморфозы, менялись их мысли, плавились их сердца, а легкие раздирало звездной пылью.

Данута всегда была самой мятежной, непокорной, с живым огнем под кожей. Она не умела его прятать и не хотела.

Она всегда жаждала во всем быть первой, будто не хватало чего-то внутри. Если бы душа имела форму, ее была бы копьем, летящим в цель. Такая же негибкая, хрупкая и смертоносная. Несколько месяцев она с изумлением наблюдала, как далеко способна зайти Кася. Как много власти она может отобрать. Временами Дане даже нравилось уноситься по течению сладкого ужаса, не сопротивляясь.

Но, вернувшись на третий год обучения, Данута была готова отвоевывать корону обратно. И не важно, по законам живых или мертвых. Горячая кровь, густая злоба.

Легким шагом, тихим словом — она убедила девочек, что Кася много на себя берет. Страхи прошлого года успели забыться, и обвинения во лжи снова стали такими удобными.

Кася испугалась. Она едва начала привыкать к прямой спине и открытому взгляду, как у нее собрались отобрать единственное, чем ей удавалось гордиться, — источник вечной мудрости, знак исключительности. Преданность девочек.

Бедная маленькая Кассандра.

Кася пошла на жертву, чтобы удержать их подле, чтобы продлить дружбу. Она поступилась малым. Удивительно, но ей даже не пришлось обращаться за советом к духам, чтобы принять это решение. Разве что они шепнули ей пару слов во сне.

Итак, Кася собрала всех девочек в их с Магдой комнате впервые в этом году. Их вечера уже мало напоминали обычные девичьи посиделки.

Магда сделалась замкнутой и будто вечно чего-то ждала. На все вопросы только качала головой. Ее часто можно было застать с нательным крестиком, прижатым к губам, словно она сама себе затыкала рот. Открывала она его только для того, чтобы петь.

Мария не отрываясь глядела Кларе через плечо, стараясь не упускать ни одного штриха, что ложился на бумагу. Клара хмурилась, но не прогоняла ее. Воздух между ними густел, набрякал от недосказанности. Или, наоборот, от сказанного лишнего. Штрихи на бумаге становились все резче. Мария не отрывала глаз, ее тонкие светлые косы стекали по чужому плечу, по наметившейся груди Клары.

Данута выжидала. Она держалась надменно, раскованно, сидела по-турецки, оголив колени. У нее была взрослая пижама на тонких бретелях, с треугольным вырезом и в желтых китайских драконах, а гладкие волосы теперь завивались остриями на середине щек. Их перехватывал повязанный набок вишневый шарф из невесомого шифона. Дана первой остриглась по последней моде и выщипала брови, как у актрис кино или девушек в журналах, — потому ее взгляды считались самыми передовыми и верными.

Юлия же казалась оживленней обычного. Она со всеми пыталась поддерживать разговор и изо всех сил создавала видимость дружеской обстановки.

Свечи, слепленные по три-четыре, оплывали в блюдцах.

Кася вынула из чемодана доску Уиджа, укутанную в пунцовый плюш.

Будто бы ничего не изменилось, но даже стены чувствовали приближение важных перемен. Кася полуопустила веки, будто они стали слишком тяжелыми, и оглядела одноклассниц.

Они повзрослели. У них под кожей колючками прорастали тайны, руки стали тоньше, а колени круглее. В коробках с записками поселились крошечные календарики с красными пометками, а в улыбках появилось что-то ускользающее от взгляда.

Меня не было рядом в момент, когда все свершилось, мне неизвестно, какими словами она удержала их рядом, поступившись малым — своей уникальностью.

Распахнулся и соскользнул на пол пунцовый плюш, в котором Кася хранила свою игрушку.

«Духи сказали мне, что наша встреча не была случайной».

«Сама судьба свела вместе особенных девушек».

Жаль, меня не было рядом.

Новые правила были приняты ими легко, будто они естественным образом продолжали те самые волшебные изменения, которые происходили в телах и душах.

«Вам будут подвластны огонь и ветер, земля и вода. Птицы будут пересказывать чужие разговоры, дикие звери склонят свои головы».

Они выбрались наружу по тому самому клену, что третий год стучался в окно, и устремились в лес — белые флажки кружева и шелковый стяг с желтыми драконами. Сентябрьская ночь была нежна к ним. Они тихо смеялись, и их легкокостные фигуры быстро уменьшались, исчезали из виду.

Их переполняла тревожная сила, подбрасывала над землей, дарила простор и теснила дыхание. Юные, но не взрослые, они ощущали себя иначе, и Кася дала их чувствам имя. Меня не было рядом с ними в ту ночь, когда они назвали себя ведьмами, назвали сестрами. Новая игра пришлась им впору и по вкусу.

Никто не знает, как они отпраздновали свое зеленое крещение, но вернулись уже иными.

Они стали держаться ближе, говорить тише, касаться невесомо. Игра, выйдя на новый виток, связала их невидимыми нитями. И Кася была уверена, что узел покоится в ее руках.

Они убегали каждую ночь, и каждую ночь мои окна провожали их взглядом. Они возвращались с запахом костра в волосах, с красными листьями, приставшими к обуви, с паутиной, заблудившейся в кружеве. О чем пели они, под какие мелодии водили хороводы на поляне? О чем просили ветер и звезды?

Мне остается только угадывать, а угадывать я умею.

Подступившие холода загнали их обратно, но им уже было тесно. По коридорам пансиона не пробежаться с радостным воплем, похожим на птичий крик, не снять жестких туфель, чтобы пропустить землю и былинки между пальцев. Не распустить волос.

Нерастраченная энергия губительно сказывается на юных существах. Поэтому им нужно иногда выпускать ее, как больную кровь.

Они вспоминали приметы и легенды, отыскивая признаки неведомого в обыденном. Слух и зрение обострились, желая запечатлеть как можно больше необъяснимых явлений, чтобы разделить их с сестрами. И пусть у них нет никаких доказательств — эмоции заменят все.

Они играли в безобидные игры, основанные на фантомных ощущениях и легком самогипнозе. Чудеса кололи им пальцы.

Кася так же служила медиумом, все ближе к сердцу принимая свою миссию. То, что раньше было для нее способом привлечь внимание, понемногу обретало новый смысл. Она вбила себе в голову, что обязана не просто общаться с душами умерших, но и помогать им находить утешение. Впрочем, поиск великой миссии, предназначения, как проявление общечеловеческого стремления к детерминизму, зачастую остро проявляется в этом возрасте. А подкрепленный патологией — представляет особенный интерес.

Но именно эта особенность привела ее к гибели.

Тем не менее, следует отметить, что события не приняли бы настолько драматичный оборот, если бы не воззрения пани Ковальской, директрисы пансиона Блаженной Иоанны. Все же нельзя преуменьшать роль человека, в чьих ладонях лежат девичьи судьбы.

Судьба не слишком ласково обошлась с этой женщиной, впрочем, как и с многими другими. Но ей удалось встать на ноги, подняв на плечах собственное дело. Капитал, оставшийся от мужа, она полностью вложила в пансион — ремонт, найм наставниц и хвалебные статьи, разлетевшиеся по журналам. Позже появились и другие, кто захотел вложиться в закрытую школу. Малгожата Ковальская — человек, построивший себя сам, сложивший личность по кирпичику, не сгибаясь под тяжестью ответственности. Но именно постоянные испытания воли иссушили ей душу, сделав непримиримой к чужим слабостям.

Превыше всего пани Ковальская ценила три вещи: догмы, дисциплину и деньги. То есть все то, что чуждо юности, только если она ничем не изуродована.

Так появилась система наказаний, не противоречащая закону. Нельзя бить? Но можно унизить. Раздавить, уничтожить, разобщить.

Самих девочек, когда они начинали превращаться в девушек, полагала больными чем-то вроде кори. По ее мнению, они нуждались в контроле, изоляции и игнорировании капризов. К «капризам» относилась любая мелочь: от ежемесячных недомоганий до дерзкого взгляда, а дерзостью считалось все, что не окрашено смирением и виной. Если подвести итог, то пани Ковальская, при всех ее достоинствах, была самым неподходящим человеком, которому можно было доверить свою дочь или воспитанницу.

Моим крапивным принцессам в ту пору исполнилось пятнадцать лет. Развернувшись, их листья наткнулись на стеклянный купол и пристальный, неприязненный взгляд над ним.

Правила можно не нарушать или обойти на цыпочках, когда знаешь о них достаточно долго. Сложнее всего заставить слушаться непокорные мышцы лица, так и норовящие показать истинные эмоции; погасить гнев в глазах; удержать рвущийся голос. И чем сложнее было им контролировать себя, тем строже становился контроль. Пани Ковальская вполне справедливо считала пансионерок третьего года обучения самыми нестабильными, даже опасными, а потому приставила к ним сестру Беату.

Плотная, как бочонок, с мощными руками и цепким взглядом глубоко посаженных бледно-желтых глаз — она была повсюду. Сестра Беата сидела с вязаньем на каждом уроке, вставляя замечания и одергивая девиц за каждую мелочь. Она обходила спальни, вторгаясь в самый сонный час, с ворчанием подтыкая одеяла и укладывая поверх них руки девочек — строго вдоль тела. Монахиня могла в любой момент зайти в умывальню, чтобы удостовериться, что никто не раздевается полностью и не слишком пристально смотрит на себя в узкие зеркальца, размещенные над эмалированными раковинами.

Если кто-то из девочек хоть немного не соответствовал ее строгим правилам, она уволакивала их в свою нору, в свою келью, пустота которой вызывала животный страх, и часами читала нотации, ставила на колени, поднимала с колен, заставляла молиться, просить прощения и чувствовать себя неправильными, уродливыми и грязными. Сестра Беата была на это способна.

Но самое ужасное, что все это она делала из любви.

— Ведь если я не буду к ним жестока, — рассуждала она вслух, — тогда девочкам грозит неминуемое падение. Они сгниют в собственных грешных телах! Погибнут! Я решительно не могу этого допустить, — заключала она и вздыхала, будто прося чашу сию минуть ее.

Уже приученные следовать правилам лишь внешне, мои принцессы с гневом осознали, что теперь школа серьезно посягает на их внутреннее, тайное.

Собираться становилось все труднее. После того, как монахиня застала Клару и Марию крадущимися по коридору, она стала дремать прямо в коридоре третьего этажа на стуле. Ночные бдения сестры Беаты прекратили их встречи вовсе. Границы были нарушены, и круглые сутки они чувствовали себя совершенно беззащитными. В девичьих умах зрел протест.

— Ненавижу ее, — доверительно прошептала Магда, не поднимая головы от паркета. Звук щетки, втиравшей в дерево мастику, немного приглушал ее слова. — Ненавижу, ненавижу!

Фотографии выпускниц пансиона чопорно и неодобрительно взирали на нее из своих тонких застекленных рам на стене первого этажа. Напольные часы глухо тикали.

Клара, которая отрабатывала то же наказание, что и одноклассница, согласно кивнула. Ее щеки покраснели от усилий, волосы прилипли ко лбу и вискам.

— Если так и дальше будет, я попрошу папу, чтобы он меня забрал, — продолжила Магда, но тут же осеклась, закусив губу. — То есть, когда он вернется, конечно.

Клара чуть замедлила движение своей щетки. Только чтобы показать, что она внимательно слушает.

— Но тогда, — Магдалена устало отложила щетку и села, чтобы заправить в пучок выпавшие кудри. — Тогда мы больше не сможем быть все вместе. Этого я не хочу, мы ведь сестры, помнишь? И как быть, — ее звонкий голос дрогнул.

— Все ясно, — вдруг отозвалась Клара, знаменитая тем, что говорила от силы двадцать слов в день, но только самых важных. — Нам нужно от нее избавиться.

В ту же секунду часы захрипели, будто закашлялся смертельно-больной старик. Маятник отбивал пять часов пополудни, но механическая птица, запертая над циферблатом, не могла выпорхнуть наружу, только скрежетала внутри.

Магда вздрогнула.

— От сестры Беаты? — переспросила она.

Но в ответ Клара только пожала плечами. Она все сказала. Уголки ее рта радостно приподнялись, отчего лицо приняло выражение жутковатого кошачьего лукавства.

— Как у тебя все просто, — фыркнула Магда, вновь окуная щетку в банку с мастикой. — По-твоему, что — достаточно этого просто захотеть?

Клара кивнула, ее синие глаза потемнели, как вода на глубине.

— А разве мы теперь не ведьмы? — еле слышно выдохнула она, отворачиваясь.

Магда проследила за ее взглядом и заметила, как промелькнули за поворотом две тонкие и длинные светлые косицы. Мария всегда была где-то поблизости, будто ее сердце волочилось за Кларой на привязи.

Больше девушки не обменялись ни словом. Но с того вечера неприязнь к сестре Беате стала чем-то большим, чем возмущение властью взрослого. Это был природный враг, такой же, как филин для мыши, снующей в опавшей листве.

Мне неизвестно, как им все же удалось договориться между собой, но несложно угадать, что рано или поздно кто-то — наверняка, Дана — предложил попросить помощи у потусторонних сил. У неприкаянных.

— Но они не могут причинить зла, — защищалась Кася. — Они безобидны. Могут только говорить.

— И только с тобой, — слишком покладисто подхватила Дана.

Но решение было принято, и правила игры снова изменились. Ведовство в их мыслях из развлечения медленно, но верно превращалось в оружие против мира.

Данута снова и снова настаивала, чтобы они использовали Касину доску, пока та не сдалась. Марии было поручено отвлечь сестру Беату — та выдумала слезливую историю и удерживала монахиню в ее кабинете. Остальные собрались в средней комнате и достали из тайников белые свечи и мешочек с солью. Тогда Дана вновь взяла игру в свои руки:

— Ты, Кася, слишком добренькая. А мы замыслили такое, что тебе уже страшно, правда?

Остальные поддержали это решение, и Касе оставалось только согласиться и отдать доску в руки Даны. Та уже знала, что делать, — не раз видела, не раз пробовала сама. Но теперь Данута точно знала, чего хочет добиться. Она опустилась перед доской на колени, взяла в руки листовидный указатель и положила его в центр доски, под алфавитом. Клара и Магда прикоснулись к нему кончиками пальцев.

— Духи, слышите ли вы меня? Мы с сестрами нуждаемся в вашей помощи.

Кася закусила губу до белизны. Она уже позволяла девочкам самим проводить спиритические сеансы, но еще ни разу не чувствовала такой тревоги.

— Нам нужен защитник из потайного мира!

Поток воздуха неведомо откуда ворвался в запертую комнату и заставил пламя свечей вытянуться и мелко задрожать. Девушки сдавленно ахнули и разом поджали пальцы ног, чтобы те не касались круга рассыпанной соли.

— Кто ты, бесплотный дух? — драматически вопросила Дана. Еще никогда она не была так уверена в роли медиума. Все почувствовали перемену.

Планшетка двинулась по дуге, ненадолго замирая на буквах. Девочки шепотом повторяли их вслух, Юлия записывала в блокнот.

— Д-р-у-г, — замерев ненадолго, указатель снова засновал по дереву, увлекая за собой девичьи пальцы. — К-р-а-п-и-в-а.

Они не испугались, ведь это был далеко не первый их спиритический сеанс.

— Ты не причинишь нам зла?

— Н-е-в-а-м.

— А кому ты можешь причинить зло? — уточнила Данута.

Сначала планшетка не двигалась, и никто не пытался спихнуть ее с места, но вскоре вдруг забегала так быстро, что девочки едва успели проговорить буквы.

— П-о-п-р-о-с-и.

— Мне это не нравится, — ломким голосом вскрикнула Кася. — Совсем не нравится, давайте прекратим, пожалуйста! Дух, благодарим за…

— Не смей, — шикнула Дана зло. — Не смей прерывать это!

Несколько секунд не было слышно ничего, кроме их дыхания и потрескивания свечных фитильков.

— Скажи мне, дух, что нужно сделать, чтобы ты исполнил наше желание?

— Ж-е-р-т-в-а.

— Какая еще жертва, — не выдержала Магдалена. — Что за ерунда!

— Теперь и мне страшно, — внезапно высказалась Клара.

— Что за трусихи! Вы все испортите! Дух, скажи, какую жертву ты просишь?

И снова молчание затопило комнату, но планшетка больше не двигалась. Девочки попытались задавать другие вопросы, но никто им не отвечал. Дана казалась оглушенной.

— Обычно они прощаются, — заметила Мария. — А этот «исполнитель желаний» по-английски ушел, грубиян.

— Или остался среди нас, только молчит, — предположила Юлия и сама же зябко повела плечами.

— Это все ты виновата, — напустилась на Касю Данка. — Ты его спугнула! Завидуешь, что я стала такой интересной? К тебе-то никогда не приходил никто стоящий, одни тухлые мертвецы!

— Это был не неприкаянный, кто-то другой, — голос Каси дрожал и прерывался, как перед слезами. — Не стоит говорить с такими. Они опасны.

— Откуда тебе знать!!

Вскоре Дана успокоилась — выбора у нее все равно не было, ведь Мария не могла задерживать сестру Беату бесконечно, и вскоре та должна была вернуться на свой жесткий стул и чутко задремать в коридоре до первой зари.

***

Поначалу не происходило ничего любопытного. А потом с кухни начали пропадать куриные яйца. Их просто оказывалось меньше, чем насчитывали накануне. Такое бывает, если считает смертельно уставшая от готовки женщина. Но очень скоро стало ясно, что дело не в простой рассеянности, и яйца кто-то ворует. Когда счет пошел на десяток в день, был произведен до крайности безобразный и унизительный обыск сумок и верхней одежды обеих стряпух, в ходе которого обе едва не потребовали расчет, и весь пансион чуть не остался без горячей пищи.

Но даже когда все сердечные капли были выпиты, а слезы осушены платками и столовыми тряпками, вопрос остался вопросом — яйца пропадают, и никто не знает, куда. Тогда решили спросить о пропаже воспитанниц, и — о, чудо! — яйца оставили в покое. Пропадать начали тушки гусей. Шутка ли — два гуся за месяц? И это в Адвент, накануне Рождества!

И только самый внимательный наблюдатель, коих в пансионе Блаженной Иоанны было совсем немного, мог бы заметить, как озадаченно переглядывались ученицы третьего года обучения. И не было совершенно никого, способного установить связь, протянуть тончайшую нить между исчезновением яиц и сердечными коликами сестры Беаты, между двумя гусями и двумя приступами мигрени, которые укладывали ретивую монахиню в постель на два дня за приступ.

Но даже Дана, при всей ее самоуверенности, не сразу решилась привязать одно к другому. Это значило бы слишком многое; чудеса требуют большой храбрости от тех, кто хочет говорить о них вслух. Особенно злые чудеса.

Однако искушение, которое росло с каждым вечером в компании Каси и других девочек, наполняло Дану гневом, а вместе с ним — и решимостью.

«А ведь… Часто стала болеть сестра Беата, не так ли? Странно, ведь такая крепкая старушенция».

Вкрадчиво, как кошачий шаг.

«Как будто кто-то сглазил ее, вам не кажется?»

Ш-ш, не торопись, не спугни их!

«Разве не того мы хотели, когда призывали духа-защитника? Не для того ли пришла Крапива?»

Ах, Дана, ты стала бы моим сокровищем, будь в тебе хоть на гран меньше лукавства и корысти. Хоть на гран больше веры и искренности. Но я не осуждаю тебя, моя злая принцесса, нет. Каждому свое: кому жезл, кому меч. Кому в руки падает монета, а кому проливается чаша. Иногда мне кажется, что новых людей не рождается вовсе, только вновь и вновь приходят те, кто уже мучился на этой земле, будто тасуется гигантская колода. И ты была здесь раньше, многое множество раз прежде, чем успела стать клише. Так жаль.

Впрочем, девочки не думали о таких сложных материях. Гораздо сильнее их занимало то, как часто они оставались свободны от присмотра сестры Беаты и какими способами — этого мира или потаенного — эту свободу можно было продлить. И если от судьбы можно откупиться щепотью соли, куриным яйцом или мертвой птицей — почему бы и нет? Только скажите, по каким правилам играть.

Мария, самая восприимчивая к подобным изменениям, откликнулась первой. Ей было привычнее всех ощущать себя героиней романа.

— Скажи мне, Дана, — взялась она за одноклассницу. — Не говорил ли с тобой наш гость после сеанса?

Но Дана только таинственно отмахивалась — она не хотела размениваться по мелочам. Пусть думают, складывают части, строят догадки.

Ей нужно было что-то эффектное, то, что невозможно поставить под сомнение. Настоящее подтверждение ее силы. Но до самых рождественских каникул Дануте так и не представилось случая поставить точку в противоборстве с сестрой Беатой.

Однако по возвращении девочек в пансион Блаженной Иоанны что-то неуловимое, будто цвет линзы на проекторе, изменилось в Касе и Дануте. У меня было множество теорий на этот счет, но все они как одна померкли перед историей, что поведала пани Монюшко.

Дневник Касеньки

История, написанная на вырванных листах

1923–1924

Дедушка вывез меня в соседний город. Он побольше нашего, где на окраине стоит его усадебка, к тому же деда хотел, чтобы я подружилась с дальними родственниками. Кем они ему приходились — троюродными внучатыми племянницами или что-то такое, — я так и не поняла. Я почти не запомнила их лиц, не говоря об именах. К тому же, они совсем маленькие, лет по семь-восемь.

Все стерлось.

Осталось только праздничное шествие.

Цветные ленты на шестах. Музыка со всех сторон, мешается, клокочет. Люди радостно жмутся друг к другу. Дети прыгают и верещат. Клянчат сласти. И маски шагают через город. Кто под ними? Знаешь ли ты их?

Если бы они стояли чуть левее или правее, я бы ничего не увидела. Я узнала ее строгий пробор и модную стрижку, узнала клетчатое пальто на двух пуговичках, которые стягивали его полы ниже талии. Я узнала ее по одежде и хотела помахать ей, чтобы перебить мельтешение вокруг, чтобы она посмотрела в ответ и улыбнулась мне, показав мелкие, точно молочные, зубы.

Моя рука еще болталась в воздухе, когда я почувствовала, что что-то не так. Неправильно. Жутко даже. Я еще махала, когда между движущихся ряженых фигур разглядела рядом с ней отца и мать. Женщина, так похожая на Дану, стояла, опустив взгляд, как монахиня. Лицо ее было серое, выцветшее, будто она годами не выходила на улицу. Рукава французского пальто с меховой опушкой болтались вокруг ее тощих запястий, как на огородном пугале. Правее Данки стоял ее отец. Я сразу поняла, что это он — круглое брюшко, жизнерадостно торчащие кверху усы. Колбасный магнат. Рука на плече дочери.

Я еще не успела замереть, отвернуться, когда заметила, как рука мужчины бледным пауком сползает за модный низкий ворот клетчатого пальто Даны, все ниже, ниже. Потом его пальцы сжались в горсть. Стиснули хищно. И не раз.

Никто не увидел бы. Все смотрели на ряженых.

Мне стало так страшно, что подскочил к горлу горячий скользкий ком.

В этот миг Данута повернула ко мне восковое лицо. Оно не было из воска, я не заговариваюсь. Но на единственный миг на нем застыла та же мука, как на лице той фигуры со вспоротым животом, которую я нашла за черной дверью.

Она узнала меня, застывшую на тротуаре через дорогу. В окружении бегающих пятиюродных кузин, рядом с подвыпившим и необыкновенно веселым дедушкой.

Я не знаю, о чем с ней теперь говорить. Когда я закрываю глаза, мне видится, как по ее рукам и ногам ползают жирные белые пауки.

Как же мне теперь поступить?..

***

Дурно сплю. Так хочется видеть маму!

Она бы подсказала мне.

Она бы утешила.

***

В пансионе. Снова. На жилом этаже так тихо. Я боюсь дышать слишком громко. Я боюсь, что на звук придет Данута — она здесь, она близко! — и нам придется поговорить. В моей голове я уже столько вариантов проиграла, что скоро начну разговаривать ее голосом.

***

Магды все нет и нет. Вечер уже, окна черные, и в них отражается мое нелепое потерянное лицо. Бледное, как у призрака. Я даже на себя не могу смотреть.

И шкаф такой угрожающе громоздкий. Не могу проходить мимо. Мне почему-то кажется, что, как только я подойду поближе, он упадет и раздавит меня, изломает все кости.

Пан Бусинка утешающе перебегает по моим плечам. Пытается развеселить. Но даже храброму крысенку не отогреть меня в эту страшную стужу.

Я пишу, а руки трясутся.

***

Когда, незадолго до первого звонка, на пороге нашего дортуара показалась Дана, я даже обрадовалась. Живая, настоящая! Руки в карманах халатика.

Дана не улыбнулась, только голову склонила набок, будто приглядываясь ко мне. Принюхиваясь к моим страхам.

— Можно присесть? — спросила она.

Сил хватило только на кивок. А так хотелось броситься, обнять ее. И реветь, реветь… Дурочка я, да?

Данута уселась глубоко на кровать так, чтобы ноги не доставали до пола. Это здорово — снова почувствовать себя маленькой. Теперь-то ноги длинные. Иногда коленки под пюпитр не помещаются.

Все так же болтая полуснятыми туфлями, Дана достала из кармана халата маникюрные ножницы с загнутыми кончиками.

Потом захватила немного простыни с моей кровати, скрутила ее жгутом и отрезала. Распрямившись, ткань явила круглую дыру с неровными краями.

Кажется, я взвизгнула от удивления. Но Данка даже не повела выщипанной бровью.

— Помню, на этой самой кровати мы тебе темную устроили. Весело было. Помнишь?

Как не помнить? Тяжелый потный мрак, удушье. Сыплющиеся со всех сторон удары. Смертельный ужас больше никогда не вынырнуть. Но зачем она об этом заговорила? Мы же с тех пор снова стали подругами.

— Не очень, — мой голос даже прозвучал жалко.

Надо было нападать. Сказать, что они были бессовестными и не имели права бить меня всей шайкой. Но у меня не хватило на это пороху. Бедная овечка.

— Каждому свое, — лениво отозвалась Данута. Щелчок — и мою простыню украсила еще одна дыра. — Кому весело, а кому нет. Вот ты когда-нибудь целовалась?

Чего она ждала от меня? Я до сих пор не понимаю. Но я выпалила первое, что пришло в голову:

— Дана, а ты говорила своей маме? О том, что… ну… твой папа, — под конец фразы голос полностью изменил мне, остался только совсем неслышный писк.

Несколько секунд она сидела, вперив в меня до крайности неприятный взгляд косящих глаз. Мне даже показалось — сейчас ударит. Ножницами. Рукой. Не важно.

Но прошло несколько мгновений, и Дана рассмеялась — зло и тонко — запрокинув стриженую голову.

— Какой же ты еще ребенок, — выдохнула она, отсмеявшись. — Дети всегда выдумывают.

Поднялась с кровати незаметным глазам пируэтом и вышла вон, оставив меня трястись в ознобе.

Черт, клякса.

Белая кость

1924

Часть II

Шантаж — дело благородное. Он придает даже пустяковым конфликтам драматичный флер безысходности. Осознавала ли Дана, что делала? Полагаю, ее вел чистый инстинкт. У девочки был потенциал настоящей паучихи, даже жаль, что так все обернулось. Но, повторюсь, ее репертуар никогда не интересовал меня всерьез.

Не моя область.

Итак, ей удалось запугать Касю, чтобы та не проболталась о ее нечистом белье. Но в то же время Данута понимала, что нельзя использовать один и тот же прием постоянно. Касю били не раз, пока фантазии хватало только на этот вид мучений. Она могла и перестать бояться.

Глядя на то, как на уроке домоводства Кася складывает лебедя из льняной салфетки, Дана мечтала об одном — запихать эту салфетку ей в глотку, чтобы она замолчала навсегда. А с какой нежностью смотрит на нее Магда! Будто на сестру, будто на ровню! Непростительно.

Здесь мое в высшей степени всестороннее исследование темных закоулков души требует отступления, сноски с примечанием. В конце концов, сложно предположить, когда мои записи будут опубликованы.

Пансион, как и любой проект, проходит через множественные стадии или, если хотите, метаморфозы. Прибавьте к этому новую эпоху. Так бывает всегда — перелом веков и первые десятилетия самые беспокойные.

Закрытые школы довоенного образца постепенно уходили в небытие. И если было предельно понятно, как следует поступать с мальчиками, то насчет обучения девиц возникал большой вопрос. Времена менялись. Тогда-то пани Ковальская и основала «Блаженную Иоанну». В ее пансионе парадоксальным образом сочетались новые требования к образованию, строгие правила и собственные воззрения директрисы на воспитание девиц. Сам образ школы, дающей классическое женское образование, должен был привлечь богатых попечителей и родителей девочек с традиционными взглядами.

Идея была дерзкой, если такое слово вообще можно было применить относительно пани Ковальской. Но она сработала. Хотя, сказать по совести, до настоящей католической школы «Блаженной Иоанне» было как до Великой Китайской стены. Ловкий ход.

Но эти дрязги вам неинтересны, ведь так? Однако они имеют к девочкам прямое отношение.

Мои принцессы появились в пансионе на второй год его существования. Первых учениц набирали на все года одновременно, и классы были совсем небольшими. Здание особняка заселяли понемногу, захватывали по чуть-чуть, будто боясь растревожить, разбудить огромного зверя.

Им бы все равно это не удалось.

Чтобы вы понимали, раньше было принято селить пансионерок в большие общие спальни, больше похожие на залы лазарета или казармы: кровати в два ряда, ногами друг к другу; круговая порука при наказании за беспорядок; вечная борьба за территорию; грызня за право выразить свою личность на скудной поверхности прикроватной тумбы. И эти отвороты одеял — один их вид вызывает тоску и будит призрачное чувство вины за каждый мелкий промах. Оговорюсь сразу — позднее к этой практике вернулись, и несколько классов жили именно в таких условиях.

Но первопроходцы «Блаженной Иоанны» жили в кельях по двое. Это позволило им взрастить совершенно особенные отношения, похожие на родственные. Но не все были довольны распределением.

Магда не всегда переносила Касю, но общий питомец, общее увлечение — и тайны! ах, общие тайны лучше всего! — сделали их ближе, чем иных сестер. Если говорить о Кларе и Марысе, то их случай особый и, пожалуй, заслуживает отдельного исследования, гораздо более масштабного. Так или иначе, они прекрасно дополняли и уравновешивали друг друга — сангвиническая непостоянная натура, скачущая по верхам и ни на чем серьезно не останавливающаяся, и флегматичная личность, отражающая отношение людей к себе, будто в неподвижной воде. Нет, это решительно требует глубокого анализа, но не станем отвлекаться. Пока.

При рассмотрении конфликтов третьего года центральным элементом является Дана. Она не считала свою соседку Юлию достойной чести жить с ней бок о бок. Юлия слишком быстро признала право Дануты верховодить и помыкать, она приняла это, как принимают холод зимой и летний зной — без ропота, без возмущения.

Юлия с самого раннего детства знала, что ее сложно назвать симпатичным ребенком, и, когда Дана засыпала ее колкостями, приняла это за честность и стала расти вокруг ног подруги, как плющ.

Да, сутулая, да, чересчур высокая, с длинным носом, скорбными уголками широкого рта. Как хочешь назови, все будет правдой. Не гони только.

Юлия очень старалась быть полезной: поддерживала каждую идею, смеялась каждой шутке, держала за руки, чтобы Дане было сподручней колотить. Проси, о чем угодно, только не гони.

И Дана не могла прогнать. Только не Юлькина покорность ей была нужна. По настоящему равной она считала только одну девочку — Магдалену. И потерю ее симпатий всегда расценивала как удар. Семья Даны хоть и была очень богата, но не могла похвастать громкой фамилией или знаменитыми предками. Магда была в родстве с князьями, ее отец сражался за восточные границы с большевиками, а мать прославилась на сцене.

Дана следовала последней моде — Магда была элегантна даже в коричневой форме. То, что Данута выцарапывала с трудом, Магде было дано от рождения. Все, о чем Дана мечтала, — это сломать ее.

Но теперь страшный секрет Дануты прятался у Магды под боком. Кася могла открыть рот в любой момент. Когда после третьего звонка по всему особняку с тающим гулом гаснет желтый электрический свет, этой любительнице вонючих крыс, блаженной Кассандре, ничего не стоит высунуть свой мерзкий носик из-под одеяла, протянуть руку к Магдиному матрасу и прошелестеть:

— А ты знаешь, что Данута… Ты представляешь, что Дануту… на моих глазах!

И Магда округлит голубые глаза, накрутит на тонкий палец черный локон:

— Серьезно? Вот мерзость! И мы едим за одним столом…

И они стали бы шептаться всю ночь, и шепот их становился бы все громче, он потряс бы особняк до каменного основания, лежащего глубоко под землей, а утром Дана была бы уничтожена. Так, что даже золы бы не осталось.

Мысли о разоблачении лишили ее сна, давили камнем на ребра, выстуживали кровь до колких льдинок.

«А вдруг уже сегодня?..» — думала она и со стоном вгрызалась в подушку.

Ее страх превосходил тот, что испытывала Кася перед возмездием. Все потому, что Касе было Дану жаль. В силу своей неискушенности она не вполне понимала, что значила увиденная ею сцена, но догадывалась, что это был только легкий отголосок того, что творится в доме одноклассницы. Что это неправильно и, вероятно, мучительно. Почти как вспоротый живот.

Итак, Дана была окружена врагами. Сестра Беата поправилась за зимние каникулы и с особым рвением взялась за пансионерок. Кася Монюшко хранила за сомкнутыми губами смертельный яд. Дома у нее ни разу не получился трюк с жертвой, и она справедливо решила, что мстительный дух обитает только в пансионе. Теперь же пришло время снова дать ему пищу.

Однако, сколько она ни старалась, Крапива не желала касаться Каси. Вскоре она сообразила, что та была в круге, которому дух обещал не вредить. Сомнения все глодали ее недоверчивое сердце — и вера в собственное могущество утекала, как песок.

«Пожелай другого…» — шептал ей дождь.

Раздирая маникюрными ножницами мягкую голую куриную шею, Дана поливала ее жгучими слезами.

— Пусть она сгинет, пусть сгинет!

«Пожелай другого…» — змеились буквы на запотевшем зеркале.

Но Дана упрямилась. Она пыталась накормить духа, оставляя свои жалкие подарки в каждом закоулке. Рядом с лужицами бледной птичьей крови оставались листы из тетрадей, исписанные красным карандашом.

КАСЯ КАСЯ КАСЯ

Наутро эти молитвы исчезали, но жертва оставалась нетронутой. Дана бы пыталась и дальше, если бы не внешняя политика Речи Посполитой. Так забавно бывают связаны большое и малое!

Страшное письмо пришло среди прочих. Среди прочих оно ожидало своей очереди на проверку. Его содержимое начало подгнивать, словно кусок мяса, засунутый в щель кирпичной кладки. Когда до письма дошла очередь, оно было мерзким даже на ощупь.

Нужно было сообщить прискорбную новость как можно скорее, но дирекция, впервые столкнувшаяся с подобным, трусливо медлила. Они никак не могли решить, кто сообщит девочке о том, что жизнь ее теперь расколота на «до» и «после». И, почуяв их слабость, мстительный дух решил вмешаться.

Тогда Крапива впервые обратилась к своей верной жрице напрямую. Верней, это был первый раз, который Дана запомнила: шелест ядовитых листьев слегка коснулся ее нежного мозга во сне, и проснулась она с улыбкой. Теперь она точно знала, что делать — ведь уничтожить человека можно не только физически.

После уроков Дана застала Касю в конюшне. Кася была такой робкой, что боялась забраться в седло, но неизменно приходила сюда после полдника, принося в кармане форменного платья все, что удавалось сберечь. Аккуратно, на раскрытой ладони она подавала Речке ломтики яблока и боязливой рукой гладила теплую морду. Дана сощурилась. Кто так подходит к лошади? Животное должно чувствовать силу, подчиняться ей.

Кася не сразу поняла, что за ней наблюдают, но когда все же заметила Данутин силуэт, то вздрогнула. Речка мотнула головой и отвернулась от дверцы денника.

— И долго ты с ней кокетничаешь? Давно бы уже попробовала оседлать, — Дана показала самую очаровательную из набора своих улыбок. — Хочешь, научу?

Кася глядела исподлобья, ожидая подвоха.

— Да я… Нет, спасибо. Падать высоко. Да и жалко.

— Чего?

— Кого. Их.

Дана только покачала головой и прислонилась спиной к балке, на которой по крючкам были развешены сбруи.

— Я хотела извиниться, — какой взгляд из-под ресниц! Какое мастерство. — Я такая дура была. Но только потому, что мне было стыдно. Я… я решила рассказать все маме.

— Ох, Данута! И ты меня прости!

Кася не нуждалась в многословных объяснениях. Она тут же забыла об опасности, которую источала Дана. Кася уже обнимала свою погибель с горячностью потерянного и вновь найденного ребенка и шумно всхлипывала той в уши, пока Данка морщилась и закатывала глаза. За эту жалость к себе Дане хотелось поднять блаженную на вилы, так кстати торчавшие из сена неподалеку.

Наконец, Дане удалось усадить раскрасневшуюся Касю на невысокую скамеечку. Одноклассница не выпускала из горячих ладоней ее руки.

— Снова сестры? Взаправду сестры, да?

— Сестры навсегда ими остаются, — улыбкой Даны можно было топить масло.

Она позволила Касе изливать на нее поток любви и глупостей еще несколько минут, чтобы не вызвать подозрений резкой сменой темы. Инстинкт — удивительная вещь!

— Ты знаешь, Кась. Со мной тут такое странное произошло… — взгляд в сторону, задумчиво-туманный. — Видение. Настоящее, я почувствовала разницу.

Кася ахнула и округлила глаза.

— Это было как сон наяву, — продолжала Дана. — Только я понимала, что это все послание. И оно было не для меня.

— А для кого? — завороженно выдохнула Кася.

— Послание было для Магды. Ее отец, он возвращается с войны. И он решил забрать Магду из пансиона, как она и просила осенью, — незаметно для одноклассницы Дана опустила руку к ботинку и провернула спрятанные в нем маникюрные ножнички остриями к коже. Из глаз тут же выкатились две слезы размером с кофейное зерно каждая, а мелкие зубы до белизны впились в губу. Воплощенное страдание. — Он скоро будет здесь, и Магда уедет, понимаешь? Навсегда уедет.

В течение нескольких ударов сердца в конюшне было оглушительно тихо, только Речка постукивала копытом о пол денника и шумно дышала. Слезинки Даны докатились до острого подбородка.

Кап. Кап. Прямо на руку Касе. Та будто очнулась:

— Но, Дана… Если Магда хочет домой, то что мы можем поделать? И если ее отец уже принял такое решение… Мы здесь бессильны. Магда уедет, — ее голос истончился, как нить, и стих.

— Нет, не бессильны. То письмо Магдочка сгоряча написала, после того, как сестра Беата выдрала ей волосы частым гребешком и все твердила, что такие кудри только у блудниц бывают.

— Помню! — с воодушевлением подхватила Кася. — То есть Магда могла и передумать бросать нас. Нужно только сказать ей заранее, чтобы она позвонила домой и сказала, что не надо ее забирать. У пани Ковальской есть телефон, она разрешит! Скорей пойдем, ты скажешь.

— Я не могу, — с готовностью замотала головой Дана. — Она мне не поверит. Решит, что я шучу или еще хуже — выдумываю.

Кася вскочила на ноги и забегала мимо стойл, потирая замерзшие руки.

— Но как же нам быть?

— Касенька, миленькая! Это же твой талант! Скажи, что это тебе привиделось, не мне, — заметив тень сомнения на лице одноклассницы, Дана зачастила еще уверенней. — Да что тебе стоит, тебе и так вечно что-то видится, и все правда. Ну скажешь, что прямо здесь тебя и осенило. А мне хоть спокойней будет, если она будет знать заранее. Может, позвонит домой и скажет, что остается. Ну Кася, ну пожалуйста! Как мы без Магды будем?.. Без нее все не то, — последний довод, подленький и эгоистичный, Дана приберегла напоследок. — Да и ты совсем одна в комнате останешься…

Касе и подумать было страшно о том, чтобы оказаться наедине с собой. Снова быть изолированной. Девочки разделяли с ней спиритические сеансы, но это не внушало Касе иллюзий: главным проводником в мир других людей была Магда, всегда Магда, только Магда. Без нее Кася снова станет никем.

Даже с видениями и волшебной доской.

Не нужно сомневаться, это совсем не обман, лишь маленький спектакль ради сохранения вашей дружбы. Просто возьми это яблоко из ласковых ладоней и раздели его с той, кто тебе дороже всех.

Уже спустя час после разговора в конюшне Кася держала Магду за обе руки и шептала ей на ухо возле большого окна в столовой. Магда все порывалась куда-то бежать, но подруга удерживала ее на месте, пытаясь втолковать что-то. Голос ее прерывался, в нем звучали слезливые нотки. Магда же рассеянно кивала, мысли ее были далеко-далеко, на губах цвела улыбка.

— Подумай, ты только подумай, я тебя прошу… Ты же все равно уедешь на каникулы…

— Мне позвонить нужно, я только до пани Ковальской и обратно. Ну не волнуйся ты так, Кась! Я побегу!.. Пять минуточек.

Кася осталась стоять, беспомощно протягивая руки вслед убегающей Магде.

Через пять минут она не вернулась. Как не вернулась и через час.

Девочки собрались все впятером и ждали под тяжелыми дверями директорского кабинета, тщетно пытаясь расслышать хоть что-нибудь из того, что происходило внутри. Они терялись в догадках.

— Может, они еще говорят с отцом? — предположила Мария.

— Дурочка ты, нельзя же целый час по телефону говорить, — фыркнула Юлька, вынув обкусанный палец изо рта. — Так не бывает.

Мария не обиделась, только рукой махнула:

— Или пани Ковальская все это время отговаривает ее бросать школу.

— Ты правда думаешь, что она так хочет нас бросить?

Видимо, они говорили слишком громко, так что из кабинета боком вышла сестра Беата, и тут же плотно закрыла дверь за собой, не дав ни единого шанса заглянуть вовнутрь. Лицо у монахини было красным, как редис, из-под платка выбились и прилипли ко лбу тонкие седые волосы.

— Что это вы тут торчите? — шепотом напустилась на девочек сестра Беата. — Ну-ка кыш по спальням! До отбоя минуты остались, а вы неумытые! Наказание за грехи мои тяжкие!

Не обращая внимания ни на вопросы, ни на протесты, она гнала их по коридорам до самых дортуаров, грозя всеми кругами дантова ада.

Когда после третьего звонка погасили свет, Магды все еще не было. Только около полуночи дверь в их с Касей дортуар открылась, и пани Ковальская ввела ее внутрь, придерживая за плечо одной рукой, а другой неся латунный подсвечник. Кася притворилась спящей, глядя на свет из-под опущенных ресниц.

— Вот и все, моя дорогая. А теперь постарайтесь успокоиться, — с этими словами директриса обвела дортуар свечой в поднятой руке, будто желала убедиться, что в комнате не оказалось посторонних, и вышла вон.

Магда сидела совершенно бесшумно, даже не скрипели пружины ее панцирной кровати. Когда глаза снова приноровились к мраку, Кася увидела, что та повесила голову — подбородок почти касался ключиц. А после она рухнула на бок и перекатилась лицом к стене. Даже платья не сняла и туфель. Не издала больше ни звука.

Кася осторожно выбралась из-под одеяла и пересела на краешек Магдиной кровати.

— Магда? Магдочка, что случилось? — она потрепала соседку за плечо, но та не ответила. — Я так волнуюсь, совсем не понимаю, что стряслось-то. Тебя так долго не было, мы уж не знали, что делать и что думать. Ты ведь отошла только позвонить — предупредить, что домой не поедешь.

Магда молчала мучительно долго, прежде чем сказала глухим, совсем чужим голосом:

— Я никуда не поеду. Довольна?

— Вот хорошо, — простодушно обрадовалась Кася. — Тебя ругали, да? Ну как мы без тебя? Я бы совсем пропала.

— Так ты довольна?

— А как же! Теперь всегда будем вместе, и даже сестра Беа…

Тут Магда взвилась с кровати, и через миг Кася кубарем полетела на пол. Левую щеку отчаянно жгло, как будто ее толкнули лицом в куст крапивы. Магда стояла на коленях, рука занесена для нового удара.

— Он погиб, слышишь? На восточной границе, — ее лицо так исказилось, что напоминало греческую маску трагедии. — Его больше нет! Мой папа… Его…

— Но…

— Ты мне соврала! И сделала это специально!

— Магда, я…

— Ты, ты, ты! Бедная овечка Кася! Водишь всех за нос! Не приближайся ко мне, — прошипела она. — Не трогай меня. Не говори со мной.

Как и было сказано раньше, пансиону Блаженной Иоанны было далеко до настоящей католической школы. Эти таблички, вечный физический труд — чушь собачья. Неприятно, конечно, но не вызывает нужных деформаций, которых ждут от воспитанниц по окончанию пяти лет учебы.

Таблички? Всего лишь слова. Работа? Всего лишь то, от чего защищают деньги семьи.

Наказание одиночеством — дни и недели в изоляции. Наказание молчанием — когда никто не скажет тебе и слова. Вот настоящие мучения, отличающие человека от других существ. Но чтобы их причинить, необязательно распоряжение свыше.

Но если пытка хуже кнута, то помилование слаще пряника. На этот раз Касю недолго терзали всеобщим презрением. Дана постаралась. Она дала всем понять, что на таких, как Кася обижаться не стоит. Чудная, нелепая, и чем дальше, тем будет хуже. Заигралась — такое бывает. С такими, как она. Со странными.

Чтобы убрать с пути, совершенно необязательно уничтожать физически. Самое главное — чтобы человеку перестали верить. Пусть он остается на виду у всех, бледной тенью себя прошлого, но уже никто не прислушается к его словам, не примет всерьез точку зрения.

Этого достаточно, чтобы сломать такую тонкую веточку.

Хрусть.

Магда еще злилась на Касю, но ей было не до проявлений чистого гнева — слишком сильна была скорбь. Все так жалели ее, так опекали, а Касе было позволено лишь ходить следом.

О беседах с духами было забыто. Когда по земле шагала Великая война, они были слишком малы, чтобы прочувствовать ее страшное величие. Теперь, когда смерть прошла так близко, спиритизм казался кощунством. Пока что.

Единственной, кто не собирался запирать для себя двери в потайной мир, была Дана.

Она победила! Она низвергла своего врага, втоптала ее в пыль, в холодную золу. И сама проросла сквозь нее свежими жгучими листьями.

Что может быть более опьяняющим и желанным, чем сила изменять реальность, кроить ее по своей мерке? Такую мощь принято называть магией. Люди веками желали ее и боялись своих желаний. О, нет, Дана не собиралась отступаться.

У нее оставался еще один враг, и она знала, как будет с ним бороться.

Минули пасхальные каникулы, слишком короткие и слишком холодные, чтобы принести облегчение. В пансион возвращались с чувством обреченности. Но неожиданно для всех их встряхнула выходка Клары. Тихони Клары, кто бы мог подумать!

Ее семья уже несколько десятилетий занималась ювелирным ремеслом. Их магазины были в трех городах по всей Польше, а до войны изделия их ювелирного дома нередко заказывали и вывозили за границу. Особенно славились камеи, вырезанные из цветного опала — белого, желтого, охряного, черного. Готовые камеи укладывали в жемчужные или серебряные гнезда, украшали мелкими топазами и хризолитами. И шесть таких камей привезла из дома третьегодка Клара, большая молчунья и мастерица рисовать.

Те броши, что оказались в ее саквояже, не были слишком вычурными и дорогими: черная подложка, белый узор, серебряная оправа. Но каждая в черном бархатном футляре, будто настоящая драгоценность. На вопрос, зачем она привезла в пансион шесть одинаковых камей, Клара долго молчала, а потом все же буркнула: мол, подарок. Подругам.

Среди учителей мнения разделились. Правилами пансиона девочкам строго воспрещались какие-либо украшения, пусть даже и фамильные, кроме самых маленьких и скромных серег. Но камеи… Пани Зузак полагала их очаровательными, но неуместными, пани Ковальская и пани Мельцаж выступали за соблюдение правил.

Пани Новак робко намекнула, что менее чем месяц назад одна из девочек потеряла отца. И, вероятно, этот презент был попыткой поддержать подругу и укрепить растущее единство девочек. Учительница литературы сильно нервничала и сбивалась, и ее никто не поддержал вслух, кроме пана Лозинского. Он высказал глубокую мысль об атрибутах, свойственных древним племенам, рыцарским орденам и светским клубам и прочим достойным группам людей. Но тут слово взяла сестра Беата. Она никак не могла остаться в стороне:

— Не так страшно нарушение правил школы, как грех тщеславия, — со значением объявила она, размешивая пять кубиков сахара в чайной чашке. — И вы видели этот мерзкий знак на брошках? Дьявольщина, не иначе.

— Неужели, — иронично скривился пан доктор. — Я вижу какие-то руки, лист растения и полумесяц. Не спорю, композиция занятная, но что же тут дьявольского? Насколько мне известно, у Него другие знаки. Козлиная голова или…

— Да что вы понимаете!

Спор длился долго и закончился решением броши изъять и девочкам не отдавать до их отъезда в июне. Стоит ли говорить, что это было равнозначно объявлению войны? Дана понимала — действовать нужно сейчас. А способ был ей давно известен.

Чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать, и она безошибочно определила меру. Ценность жертвы не в ее стоимости и даже не в количестве пролитой крови. Ценность в потере, в чувстве утраты.

Несмотря на питаемое ею отвращение, он знал запах ее рук. Он не понял подвоха, когда учуял в этих руках лакомство. Он даже не пискнул, когда руки сжали его крепче, чем кто-либо когда-либо сжимал. Он слишком привык к ласке, к играм. Но, когда его прижали к полу лапками кверху, а острие прижалось к палевой шерсти на ребрах, игра кончилась.

Ей не хватило ни сил, ни ловкости, чтобы совершить все одним ударом. Она заносила маникюрные ножницы снова и снова, а на ее руках остались следы предсмертной борьбы. Когда все кончилось, она не пошла в лазарет, просто промыла руку под струей воды и сбрызнула длинные царапины припрятанными духами, чтобы уберечься от инфекции.

Безжизненное тельце пана Бусинки — истерзанное, изломанное, мало напоминающее его самого при жизни — Дана оставила гнить в углублении под каменной ступенью крыльца. Таким образом, она принесла дар всему пансиону.

Избавь, сотри. Уничтожь. Убери с дороги.

На клочке бумаги, вырванном из тетради, было имя.

И мстительный дух наконец внял ее молитвам. Принял ее подношение.

Кася долго искала своего друга. Когда он стал совсем самостоятельным, то начал часто убегать куда-то в глубь стен пансиона. Иногда не возвращался целыми днями, но когда прошла неделя, Кася начала волноваться.

— А вы не видели пана Бусинку? — спросила она за ужином. — Может, он забегал в ваши комнаты?

Девочки только покачали головами. Разговор был им неприятен, а Магда и вовсе стала такой же неразговорчивой, как Клара. И меньше всего на свете она желала обсуждать с соседкой исчезновение питомца.

— Ты бы услышала визг. Может, он попал в мышеловку? — Дана упивалась ее страхом, подбирая мясной соус хлебной коркой.

— Или съел яд? — охотно подхватила Юлия.

— И вообще, где гарантия, что ты привадила одну единственную крысу? Может, все это время в твоей кровати спало целое семейство грызунов? Крысы же все одинаковые. Голохвостые, вонючие.

— Нет, я бы узнала его!

— А я бы нет, хоть и часто видела его вблизи, — заявила шепотом Данка, глядя ей в глаза. — Вот на днях я убила одну…

Она помолчала, наслаждаясь эффектом. Мария со звоном уронила вилку, Юлия сдавленно хихикнула в ладонь, а Магда перестала размазывать пюре по тарелке и застыла изваянием.

— Зачем? — спросила за всех Клара.

— Хотела покормить нашего общего друга, — Данка промокнула губы льняной салфеткой. — В обмен на услугу.

Кася всхлипнула и задохнулась:

— Как ты… Ты отдала тому демону пана Бусинку?!

— Не сходи с ума, Касенька, — ласково ответила Дана. — Я отдала ему просто крысу, каких сотни.

Кася затряслась всем телом и опустила голову.

— Подожди, — свистящим шепотом возмутилась Мария. — Ты хочешь сказать, что в одиночку снова обращалась к тому жуткому созданию, которое просило его покормить, чтобы причинить кому-то вред?

Но Дана только улыбнулась обворожительно, как актриса кино с плаката, и ничего не ответила. Подали чай и сладкое.

— Ты уверена, что это сработает? — снова открыла рот Мария.

— Разумеется, — прищурилась Дана. — Нужно только подождать.

Ждать пришлось недолго. Рука демона Крапивы настигла сестру Беату ранним воскресным утром. Монахиня поднималась по лестнице, чтобы разбудить девочек к ранней службе в деревенском костеле. В той лестнице было двадцать семь ступеней, и они оставили на теле монахини не менее полусотни прекрасных отчетливых следов. Думается мне, она была похожа на безумную палитру, перемазанную багрянцем, пурпуром, густой сиренью и благородной охрой. Но лучше ее синяков были только ее множественные переломы: трещины в ребрах, перелом шейки бедра — такой опасный в ее возрасте — и открытый перелом ключицы.

К моменту, когда ее обнаружили у подножия лестницы, оттуда уже пропали все бусинки, на которых поскользнулась пожилая женщина.

Помощь приехала нескоро; дороги весной — это та еще печальная песня, но благодаря своевременной помощи пана Лозинского сестру Беату все же удалось доставить в больницу живой.

Событие потрясло всех пансионерок. Одних — только потому, что их жизнь была слишком скучна, и каждую мелочь положено было обсасывать до костей. Других — потому что они знали причину несчастного случая. И они были в меньшинстве.

Отец Клары прислал пани Ковальской чрезвычайно учтивое письмо с одной скромной просьбой, и уже через несколько дней девочкам были возвращены их камеи. Дана лично приколола их на грудь каждой однокласснице. Не обошла даже дурочку-Касю, которая то и дело плакала оттого, что от нее сбежала ручная крыса. Как можно быть такой неженкой?

Когда они встали перед Даной, как новообращенные рыцари, каждая с эмблемой их тайного общества, их клуба, их сестринства, она провозгласила:

— Мы больше не будем играть в дурацкие игры. Теперь мы сильнее, чем раньше. У нас есть настоящая власть, и она только наша. Будьте мне верными подругами, и я научу вас тому, чему научила меня Крапива, — она раскинула руки, будто хотела обнять их всех. — Исполнять любые желания!

Так у ведьм появилась королева.

Дневник Касеньки

1924

За что? За что?? За что. зачтозачтозачто зачтозачтозачто зачтозачтозачто зачтозачтозачто зачтозачтозачто зачтозачто

Далее на страницах дневника можно найти изображения открытого платяного шкафа. Он пустой, и пространство внутри него кажется бездонным. Также встречаются множественные изображения маникюрных ножниц, дверей и ладоней, держащих крапивный лист.

Спустя несколько страниц встречается первый связный текст:

«Мама, забери меня отсюда. Я больше не смогу».

Магда IV

27 октября 1925

Со мной что-то не так. У меня в голове поселилось что-то лукавое, что-то враждебное. Оно путает мысли, воспоминания. Я уже не уверена в том, что вижу, слышу, чувствую. Реальность, если только она еще реальна, играет со мной в прятки.

Мы с улыбкой крутим пальцем у виска, с легкостью награждаем любые странности тысячью забавных названий. Но когда это происходит на самом деле — с нами происходит, — то руки связаны страхом. Ведь в ответ на крик о помощи эхом вернется только смех.

За неделю, что я провела в лазарете после моего так называемого «приступа», изменилось несколько вещей. Во-первых, полиция нашла Штефана.

Его обнаружили в небольшом городке Оборники, под Познанью. Он успел подрядиться грузчиком в лавку зеленщика и снял комнату в доме старой вдовы. При нем были все документы, и он даже не пытался отрицать свою личность и то, что ранее готовился стать ксендзом и состоял служкой при деревенском костеле.

Но с ним не было ни Юлии, никого даже отдаленно ее напоминавшего. Штефан путешествовал один. Он очень удивился, когда ему предъявили подозрения в похищении и убийстве несовершеннолетней девицы. Причину своего внезапного бегства он не смог объяснить вовсе.

Обо всем этом мне рассказала сестра Марта. Она появилась в пансионе Блаженной Иоанны в сентябре нашего четвертого года, как замена сестре Беате. В отличие от предшественницы, она не считала нужным возиться со старшими девочками. Ее больше интересовала забота о младших и помощь доктору в его лазарете. Ну, и еще немного — домашние наливки, которыми снабжали ее наши кухарки.

Я слушала трескотню сестры Марты, пока она, ложка за ложкой, вливала мне в рот костный бульон. После каждой порции она вытирала острой кромкой ложки мою нижнюю губу и промакивала ее белым полотенцем. Я давно могу есть сама, и бинты мне не мешают, но она так настаивает, а когда сердится, то похожа на грозную гусыню. Поэтому я терплю излишнюю опеку.

Во-вторых, ко мне заходили одноклассницы. Мария и Клара. Так странно — нас осталось всего трое. Как-то сложится наша судьба? Мария притащила мне книгу в замусоленной обложке: «Собор Парижской Богоматери». Она объяснила, что книгу пропустили только из-за названия, в котором есть собор, и ей страшно повезло, что пани Зузак, в тот день досматривавшая сумку, этой книги не читала.

Клара принесла песочное пирожное с приторным яблочным джемом и мой портрет углем. Я на нем совсем на себя не похожа, гораздо красивее, чем на самом деле, но на сердце стало чуть-чуть теплее.

Они хотели мира со мной, но эту идиллию отравляло смутное чувство, вроде запаха — страх. Я чувствовала, что девочки меня боятся. Но я их не виню. Потому что боюсь себя сама.

Теперь к третьей новости — я сумасшедшая. Определенно спятившая, с поехавшей крышей, лунатичка. Вероятно, убийца.

С чего я взяла? Начать хотя бы с того дня, когда я только очнулась. Я провела в забытьи почти двое суток. Полагаю, я не просто так проспала, а добрый доктор Лозинский продлевал мой сон волшебными уколами. Как бы то ни было, когда я проснулась, меня осмотрели и сообщили, что придется принять посетителей. По такому случаю сестра Марта умыла меня губкой и заплела волосы в подобие косы.

Визитеров было двое — моя мать и следователь. И если следователя я вполне ожидала увидеть, то ее… Меня вдруг пронзило чувство, будто меня предали. Кто позвал ее сюда? В тот момент мне было уже неважно, что до приступа я сама собирала чемоданы и собиралась отправиться, куда глаза глядят.

За ними мелко переступала на пороге директриса. Она выглядела гораздо хуже, чем когда вызывала меня в свой кабинет.

— И все же, пани Ковальская, — повернулся к ней следователь и погрозил ей незажженной сигарой. — Вынужден настаивать на том, чтобы вы оставались снаружи.

— Но согласно правилам… — начала заводиться директриса, моментально сплетая руки на груди.

— У меня есть основания полагать, что вы давите на вашу ученицу, в связи с чем она утаивает от следствия важные сведения о погибших девочках. Лжет из страха.

— Проявите уважение, — укоризненно протянула высокая брюнетка. — Не забывайте, что мы говорим о моей дочери.

Она была в платье, составленном из лоскутков желтого шелка, подогнанных друг к другу таким образом, чтобы его обладательница казалась райской птицей в растрепанных перышках. На сгибе локтя женщина держала кашемировое пальто — не иначе, чтобы все могли оценить великолепие ее наряда, — а другой кокетливо перебирала и натягивала на шее длинную нить черного жемчуга. Глаза женщины терялись в тени опущенных полей шляпки-клош.

— Поверьте, забыть об этом невозможно, — рыкнул следователь и снова обратился к директрисе: — Здесь ее мать, а из ваших пусть будет доктор. Но вас, уважаемая пани, здесь не будет.

С этими словами он выпроводил совершенно побелевшую пани Ковальскую и закрыл узкие створки дверей лазарета перед ее носом. Мать выдохнула, будто ее несказанно стесняло присутствие директрисы, и устремилась к моей кровати, держа руку с пальто на отлете.

— Магдонька, я здесь, я с тобой, — заворковала она, боком присев на мою кровать. — Боже, что с твоей прической! Тебя срочно нужно подстричь, нельзя же ходить так! Какие синяки под глазами… А ногти! Что с твоими бедными пальчиками?..

Ее требовательные руки были повсюду, тормошили, щипали, гладили, царапали. Ее красные губы шевелились и шевелились, и слова сыпались изо рта, бусинами раскатываясь по одеялу, прячась в складках.

Я слышала совсем другие звуки, те, которыми она плевалась год назад:

«Мне было всего восемнадцать! Мне нужен был покровитель… А твой отец… Море цветов, драгоценности, платья… Я не хотела ребенка, но он сделал предложение. Его чертова честь! Но я сразу сказала, что он не запрет меня в доме, не заставит бросить сцену, не вынудит родить второго…»

— Не надо, — я слегка оттолкнула ее, когда она попыталась чмокнуть меня в лоб. — Зачем ты здесь?

— Так-то ты рада матери? — в ее черных глазах за секунду вскипают блестящие слезы. — Я бросаю все, бросаю чемоданы и подготовку к гастролям, — с каждым словом ее тон повышается на пол-октавы. — Несусь сюда, в глушь, где мне предъявляют немыслимые, чудовищные обвинения, а ты!.. Ты!

— Пани, остыньте, — встрял пан следователь. — Никто вас ни в чем не обвиняет, так что сядьте на вот этот стул…

— Он шатается! Я посажу затяжки на шелк!

— Просто сядьте и помолчите, пока я говорю с вашей дочерью, — пан следователь еле держал себя в руках, его шея багровела над несвежим воротничком, щеку дергало. — Вы можете вмешаться, если мои вопросы покажутся вам неуместными, задевающими честь и достоинство Магдалены.

Я отстраненно наблюдала за этим вечным спектаклем под названием «Богиня требует поклонения» и с темной радостью в душе отмечала, что следователя ее ужимки оставляют в лучшем случае равнодушным.

Он задал мне уйму пустых, ничего не значащих вопросов, многие из которых повторяли друг друга, просто были сказаны разными словами. Я догадалась, что так он проверяет, не лгу ли я. Потом он перешел к вечеру перед самоубийством Даны.

— Вы, Магдалена, — боевая девушка, как я посмотрю. Как вас угораздило подраться с погибшей?

— Тогда она была вполне живой, — мать возмущенно ахнула, но я продолжила. — Слово за слово, поссорились. Вот и подрались.

— И за эту драку вас посадили в карцер?

— У нас нет карцера, — вдруг возразил доктор. — Обычно мы не прибегаем к таким мерам. Речь идет о каморке в подвале.

Пан следователь кивнул и вновь повернулся ко мне:

— И вы пробыли там всю ночь?

— Да. Пан доктор и пани Зузак могут это подтвердить.

— Хор-рошо. Вот видите, Магда? Вот и разобрались. Вот и славно.

Я все смотрела на него и ясно чувствовала, что он только собирается задать главный вопрос.

— Магда, давайте говорить открыто и честно, — мужчина демонстративно убрал записную книжку во внутренний карман пиджака и переплел на коленях мясистые пальцы. — Меня не оставляет чувство, что с вашим классом что-то не так. Да, бывает разное — юноши и девушки умирают, сбегают, сводят счеты с жизнью… Но не в таком маленьком коллективе! Да вас в живых осталась половина! Магда, разве вы не замечаете очевидного?

За его спиной колыхался белый тюль. То вздувался парусом, обдавая нас запахом мерзлой земли, то опадал, очерчивая две хрупких фигуры за ним. Они одновременно приложили указательные пальцы к губам.

— Да, пан следователь, это странно. Но я не имею ни малейшего понятия, почему так произошло.

Я лгала, он знал об этом и был готов, потому пропустил мои слова мимо ушей.

— Вы все — непростые девицы, из непростых семей. Богатые, защищенные. Закрытые, будто броней. Я уж не знаю, на какой кривой козе к вам подъехать, пока вы все не перемерли. Как считаете, а?

Я только улыбнулась на эту провокацию и промолчала.

— И вот что еще интересно. Я уж вам по памяти накидаю, а вы мне скажите, что думаете: когда я приехал искать Юлию вашу, у вас вместо носа была расквашенная слива. Вы еще с кровати тогда упали, помните? Теперь приезжаю по делу удавившейся, а вы в бинтах в лазарете, и все свидетельствуют, что вы превратили лицо покойной в отбивную! С чего вдруг такие совпадения?

У меня внутри — клубок ядовитых змей. Они ползают, переплетаясь, царапая нутро чешуйками.

— Я не вижу совпадений, пан следователь.

— Не видите, — переспросил он страшным голосом и приблизил ко мне покрасневшее лицо. Пахнуло тяжелой горечью табака. — Не видите или не хотите видеть, панна Тернопольская?

— Кажется, я должна вмешаться, — вскинулась мать. — Вы пытаетесь запугать Магду, вы обвиняете ее во лжи и вы оскорбляете память ее героического отца!

Меня дернуло, как от оплеухи. Отца моего вспомнила! Именем его прикрылась. Гадина.

— Я чту память павших воинов, — напыжился следователь. — Но героизм отцов на детей не распространяется. Спрошу иначе: вы желали зла сбежавшей Юлии и повесившейся Дануте?

— Это смехотворно! — мать топнула каблуком.

— Желали или нет?!

У меня не было сил врать вслух. Я только зажмурилась и мотала головой. Хотелось одного — остаться в тишине.

— Пан следователь, как доктор, я призываю вас остановиться, — голос пана Лозинского прозвучал совсем близко. — Моя пациентка глубоко потрясена произошедшим с ее одноклассницами и сейчас восстанавливается. Но для выздоровления ей нужен покой.

— Хорошо, хорошо! Еще и душевные фанаберии приплетите! Мое мнение — это еще не конец, и если ваша ненаглядная не будет следующей пострадавшей, то у нее самой рыльце в пушку.

— Как вы смеете?! Вы просто негодяй! Я буду добиваться вашего отстранения — у меня есть влиятельные друзья, которые не позволят…

— Кто бы сомневался! Бегите, жалуйтесь, катайте кляузы… Золотая шляхта, не иначе. Скажи мне только одно, Магдалена, — сквозь сжатые веки я снова ощутила близкое присутствие следователя, его раскаленное любопытство, его азарт охотничьей собаки, его гнев. — Может, ты и с Касей Монюшко повздорила, а? Не поделили чего? Или кого?

— Пан следователь, я прошу вас покинуть лазарет, — отчеканил доктор. — Здесь есть и другие больные.

Крякнули пружины, простучали подбитые сапоги.

— Не прощаюсь.

Дверь. Скрип, хлоп.

Я позволила себе открыть глаза, и мне стало стыдно — еще бы одеялом укрылась, пока сердитый дядя не ушел.

Мать еще осталась ненадолго. Причитала о том, с какими хамами приходится общаться. Жаловалась доктору на плотный гастрольный график. Предлагала мне уехать.

— Париж, Магдонька, Париж! Развеешься. Приведем тебя в порядок, ты же моя девочка, а не какая-нибудь замарашка! Обойдем все модные магазины, потратим кучу денег…

«Ради денег чего только не вытерпишь. Тебе не понять! И с нелюбимым мужчиной жить можно, лишь бы не выбирать между хлебом и чулками».

Бегство. Мысль о нем казалась такой сладкой, но то, что предлагала мать, было сплошным обманом. Я должна остаться здесь. Доучиться. Доказать всем, что не виновна в смертях одноклассниц.

Вскоре матери надоело меня убеждать, и она покинула «Блаженную Иоанну». Чемоданы не ждут. А я ждать умею.

Поднимаю правую руку к глазам и вижу, как она мелко трясется. Кисть и предплечье покрывают бинты, хотя, думаю, в них уже нет нужды. Просто пан Лозинский хотел, чтобы все было по правилам и выглядело так, что обо мне заботятся по высшему классу.

Мне сказали, что я упала на пол дортуара и билась, пытаясь задушить себя, схватив за горло. Я уже хрипела, когда доктору удалось оторвать одну мою руку от шеи. Тогда ногтями другой я нанесла себе несколько глубоких царапин. На шее остались синяки в форме двух ладоней. Говорят, я совершенно себя не контролировала. Мне сложно думать об этом, ведь я почти ничего не помню. Только то, что мне привиделась Данка, висящая на дереве, а дальше — тьма.

Смириться с тем, что Даны больше нет, было удивительно просто. Я только старалась не думать о том, что видела, или мне казалось, что я это видела. Как в случае с Юлией. Теперь мне до ужаса легко поверить, что я впустила ее в комнату в ту ночь. А что было после?

Нет, нельзя, только не снова! Я запираю дверь, оставляю все ужасы за ней. Я снаружи — они внутри, и больше нас ничего не связывает.

У меня неплохо получается утешать себя днем, когда зябкий ветерок сочится в открытые форточки и колышет паутинную тюль на высоких окнах. Отсюда недалеко до котельной, и чугунные батареи пышут жаром, поэтому окна почти всегда открыты. На дальних от меня койках лежат малявки с простудой. Я их почти не вижу, потому что по бокам от моей кровати висят занавески.

Иногда пан Лозинский открывает дверь в свой кабинет и запускает граммофон. Раньше мне не нравился Шопен — эти его меланхоличные ноктюрны и сонаты, — но теперь звуки фортепьяно удивительным образом убаюкивают меня, возвышают над собственным телом с его сомнениями и болью. Пока звучит Шопен, мне хорошо.

Книги и задания приносит пани Новак, все же она наша наставница. Вид у нее жутко виноватый, ведь это она рассказывала мне про Данутину кончину, что вызвало непонятный приступ.

«Собор Парижской Богоматери» я начала читать, но забросила, когда поняла, из-за чего весь сыр-бор. Гнусная книжонка.

Но это все днем. День ясен и реален, даже если за окном горбится пасмурное небо и ветер рвет клены, как собака добычу. Днем легко держать дверь закрытой. Ночью она открывается против моей воли.

Я подолгу не сплю. Видимо, это от скуки и безделья — мозг просто не устает.

Когда гаснут музыка и свет, когда стихает шепот малышни, и шаркающие шаги сестры Марты замирают глубоко-глубоко во тьме, ко мне приходят мои полуночницы. Они проносятся бледным хихикающим вихрем, хватают друг друга за подолы длинными суставчатыми пальцами, больше похожими на лапки насекомых. Их бесконечные волосы вдруг повсюду: свиваются в живые влажные клубки на полу, свисают с гардин, вытягиваются из моей глотки, будто я проглотила их вместе с супом. Тяжело смотреть на их беззаботные игры — так мало в них человеческого. Неужели таких неприкаянных видела Кася при жизни? Мне кажется, вовсе нет.

— Спой нам, Магда… Спой… Ну, спой!

Нет…

— Магдалена?

— Нет!

— Не хотите выписываться? — Виктор Лозинский удивленно приподнимает бровь. В лазарете светло и тихо. Промучившись ночью, я все же задремала днем. — По крайней мере, честно. А некоторые юные панны, — продолжил он громко, глядя себе за плечо, — не желают в этом признаваться.

Из-за занавески раздается придушенное девчачье хихиканье. От этого звука я вздрагиваю.

— Итак, пани, — он легко придвигает к себе стул и садится на него боком, как в дамское седло. — Ваши раны мы залечили. К тому же, вы обнаружили завидное упорство, пытаясь не отставать от занятий. И я имею все основания полагать, что покой и музыка подлатали вашу душу.

— Разве музыкой можно лечить?

— Только очень хорошей, — усмехнулся пан доктор. — И печальной.

— Почему? Звучит нелепо, — спорю больше из желания не выглядеть легковерной.

— Напротив, Магдалена. Иначе больной не узнает в ней свои чувства и не будет ей доверять. А значит, и лечение не состоится.

Я пытаюсь подобрать хоть один аргумент против, но доктор возвращается к записям, которые держит в руке.

— В целом, я думаю, вы готовы вернуться к учебе. Уже пора готовиться к полугодовым экзаменам. Согласны?

Сестра Марта помогает мне застегнуть пуговички на манжетах, а я в качестве ответной любезности сама собираю постельное белье и отношу его в прачечную. Несмотря ни на что, лазарет покидать не хочется. Это отдельный мир, где царят покой, свет и музыка Шопена с хрипучих пластинок доктора. Решение поблагодарить пана Лозинского приходит внезапно, и вот ноги уже сами несут меня в его кабинет.

Пан Лозинский сидит, ссутулившись над документами. Вид у него сосредоточенный, на левой руке кошмарного вида нарукавник от чернил. Неужели левша? Никогда не замечала.

— Магдалена, — он, наконец, замечает меня. — Вы что-то хотели?

Заготовленные благодарности будто стерли ластиком. Вместо этого у меня вырывается:

— Скажите, пан доктор, а бывает, что живые видят мертвых?

Виктор Лозинский замирает с приоткрытым ртом, глазея на меня, как на птицу, которую легко спугнуть. Но длится это недолго, и вот уже откидывается на спинку стула, убирает волосы со лба, улыбается покровительственно и чуть надменно. Наверняка, все преподаватели университета такие.

— Что за вопросы, Магда? Дайте угадаю: пани Новак задала вам сочинение по «Гамлету», и вы ищете новые подходы к его священному безумию?

Роняю голову, только лишь бы не видеть насмешки в его прищуренных глазах. Мямлю что-то невнятное, что можно принять за согласие.

— Скорби столько же тысячелетий, сколько и человечеству, — начинает он с видом лектора. Мой интерес ему явно льстит, несмотря на тему. — С древнейших времен люди верили, что так или иначе души предков могут входить в контакт с живыми. Наставлять, оберегать. Мстить. В каждом из религиозных учений, от языческого шаманизма до современного католичества есть свои, можно сказать, легенды о том, как духи возвращаются в наш мир. Еще недавно вся Европа была охвачена спиритической лихорадкой, — тень набегает на лицо Виктора Лозинского, он явно подбирает фразы. Длинные пальцы отбивают арпеджио по бумагам. — И даже просвещенные люди доверялись спиритам, медиумам и прочим шарлатанам, лишь бы хоть ненадолго притупить боль утраты. Но мы с вами живем в современном мире и должны понимать, что видения призраков или других форм воспоминаний об умерших — только проявление той самой первобытной скорби, нежелания смириться с необратимым.

Все это пустое. Любой, кто умеет читать, может прочесть это в книгах, в газетах, в толстых журналах. Мне необходим другой ответ. Правдивый.

— А что если человек видит мертвых… наяву? Рядом с собой. Что если они обращаются к… этому человеку. Ночью и днем.

Он молчит, изучая меня взглядом, в котором нет ни капли привычной иронии.

— В таком случае — это симптом болезни. Надо признать, довольно редкой и не до конца изученной, — он говорит все тише, все тяжелее роняя слово за словом. — Редкой… как… как… Почему вы спрашиваете, Магдалена? Это из-за ваших подруг? Вас что-то тревожит?

Я чувствую, как жар удушающей волной заливает мое лицо, шею, грудь и даже руки.

— Ничего такого, пан доктор. Это все для сочинения. Помните? По «Гамлету».

Пан Лозинский хочет спросить о чем-то еще и даже открывает рот. Но тут я скороговоркой выпаливаю благодарности за лечение, разворачиваюсь на каблуках и быстро покидаю кабинет. Я почти бегу. И черт бы меня побрал, если я еще хоть раз заговорю с кем-то о своей беде.

***

31 октября 1925

Пансион умирает. Это было совсем незаметно, пока я проводила дни в кровати лазарета, то грызя яблоки и листая учебники, то глядя в далекий потолок с лепниной в виде листьев дуба. Пансион умирает прямо на глазах так же, как когда-то рождался.

Скандал есть скандал. В тех кругах, из которых происходило большинство пансионерок, репутация превыше всего. И если гибель сироты и побег дочери скромных родителей не произвели должного резонанса, то самоубийство дочери колбасного магната — одного из самых богатых дельцов воеводства — произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Нет, в тех кругах, откуда происхожу и я, не принято брать школу штурмом, трясти кулаками, швырять камни в окна. Вместо этого день за днем, будто по заранее оговоренному расписанию, прибывают блестящие автомобили. Они останавливаются строго напротив крыльца и распахивают дверцы, обнажая красную обивку нутра.

Это прибывают родители девочек или их поверенные. Они редкой вереницей следуют через весь наш особняк, странно ощетинившийся и даже более негостеприимный, чем прежде. Эти люди заранее посылают за своими подопечными, чтобы собирали вещи и прощались с подругами. Затем они передают пани Ковальской — совершенно высохшей и почерневшей за последнюю неделю — конверты с бумагами. В этих бумагах требование вернуть документы девочек, изъять их личные дела из архива такой неблагонадежной организации, а также вежливо сообщают, что пани Ковальская обязана немедленно вернуть родителям бывших учениц остаток оплаты за обучение в этом семестре.

В коридорах становится все тише и тише день за днем… И вот нас осталось немногим больше тридцати. Но и это ненадолго. После Рождества по этим коридорам будет гулять только сквозняк.

Обо всем этом мне рассказала Мария, а уж она умудрилась подружиться со всеми кухарками. Всем известно, что никто не знает о жизни дома больше, чем эти женщины.

Все, что оставалось делать, — это ждать. Расписание занятий стало совсем шатким: уроки географии из него пропали вовсе, а наставница по немецкому покинула «Блаженную Иоанну» со скандалом, мол, после всей этой истории ее не возьмут ни в одну приличную школу, и требовала отступное.

Жаль директрису. Ее буквально рвут на части.

Меня же настиг странный покой. Я часами сижу на подоконнике большого окна в библиотеке, читаю какую-то поучительную ерунду и ем маленькие пирожки, которые приношу сюда прямо на тарелке. Когда пальцы пачкаются, я мстительно вытираю их о форму. Все равно она скоро мне уже не пригодится. Это затишье перед бурей. Я покорилась этому чувству и перестала сопротивляться. Пусть море играет мной, будто щепкой. Щепки не тонут. Призраки не причиняют вреда.

Стараюсь забыть о моем разговоре с доктором, о том, что я якобы больна. Это что же значит: из-за того, что я вижу девочек, как они танцуют и улыбаются, меня нужно запеленать в смирительную рубашку? Ерунда какая.

Я вполне здорова, могу пробежать вниз и вверх по всем лестницам пансиона и даже не запыхаться. Могу за десять минут выучить наизусть стихотворение в шестнадцать строк или доказать сложную теорему. Не пускаю слюну, отчетливо произношу все слова, ем ножом и вилкой. Я не бросаюсь на людей, я не…

Нет! Мой лоб утыкается в ледяное стекло. Дыши, Магда, дыши ровно. Остынь. Все это морок, нервы. Экзамены, университет, смерть Каси… Я нормальна!

Мне вспоминается конец нашего третьего года. Я не попрощалась с ней толком — все не могла простить глупого вранья о том, что якобы отец едет за мной, в то время, как он уже был мертв. Мы с Даной еще посмеивались над тем, как сильно она закатывала глаза во время наших «сеансов». Смеялись над ее болезненной бледностью и выговором — над всем. Я мстила мелочно. Источала яд, и с ним понемногу выходило мое ядовитое горе.

Но в какой-то момент до расставанья на летние каникулы мне показалось, что Кася Монюшко уже не здесь. Что ее разум больше никогда не будет с нами. Взгляд девочки двигался по такой странной, фальшивой траектории, что глаза казались кукольными. Тогда шутки о том, что Кася безумна, как Офелия, уже не казались смешными. Она потеряла родителей, нашу дружбу и своего маленького питомца. Нашего питомца. На один миг я была уверена, что это ее конец.

Но после каникул она все же вернулась. Еще более исхудавшая, как сухая былинка на ветру, прозрачная до синевы льдистых вен под кожей. Еще более отравленная печалью и одиночеством. Но совершенно в своем уме, я была в этом уверена. И от облегчения я простила ей все глупости, что она наговорила мне до этого. Смею только надеяться, что тогда она тоже простила меня.

Пусть даже сейчас мне самое место в сумасшедшем доме, но стоит мне покинуть этот проклятый пансион, как разум вернется точно на свое место. И я останусь собой. Я никому не причиню вреда.

Особняк продают. Снова.

Если так подумать, недолго он был пансионом и носил имя святой. Время от времени его посещают не поверенные родителей, а покупатели. Присматриваются, принюхиваются. Ковыряют холеными ногтями обои и резные деревянные панно. Стучат в стекло старинных часов с запертой в них птицей. Заглядывают в каждый класс, в каждую комнату, дортуар, чулан. И я спинным мозгом чувствую — одна Дверь тоже ждет, чтобы ее открыли.

После возвращения из лазарета мой сон так и не улучшился. Сложно было уснуть, думая обо всех этих пустых комнатах, голых кроватях, отбрасывающих решетчатую тень на паркет. Видимо, именно поэтому, когда Клара и Мария позвали меня на ночные посиделки, я согласилась прийти. Без Даны нам стало нечего делить.

Их комната всегда казалась мне уютней, чем наша с Касей. Здесь обои нежно-сиреневого цвета и свет ласковей из-за того, что окно ничто не заслоняет. Стены и полки украшают Кларины рисунки. Они невероятные — животные Африки просто как настоящие, люди с умными и чуть грустными лицами в пышных одеждах прошлого. Больше всего мне понравились драконы: с пламенной чешуей и загнутыми когтями-кинжалами. Как такое только может прийти на ум? Поразительно.

При виде меня Марыська заговорщически подмигивает и подпирает дверь стулом.

— Все наставницы разъехались, но она опасалась, что пани Новак заподозрит неладное и затеет ночной обход. Это сорвало бы все ее планы!

А я уже и забыла об этой ее манере говорить о себе, будто о героине книги. Иногда это веселило, чаще — раздражало, но сейчас это колыхнуло глубоко внутри пыльную занавесь, за которой прятались добрые воспоминания о нашем общем прошлом.

— Смотри, что у нас есть, — шепотом провозглашает она. — Не туда смотришь! Там, под кроватью, у ножки стола. Ай, сама достану!

С этими словами она извлекает из-под своей кровати зеленую бутылку с темным содержимым.

— Ви-но. Французское, представляешь?

— Откуда взяться французскому вину в нашей деревне? — резонно уточняет Клара, затягивая потуже поясок стеганого халата.

— Да тут этикетка. И все по-французски.

— Местные гонят из вишни, а потом переливают, — отмахивается художница. — Открывай.

Мария отворачивается ото всех и принимается колдовать над пробкой. Вид у нее бывалый, потому я спрашиваю:

— Вы что же, не в первый раз так развлекаетесь?

Мария кидает на меня вороватый взгляд карих глаз, странно ярких на розовом остроносом лице.

— Нет, мы… С Даной. Знаешь… Ну, веселились, бывало пару раз. Когда знали, что ночью проверять не будут.

Мне не хочется знать подробности. О том, как им прекрасно было без меня, без нас. Интересно, праздновали ли они побег Юлии? Может быть, шептали, передавая бутылку по кругу: туда и дорога, туда и дорога? Что говорилось в этой комнате обо мне?

— Я предлагаю не вспоминать сегодня о Дане, — решительно прерывает поток моих гадких мыслей Клара. — Наговорились уже. Хватит. Земля пухом.

— Да, не будем, — подхватывает Мария. — И они решили не поднимать в тот вечер острых тем, а просто насладиться обществом друг друга и светской беседой.

Я вежливо улыбаюсь в знак признательности. Меньше всего мне хотелось попасть на поминки.

— Вуаля! — восклицает Мария. — Только не обрызгайтесь.

И передает нам бутылку, внутри которой плавает вбитая пробка. Я делаю первый глоток. Не французское, после проб маменькиного бара это ясно сразу. И кисло так, что сводит челюсти. Но по венам уже бежит тепло, и скоро вкус станет безразличен.

— Гадость, — уверенно заявляет Клара.

— В следующий раз сама добывай, — Марыся обиженно передергивает плечами. — И вообще, взрослые люди пьют и не морщатся. Просто нужно привыкнуть к вкусу, и начнет нравиться.

— А нужно ли привыкать?

Я не могу не фыркнуть. Клара кажется почти болтушкой, возражая Марии. Когда бутылка делает второй круг, я уже улыбаюсь во весь рот.

— Магда, куда подашься после пансиона? Мы слышали, ты хотела поступать в университет в Кракове?

— Да, хотела. И все еще хочу. Я успею закончить городскую гимназию.

— Здорово! А я больше учиться не пойду. Не в школу точно. Мне эта алгебра всю кровь свернула, я же плюс от минуса не отличаю, — Мария страдальчески закусила губу, но тут же рассмеялась. — Больше никакой алгебры! Пройду курсы какие-нибудь и устроюсь работать в городе. Хоть бы и телефонисткой. Абонент, я вас слушаю! — она хохочет и приставляет ладонь ковшиком к уху.

— Если тебя еще папенька работать отпустит, — резонно отмечает Клара, на что Мария только пожимает худенькими плечами.

— Отпустит. Сниму квартирку, и тогда…

— А я пойду учиться в художественную академию, — перебивает Клара. — Если возьмут.

— Возьмут, — горячо и явно не в первый раз заверяет ее Марыся. — Только увидят твои рисунки и тут же возьмут.

— Я решила, что на экзамен переоденусь мужчиной, — Клара смотрит мне прямо в глаза, ожидая реакции. — Подстригусь даже. Чтобы смотрели на рисунки, а не на… платье.

Я долго не могу найти слов. Да, теперь девушки могут учиться, если удастся поступить. Но ведь на художественном экзамене мужчины станут оценивать способности кандидаток, и они могут просто признать недостойной, невзирая на талант. Это, должно быть, унизительно.

— Ты обязательно справишься, — отвечаю я и верю собственным словам.

— Тихо сидим, — Мария делает широкий жест ополовиненной бутылкой. — Хочу танцев! Как в клубе!

Мы хохочем, будто это ужасно смешно. Но ведь смешно же? После короткого спора соглашаюсь похлопать им, чтобы задать ритм. Взявшись за плечи и наступая друг другу на ноги, они делают несколько кругов по тесной комнатке и падают на кровать. Я задыхаюсь от смеха. Лицо пытает, будто я приняла очень горячую ванну. Но, черт возьми, почему так легко и весело?

Теперь мне жутко оттого, что я не могу перестать смеяться. Остановись, Магда! Что если кто-то из наставниц войдет? Что она увидит? Танцы, вино и веселье там, где должны плакать и молиться. Что она подумает?

Юлия, Дана… Эти утраты, они как глубокие трещины в земле на моем пути. Если зажмуриться, вздохнуть глубоко, можно перепрыгнуть и идти дальше. Если верить книгам, я должна быть безутешной. Чахнуть от горя, не поднимаясь с постели. Питаться пылью из воздуха. Почему же эти переживания даются мне так постыдно легко? Даже потеря Каси, которую я до сих пор ощущаю грузом на своей душе.

Неужели я очерствела? Надеюсь, что нет. Все потому, что за спиной у меня бездонная пропасть, которую я едва перелетела, изломавшись о каменный край. Пропасть смерти моего отца и потери доверия к матери.

За потоком полухмельных мыслей я успокоилась и не заметила, что Мария говорит, говорит о чем-то своем, совсем невеселом. Как начинают вздрагивать ее острые плечи:

— Я, может быть, дура, но мне теперь и проще, и в сто раз хуже! Я так боюсь умереть следом! Почему все не может остаться, как сейчас? Без занятий, без этих вечных намеков, без издевок ее… Просто жить! Быть с вами, говорить открыто, пить вино и плеваться оттого, что оно кислое, а мы хотели провести время, как в клубе! Я так хочу быть честной, но никогда не смогу!

И тут мне становится пронзительно ясно, что их счастье продлится совсем недолго. Всего пара месяцев, и они разъедутся в разные стороны. И, может статься, больше никогда не увидят друг друга. Конечно, они обменяются адресами или даже номерами домашних телефонов. Они будут писать друг другу письма, мечтать о том, как снова встретятся, и звонить изредка, когда будут уверены, что никто другой не подслушает со стороны. У обеих большие семьи, не спрятаться. Здесь, даже рядом с Даной, они были скрыты от мира. Теперь все это кончится.

Мы сидим на кроватях. Я — на стороне Клары, а девочки напротив. Мария положила ноги на колени Клары, а голову ей на плечо. Коротко остриженные волосы, привыкшие к косам, то и дело спадают Марии на глаза, и она раз за разом заправляет их за ухо, чертыхается и шмыгает носом. Клара прикрыла синие глаза и печально склонила голову, отчего стала очень похожей на статую Мадонны в костеле.

Сейчас они кажутся неразделимым целым: их пшеничные головы, их белые лица, стиснутые пальцы и одинаково винные губы. Как долго еще они смогут наслаждаться тем, что сидят вот так и не боятся, что кто-то станет смеяться над их необычной любовью? Но я никогда не смеялась. Даже немного завидовала, что их судьба уже нашла их, а моя где-то за горами. Охотится на тигров.

— Я пойду, — мне хочется убраться подальше, чтобы только не думать о чужом будущем, полном разочарований. — Поздно и… в голове шумит.

— Неженка, — бурчит Мария. — Но ты же придешь еще?

— А есть повод?

— Вот Дзяды на носу, ноябрь же, — выпаливает она и ту же осекается под перекрестным огнем наших с Кларой взглядов. — Ладно, вы правы. Это плохая идея. Лучше как-нибудь после них.

Мы сердечно и как-то суматошно прощаемся, будто мне добираться до соседней деревни, а не идти несколько метров по давно знакомому коридору.

Но только в своей комнате с маленьким окном, с неприветливыми голубыми обоями и пустой Касиной кроватью я понимаю, что зря так поторопилась. Надо было остаться, пусть бы даже спать на полу. Девочки бы позволили. Они неплохие, только привыкли врать. Как и я.

Вспоминаю, как они сидели, обнявшись, и мне становится горько за них. Горше даже, чем за себя:

— Вот бы они не расставались, — произношу я вслух, чтобы хоть немного разбавить тишину.

И порыв ледяного ветра ударяет в окно, будто услышав мое желание.

***

Наконец-то я одна из них! Мое фарфоровое тело укрывает паутинная сорочка, и когда я подпрыгиваю, она развевается на волшебном ветру, задираясь выше колен. Быстрей, быстрей!

Мои непокорные жесткие кудри развились и струятся до самого пола. Легче, легче!

Их холодные длинные пальцы находят мои в темноте.

Мы пляшем в пустоте залов и коридоров, и не осталось в этом мире ничего важного, кроме нашей беспечной пляски. Мы — звенья в ночном хороводе. Я, Кася, Дана и Клара с Марией. Мы уже здесь, мы пришли и больше не должны никуда убегать. Наконец-то!

Больше никто не скажет нам, что делать, что говорить, что чувствовать. Мертвым никто не указ, и это наше время.

Особняк обезлюдел, и крапива прорастает сквозь седые камни. Это правильно — здесь не место для живых. Только тонкокожие воспоминания, вроде нас, и должны населять его. Больше никому этот дом не сможет дать приют, никого не согреет. А нам и не нужно тепла.

Наш хоровод распадается, и подруги бросаются врассыпную, не оставляя следов на золе. Прятки! Только не прячьтесь слишком хорошо, я ведь могу разозлиться.

Данка обратилась крысой в подвале, но я выцарапываю ее из норы и разрываю шкурку, отчего она выпархивает наружу и с хохотом уносится прочь. Клара и Мария стали кленом и сухим плющом под окнами, но как я их ни тормошу, как ни трясу голые ветви, они не хотят просыпаться.

Ну их!

Осталась еще Кася. Где же она?

Вприпрыжку несусь по коридору, почти не касаясь паркета босыми ногами. Луна светит мне сквозь окна, луна светит сквозь меня. Резные панели первого этажа — столовая, лазарет, лестница, прихожая. Второй — жилые дортуары, кладовые, умывальни. Холл с залом для танцев. Нигде ее нет. Короткое рычание вырывается из груди.

Третий этаж. Опустевшие классы. Пюпитры и жесткие стулья, покосившиеся классные доски. Я окунаю ладони в меловую пыль и оставляю белые отпечатки на серых стенах. Скучно.

Где же ты? Чем ты кажешься?

Я ведь не люблю проигрывать.

Несусь дальше, туда, куда только ты одна и могла зайти, только тебе хватило на то смелости. Любую другую это уничтожит.

Но черная дверь заперта. Мерзавка! Я вырву тебе все ногти, как только подберусь поближе… Будешь знать, как прятаться. Я обползаю дверь полукругом по стене, но нигде нет ни щели, в которую я могла бы просочиться. Проклятье…

Там, внутри, вязкий мрак и кровавые джунгли, где лианы из волос, где полно тигров и ни одного охотника. Но я не могу отступить, иначе проиграю.

Мне остается только одно — постучать, чтобы она открыла. Ну, Кася!

Я стучу.

Я стучу.

Стучу.

Я…

Скрип дверных петель заставляет меня содрогнуться всем телом, будто что-то пробежало по спине, и я открываю глаза.

Где я?.. Кажется, я сижу на коленях на полу, перед моим лицом темная стена и такое странное чувство притупленной боли, будто я… билась о что-то головой? Поднимаю взгляд и вижу перед собой черную дверь. Ничто не закрывает ее от мира, ничто не сдерживает. Засовы и доски пропали. И, кажется, она немного приоткрыта.

Сердце разбивается о ребра снова и снова, и так тяжело дышать, что даже если бы я хотела крикнуть, то не смогла бы — горло сдавлено невидимой рукой.

Но все это глупости. Выдумка. Мне просто приснился еще один отвратительный кошмар. Там, внутри, нет никаких лиан, никаких щупалец. Нет ведьминских знаков, магических книг, исполнения желаний. Это просто старая дверь в чулан с восковыми фигурами. Там никого нет.

Поэтому я медленно поднимаюсь на онемевшие ноги и, покачиваясь, не оборачиваясь, ухожу прочь.

***

1 ноября 1925

Просыпаюсь до звонка на подъем и чувствую себя странно отдохнувшей. Будто не было вечеринки с распитием вина у девочек в спальне. Будто я не бродила во сне. Или мне это приснилось? За окном еще темно, как бывает ранним утром поздней осени, и даже желтый электрический свет кажется каким-то зябким.

В зеркале умывальни вижу бледное, но вполне здоровое лицо, осмысленный взгляд. Чудеса, да и только. Если так и дальше пойдет, то из пансиона я уеду краше прежнего.

Мне все еще претит мысль о возвращении домой. К рождеству французские гастроли матери закончатся, и она заберет меня прямо из пансиона, но я лелею надежду улизнуть в Краков раньше, чем она окажется здесь. Я не вернусь. Я не выдержу и дня в ее компании, когда она будет без конца трещать о том, как Париж пал к ногам ее Кармен.

Да, она талантливая певица, и партия ей подходит. Да, ее кудри черны, как мои, а глаза как черешни, будто у настоящей цыганки. Но мама Кармен только внешне — у нее трусливое, подлое сердце. Оттого я никогда не смогу ее простить.

Она и года не проносила траур. Да что льстить ей?! Не прошло и шести месяцев со дня смерти папы, как в нашем доме стал появляться некий Богдан Львович — дирижер и композитор, ах, Магдонька, он гений! Она не стыдилась меня, моего черного горя, когда поселила его у нас, когда, смеясь, садилась к нему на колени. Меня тошнило от омерзения.

Когда у меня сдали нервы, и я расколотила все дурацкие флаконы с ее ночного столика, мама выкрикнула мне в лицо, что спит с ним уже четыре года. С тех пор, как меня отправили в пансион, и у нее вдруг освободилось еще больше времени, она только и делала, что обманывала моего отца.

А недавно она снова вышла замуж, и Богдан Львович стал полноправным хозяином отцовского дома.

Хорошо, сейчас я почти готова понять — она полюбила другого. Этого бездарного хлыща с самомнением кардинала, пускай. Пускай она была слепа и не видела, какой невероятно добрый, мудрый человек был ее муж. Пускай! Но она продолжала лгать и лгала все это время, только чтобы жить без забот в богатом доме и тратить деньги на блестящее барахло и тряпки. И пусть не болтает, что делала это ради меня. Я не верю.

Провожу языком по верхним зубам. Магда в зеркале повторяет хищное движение. Я нормальна. Я никому не могу причинить настоящего зла, что бы мне ни снилось.

Общая молитва звучит жидковато в полупустой столовой. Звон вилок и разговоры оставшихся пансионерок тонут в ватной тишине. Что-то давит сверху, как тяжелая ладонь. Мария и Клара светло улыбаются мне через стол. Под столом они держатся за руки.

Из уроков сегодня осталась одна литература. Пани Новак так расстроена, что почти все время просит нас читать вслух и задумчиво смотрит в окно. К концу урока у меня пересыхает во рту и саднит горло. По мне, так если читать, то молча и в одиночестве.

Все остальное время можно провести в библиотеке. Мне предстоит выдержать сложный экзамен по истории, чтобы поступить в университет. Поэтому я раскрываю папку с вырезками так, чтобы время от времени смотреть на фотографии студенток — у них ведь получилось! — и обкладываюсь книгами и тетрадями.

Здесь тихо. Сегодня никого, кроме меня, не прельщает возможность позаниматься. Кажется, я пропустила звонок на обед, но это не страшно. Свет ламп незаметно становится ярче, сумерки заостряют линии за окном. Поднимается ветер.

Пересчитываю исписанные конспектами листы. Неплохо для одного дня. Я убираю ненужные книги на место и уже собираюсь уходить, как возле меня почти бесшумно появляется девчонка.

— Панна Тернопольская?.. — первогодка поблескивает стеклами очков, застенчиво переминаясь с ноги на ногу.

— А, это ты, Сара, — улыбаюсь ободряюще. В прошлый раз я накричала на нее, и мне до сих пор немного неловко. Малявке и без моих нервов несладко приходится. — Что такое? Опять обижают?

— Что? Не-ет, я не… Все разъехались почти. Я тоже скоро. Уеду.

— Тогда зачем пришла?

— Ваша подруга передала вам записку, — с этими словами она протягивает мне сложенный вчетверо тетрадный лист.

— Подруга? — немного не понимаю я.

— Одноклассница ваша. С такими светлыми волосами, стрижеными.

— А, это Мария, — я разворачиваю листок и пробегаю записку глазами.

«Выходи под окно ТОЙ КОМНАТЫ! Надо показать тебе что-то важное!»

Не нужно объяснять, какую комнату имеет в виду Мария. И я не вполне уверена, что хочу и готова узнавать о ней что-то новое, пусть даже и важное. По мне, так пусть бы она сгорела дотла, пусть бы ее вовсе не было в этом доме. От нее все зло. Но мне не хочется обижать Марию, особенно теперь, когда мы только начали снова нормально общаться. Она всегда любила мистические штуки, читала все книги, где был хоть намек на то, что существует скрытая реальность, недоступный простым смертным мир. Выйду, пожалуй.

— Еще та девушка сказала, что это срочно, и чтобы вы поторопились, — лепечет Сара, потупив глаза.

— Хорошо, хорошо. Можешь мне немного помочь? С меня пирожное.

— Да я и просто так… — вспыхивает малявка. — Что мне сделать для вас?

— Отнеси, пожалуйста, тетради и эту папку в мою комнату. Знаешь, где это?

— Конечно!

Отдав последние инструкции, я спускаюсь на первый этаж и иду одеваться. Странно, что Мария не подошла ко мне сама. Или ей было лень искать? И почему она не захотела встретиться внутри пансиона? Там, снаружи, так холодно и неуютно. Неужели это так важно, что не могло подождать солнечного денька? А, черт с ним! Может, девчонки уже успели достаточно промерзнуть и не станут задерживаться.

— Панна! — слышу я возглас. Оборачиваюсь и снова вижу первогодку Сару.

— Чего тебе? — спрашиваю как можно дружелюбней.

Но она вдруг бледнеет и, пропищав «ничего», убегает обратно вверх по лестнице. Мне не остается ничего иного, кроме как пожать плечами и выйти наружу.

Темно-серые тучи комьями ползут по низкому небу. Кажется, будто они движутся медленно. На самом деле каждая из них несется, как гоночный автомобиль и даже быстрее, только нам, букашкам, этого не видно.

Лес качается, как пьяный. Ветви берез и ольх тянутся из стороны в сторону, словно руки плакальщиц. Отвратительная погодка для прогулок. Может, плюнуть и вернуться? Нет, надо сходить. Пять минут — и я уговорю девчонок вернуться в тепло.

Спрятав пальцы в карманы, я спешу вниз по лестнице и обхожу особняк с западного фасада. Миную небольшую каменную площадку под башенкой с громоотводом и оглядываюсь. Отсюда мы раньше наблюдали окно комнаты и гадали, зачем было прятать ее, если она была только складом учебных пособий. Нам хотелось верить, что в ней скрыто нечто большее, и сама мысль об этом приводила нас в благоговейный ужас.

Мы могли часами рассуждать о том, что означает символ на черной двери — две ладони, лист крапивы, перевернутый месяц, — а потом стали носить этот знак на груди, как бы привязав себя к нему. Дурацкая игра. Так почему же я до сих пор в ней?

Задираю голову, придерживая ворот пальто у озябших ушей. Что они такого нового углядели в заложенном кирпичами проеме? Привиделся свет через щели в кладке, будто в романе? Это вполне в духе Марии.

Прождав еще несколько минут, я совершенно закоченела.

— Н-ну, Мария! Зар-раза! Эй, вы здесь вообще? — выкрикнула я в гаснущий вечер.

Мне никто не ответил. Только через три секунды за углом раздался звук, подобного которому я ни разу не слышала. Будто что-то большое впечаталось в камни площадки. И снова тишина, разрываемая только стенаниями ветра. Холод, не имеющий общего с наружным, потек по моим венам, достиг костей. Приморозил язык к небу.

Там, за углом, что-то есть. Что-то лежит там, на камнях. Я не могу на это смотреть. Я не… Царица небесная, дети твои!

Сейчас я развернусь и обойду пансион с другой стороны. Мне не нужно смотреть на то, что разбилось о камни. Пожалуйста…

Но ноги уже несут меня к месту, откуда я увижу площадку. Пожалуйста, не надо!

Сначала я ничего не понимаю. На темной брусчатке лежит бесформенная груда, тряпичное нечто. Она не шевелится, не издает звуков. У этой груды много углов, будто кто-то засунул в коричневый мешок все линейки, какие нашел в классных комнатах пансиона. Все просто: кто-то выкинул мешок со старыми школьными вещами из окна. Кто-то из наставниц просто избавляется от мусора, готовясь к продаже здания. Все в порядке.

Мне почти удается выровнять дыхание, когда я замечаю что-то неправильное, отчего вся моя версия идет прахом.

Я вижу белую руку с белой манжетой школьной формы. Вижу ноги в серых шерстяных чулках. Их не две. Ступаю медленно и деревянно, как сомнамбула. Рот наполняется горячим металлом — прокусила язык. Я замираю в шаге от того, что разбилось о камни. Мое дыхание облаком застывает перед лицом.

Две головы. Пшеничные волосы и медовые. И только одно лицо, с которого строго смотрят синие глаза. Живые. Клара поднимает руку из черной лужи, в которой утонуло лицо Марии, и хватает меня за щиколотку. Мне так плохо, что я даже не могу пошевелиться. Клара открывает рот и пытается что-то сказать. На ее губах надувается темный пузырь и лопается без единого звука. Хватка слабеет.

Едва почувствовав это, я бросаюсь прочь со всех ног.

Дневник Касеньки

1924

Я надеялась, что мне не придется возвращаться под кров «Блаженной Иоанны» после летних каникул. Общественная гимназия в родном воеводстве вполне соответствует моим планам на будущее. К тому же за лето мне стало гораздо лучше. Видишь, дневник, я написала уже целых три предложения подряд. Ну и кто здесь не в своем уме?

Все это замечательно. Я бы и правда совсем не вернулась, но есть две вещи, на которые я не могу закрыть глаза. Мой дедушка очень расстроится, если узнает правду о том, как я «дружу» с одноклассницами. О том, что Дана сделала с паном Бусинкой. Я попыталась объяснить, что хочу проводить больше времени дома, но дедушка считает, что здесь я не получу должного образования. Да и жалко денег, которые он успел заплатить за мою учебу. Я все это понимаю. Я потерплю.

А про своего крыса я сказала, что он убежал. Дедушка предлагал мне завести кролика. Бедный, он так ничего и не понял. Я не стала объяснять.

И еще одна причина, по которой мне все же следует доучиться в пансионе, — это моя мама. Она так и не захотела являться мне в доме своего отца. Я не понимаю, в чем дело, — здесь все ее вещи, здесь ее детство и юность. Но почему-то она появляется только там, где проходит юность моя. И я… я еще не готова отпустить память о ней. Мне слишком хорошо, когда ее невесомая рука касается моих волос.

***

Магда повела себя необычно. Сначала отворачивалась от меня, но сегодня вечером подсела на мою кровать и расплакалась.

— Теперь мы обе круглые сироты, — всхлипывала она, но на расспросы, что же случилось с ее мамой, только мотала кудрявой головой.

Я не стала настаивать. В конце концов, само ее теплое отношение для меня гораздо важнее, чем знание секретов. Пусть молчит, если так хочет. Пусть только верит мне хоть немного.

***

Мне неприятны наши вечера, как проводит их Дана. Раньше в них было хоть что-то светлое — каждая встреча с духами заканчивалась тем, что они, успокоенные, покидали землю и отправлялись на Небо. Я так чувствовала. Только мама оставалась за моим плечом и шептала слова утешения мне на ухо. Теперь все иначе.

Теперь мы не начинаем, пока не очерчен меловой круг. Скрытый мир стал враждебней, злей, но только потому, что Дана искала силы. И сила приходила к ней. Я чувствую это, как будто Данута становится все больше, занимает больше места, вдыхает больше воздуха, чем остальные.

Она говорит, что духи могут исполнить любое желание, только если правильно угадать цену их помощи. И что больше всего они любят теплую кровь. Любят, чтобы кровь не давалась просто так, чтобы жертва сопровождалась болью, мучениями. Иначе она яйца выеденного не стоит. Остальные боятся ее и верят. Или только боятся. Никто не забыл, как она заставила сестру Беату упасть с лестницы.

Вот только я уверена — то не неприкаянные души, а настоящие демоны приходят по ее зову. Дане не нравится это слово, будто оно оскорбляет ее благие намерения, но ведь все это ложь, ложь!

Все, чего она хочет, все, о чем ее нечестивые молитвы, — это власть над людьми, способность сминать их пальцами, как хлебный мякиш. Внушать, заставлять. Для чего все это? Неужели это все потому, что ее (далее строка зачеркнута).

Я не верю, что остальным нужно то же самое. Просто они помнят, что может статься с теми, кто противостоит Дане, и не хотят оказаться в стане проигравших. Или им нравится думать, что они как-то мстят миру вокруг.

Магда поет как ангел, пока мы танцуем, кружимся, дышим в такт, чтобы демоны обратили на нас внимание.

Густые струи черного тумана тянутся к Дане из пространства и оседают в груди, хоть внешне это незаметно. Опять я вижу то, чего нет.

Но если всего этого не существует, если все это только в моей больной голове, на внутренней стороне век, то в какой же омут затягивает меня с каждым звуком, с каждым ударом, с каждым вздохом, с каждым…

Я слышу стук — и тону.

Неужели я все-таки схожу с ума? Тогда нужно бежать отсюда прочь. Страшно, что может статься со мной.

Помоги мне, мама! Помоги принять верное решение.

***

Вчера кое-что произошло. Для меня кое-что изменилось. И — впервые за долгое время — в хорошую сторону. Или нет? Ох, я не знаю. У меня горит лицо, горит вся кожа. И, кажется, даже изнутри. То вдруг бросает в дрожь, но не ледяной озноб, а как будто прохладный апрельский ветерок налетает на разомлевшее тело.

И все повторяется.

Сегодня я никак не могу сосредоточиться на уроках. Пани Ковальская даже раскричалась, когда я не услышала, что она вызывает меня отвечать у карты. Все, чего мне хочется, — это смотреть в окно, на горящую листву, на увядающие клумбы. И улыбаться тихонько, чтобы никто не мог видеть мое лицо.

А еще я ужасно хочу, чтобы снова наступило утро воскресенья. Я тогда проснусь раньше всех. Или даже совсем не стану спать. Наверное, я даже не смогу сомкнуть глаз. Ох, боже, я уже волнуюсь! Как мне прожить неделю?! Все догадаются, и я просто умру от стыда! Мне кажется, девочки уже начали подозревать, что со мной неладно.

Хотя… Я же сумасшедшая, ха-ха! Я просто стала еще немного безумней, чем обычно. Но это секрет!

***

Однажды я сгорю со стыда. Сначала никто ничего не заметит, а внутри меня полыхнут угли. Истлеют все органы, свернется от жара кровь. Но я буду улыбаться, пока моя кожа не покроется зольными лепестками и не осыплется на землю. Из меня получится недурное удобрение.

Не знаю, какая дурная муха меня укусила. На что я вообще могла надеяться в то время, когда рядом со мной всегда находится такая красота? Что вообще красота? Раньше я смотрела на нее и полагала, что она дар для меня. Что я могу бескорыстно наслаждаться чужим совершенством и гордиться тем, что могу коснуться его рукой. Гордиться дружбой с красивым созданием. Но теперь…

Я не собиралась ему улыбаться. У меня не было какого-то плана, да и надежд никаких тоже. Просто я увидела его лицо, его по-девичьи застенчивый румянец и контраст персиковой кожи с белоснежным воротничком, и на меня вдруг что-то нашло, налетело, накатило. И вот я стою в дверях костела, как дурища, и улыбаюсь ему. А он смотрит поверх моей головы. На настоящую красоту. Я прочитала в его взгляде чистый восторг и почувствовала, что умираю.

Как можно быть такой глупой? Хочу исчезнуть, пока никто не узнал о моем позоре.

***

В моей душе нет места для ненависти. Там нет места мраку. Я не стану желать никому зла.

Мама, знала бы ты, как сильно я страдаю! Как хочу вырвать из груди собственное сердце и вышвырнуть его в окно! Пусть не бьется.

***

Я успела испугаться, что потеряла Магду навсегда. Я проснулась, а ее не было на месте. Небо темное, свет еще нигде не горит. А кровать холодная, простыни смяты, будто она металась всю ночь в лапах кошмара.

Чья-то рука (мама, я знаю, что она твоя) подвела меня к тому окну. Оно выходит на лес, и видно самое начало дороги, по которой мы ходим в деревню каждое воскресенье. Туман вился у самой земли, лаская последнюю зелень. Деревья покачивали остатками сусального золота. Прекрасная картина.

И тут вышли они. Он заметно выше ростом, отчего она казалась прекрасной хрупкой принцессой. Хотя кого я обманываю — она и есть принцесса. Все это знают. Даже Данка.

Он протянул руку к ее щеке и коснулся ее. Мне было видно, какие у них розовые лица, словно их касался отблеск внутреннего огня. Я тоже горела, но этого так никто и не увидел. И хорошо.

Зеленая кровь

1924–1925

Те, кто утверждает, будто первая любовь — прекраснейшее из чувств, либо полные идиоты, не способные к рефлексии, либо люди с отвратительным чувством юмора. Первая любовь, вероятно, самый травмирующий опыт, который переживает личность. Мало кому везет, большинство проходит сквозь ад.

На что это похоже? Представьте себя тряпкой в руках деревенской прачки: сначала она окунает вас в воду, а потом со всей дури колотит о камни. Вытравливает щелоком. Выжимает все соки. Снова в живительную воду. И по кругу.

Такова первая любовь.

Неудивительно, что многие инстинктивно стремятся пережить этот опыт как можно раньше и дальше жить уже без столь сильных потрясений. Что-то вроде хирургической операции по удалению аппендикса — особо прогрессивные люди делают ее в профилактических целях.

К чему все эти отступления? Если вы задаетесь этим вопросом, то напомню, что данные этюды являются только преамбулой к моей основной работе, к моему научному труду. Изучение данного текста значительно облегчит понимание тех таблиц и графиков, что я привожу в приложении. И, главное, этот текст — почти исповедь. Ведь все, что я делаю, я делаю с трепетной любовью к моим подопечным.

Боюсь только, они так и не смогли бы этого оценить. Они даже не понимали, насколько прекрасными образцами были. Они никогда не узнают, чья воля стояла за их «удивительными приключениями». Но это необходимо для чистоты эксперимента. Потому что любовь — чувство человеческое, и его значение преувеличено. Да, я противоречу себе, потому что я человек. А наука стоит надо всем и смотрит беспристрастными глазами.

Но вернемся к моим подопечным. Неудивительно, что из всех них восприимчивей к собственным эмоциям была самая начитанная из них — Мария. Чудесный ребенок, вернее, уже девушка. Она прочитала так много книг, что для нее стало открытием — она ни разу не испытывала настоящих романтических чувств, в то время как остальные люди подвержены этой напасти на каждом шагу. Бывало, правда, она влюблялась в героев романов. Какая девица устоит перед мистером Дарси или даже Жаном Вальжаном? Увлечение персонажем обладает особой прелестью — книгу можно закрыть и снова открыть на первой странице, эти чувства не увядают. Но Мария все же чувствовала подвох.

Сложно искать свою настоящую любовь, когда кругом на много километров ни одного достойного юноши. Пан доктор не в счет — фи, моветон влюбляться в такой антиквариат тридцати двух лет от роду, — а больше никого. Но ее жадное сердце продолжало забрасывать невод, чтобы в него попала хоть какая-нибудь мелочь. Однако ей повезло больше, чем она рассчитывала: ей ответила сама вода. Пускай это звучит слишком поэтично для ученого, но за сухими фактами вы всегда можете обратиться к самой моей работе. Здесь же — их интерпретация.

Клара никогда не была моей любимицей — слишком скрытная. Нет, это совсем не плохо, но не слишком удобно в рамках данного эксперимента. Поэтому для меня было приятным сюрпризом, когда появилась такая возможность исследовать ее холодные глубины и внутренние мотивации.

Есть такие люди — люди-озера, люди-зеркала. Они в точности отражают те чувства, что направлены на них самих. Она почувствовала исходящую от Марии жажду нежных чувств и ответила на них. Та испугалась и отвернулась — Клара ответила тем же. Марию это ранило, и она снова захотела тепла — и синеглазое озеро снова отразило ее желания. Это принесло Марии немало страданий.

Отрицание себя, сомнения в собственной нормальности… Все это бесценный материал, не являющийся, тем не менее, основным предметом исследования. Гораздо важнее в их отношениях оказалось то, что они были вынуждены хранить их в тайне. Но разве можно соблюсти тайну, когда вокруг столько сверстниц с длинными носами?

Разумеется, я имею в виду Юлию. Она всегда была не в меру наблюдательна. Она всегда знала, что будет на обед, еще утром. Она могла списывать через два пюпитра, едва поднимая глаза. У меня было подозрение, что она так же способна запоминать ряды цифр, но так и не выпало возможности проверить эту теорию. Главное — что Юлия обо всем докладывала Дануте, а та использовала сведения в свою пользу. Так Мария и Клара попались в ловушку вечного шантажа. К началу четвертого года обучения у них уже почти десять месяцев не было свободы выбора — они делали все, что приказывала Дана.

Если бы не это обстоятельство, события ни за что не сложились бы так, что это привело к трагедии и потере ценнейшего образца. Потому что нет ничего опасней, чем движения толпы.

Впрочем, стоит вернуться к началу года, иначе, боюсь, мои читатели окончательно потеряют интерес к истории. А тем временем она стремительно несется к своей развязке.

В мировой культуре широко растиражирован образ la femme fatale, роковой женщины. Дескать, все было хорошо, и складывалось наилучшим образом из возможных, пока не появилась некая особа, измяла реальность под свои запросы, испортила всем жизнь и ушла в небытие, оставив только хаос и разрушенные судьбы. Я считаю это большой неточностью: таким персонажем может стать кто угодно, если этот некто вторгается в среду со сложившимся укладом и отношениями, но скрытым конфликтом. Для такой пороховой бочки достаточно мельчайшей искры, слетевшей с кошачьей шкурки. Поэтому в нашей истории появляется el garson fatale.

Хотите мое мнение? Ничего особенного он из себя не представлял. Типичная, быть может, чуть слащавая внешность. Светло-русые волосы, зеленоватые, глубоко посаженные, глаза; не слишком артистичные руки с обветренной кожей. Единственной его приятной чертой мог бы считаться трогательный румянец, то и дело заливавший нетронутые щетиной щеки будущего священника. Хотя, как уже упоминалось ранее, девочкам было особенно не из чего выбирать предмет воздыхания. К тому же он был запретным плодом.

Искра сорвалась и полетела к россыпи пороховых крупиц.

Так как сердце самой чувствительной натуры было уже занято, первой жертвой увлечения пала самая нестабильная из девушек — Кася. Это было заметно, и тем забавней, что она пыталась прятать свои чувства. Симптомы были более чем явные: рассеянное внимание, легкая заторможенность, взгляд расфокусирован. Частая смена настроений. Румянец то и дело сменяется бледностью, а настороженная хмурость — блаженной улыбкой.

Молодой человек, в свою очередь, закономерно обратил внимание на девушку с самой яркой внешностью — Магдалену. А та на тот момент переживала сильнейший кризис и оттого была достаточно ранима, чтобы откликнуться на любой импульс.

Если чувств Каси было недостаточно, чтобы запустить цепь роковых событий, то Магда занимала слишком высокое положение в их крошечной иерархии, чтобы ее поступки не повлекли за собой изменения.

Как было сказано ранее, она переживала тяжелый период — потеря идеалов, крушение авторитетов. Никто не подталкивал ее к этому решению, но одним утром Магда убежала из пансиона. Ноги привели беглянку прямиком в костел. Старый ксендз, конечно, был удивлен, но все же выполнил свою работу. Он исповедовал и, как мог, утешил страдающую душу. На мой взгляд, эти задачи должны все же решать специально обученные врачи.

Тем не менее, Магде в то утро стало легче. Она поблагодарила ксендза, поцеловав морщинистую руку, и засобиралась обратно — у нее еще был шанс вернуться в пансион до утреннего звонка. Но ксендз не мог отпустить юное создание блуждать по предрассветному лесу. Он дал Магде единственного проводника, каким располагал.

При иных обстоятельствах меня не слишком бы интересовало, что они говорили друг другу. Но из достоверного источника стало известно, что между ними состоялся весьма любопытный диалог о ведьмах и инквизиторах. Магда пребывала в легкой экзальтации после пробежки и переживаний во время исповеди и вот оказалась в живописной местности наедине с молодым человеком, взирающим на нее с щенячьим восторгом. Естественно, она начала нести отборную чушь:

— Верите ли вы в потусторонний мир? А в призраков? А в силы, недоступные обычным людям? Правда ли, что существуют ведьмы?

Не так важно, что отвечал ей Штефан. Вероятно, она и сама не слишком его слушала. Но когда они достигли опушки, она успела перейти к более коварным вопросам. Что-то в духе:

— А если бы я была бы ведьмой, а вы инквизитором, вы что же, сожгли бы меня на костре?

С ним было покончено. К его чести, Штефан не растерялся и снял приставшую к шарфу Магды паутинку, чем заслужил ее признательность и сияющий взгляд. На том они и расстались, счастливые и слегка поглупевшие.

Тем временем Дана все пыталась укреплять свои позиции, прибегая к помощи оккультных игр, так впечатливших ее ранее. Ее личная мифология являла собой смесь мифов древней Эллады, деревенских поверий и невесть каких познаний Апокрифа: там было место и реке Стикс, и полуночницам, и упырям, и самим всадникам Апокалипсиса. Но прежний союзник, мстительный дух, не спешил откликаться на новые призывы. И, несмотря на все усилия, вера вновь начинала слабеть.

Страх — это то, что требуется подпитывать постоянно, как огонь в очаге.

Магда изменилась. Стала чуть более темной версией себя, более взрослой и приземленной. Она вновь сблизилась с Касей, пусть и без прежней щедрой нежности благополучного ребенка. Но больнее всего по самолюбию Даны ударило то, что Магда снова ускользала из-под ее тяжелой тени. Легкой улыбкой, прозрачным взглядом — она утекала прочь, туда, куда Дане доступа не было.

Чуть позднее Дана заметила, кто является причиной перемен в Магде. И самая банальная зависть толкнула ее на действия, которых даже я не понимаю до конца.

Возможно, это был лишь способ не чувствовать себя уязвимой? Как бы то ни было, Дане удалось втянуть всех на новый виток игры в фантазию — обожание. Штефан был молод, обладал приятными чертами лица, а главное — был совершенно недоступен. Год-другой, и служка с нежным лицом примет обет безбрачия. Так ли сильны его вера и намерения, что он устоит перед шестью ведьмами?

Так постепенно Штефан вошел в их собрания, пробрался в записки и даже пару раз появился на зарисовках Клары. Он стал новым правилом, ставкой и призом. Штефана обсуждали за каждым приемом пищи, составлялись сложнейшие планы, как разубедить его становиться священником. Каждое воскресенье стало больше, чем днем, когда нужно было посещать церковь, — эти дни стали частью запутанной стратегии, которая никаким образом не влияла на реальность.

Что руководило девочками? Полагаю, Дану Штефан заинтересовал только потому, что он приглянулся Магде. Юлия во всем следовала за Даной, а Клара и Мария уже были связаны по рукам и ногам угрозами разоблачения их «ненормальности». Магда, полагаю, не стала противиться, чтобы не выделяться и не привлекать лишнего внимания к своему тихо расцветавшему первому роману.

Как ни удивительно, только Кася приняла игру в обожание с благодарностью. Она будто ощутила поддержку в чувствах, переполнявших ее, мешавших полноценно жить. Кася считала себя недостойной счастья и в то же время иногда ловила на мысли, что Магда просто опередила ее, украла что-то ценное из-под носа.

Она стыдилась своих чувств, но не могла перестать их испытывать, мучения пронизывали все ее существование, отравляли каждую мысль. Только благодаря игре «ведьмы и священник» она находила утешение, выход для эмоций. В беспрестанном нервозном хихиканье, в смаковании мельчайших деталей встреч, в додумывании ничего не значащих жестов и взглядов — она не чувствовала себя одинокой, незаметной, а значит, была не такой безумной.

Но при условии всеобщего пристального внимания Магде все сложнее было обмениваться со Штефаном знаками взаимной симпатии. Тогда они решили тайно встречаться в старой капелле пансиона. Магда выскальзывала затемно, тогда, когда ей казалось, никто этого не замечает. Кася знала, но не подавала виду, боясь потерять последние крохи ее доверия.

Не думаю, что отношения этих новоявленных Ромео и Джульетты дошли до серьезных рубежей. Несколько раз мне доводилось наблюдать, как они тихо беседуют, переплетя озябшие лапки (Штефан пытался дыханием согреть красные пальцы Магды), или вальсируют между пустых скамей.

Их идиллия продлилась до самой зимы. Магда охладевала, как воздух. Тайные свидания постепенно теряли для нее вкус, а может, она просто поняла, что обозналась. Так бывает. Ее начали тяготить отношения с восторженным мальчиком, у которого не было ничего общего с придуманным ею же образом идеального спутника — «охотника на тигров».

Вместе с тем она, наконец, обратила внимание на то, что Кася, в отличие от остальных девочек, вкладывает в пустяковую игру совсем невыдуманные эмоции; Магда разглядела на ее лице следы страдания. Можно ли называть ее следующие поступки проявлением благородства? Сомнительно. Но тогда она сочла это самым верным выбором.

И так случилось, что однажды в капеллу отправилась не она, а Кася. Об этом мне стало известно уже гораздо позже — моя вина, при повторяющихся поступках испытуемых притупляется внимание экспериментатора.

Дневник Каси Монюшко также молчит о том периоде, потому мне не удалось установить, как именно Штефан воспринял подмену одной девушки другой. Даже в холодной полутьме старой капеллы Касю и Магду было весьма непросто перепутать. Может быть, в силу возраста и склада характера ему было не слишком важно, на кого распространять неутолимую жажду человеческого тепла. Как бы то ни было, план удался, и Кася вновь ненадолго стала счастливой.

Все это заговорщицы хранили в строгой тайне. Магда боялась, что на них с Касей падет неконтролируемый гнев Дануты, и обе они продолжили игру. Пожалела ли Магда о своем выборе? Думаю, все же нет.

Весь второй семестр игра набирала обороты. Главными соперницами, «гадюками» считались выпускницы того года, девочки годом старше. На них кидали взгляды, полные неприязни и угрозы, о них злословили, им подстраивали мелкие пакости вроде разлитых чернил или подмены соли содой.

Дана придумывала все новые и новые испытания «на силу обожания»: съешь кусок мела, если любишь Штефана; спи на полу, если любишь Штефана; проткни палец, если любишь Штефана. Такими глупостями никого не удивишь, они цветут буйным цветом в любой закрытой женской школе. Это искаженная форма никому не нужного самопожертвования, вплетенная в парадигму магического воздействия на равнодушный мир и помноженная на основы религиозного воспитания. Иными словами, свойственное многим заблуждение.

Но Данута оказалась девушкой с выдумкой. С каждым разом, когда ей удавалось подбить кого-то на очередное «испытание», она чувствовала, что одержала маленькую победу. Однако, слишком маленькую, чтобы оставаться королевой улья.

По мере приближения летних экзаменов атмосфера накалялась — скорое возвращение домой подстегивало Дану, как кнут. Ее не покидало сводящее с ума ощущение, что она что-то упустила, не заметила, не сделала. Что, несмотря на все усилия, она проиграла, и скоро потеряет контроль не только над девочками, но и над собственной жизнью, над собственным телом.

Так был придуман последний акт. Незадолго до первого экзамена Дана объявила, что в ночь накануне Иванова дня они отправятся в лес и станут просить Крапиву исполнить их желание. Желание простое: пусть Штефан отречется от церкви и полюбит одну из них.

Нужно ли говорить, что экзамены они сдали едва-едва? Когда в дело вступают неконтролируемые чувства, разум отходит на второй план.

Кася до последнего не хотела участвовать в ночных плясках. Она даже по секрету сказала Магде, что хочет сказаться больной. Но Магда уговорила ее пойти:

— Если ты тоже там будешь, потом будет проще открыться, — тихо говорила она, расчесывая Касе волосы. — И даже Данка не сможет с этим ничего поделать. Поймаем ее на слове.

Кася прикрыла глаза, соглашаясь. За Магдой она была готова хоть в омут, хоть на костер.

В ту ночь любопытство сыграло со мной злую шутку, поставившую под угрозу судьбу Эксперимента. Ранее девочки ускользали в лес, спускаясь по стволу клена через комнату Каси и Магды. Но все их предыдущие ритуалы не несли в себе какой-то конкретной цели, а потому не могли иметь четкую структуру.

Мне необходимо было увидеть собственными глазами, как они пытаются взаимодействовать с абстрактными силами.

Возможно, это совпало бы с описаниями древних ритуалов, как о них пишут современные историки и этнографы? Возможно ли, чтобы им интуитивно удалось воспроизвести подобие шаманских или жреческих практик? Или они используют обрывочные сведения о народных обрядах?

Сейчас это звучит как оправдание. Опытный исследователь не допустил бы такой грубой ошибки, меня же подвел азарт новичка.

Мне удалось с точностью установить, когда девушки отправятся к кострищу. Как и всегда, они планировали воспользоваться спуском по ветвям клена из окна комнаты Каси и Магды. Мой наблюдательный пункт был неподалеку от их излюбленной поляны: молодой подлесок, усыпанный клейкими листьями, удачно скрывал мою фигуру от девушек, а свет костра обещал превратить меня в клочок ночного мрака.

Мои принцессы появились на поляне, одетые только в ночные рубашки, — холод всего лишь очередная жертва, откуп за исполнение желаний. Девушки напоминали молодых крестьянок, которые собрались погадать на суженого и позабавиться колким страхом в компании развеселых подружек. Но на их лицах не было веселья: только мрачная решимость и тревога.

Одна лишь Дана наслаждалась происходящим:

— Мария, принеси хворосту! Где мои спички? Клара, делай, как обещала! — командовала она свистящим шепотом, слышным, тем не менее, из моего укрытия.

Пока Мария трудилась над розжигом костерка, остальные девочки столпились вокруг художницы. Мне не сразу удалось разглядеть, что она делает, что девочки протягивали ей руки, подставляли шею, придерживая волосы.

— Ай! Щекотно! О, а это что значит? — приговаривали они, а Клара что-то тихо и односложно отвечала.

Как только они начали становиться вокруг костра, мне удалось различить, что кожа девочек покрыта узорами красной краски. Щеки Магды украшали жирные горизонтальные полосы, Юлия любовалась кольцами на предплечьях, ключицы Даны усыпали диковинные созвездия. Между лопаток Каси немигающе глядел в темноту одинокий глаз с красной слезой.

Из орнаментов преобладали завитки, зигзаги, стрелы и прочие элементы народного орнамента. Встречались также буквы греческого алфавита и астрономические символы — надо полагать, для создания мистического антуража.

Взяв на манер мотыги толстую ветку, Юлия обошла поляну по кругу, выцарапывая бороздку в земле. В какой-то момент она замерла и посмотрела прямо в мою сторону.

Костер с треском проглотил тонкую ветку и фыркнул искрами. Юлия отвернулась.

— Начнем, — потребовала Дана и протянула руки в стороны. — Сегодня ночью мы добьемся своего.

Ее уверенность очаровывала, но на сей раз у меня были огромные сомнения насчет того, станет ли дух (или все же демон?) помогать.

Девушки взялись за руки и двинулись вокруг костра. Было досадно, что нельзя использовать фотоаппарат или хотя бы сделать зарисовки. Приходилось полагаться только на память, чтобы донести наблюдения до бумаги.

Мои подопечные напевали простую песню из тех, что остаются с нами с младенчества и на всю жизнь, — колыбельную. Полагаю, исполнение позволило им настроиться на одинаковый ритм дыхания. Далее хоровод распался, движения стали хаотичными — кто-то вращался вокруг своей оси, кто-то раскачивался.

Симуляция транса или же настоящая экзальтация? К сожалению, доподлинно этого уже не установить.

Вскоре все опустились на землю, будто устав от танцев. Высокий, но сильный голос продолжал выводить мелодию, теперь более походившую на один из псалмов, пока остальные пятеро катались по траве, размазывая красную краску. В какой-то момент мне показалось, что у них судороги или подобие астматического приступа — спины выгибались дугами, дыхание стало поверхностным.

Костер был не слишком большим, но у меня возникло опасение, что свет может привлечь нежелательное внимание обитателей особняка, тогда в затруднительном положении окажутся все участники ритуала, включая наблюдателя.

Тем временем Дана решила, что пора переходить к следующему этапу ритуала. Она легко, как змея, взвилась с земли и приблизилась к костру. Пламя заострило ее черты, искаженные мазками краски. Косящие глаза делали ее совершенно нездешним существом: дочерью леса, хищной босоркой или навкой, выползшей из затерянного омута. Даже стрижка по последней парижской моде, даже трагические брови запятыми не портили впечатления. Одно слово — ведьма.

— Сегодня мы обратимся к нашему защитнику, нашему покровителю. К исполнителю наших заветных желаний, — страстно заговорила она и провела руками над костром. — Сегодня мы отдадим большую ценность и вместе с ней часть своей души. Мы подарим свою боль, свой страх, свой гнев. Взамен мы получим то, чего желаем: волю Штефана, власть над Штефаном. Сестры, вы готовы начать?

Девушки потянулись к костру, будто следовали давно заведенному порядку. В вытянутых руках у них были охапки листьев. Они хором досчитали до пяти и одновременно швырнули листья в костер. Огонь зашипел, подавленный молодой влажной зеленью, и погас. Фигуры вздрогнули, будто не такого эффекта ожидали.

Через несколько секунд мне снова удалось разглядеть призрачно-белые силуэты на поляне. Дым потушенного костра поднимался спиралью и таял в вышине. Лес звенел от напряжения.

— Я буду первой, — дрогнувшим голосом заявила Дана. Теперь девушек можно было различить только по голосу.

Дальше был тихий вскрик, шипение, неразборчивое ритмичное бормотание.

— Ты следующая.

Кто говорит? Что они делают? Любопытство заставило меня размять затекшие конечности и попытаться приблизиться.

— Теперь ты!

По-прежнему было непонятно, в чем состоит заключительный этап их странного ритуала. Голос, передававший очередь, двигался, раздавались тихие всхлипы. Было похоже, что им действительно больно. Необходимо было подойти еще ближе.

Именно в тот момент моя неопытность в слежке дала о себе знать — под ногой звучно хрустнула ветка. Девушки вскрикнули почти одновременно.

— Вы это слышали?

Мне стало ясно, что теперь следует как можно скорее скрыться, но следующий же шаг в сторону вызвал новый шум.

— Да! Да!

— Там кто-то есть…

— Уймитесь, — шикнула на них Дана. — Продолжайте, будто ничего не было!

— Но ведь было, — кажется, это Мария.

— Заткнись! Монюшко, держи ножницы! Что ты трясешься, трусиха! — голос самой Даны уже не отличался твердостью. — Дай тогда руку.

— Нет! Пожалуйста, уйдемте!

— Просто дай ей руку, и закончим! — это уже Юлия. — Скорей!

Тогда мне стало понятно — ситуацией управлял издаваемый мною шум. С его помощью можно было согнать их в стайку, как овец, и погнать обратно в пансион, а можно было до рассвета удерживать на поляне, даже не показываясь на глаза. Первый вариант был выбран, как оптимальный. К тому же хотелось полностью исключить возможность попасться в лесу.

Чтобы направить девушек в нужную сторону, мне пришлось двинуться влево, постепенно приближаясь к их поляне. В тот момент казалось, что это заставит их двигаться, однако они замерли, а потом снова наперебой заговорили, будто им жизненно необходимо было завершить начатое:

— Кася, не упрямься, ну же! — уговаривала ее Магда со слезами в голосе. — Быстрее, несколько капель, и бежим.

Два шага в сторону, как можно громче, как можно ближе.

— Оно здесь! — флажок Касиной сорочки заметался в слабом свете луны.

— Тупица! Оно не шагнет за линию!

Ну-ну.

Еще ближе. Еще громче. Ну же, бегите, принцессы: в лесу обитает чудовище.

Они замерли, как стайка оленят, всего пару секунд всматриваясь, вслушиваясь в ночь изо всех сил. Еще один мой шаг, и они бросились бежать. Четверо уже мчались к пансиону, к спасительному стволу дерева, ведущему к окну. Одна застыла на месте, удерживая другую.

— Это все ты, ты! Из-за тебя!

— Бежим, я прошу тебя, Дана! — рыдала в ответ Кася.

— Чтоб ты сдохла, мелкая дрянь!

БЛИЖЕ. ГРОМЧЕ.

Дана не выдержала. Даже у нее не хватило храбрости столкнуться лицом к лицу с неведомым. Незаметно для меня мои ноги уже ступили на край поляны. Кася увидела в темноте силуэт, придушенно всхлипнула и, спотыкаясь, падая, цепляясь за каждую колючку на своем пути, опрометью кинулась в противоположную сторону, в лесную чащу.

И мне не оставалось ничего иного, как последовать за ней — нельзя было допустить, чтобы Кася потерялась в лесу. Она была слишком ценной.

Нужно было догнать беглянку и возвратить в пансион, применив стандартное внушение. Не страшно даже, если она увидит меня, забывать легко, и она уже забывала не раз. Но сначала нужно было ее догнать.

Мне никак не удавалось настигнуть Касю. Худенькая фигура мелькала между темных стволов, заводя меня все глубже в чащу, будто болотный огонек. Со спины девушки на меня с ужасом взирал кроваво-красный глаз.

Лес был мне знаком, хоть и путал воспоминания тенями и новыми формами. Но вдруг стало ясно, что ждет впереди. Еще немного и…

Мне пришлось ее окликнуть. Это был последний шанс удержать девушку. Но слишком поздно — она дернулась от звука моего голоса, как птица от выстрела. Ее нога зацепилась за выступавший корень старой березы, и через мгновенье Кася исчезла из виду, взметнув белым кружевом.

Шорох катящегося камня, глухой удар. Тишина.

Овраг был глубоким. Она лежала на дне и не шевелилась. Чтобы спуститься, пришлось обойти его по западному краю, там перепад высот был совсем небольшой.

Издали было видно узоры на белой коже. В лунном свете все эти псевдо-оккультные завитки, стрелы и буквы выглядели детской мазней. По мере приближения становилось все ясней, что спуск был излишним: Касина голова была вывернута под анатомически неправильным углом, распахнутые глаза не моргали. Мне даже не пришлось прикасаться к ней, чтобы сосчитать пульс. Идеальный образец погиб. Растрачен бездарно и глупо.

Целых четыре года Кася была под наблюдением: ее физическая травма, душевные раны и утраты — все эти факторы создали уникальный случай редкого заболевания, известного как парафренический синдром.

При парафрении человек абсолютно убежден, что обладает сверхнатуральными особенностями — может видеть призраков, призывать духов, влиять на события с помощью заклинаний и ритуалов. Это болезнь избранных, жриц и ведьм.

Мне, как исследователю, оставалось только слегка корректировать происходящее, чтобы не спугнуть его развитие, и постоянно наблюдать из-за кулис. Мне почти удалось взять ее под контроль, переключать ее состояния, будто поворотом тумблера. Еще немного, и мною был бы найден универсальный ключ к излечению любого отклонения.

Но Эксперимент был сорван. Это едва не сокрушило меня.

По возвращению в пансион было принято решение уничтожить часть материалов, относившихся непосредственно к наблюдению за Касей Монюшко. Теперь они казались не просто предвзятыми, но даже компрометирующими. Время было упущено, впереди девушек ждали летние каникулы (которые, разумеется, будут несколько омрачены трагической смертью их одноклассницы).

Но эти два месяца сыграли немаловажную роль для пересмотра методов, способов обработки полученных данных, самих целей Эксперимента и подбора образца номер два.

Магда лучше всего подходила на эту роль, в этом не могло быть сомнений: в течение года она потеряла отца, доверие к матери и свою маленькую подругу, что может стать отличным плацдармом для развития патологии.

Она ранима и эмоциональна, она теперь одинока. Она будет чувствовать вину. Она идеальна.

Но если этого окажется мало…

В таком случае Эксперименту есть кем жертвовать, чтобы направить ее боль в нужное русло.

Магда V

1 ноября 1925

Пот остывает на моей разгоряченной шее, едва не превращаясь в ледяную корку, пар от дыхания не согревает губы. Я бежала, сломя голову, не оборачиваясь и не разбирая дороги, и теперь стою неизвестно где, согнувшись пополам от боли, ножом пронзающей левый бок. Взгляд падает на ноги, и я вижу, что на щиколотке отпечатался ясный бурый след пятерни. Рука Клары! Ее окровавленный рот, смятое о камни лицо Марыси…

Спазм настигает меня, не дав даже разогнуться, и я едва успеваю ухватиться за что-то, чтобы не упасть. Рот горит от желчи, меня бьет крупная дрожь.

Они погибли, погибли!! Их изломали отчаяние, высота и… я?

Ведь я пожелала им никогда не расставаться — и они будут вместе навсегда. Какой ужас. Нет, это совпадение, это глупость, суеверие!

Но, постойте, что же было раньше? Я ведь и раньше загадывала желания, которые сбывались самым извращенным образом. В ночь после драки я стояла на коленях перед черной дверью и просила, чтобы Дана перестала нас мучить.

Когда Юлия пришла ко мне поговорить, я велела ей убираться.

Что же это? Неужели все, что я отрицала, — правда? Желания, жертвы, Зверь в лесу, забравший Касину жизнь. Неужели они реальны? Я ведь была там, я проливала кровь на угли, я пела и каталась по траве, я произносила слова и чувствовала в теле такую легкость, будто могу с визгом умчаться в ночное небо. Я ведь немного верила в это все… Самую малость.

Нет, нет! Этого не может быть. Всему должно быть объяснение. Я могу чего-то не понимать, не помнить… Как тогда, когда чья-то кровь забрызгала мне всю комнату, как когда я смотрела на Дану, прыгающую с ветви бука.

Все мои одноклассницы мертвы. Я осталась одна, последняя. Почему?! Или, верней, за что?

Царица небесная, дети твои…

Облака несутся по сумрачному небу, будто колесница черного бога. Быть буре.

Я безумна — это единственный вывод. Провалы в памяти. Кошмары и видения наяву. Доктор говорил о симптомах редкого расстройства. Так что же мне делать?

Собравшись с силами, разгибаю спину. Ветер набирает силу и завывает, наталкиваясь то на стену леса, то на камни особняка. Но не слышно голосов людей, а значит, девочек еще не нашли. Но осталось недолго: малявка Сара знает, что мы собирались встретиться на улице. Как только нас недосчитаются, она расскажет наставницам, и они обнаружат тела.

А меня? Что станет со мной? Следователь захочет, чтобы меня осудили и посадили в тюрьму. Доктор скажет, что у меня непорядок с головой, и будет настаивать, чтобы меня отправили в сумасшедший дом и заперли там до скончания дней. Найдется ли хоть один человек, который защитит меня? Я даже не знаю, достойна ли защиты.

Осталось недолго, и моя судьба решится. Если им удастся связать меня со смертями девочек, я пропала. Мне нужно вернуться в особняк, сделать вид, что мы так и не встретились. Я не толкала их в спины, только пожелала счастья. Я не виновна, а потому должна защитить себя и свое будущее сама.

Оглядевшись, я понимаю, что стою, вцепившись в щербатую стену капеллы. Место, с которого мне так нравилось наблюдать за пансионом и лесом. Место, где я встречалась со Штефаном и где оплакивала Касю. Вокруг крапивные остовы — мертвые и почти неопасные. Я зачерпнула влажной глинистой земли и густо замазала кровавое пятно на чулке. Вдруг кто-то встретится на моем пути? Я должна быть осторожной.

Семеню в сторону особняка, избегая светлых пятен, которые отбрасывают на голую землю горящие окна. Пригнувшись, миную окна столовой, где младшие девочки протирают столы и скамейки. Меня могли бы увидеть из полуподвальных окон, но я не думаю, что в них кто-то смотрит.

Наконец, я под окнами спален. На стволе старого клена мне знакомы каждый выступ, изгиб, рубец. Воздух загустевает, как ледяные сливки, и легкая морось мгновенно покрывает шершавую кору и мою кожу.

Я быстро взбираюсь на развилку и по толстой ветке, выдержавшей до этого немало спусков и подъемов, подбираюсь к собственному окну. Тонкие сучья со страшным скрежетом царапают стекло, пока я засовываю руку по локоть в приоткрытую форточку и открываю створки. Широкий подоконник, письменный стол. Я на месте. Неужели так просто?

Несмотря на то, что я уже в безопасности и довольно далеко от места преступления, тревога меня не отпускает. Сотни назойливых «если» атакуют мой мозг, как рой ос. Не могу сидеть ни минуты, не могу успокоиться.

Клара еще была в сознании, что если она выжила? Я должна была позвать доктора! Трусиха, предательница. Но потом в моей голове возникает картинка — кровавый пузырь, лопающийся на губах синеглазой художницы, — и желудок снова подскакивает к горлу. Нет, я ничего уже не могла сделать. Только бежать.

Яростно тру глаза, на них закипают слезы отчаяния и злости.

Как они оказались на башне с громоотводом? Туда никогда не было хода. Но башня так близко к Комнате, что…

Они побывали внутри. Оттуда поднялись в башню, обнялись и спрыгнули. Или что-то, что ожидало их в комнате все эти годы, то, что исполняло наши мелкие эгоистичные желания, заставило их это сделать. Не могут добровольно умереть те, у кого были мечты и планы на жизнь.

Я сижу на краю Касиной кровати, обхватив себя за голову. Перед глазами плавают сияющие круги. Мне нужно успокоиться.

И мне необходимо срочно пройти в Комнату за черной дверью. Только там я получу ответ на главный вопрос: сошла ли я с ума или есть что-то неведомое, что погубило всех нас? Сдираю испачканные кровью и глиной чулки и прячу их в тайник под Касиной кроватью. Раньше там лежал ее дневник. Где он сейчас — ума не приложу. Могла засунуть его куда-то в бреду, а теперь и не вспомнить.

Пансион почти погружен в забытье — здесь осталась едва ли дюжина девочек и пять наставниц. Все они хотят окончить здесь семестр.

Окна быстро наливаются кобальтовой синевой, и клочковатый мрак мечется под хлесткими порывами нарастающей бури. Я беспрепятственно пробираюсь мимо танцевального зала, по лестнице на третий этаж и мимо кабинета директрисы вглубь коридора классных комнат. Здесь еще горит свет, до отключения электричества есть еще час или полтора, и мне должно этого хватить.

Черная дверь на своем месте. Ее не закрывают доски — кто-то снял их, освободил дверь от оков. Может быть, для любопытных покупателей особняка, а может, она освободилась сама. Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли. Я должна верить только фактам!

Дверь отзывается на легчайшее прикосновение пальцев и беззвучно проворачивается на петлях. Желтоватый свет электрических ламп касается красных обоев с золотистым узором из листьев, который так впечатлил нас три года назад. Все это игры теней и фантазии. Внутри тоже горит свет — значит, комната всегда была подключена к общей системе.

На самом деле комната совсем небольшая: вытянутая, будто вагон, и с одиноким заложенным оконцем. Здесь на удивление чисто и до безобразия обыденно. Только закрытые белым полотном ящики стоят у стены, но я уже догадываюсь, что в них. Стучу по одному из них сквозь ткань — так и есть, стекло.

Саркофаги восковых фигур, напугавших Касю.

Я почти разочарована, ведь надеялась увидеть мрачный склеп с чучелами животных, дьявольским узорами на стенах, пыльными фолиантами, полными запретных формул. Здесь же ничего такого. Стены, оклеенные теми же красно-золотистыми обоями, будто в гостиной, стеклянные витрины, поставленные одна на другую.

Выходит, все просто? Кася была нездорова и поделилась своей болезнью со всеми нами: с Даной, Юлией, Марией, Кларой. Со мной. Говорят, безумие заразно. Нет, мне нужны еще доказательства. Ведь я так и не увидела проход в башню.

Но простукивание стен не дает никаких результатов. Ни двери, ни коридора. Мое время заканчивается.

Придирчиво оглядываю комнату еще раз, и тут кое-что все же привлекает мое внимание. Я приседаю на корточки, убираю ткань, закрывающую витрины, в сторону и вижу светлые полосы на паркете. Чуть меньше метра их толкали по полу. Но зачем?

Я сдергиваю белое покрывало с витрин и на миг все же сжимаюсь от неприязни — под стеклом лежит тело женщины со вскрытым животом и выпирающими матовыми внутренностями. Мне отчетливо видны чуть запыленный лабиринт розовых кишок и симметричные мешочки легких. Над ней в собственном саркофаге покоится обрубок мужчины: ни рук, ни ног, ни кожи.

Мерзость! Кому могло понадобиться держать такие вещи в доме?

Я присматриваюсь к витринам и вижу в зеленоватой глубине то, что искала, — очертания еще одной двери. Кто-то пользуется ею, а после прикрывает витринами и тканью. Нужно только отодвинуть и попытаться проникнуть за нее. Мне это необходимо, иначе я и вправду свихнусь.

Упираюсь каблуками в пол и начинаю толкать витрины в сторону. Меня пугает мысль о том, что верхняя может свалиться и наделать шума, разбившись. Но стоит верхнему ящику накрениться, я поправляю его положение и продолжаю толкать нижний. Еще немного, еще совсем чуть-чуть! Последним рывком я придвигаю витрины к торцевой стене у окна.

Я слышу стук дождевых капель по жестяному карнизу. Он отвлекает, но я трясу головой. Сейчас не время тонуть, я должна быть здесь и сейчас.

Освободившегося пространства как раз хватает на то, чтобы открыть узенькую дверь, выкрашенную красной краской в тон обоям.

Что же это получается — если девочки вышли через эту дверь, кто-то вернул витрины на место? Ничего не понимаю, и недоброе предчувствие охватывает меня. Самое ужасное уже произошло, и все же сердце трепещет в самой глотке, руки дрожат, когда я тянусь к латунной ручке.

Дверь открывается без малейшего скрипа. Похоже, кто-то смазывал петли, чтобы не шуметь. Но кто? За дверью я вижу лестничный пролет. Очень узкий, только на одного человека. Одна лестница ведет вверх, в башенку с громоотводом, а другая спускается вниз. На площадке светло — черные черви проводов тянутся, ничем не прикрытые, под потолком. Отовсюду свисают лохмы паутины.

Не хотела бы я застрять здесь, когда погасят свет. Сколько у меня времени? Тридцать минут? Сорок?

На пыльных ступенях темнеют цепочки следов. Не могу разобрать, сколько их здесь. Решительно хватаюсь за перила и, не позволяя себе испугаться или опомниться, поднимаюсь по деревянным ступенькам. Они ведут меня по спирали — выше и выше. Наконец, я упираюсь головой в ветхий люк, и он легко отворяется. Миг — и я на площадке под островерхой крышей и шпилем. Дождь осыпает меня ледяными иглами.

Девочки были здесь. Отсюда упали, крепко обняв друг друга. Тяжело сглатываю. Неужели они действительно хотели умереть? Или они до того разошлись с реальностью, что верили, будто полетят? Что, черт возьми, они хотели, чтобы я увидела?!

Я слышу какой-то шум внизу и заставляю себя аккуратно посмотреть за перила башенки.

Нашли. Люди копошатся внизу вокруг черной груды, в которую превратились мои одноклассницы. Боже, мои мертвые одноклассницы, они же все… Все умерли! Осталась только я. Меня едва не выворачивает наизнанку. Снова.

Хлесткий ветер доносит до башни отголоски истерических вскриков. Пора убираться.

Держась за стены, спускаюсь обратно. Мне нужно только выбраться наружу, задвинуть витрины на прежнее место, вернуться в свой дортуар и притвориться, что ничего не знаю. Отрицать, отрицать, отрицать. Только так я могу спасти свое будущее.

Я почти толкаю красную дверцу, чтобы вернуться в чулан с восковыми фигурами, когда замечаю еще одну цепочку следов на лестнице. Только это ступени, ведущие вниз. Колебания отнимают у меня только пару секунд. И вот я уже спускаюсь в неизведанное. Стены, отделанные кирпичом, теплые и будто живые, но меня трясет, а зубы лязгают друг о друга. Мой разум кричит — уноси ноги, прячься, лги, чтобы выжить! Но темный инстинкт несет меня все дальше.

По моим ощущениям, я спустилась примерно на уровень второго этажа и вижу скрытый коридор с ответвлениями на правую сторону, уходящий далеко вперед. Свет ламп здесь неверен, он мелко трепещет, словно крылья насекомых, поэтому я одной рукой веду по стене — на случай, если окажусь в полной темноте.

Пальцы вдруг натыкаются на что-то мягкое, отчего я отдергиваю руку, едва подавив вопль отвращения. Но это всего лишь шерстяная нить. Красная нить, тянущаяся вдоль коридора, провисая на гвоздях, вбитых между кирпичей. Кто-то ходил по этому коридору в темноте и держался за нее, чтобы не заблудиться.

Я беру эту нить Ариадны и иду дальше. Только бы не встретить здесь того, кто ее оставил.

Выходит, в стенах пансиона прячется настоящий лабиринт стеновых переходов и тайных коридоров. Зачем он мог быть нужен? Может, предыдущие хозяева заставляли прислугу ходить только так, чтобы не показываться господам на глаза? Допустим. Но кому он мог понадобиться сейчас?

Чуть ниже уровня моих глаз я вижу пришпиленный лист бумаги. Скачущим почерком на нем написано:

«ОБРАЗЦЫ № 5, 6 — КРИТИЧЕСКИ! ОПОВЕСТ. ОБРАЗЕЦ № 2».

Бессмыслица.

Мне требуется несколько минут, чтобы понять, почему я не наталкиваюсь на окна, — коридор проложен между этажами, ниже уровня пола, так что человек не задевал нижнюю часть оконной ниши головой. Умно. И неприятно.

Ответвления от коридора заканчивались тупиками. Я заглянула в один из них и увидела в стене нечто, похожее на дверной проем, но заложенное кирпичом. Похоже, моя догадка верна, и я очутилась в коридорах для слуг — так они могли подавать еду прямо в спальни.

Что-то белеет дальше по коридору. Я ускоряю шаг и вскоре вижу еще один лист бумаги.

«ОБРАЗЕЦ № 2 ГАЛЛ-ЦИИ 00.00–00.30, 02.00–02.30, 4.00–4.30, АКТИВ. ФАЗА. СТАНДАРТ. МЕТОД — ОПТИМАЛ.».

Поворачиваю листок и так и сяк, но не могу взять в толк, о чем там говорится. Какое-то расписание? Методы, какие-то цифры. Может, это про ремонт?

— Да-да, успокаивай себя, — ехидно отзывается Данка за моим плечом.

— Это почти конец, — добавляет Кася, опустив голову. — Смирись и прими его.

— Что же мне делать? — шепчу я, чувствуя, как слезы скапливаются в уголках глаз и, непрошеные, текут по обветренным щекам.

— Иди дальше, — хором отвечают все четверо, их блестящие паучьи глаза глядят не мигая.

Не в силах больше видеть их, моих мертвых подруг, моих ненавистных сестер, я быстрым шагом пускаюсь прочь по коридору. Красная нить горит в моих пальцах. На стенах все больше листов, они жмутся друг к другу, трепещут на сквозняке, как сонм белесых личинок в боку мертвой лани. Они исписаны крупными буквами — будто в спешке или в сильном волнении:

«МЕТОД».

«ПРЯМОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ 16.00–18.30».

«18/X/1925 НЕСТАБИЛЬНА».

«ПРОЯВЛЯЕТ АГРЕССИЮ».

Стоит мне вглядеться в эти записки внимательнее, как буквы начинают расплываться, но смысл кислотой прокладывает путь к моему сознанию — это все неспроста. Утираю слезы тыльной стороной ладони и продолжаю вчитываться:

«ГАЛЛЮЦИНАЦИИ».

«29/IX/1925 23.25 ГЛУБОКИЙ СОН».

«ПРИНИМАЕТ ИСК. РЕАЛ.».

Я вчитываюсь в даты, в небрежные пометки и вдруг понимаю — они обо мне.

Мой недуг, мои страхи, мои кошмары — они все как-то связаны с этими записками в тайном коридоре? Немыслимо, отвратительно!

«РЕАКЦИЯ РАЗДРАЖ. 17.40».

«РЕАКЦИЯ НА ЗВУК».

«РИТМИЧНЫЙ СТУК».

ОБРАЗЕЦОбРАзЕЦОБРАЗЕцоБРАЗЕЦОбрАЗЕЦОБРазец

«ОБРАЗЕЦ № 2».

В датах, во временных отметках — вся история моей болезни, моих вспышек, мучительных образов, преследовавших меня.

«СТИМУЛ — СТУК, РЕАКЦ. НЕЗАМЕДЛИТ.».

Значит, мне это не казалось. Звуки, от которых я теряла контроль над своим разумом, — это реальность. Они шли из-за стен, они были более чем реальны.

«РАЗДЕЛИТЬ ОБР. № 3 и 4».

«ОБРАЗЕЦ № 3 ПОКИНУЛ САМОВОЛЬНО 22/IX/1925» — да это же дата исчезновения Юлии! Юлька это «образец № 3»?

Она ведь так и написала в последней записке: «Это не в нас, это между нами».

Между стен.

Значит, Юлии все же удалось сбежать и скрыться. Но от кого? Кто присудил нам номера, обезличил и наблюдал исподтишка, как за лабораторными мышами?

«ОБРАЗЕЦ № 4 УСТРАНЕН».

Это что, о Дануте? Так она не сама… Мы все — не сами.

Несколько листов пришпилены стопкой, как блокнот. Снимаю их с гвоздя и подношу к глазам. От увиденного меня бросает в пот.

Это рисунки, и на каждом из них я. Раскинутые руки и стиснутые кулаки, спутанные кудрявые волосы, приоткрытый рот и запрокинутая шея — маниакально прорисована каждая жилка, каждая косточка. Согнутые колени, задравшаяся ночная рубашка. Кто-то пристально смотрел, как я сплю, как страдаю от кошмаров, и рисовал это.

Приваливаюсь к стене, чтобы не упасть — сил нет. Чья-то жестокая воля вторглась в мою жизнь, чьи-то пальцы забрались в мой мозг, кто-то отравил мою душу! Кто это мог быть?!

Я знаю ответ. Он очевиден — эти наблюдения, эта педантичность в записях, мудреные слова, которыми не каждый разбрасывается. Эти мерзкие рисунки… Но мне кажется, что, если я додумаю эту мысль до конца, он непременно возникнет рядом со мной, прямо в этом узком коридоре, и тогда со мной будет кончено. Как было покончено с моими одноклассницами.

«КАЖДАЯ УТРАТА — ЭТО СТУПЕНЬ», — доверительно сообщает мне очередная записка.

«ЧУВСТВО ВИНЫ И НЕПОЛНОЦЕННОСТИ У ДЕВИЦ — КЛЮЧ К ДЕЙСТВЕННОМУ ВНУШЕНИЮ», — шепчет другая.

«ГОТОВНОСТЬ ОБРАЗЦОВ № 5, 6 — НЕУД., ПОВТОРИТЬ», — чеканит третья и выскальзывает у меня из рук.

«НЕОБХОДИМО УЧАСТИТЬ ИНЦИДЕНТЫ ДЛЯ ОПТИМ. РЕЗУЛЬТАТА», — гласит надпись мелом прямо на стене.

Все это чей-то ужасный опыт, и остальные девочки стали его жертвами так же, как и я. Нас было шестеро, и он называл нас образцами. Внушал бредовые мысли, галлюцинации и желание умереть. Но для чего?

Не знаю, сколько я простояла без движения, но из оцепенения меня вывел шум за стеной.

— Ее здесь нет, — доносится до меня приглушенный женский голос. — Немедленно проверьте вещи! Она взяла чемодан?

Скрипят дверцы. Сливочно-желтый луч ножом рассекает ближайшее ко мне ответвление коридора. Шорох.

— Все на месте, — мужской голос совсем близко. — Не думаю, что Магда бежала.

Так это моя комната! И слышно каждое слово. Щель, видимо, в задней стенке платяного шкафа, который ранее заменял проход для слуг. А там, чуть выше — светит одинокий глазок, через который доктор наблюдал за мной отсюда. Видел меня без одежды.

Или как я била Юлию головой о спинку кровати. Было или нет?..

— Ах, вы не думаете! — задыхается от возмущения пани Ковальская. — А я вот почти убеждена, что она опасна и отправила на тот свет уже пятерых! С меня хватит! Пан следователь будет здесь к утру. Пусть только покажется мне на глаза, и я упеку девчонку за решетку!

Вот как! Значит, меня уже записали в малолетние преступницы.

— Пани, успокойтесь. Вы знаете, у меня есть основания полагать, что наша подопечная нездорова. Ей нужно лечение в специальном заведении, и я готов оказать…

— Мне уже все равно, в сознании она разрушила дело моей жизни или в бреду! — в голосе директрисы явственно звучат слезы. — Если поймаете паршивку, забирайте ее хоть в дурдом, хоть куда. Я еще засужу ее мамашу!

Отступаю как можно тише, хотя кирпичные стены глушат звук моих шагов. Неудивительно, что я не могла достучаться до комнаты девочек, — между нашими дортуарами был скрытый коридор. И из такого же коридора раздавался стук, который слышала сначала Кася, а потом и я. Как это называется в записках? Стимул?

Ну, я покажу тебе стимул, ублюдок! Ты сам окончишь дни в смирительной рубашке!

Нужны только доказательства.

Сдираю листы со стен, они рвутся о гвозди, на которых висят, но это ничего. Главное, чтобы сохранились записи, в которых он бесстыдно рассказывает, как довел меня до сумасшествия, как заставил поверить в то, что я больна. Спустя минуту у меня в руках толстая кипа бумаг.

Я могу пойти назад и выйти через Комнату. Но что если собранных доказательств будет недостаточно? Нужно пройти вглубь, может, удастся найти что-то, на чем будет его подпись или что-то вроде того.

Прячу бумаги за пазуху и иду дальше. Теперь во мне клокочет гнев, и я чувствую прилив сил. О нет, теперь меня не сломить. Не тогда, когда мне известна вся грязная правда.

Еще одна лестница, совсем как та, которая привела меня на второй этаж. Выходит, эта ведет на первый. Здесь еще светлее, лампы совсем не мигают, светят ровно и ярко, чуть слышно гудит электричество — трансформатор где-то поблизости. Я будто бабочка на абажуре — видна и беззащитна. Будь здесь темно, я чувствовала бы себя увереннее.

Я вижу, где кончается коридор, — там еще одна дверь. Мысленно представляю себе план первого этажа и понимаю — туда-то мне и надо. И как можно скорей.

Чем ближе я к цели, тем отчетливей доносятся до меня звуки музыки. Он оставил пластинку играть, а сам ушел посмотреть на изломанных Марию и Клару. Я различаю знакомые аккорды — Шуберт, баллада «Лесной царь». Баритон поет на языке Гете, который я знаю хорошо, как и перевод.

Фортепианные аккорды будто галопирующий конь, будто колотящееся сердце, полное страха. В балладе ребенок болен и напуган, ему видятся ужасные вещи, но отец не верит ни единому его слову. И Лесной царь все настойчивее соблазняет ребенка уйти в мир фантазий.

Вот я у двери. Она закрыта, но, судя по звукам, в кабинете пана Лозинского пусто.

Голос Лесного царя преображается. В нем уже нет ни капли нежности, только голод.

Толкаю дверцу, но она оказывается гораздо тяжелей предыдущих. Из дубовых досок, на тугих пружинах — дверь едва-едва открывается внутрь. Видимо, дверью я задела граммофон, отчего пластинку заедает.

«Неволей иль волей… неволей иль волей… неволей иль волей».

В другой ситуации я бы поправила иглу, чтобы услышать конец фразы — «а будешь ты мой», — но сейчас мне не до этого. Я вижу стол доктора, заваленный бумагами. Где-то среди них должно быть доказательство. Сколько у меня времени? Пятнадцать минут, десять?

Я начинаю быстро листать документы. Перекладываю их неряшливыми стопками, выдвигаю ящики один за другим. Да бумаг здесь море! Но ни по одной нельзя сказать, что она изобличает доктора в его преступлении. Я почти отчаиваюсь, пока в нижнем ящике письменного стола не натыкаюсь на тетрадь в красной обложке. Дневник Касеньки Монюшко.

«Неволей иль волей…»

«Прошу вас, не читайте, пожалуйста».

Доктор выкрал его из дортуара, когда у меня был приступ. Испугался, что я прочитаю его до конца и все пойму.

Вот, значит, почему я — «образец № 2». Бедная моя Кася, она была первой.

Что здесь еще? Я должна добыть настоящее доказательство, после которого Виктор Лозинский не сможет ни отвертеться, ни подставить меня под удар. Но рядом с дневником только пачка писем, какие-то записи и толстый научный журнал «Башня» за прошлый год. Руки дрожат и почти не слушаются, когда я открываю журнал по закладке из яркой тесьмы и вижу подчеркнутые строки.

«Парафренический синдром у старшего поколения часто бывает вызван многочисленными смертями родственников и прочих близких людей. У молодых людей он может быть спровоцирован травмой черепа».

«Неволей иль волей».

«Синдром характеризует возникновение у больного фантазий об общении с призраками или иными потусторонними силами. Может развиться как иллюзия всемогущества, так и мания преследования этими силами».

Вот что доктору было нужно — чтобы мы поверили в иллюзорные силы, чтобы возомнили себя ведьмами. Все началось с Каси. А меня он решил сломать, внушая другим желание умереть.

Бедные мы! Нашими слабостями, нашими ранимыми душами воспользовался тигр в человечьей шкуре.

— Рад видеть вас, Магдалена. Вас все обыскались, — голос тихий, но перекрывает звук заевшей пластинки.

«Неволей иль волей».

— Позвольте спросить, что вы ищете в моем кабинете? — продолжает пан Лозинский спокойно. Он шагает к граммофону и поднимает иглу. Теперь я слышу только шорох, с каким продолжает вращаться пластинка.

Не могу заставить себя обернуться. Виктор здесь. Он знает, что я все знаю. Я не успела. Я в вольере.

— Магда, я прошу вас слушать меня очень внимательно. Вы меня слушаете? Вам нечего бояться. Слышите? Вам нужна помощь. Особенная помощь, Магда. Успокойтесь, выдохните. Посмотрите на меня.

Он меня за дуру держит? Я медленно поворачиваюсь, держа дневник Каси обеими руками. Увидев его, пан Лозинский печально вздыхает.

— Умница, вот так… Вы ведь очень умная девушка, правильно? Талантливая. Необычная, — он шарит рукой у себя за спиной, и я понимаю, что он запер дверь, ведущую в лазарет, на ключ. — Так вышло, что и проблемы у вас необычные. Я хочу только помочь. Вы мне верите?

Он улыбается. Так широко и искренне, что мне хочется плюнуть ему в глаза. Чертов псих!

Пан Лозинский делает несколько шагов ко мне, а ведь отступать некуда. Я лишь сильнее вжимаюсь в край стола, сильнее вцепляюсь в края красной тетради.

— Не будет ни клетки, ни холодных ванн, обещаю, — доктор продолжает заговаривать мне зубы. — Мы будем только гулять и беседовать. Мы станем слушать музыку. Вам ведь понравился Шопен, так? Пусть будет он. Однажды вам станет легче, уверяю! Тогда я отпущу вас, как птицу в небо. Никто не причинит вам вреда…

В последнюю секунду я все же замечаю его выпад и бросаюсь в сторону, сметая со столешницы целый ворох исписанных листов.

Задыхаясь, смотрю доктору прямо в глаза. Он выше меня, он сильнее. Дверь заперта. Что же делать?

— Что же вы, Магдалена, — с легкой укоризной говорит Виктор Лозинский. Его зализанные волосы растрепались. — Если будете упрямиться, то заниматься вами буду не я, а полиция. Я лишь хочу вас защитить.

И это говорит мне мерзавец, который наблюдал, как я сплю?! Я рывком тяну на себя гобелен, на котором стоит граммофон, и тот с хрипом летит под ноги доктору. Тот спотыкается, и вся его угловатая, как циркуль, фигура валится на пол. Я прыжком оказываюсь у дверцы, ведущей в тайный коридор, потому что теперь это мой единственный выход. Доктор барахтается в складках гобелена, но тянется следом. Я почти скрываюсь в коридоре в ту секунду, когда дубовая дверь всем своим весом обрушивается на мою руку. Я слышу тихий треск и собственный вопль.

Перед глазами все белеет, будто я смотрела на солнце. Боль пронзает каждую кость в моем теле, отзывается в каждом нерве, проходит током до кончиков ногтей и волос. Я падаю внутрь коридора.

Черт, я не могу вот так лежать, я должна спасаться. С трудом я поднимаюсь на ноги и пытаюсь убраться подальше от кабинета доктора. Коридор все так же ярко освещен — мне негде спрятаться.

Я еле переставляю ноги. Перед глазами плывут стены, лампы. Когда я оборачиваюсь — доктора еще нет.

Мне удается пройти еще десять шагов, цепляясь за стену и ежесекундно замирая от страшной боли в руке. Доктора все еще нет.

Он пошел за подмогой?

Мадонна, дай мне сил! В последний раз.

Я должна бежать прочь, но не могу.

Руку жжет раскаленным свинцом, я не могу и пальцем пошевелить — сломана. Глаза почти не видят, ослепленные слезами и болью, но я знаю, что мне нужно вперед, вперед, вперед, как можно дальше от доктора.

Я потеряла Касин дневник. Но сейчас не до него — живой бы остаться. Но теперь я все расскажу пану следователю! Только бы вырваться.

За спиной вдруг стучат подошвы доктора. Он выкрикивает мне что-то в спину, будто его слова способны убедить меня отдаться ему на милость, позволить и дальше лепить из моего сознания все, что ему вздумается.

«Он перлы и радость и счастье сулит».

Оборачиваюсь и вижу, как что-то блестит в его руке. Скальпель?

Сбегаю вниз по каким-то ступеням. Как я могла не заметить их раньше? Лестница ведет в подвал. Здесь жарко, как в аду, — это все из-за котельной. Я помню, как чуть не испеклась в одной из здешних коморок. Значит, здесь должен быть человек, который занимается котлом.

— Помогите! — кричу я первое, что приходит в голову. — Убивают!

Но прежде, чем понять, что откликаться некому, я падаю на каменный пол, придавленная телом доктора. Едва он приподнимается на руках, я кошкой перекатываюсь на спину и здоровой рукой вцепляюсь ему в лицо. Кажется, я визжу. Горло саднит, как исцарапанное лезвием. Он отшатывается, но одной рукой удерживает меня на полу. В другой руке поблескивает шприц, полный желтоватой жидкости. Капля сочится из иглы, как яд из хвоста скорпиона.

Я кричу изо всех сил. Ну пожалуйста, пусть хоть кто-то услышит! Умоляю!

Шприц устремляется к моей шее, я отбиваю его рукой, и он выскальзывает из пальцев доктора, с печальным звоном катится по камням.

— Ты! Ты, — ревет доктор, отбиваясь от моих хаотичных ударов. Я пытаюсь выскользнуть из-под него, вывернуться, уползти, но он легко подавляет мое сопротивление.

Боль в сломанной руке мешает мне связно думать, дурнота то и дело приглашает оставить борьбу, погрузиться во мрак. Мои покойницы с любопытством смотрят, как пальцы Виктора Лозинского смыкаются на моей шее. Прямо поверх синяков, которые остались от моих собственных ладоней. Кася разочарованно качает головой в крапивном венке.

— Легкая асфиксия, чтобы не повредить мозг… Ты уснешь, только уснешь…

Мрак нежно обволакивает меня, и в какой-то миг в этом мире остаются только перекошенное лицо Виктора Лозинского и паучьи глаза моих покойниц, моих сестер-ведьм. Свет меркнет, стремительно сжимаясь в крохотную точку.

И тут я чувствую кончиками пальцев прохладную гладкость стеклянного цилиндра. Из последних сил обхватываю его здоровой рукой и взмахиваю ею. Пусть это будет и последнее, что я сделаю в этой жизни.

Прошла секунда, две, три — и вздох! Руки, душившие меня, ослабли. С жутким раздирающим мякоть кашлем я втягиваю в себя глоток воздуха, и еще один, и еще.

Доктор повалился на меня, но больше не пытался убить. Он вообще ничего не делал, и его белобрысые волосы лезли мне в глаза и рот. От них пахло одеколоном и парикмахерской помадой.

Я отталкиваюсь здоровой рукой от его плеча, от камней подвального пола, коленями от тела своего обидчика.

Что с ним такое? Надо бежать, пока не очнулся. Но едва я выбираюсь из-под обмякшего доктора, как становится понятно — он не очнется.

Рука болтается плетью, когда я наклоняюсь пониже, чтобы рассмотреть, что натворила. Из головы пана доктора торчит отливающий золотистым лекарством шприц. Он полный, мне не хватило бы ловкости надавить на стальной поршень. Вот только игла этого шприца по самое основание вошла в тоненькую височную кость. Прямо в мозг.

— Черт, черт, черт!

Я отворачиваюсь и иду прочь от тела. Мои покойницы провожают меня взглядами. Плевать. Пусть думают, что хотят.

Неверные ноги несут меня все дальше, и через какое-то время я оказываюсь на хорошо освещенной лестнице, ведущей к прихожей. Я почти вползаю по ступеням, прижимая к груди распухшую руку. Кожа на ней натянулась, как на барабане, того и гляди лопнет. Пальцами не пошевелить, и они висят чуть подобранные, как лапки мертвого насекомого.

Я доползаю до верхней ступени и падаю на паркет. По моему лицу текут такие горячие слезы, что, кажется, они способны прожечь кожу до мяса. Сгибаю ноги, сжимаюсь в комочек, будто так миру сложнее будет обидеть меня.

Через некоторое время — я уже потеряла ему счет — меня находят. Несколько рук тормошат меня за плечи, слепо хватают за место перелома, отчего я надрывно кричу. Меня ненадолго оставляют в покое, но вскоре приходит новый голос. Он спрашивает меня, где доктор. И я отвечаю. Мне нечего скрывать.

Рук и голосов становится то меньше, то больше, вокруг вертится безумный калейдоскоп: потолок, дубовые стены, фотографии выпускниц, хрипящие полночь старые часы и снова потолок.

Руки повсюду, голоса выкрикивают имена. Мое. Девочек. Нашего губителя. Повторяя их, как молитву, я погружаюсь в ничто.

2 ноября 1925

Рассвет целует меня в пересохшие губы, проводит пером по ресницам, отводит волосы с лица. Открываю глаза с предчувствием чего-то удивительного, и мне требуется целая минута, чтобы осознать реальное положение дел.

Я в лазарете. Привязана к кровати жгутами из тряпья — руки, в том числе и сломанная, примотаны за запястья к изголовью, а ноги за щиколотки — к металлическому изножью. Я пробую пошевелиться — не выходит. Подняв глаза, я вижу, что моя несчастная левая рука уже густо-фиолетового оттенка и похожа на раздутый баклажан. От этого зрелища мне становится совсем дурно, так что я заставляю себя отвести взгляд.

Итак, я убила человека. Но я сделала это, защищаясь! Он душил меня, он был сильнее меня. На шее должны были остаться следы его пальцев, а в кабинете — груды бумаг, говорящие о его изощренных издевательствах. И, самое ужасное, он довел моих одноклассниц до самоубийства, а меня — до нервного расстройства. У меня есть доказательства. Пусть только приедет следователь, и все встанет на свои места. Я выйду из этой войны победительницей. Закон на моей стороне.

Стоило мне положить затылок обратно на подушку, как до ушей донесся скрип входной двери и лязгающие шаги. Так металлические набойки стучат по керамической плитке. Скашиваю глаза и вижу человека, которому действительно рада. Она выслушает, она поймет! Она позволит мне выплакать все беды и защитит.

Она стремительно приближается, и я спешу поприветствовать любимую наставницу:

— Я так счастлива, пани…

Но Душечка не смотрит мне в глаза, она резко склоняется над моей койкой, и ее мягкая теплая ладонь вдруг стискивает мою руку прямо там, где кривится сломанная кость.

Я слепну. Мои глаза широко открыты, но я не вижу ничего вокруг.

Я глохну. Я бы не услышала, даже если бы рядом заиграл оркестр.

Мой мир разбивается на тысячи острых осколков, и каждый впивается в меня, проникает до самого ядра и остается со мной навсегда.

И только бьется в мозгу отчаянная одинокая мысль: за что?

— Тише, тш-ш, тише. Покричала и хватит. Ну?

— Рука, моя рука!.. За что?

— Зато теперь никто не подумает сунуться сюда, даже если ты будешь орать во всю глотку.

— За что? — шепчу я.

Пани Новак сверлит меня взглядом зеленых кошачьих глаз. Все ее украшения — цепочки, кулоны, нитки мелких бус — мельтешат у меня перед лицом, вызывая головную боль и тошноту.

— Именно, именно, Магда! За что? Почему кто-то становится жертвой? И ради чего? И если у кого-то и есть достойная цель, то… К примеру, ты. Ты решила убить невинного человека — и сделала это ради своих целей. И чем ты теперь лучше меня?

Пани Новак поднимается с моей постели, и лязг ее каблучков удаляется. Ничего не понимаю. Я выворачиваю голову, чтобы проследить за ее движениями.

Она подходит к перегородке и отдергивает белую занавесь. Я вижу лежащего на соседней койке доктора. Его кожа кажется серой, лоб блестит. Руки вдоль тела, как укладывала нас сестра Беата.

— Виктор… Он был одаренным, с самого детства, — сдавленным голосом произносит пани Новак. — Он учился у великих людей, получил блестящее образование, у него было будущее в науке… А я шла за ним по пятам. Читала те же книги, училась. Когда наши родители потеряли особняк, именно я придумала, как нам вернуться в него. Но теперь… Не все ли равно? Эксперимент разрушил мое будущее…

— Пани Новак… я не… понимаю… ваш брат? Вы не похожи.

— Будто внешнее сходство — это главное, — цедит пани Новак и с отчаянием задергивает занавеску. Теперь я могу видеть только остроносые туфли доктора. — Мы одной крови, мы выросли здесь, в этом доме. Виктор уехал в Варшаву, и я последовала за ним, ведь только так могла продолжить учебу. Ох, Вик! — пани Новак вцепляется ногтями себе в щеки. — Он даже не подозревал! Что же теперь будет!

Она снова повернулась ко мне и пронзила взглядом, в котором не было ничего от прежней Душечки.

— Ты сама не понимаешь, что натворила, дрянь… Ты не просто убила невиновного, ты погубила Эксперимент! А ведь мой метод мог совершить переворот в лечении навязчивых состояний…

Теперь все складывается в единую картину: пристальное внимание наставницы, мои кошмары и приступы — все нити тянулись к ней, но я была слепа все это время! А она купила мое доверие лживыми словами и фальшивым сочувствием. К ней же чуть что бегала плакаться Кася. Разочарование обрушивается на меня могильной плитой.

— Вы меня гипнотизировали, — только это мне удается выдавить. Слез нет, все будто омертвело. — И девочек… И Касю…

Душечка только дергает подбородком:

— Я заменила ей мать, сделала ее счастливей. Но Кася была стихией, даже я не смогла усмирить то, что творилось в ее голове… Твое же состояние я держала под контролем. Стимул, реакция, поначалу фазы были стабильными, — пани Новак бормочет и будто бы разговаривает вовсе не со мной. — Но потом и они начали прогрессировать. Ритмичный стук вводит пациента в фазу, а вид вращающегося кольца — возвращает в норму. Прекрасный ход, блестящий! Но нужно было больше данных… Если бы я только довела эксперимент до конца, если бы только смогла опубликовать результаты… Сколько жизней это бы спасло!

Стук… Кольцо… В моей памяти одно за другим вспыхивают воспоминания о случаях, когда пани Новак вынуждала меня смотреть на свой вертящийся перстень. Так она каждый раз то включала, то выключала мою болезнь. Она использовала меня, чтобы проворачивать свой бесчеловечный эксперимент.

— Вы сводили меня с ума… Вы погубили девочек…

— Они бы с легкостью погубили себя сами, — хмурится наставница. — Я только навела их на мысль. Тебе нужны были стимулы, частые, интенсивные, только так ты могла достичь нужной стадии. Жаль только, Юлия сорвалась раньше времени, это многое бы упростило.

— Я все расскажу, — вот и все, что мне удается прошептать растрескавшимися губами.

— Конечно, расскажешь, — внезапно соглашается пани Новак. — Думаю, даже не раз. И не два. Ты будешь рассказывать обо всем этом каждый день своей жизни, пока не сгниешь в одиночной палате для буйных. А мне… Мне придется начать все заново.

Невидимая рука снова хватает меня за горло, когда пани Новак склоняется надо мной и поправляет воротник школьной формы:

— Знаешь, кто является настоящим сумасшедшим? Точнее не сформулировать: это тот, кому никто не верит, — ее губы совсем рядом с моим ухом. — И это ты, Магда.

Я слышу стук — и тону.

Дневник Сары Бергман

2 ноября 1925

Никогда в жизни мне не было так страшно. Этот страх совсем не похож на тот, который я испытывала перед очередной взбучкой от девчонок. Я бы даже не поверила, что так бывает, если бы все это не приключилось со мной.

Небеса прокляли этот день: с самой ночи хлещет ледяной дождь, а ветер швыряет его в стекла. И от этого особняк пансиона уже не кажется неприступным. Он пустой и хрупкий, как яичная скорлупка. Я буду рада покинуть ее навсегда.

Из окна видно, что снова приехала машина пана следователя и следом еще одна, только большая, с тяжелым квадратным задом, такая коробка на колесах. Мы с другими девочками наблюдали из окна танцевального класса, откуда видно всю террасу и подъездную дорожку.

Сначала ничего не происходило, а потом на террасу вынесли носилки, накрытые бурой простыней. Я не сразу сообразила, что простыня когда-то была белая, а потом пропиталась кровью. Как же много должно быть этой крови?

Следом еще одни носилки, тоже пятнистые, белые с бурым, а потом еще — чисто белые. Фигура на последних носилках была худая и длинная, а мужские ноги в строгих ботинках упирались в поясницу человека, который их нес. Дождь быстро промочил ткань, и она облепила фигуру, как свечной воск.

Я совершенно не понимала, что происходит. Или мне было слишком жутко, чтобы это понимать.

Пока на крыльце не показались двое мужчин, которые пытались удержать кого-то свирепого, дикого. Будто это животное, вроде тигра. И только когда они повели это существо вниз по блестящей от дождя лестнице, я поняла, что это человек.

Девушка. Магда.

Еще вчера, когда другая выпускница выловила меня возле столовой и попросила отнести Магдалене записку, я не могла и представить, что все может кончиться вот так.

Я отправилась в библиотеку, потому что знала — она наверняка там. Магда вообще много занималась, и ее ставили в пример всем девочкам пансиона.

Магда взяла записку, покивала, задала мне пару вопросов и даже дала новое поручение — она попросила отнести ее конспекты и учебник по истории в дортуар. Я была просто счастлива!

Я донесла бумаги до ее комнаты и даже зашла уже внутрь, как меня вдруг одолело любопытство: что может быть в конспектах выпускницы, особенно отличницы? Ну, и на почерк хотелось посмотреть.

Тогда я заглянула в ее записи, а там… Даже не знаю, как это описать. Это как когда малыш лет трех изображает, будто пишет. На целых десяти листах плотной чистовой бумаги были не конспекты — там были детские каракули, совсем бессмысленные. Меня бросило в холод, и я зачем-то побежала вниз. Мне в ту секунду казалось, что я должна догнать Магду и сказать, что с ее конспектами что-то стряслось.

Я застала ее внизу, у полки с калошами. Она застегивала пальто и казалась совершенно нормальной. Но, когда я ее окликнула, она подняла на меня глаза, и я не смогла выдавить больше ни слова. Что за страшные глаза! Сплошь черные, будто зрачок выпил весь цвет, и матовые, неживые.

Я поняла — не стоит ни о чем спрашивать. Я убежала.

Старшеклассницы не вернулись к первому звонку, и все начали их искать. Потом кто-то шепнул мне, что двух девочек нашли на улице. Мертвых, в крови.

Если бы я окликнула Магду… Если бы я хоть кого-то предупредила, что ей нехорошо… Тогда выходит, что во всем виновата я?..

Не могу поверить, что все это натворила она. Магда — очень добрая. Если бы она мне не помогала, я и не знаю, что бы со мной стало. Весь этот ужас просто не умещается у меня в голове.

Пока ее вели к машине, Магда вырывалась и кричала, упиралась босыми ногами в каменные ступени и закатывала глаза. До меня доносились ужасные ругательства и проклятия, которыми она оглашала небо. Кажется, меня сильно трясло.

Но чьи-то мягкие теплые руки легли мне на уши и приглушили эту адскую какофонию.

Я вздрогнула, обернулась и сразу почувствовала себя немного лучше. Пани Новак, которую все называют Душечкой, улыбалась мне грустно и нежно, почти как мама.

Она взяла меня за руку и отвела в столовую, где угостила какао. Выслушала все мои печали: от Магдиного безумия и до проблем с одноклассницами. Она задавала вопросы, будто ей не все равно, и на сердце стало легче.

Душечка сказала, что у меня все будет отлично, иначе даже быть не может. Призналась, что она из одного со мной города, и обещала помочь освоиться в новой школе рядом с домом. Возможно, она даже устроится туда учительницей. Ей ведь нужно где-то работать?

Пани Новак была такой доброй и внимательной, что мне захотелось доверить ей всю душу без остатка.

Пусть так оно и будет.

Примечания

1

Юлиуш Словацкий (1809-1849) — польский поэт и драматург эпохи Романтизма.

2

Адам Бернард Мицкевич (1798-1855) — польский поэт белорусского происхождения, автор мистической поэмы «Дзяды».

Content

Коэн Анна Пирог с крапивой и золой

Магда I

Красная нить

Дневник Касеньки

Магда II

Дневник Касеньки

Черная дверь

Дневник Касеньки

Магда III

Дневник Касеньки

Белая кость

Дневник Касеньки

Белая кость

Дневник Касеньки

Магда IV

Дневник Касеньки

Зеленая кровь

Магда V

Дневник Сары Бергман

Примечания