Елена Саулите

Здравствуй, труп

Глава первая

Густой фиолетовый как чернила январский вечер застыл над городом. Трескучий мороз сковал воздух — ледяной, колючий — он больно обжигал горло, а нос у Павла был заложен, потому приходилось дышать ртом. Он натянул мохнатый шерстяной шарф на нос, зябко поежился и перешел пустынную улицу. До дома оставалось два квартала пешком. Пешком потому, что два года назад Павел взял за правило возвращаться с работы на своих двоих, воздухом же нужно когда-то дышать. На улице ни души, редкие машины, подслеповато помаргивая воспаленными глазами габаритов, проносились мимо и мгновенно пропадали во мгле. Народ отсиживался дома, дивясь на упорно падающий столбик термометра и понося грянувшие морозы на чем свет стоит.

— Минус тридцать семь! Еще грипп этот проклятущий, — ворчал Павел.

В последние годы он начал много брюзжать, отдавал себе в этом отчет, но жизнь закладывала такие крутые виражи, что нервы совсем расшатались, давление скакало, мучили головные боли.

Семь лет назад, когда Павел Градов с другом основали фармацевтическую фирму «Джитек», он был полон сил и энергии. Работали как черти, дела шли в гору, завелись хорошие деньги, но тут Павел дал сбой, начал попивать. Повод для встреч с зеленым змием находился без труда: нервы, усталость, семейные проблемы, удачная сделка, да мало ли… Истинная же причина его пьянства заключалась в распущенности и дурной наследственности. Только теперь, когда Градов остался не у дел, мусолить события семилетней давности и корить себя за безволие и глупость не имело смысла. Стоило Павлу уйти в очередной запой, как бывший друг и компаньон вывел его из состава учредителей, сунул в зубы энную сумму денег и послал ко всем чертям. Павел хорошо помнил, как Андрон на открытом совещании во всеуслышание сказал:

— В ваших услугах, Пал Андреич, больше не нуждаемся. Вам хочется катиться вниз, мы же нацелены взбираться наверх. А финансовая лестница, она, ух, какая крутая! Короче, нам с тобой, Паша, больше не по пути.

Воспользовавшись запоем партнера, Андрон подсунул Павлу договор о продаже его доли бизнеса за символическую сумму. Оскорбленный Павел в пьяном угаре подписал не глядя. Иными словами, «друг» без зазрения совести облапошил дурака. Можно было попробовать доказать незаконность совершенной по пьяной лавочке сделки и отсудить свои деньги, но Павел побаивался: за Андроном стояли серьезные люди в Москве. «Лучше быть бедным, но живым», — решил он и отпустил все.

Теперь Андраник Каспаров жил не напрягаясь, контролировал хорошо отлаженный бизнес и стриг купоны, снисходительно поплевывая на бренную землю. Первый год после расставания с компаньоном Павел продолжал безбожно пить и яростно ненавидеть бывшего друга, потом опомнился, взял себя в руки и на оставшиеся деньги открыл небольшой мебельный магазин. Прежний уровень благосостояния был ему теперь не по карману, но жили они с женой и детьми в приличном двухэтажном коттедже, построенном во времена былых прибылей, жили и не жаловались. Старшая дочь Лиза два года назад окончила Плехановку, слыла редкостной красавицей и доставляла Павлу немало забот. Яркая, самолюбивая, с непомерными амбициями, одевалась дорого, с мужчинами не церемонилась, что не так — отваживала без лишних слов, работу меняла ежемесячно — с начальством не уживалась. Беспокоился за нее Павел. Отчего? Сам не мог объяснить, просто душа ныла, и все тут. Младшая, восьмилетняя любимица — Варя, сероглазая и веселая, любила отца до самозабвения, он отвечал ей тем же.

Павел остановился на перекрестке и нащупал в кармане большую плитку «Аленки», для нее, для Варюшки, — она для него свет в окошке, глоток воздуха в затхлом мирке унылого провинциального существования. Бизнес шел тяжело, конкуренты душили демпинговыми ценами, каждодневная борьба за выживание. Андрона, с которым они с детства были не разлей вода, не простил. Мучила его эта обида, нутро жгла, душу разъедала, здоровье подтачивала. Ни на минуту о ней не забывал. Засыпал и просыпался с мыслью о мести. Забыв о больном горле, Павел глубоко вздохнул и отчаянно закашлялся — морозный воздух безжалостно ободрал и без того воспаленное горло. Отдышавшись, он снова побрел к дому. Красная крыша его коттеджа явственно виднелась среди обметанных инеем ветвей старой липы. Из окон приветливо струился яркий теплый свет. Большой темный силуэт Марины, по обыкновению, хлопотавшей на кухне, обещал сытный ужин и спокойный домашний вечер, и Павла немного отпустило.

«Все не так уж плохо. Мой дом — моя крепость», — подумал он и нажал кнопку звонка.

В ту же секунду в кармане дубленки завибрировал мобильник, Павел вытащил телефон, взглянул на слабо светившийся в темноте экран и шепотом выругался:

— Сабина, черт ее дери! Знает же, стерва, что в семь я всегда дома.

Вот уже четыре года Сабина была его любовницей. Отношения с ней Павла тяготили давно, но на разрыв он не решался, духу не хватало. Нажав на отбой, он отключил телефон и сунул его в потайной карман, жена любила время от времени покопаться в списке звонивших. «Ревнивая она у меня. Огонь», — усмехнулся он. — «Чем шире в талии, тем подозрительнее».

Дверь распахнулась, и Варюшка с веселым визгом повисла на шее отца:

— Привет, па-а-а! Чего принес?

— Погоди, дай хоть разденусь. Вот беспокойное хозяйство, — с напускной суровостью ворчал Павел, обнимая кудрявую шалунью.

Варвара вьюном вилась около отца, поминутно засовывая любопытный нос в отцовские карманы.

— Господи, ты бы еще в штаны заглянула, — проворчала подошедшая Марина. Она бесцеремонно отстранила дочь и звонко чмокнула Павла в щеку.

— Калугин не звонил? — спросил Павел, протягивая ей пальто и шапку.

— Нет. А ты что, опять в долг ему дал? — настороженно спросила жена.

— Да, не-е-ет. Ты, как всегда… Только о деньгах и думаешь, — поморщился Павел и пошел в ванную мыть руки. — Ужинать сейчас будем или Лизавету подождем?

— Дождешься ее, как же! — отозвалась с кухни Марина, раздраженно гремя кастрюлями. — Звонила полчаса назад, сказала, что Андрон ее работой завалил. Задержится до десяти.

— Ничего, пусть работает. Все лучше, чем по кафешантанам болтаться, — рассудительно сказал Павел, усаживаясь за стол.

Варя примостилась рядом и ласково по-кошачьи потерлась о рукав его рубашки, Павел пригладил реденькие пегие виски и наконец расслабился. Он принадлежал к той части российского населения, что выросла в советских хрущевках. Там на крохотных кухоньках родители принимали гостей, шепотом ругали Брежнева, пели задушевные песни, выясняли отношения и воспитывали (и замечательно воспитывали!) детей. Оттого, вероятно, кухня и заняла в сердце Павла особое место, здесь и только здесь ему отдыхалось лучше всего. Не в отдельной комнате с буржуйским названием «кабинет», а за овальным, накрытым клетчатой скатертью и освещенным теплым красноватым светом шелкового абажура столом. Варвара тихонько возилась под боком, раскладывая пасьянс, этому фокусу ее недавно научила Марина, и теперь дочь ежевечерне приставала к отцу:

— Пап, загадай желание.

Павел сдвигал брови, делая вид, что напряженно думает, потом важно кивал лысеющей головой, готово, мол. И Варвара принималась выкладывать длинную вереницу пестрых карт, она пыхтела, сопела, высунув от усердия кончик розового, похожего на лепесток, языка. Через десять минут огорченно вздыхала:

— Нет, пап, не сбудется. Но ты не расстраивайся. Это пасьянс Марии Медичи, он о-о-очень трудный. Он у нее только раз в жизни сложился, перед смертью.

— Тогда, слава Богу, что не сложился. Лично я умирать пока не собираюсь, — со смехом говорил Павел и звонко чмокал сокровище в пухлую нежную щечку.

Сегодня Варюшка раскладывала молча, Марина поставила на стол тарелку с морковным салатом и картошку с грибами, поправила пышно начесанные осветленные волосы и включила телевизор. Повторяли новогодний «Огонек»: шепелявого Шуру в тулупе наизнанку сменила стиснутая тугим корсетом пышногрудая Лолита.

— Один другого краше. Глаза б не смотрели, — недовольно пробурчал Павел и переключил на местные новости. На экране вспыхнуло багровое самодовольное лицо мэра города и огненная челка ведущей передачу Сабины.

«Черт бы побрал эту бабу!» — мысленно вздрогнул Павел и поспешно переключился обратно на концерт.

Разбитная Лолита лихо посылала какого-то бедолагу «на небо, за звездочкой», и Павел опять поморщился:

— Не эстрада, а кунсткамера какая-то. Смотреть нечего!

Марина, давняя поклонница Лолиты, бросилась на защиту кумира:

— Вечно ты брякнешь. Еще бы музей мадам Тюссо вспомнил! Да Лолита — гениальная женщина! Мне бы так выглядеть на шестом десятке!

— Ой, не дай Бог, ты до такого маразма дойдешь, сразу разведусь. Так и знай, — поддразнивал жену Павел, бессознательно вымещая на ней скопившееся за день раздражение. Марина, женщина эмоциональная и недалекая, послушно проглотила наживку и вспылила.

— Успокойся. Не докачусь. Для такого деньги бешеные нужно иметь, а у нас их не предвидится.

— Ну понесла-а-а, — с досадой протянул Павел, решительно отставил в сторону тарелку с недоеденной картошкой и поднялся. — Спасибо, я сыт. Пойду к себе.

С грохотом отодвинув стул, он направился в кабинет, на секунду задержался возле Варюшки, ласково погладил дочь по голове, словно извиняясь за их с Мариной пустую перебранку, и вышел из кухни.

— На правду не обижаются, — донесся до него язвительный голос жены.

— Как старуха из «Сказки о рыбаке и рыбке», ей-богу! — бормотал Павел, осторожно пробираясь по полутемному коридору.

Кабинет располагался в дальнем конце дома возле кладовки.

— Глаза завидущие, руки загребущие. Все мало, всегда мало, — шепотом ворчал он, запираясь на ключ.

Плохонький камин, походивший на низкую печь, сиротливо взирал на него пустой черной глазницей. Павел давно мечтал облицевать его мрамором, но все как-то по деньгам не вытанцовывалось. Вооружившись кочергой, он аккуратно вычистил золу, нащипал лучины, разжег огонь и подбросил пару сосновых поленьев. Временами ему хотелось побыть в одиночестве, поразмышлять, тогда Градов располагался у камина и, пристально вглядываясь в затейливо переплетающиеся рыжие лоскуты пламени, думал, думал…

Придвинув к ожившему камину старенькое кресло, он уселся с твердым намерением просидеть так до прихода дочери. Огонь страстно вылизывал недовольно потрескивающие поленья, и Павел задумался.

В последнее время жизнь шла наперекосяк; бизнес постепенно умирал; жена заела; любовница мотала нервы и сосала деньги, будто пиявка; Лиза тревожила; и только Варенька, ангел, грела душу.

«Который час? — спохватился Павел и озабоченно взглянул на каминные часы. — Уже половина десятого, а Лизы еще нет».

Полгода назад после очередного увольнения и вынужденного двухмесячного безделья Лизы он устроил дочь к Каспарову секретарем. Андрон неохотно пошел на это, заявив, что иметь с Павлом какие бы то ни было дела зарекся. Однако, спустя месяц, уступив настояниям заботливого родителя, сдался и установил для взбалмошной Елизаветы (а о том, что она с «норовом», знал уже весь город) три месяца испытательного срока. Испытательный срок закончился два месяца назад. Лиза получила постоянное место в компании, зарплату ей повысили, и беспокоиться, казалось бы, больше не о чем. Павел, однако, тревожился, одолевали нехорошие предчувствия, он старался гнать дурные мысли, но они упорно возвращались. Старый стал, пятьдесят три — это вам не фунт изюму. Нервы ни к черту, здоровье хилое. Павел тяжело поднялся, подошел к сейфу, достал оттуда бутылку армянского «Ани» и налил полбокала. Пить он бросил, но время от времени позволял себе в качестве сосудорасширяющего сто грамм. Выпил залпом, удовлетворенно крякнул, вытер рот ладонью и, вспомнив о звонке Сабины, решил отложить разговор до завтра.

«Опять денег просить будет, крохоборка, — неприязненно думал он, доставая из шкафа теплый шотландский плед. — Пора с ней прощаться. Вот только как? Девка ушлая, точно рыба-прилипала. Попробуй отвяжись».

Тяжело вздохнув, Павел закутался в мохнатый плед и вернулся к огню. Догорающие поленья подернулись мерцающими золотыми сполохами, Павел поправил их кочергой. «Господи, вот так бы и помереть. Уснуть и не проснуться, — отрешенно думал он. — Устал, смертельно устал…»

Его не беспокоили, Марина с Варюшкой наверняка смотрели очередное дурацкое ток-шоу. Мысли ворочались, как медведи в берлоге: все ленивее и тяжелее. Незаметно для себя Павел задремал. Спал тревожно, снилась галиматья: галдящая толпа обозленных родственников и вонючий грязный пруд, в котором он, Павел, невесть как очутился. Проснулся от негромкого, но настойчивого стука.

— Что? Кто здесь? — подхватился он, ошалело озираясь.

В комнате было темно, камин давно погас, глухая тьма наползала со всех сторон, лишь от окна слабо струился скупой свет уличного фонаря. Павел подслеповато прищурился, силясь разглядеть циферблат часов, когда в дверь снова поскреблись. Кряхтя и покашливая, он поднялся — ноги затекли, спину ломило. Сказался сон в неудобной позе.

— Ну кто там еще? — сиплым спросонья голосом спросил он.

Из-за двери послышался срывающийся шепот Лизы:

— Папа! Папа! Открывай! Скорей открывай, слышишь!

— Здрасьте, пожалуйста. Явилась — не запылилась. Ночь на дворе. Люди спят, а ей трын-трава. Потрепаться захотелось, — недовольно бубнил Павел, роясь в карманах брюк в поисках ключей.

— Быстрее, папа. Быстрее, — встревоженно лепетала дочь за дверью.

— Бог мой, да что случилось-то? — нотки отчаяния в голосе дочери насторожили Павла. Понял — произошло непоправимое. Его разом затрясло, пальцы одеревенели, и он с трудом попал ключом в замочную скважину.

Лиза вихрем ворвалась в кабинет и кинулась к отцу, руки тряслись, бледное лицо перекошено, густые черные волосы растрепались, как у ведьмы. От неожиданности Павел отшатнулся. Бросившись на шею отца, она громко прерывисто зашептала:

— Папа, я убила его. Убила! Что делать?

Павел оторопел:

— Что ты городишь? Кого ты убила?

— Каспарова, папа. Убила! — и она бурно разрыдалась.

Глава вторая

Вечером из заплеванного подъезда местной телекомпании «Наше ТВ» вывалилась гомонящая толпа сотрудников, журналисты живо обсуждали прямой эфир с мэром города Свешниковым и кандидатом в депутаты Государственной думы Сергеем Парамоновым. Кандидат, будучи близким другом мэра, пользовался безграничной поддержкой последнего.

Компания остановилась под ближайшим фонарем, мужчины столпились вокруг эффектной огненно-рыжей девицы лет тридцати.

— Ну ты, Сааба, и отожгла! Когда ты ввернула, что, по мнению общественности, строительство новой школы будет разморожено только после того, как Свешников достроит сыну особняк, я думал, тебе конец. Смело, мать, смело! — высокий худой редактор программы Саша Козинцев порывисто обнял девушку. Это с его легкой руки за броскую внешность и стильность ее прозвали в редакции Саабой.

— Спасибо. Только Иваныч тоже не промах. Удар держать умеет, — рассмеялась Сабина.

— Точно. Он и глазом не моргнул, когда заявил, что дворец на берегу — детский санаторий-профилакторий, а сплетни про особняк — очередные козни недоброжелателей. Интриган. Врет как дышит! — поддержал ее лысый оператор Вася Рахманов.

— Скользкий тип. Прошаренный. Думаешь, взял его за горло, ан нет! Он, как угорь: юрк — и в руках ничего, кроме вонючей слизи, — согласился Козинцев.

Накануне предвыборной кампании мэр, известный вор и взяточник, лоббировал своего подельника Сергея Парамонова на пост депутата Госдумы, рисовал перед потенциальными избирателями мармеладное будущее города под крылом «патриота и бессребреника» Парамонова. Ходили слухи, что Парамонов тесно связан с игорным бизнесом области, но мэр категорически отвергал подобные обвинения, называя их происками конкурентов, сиял благостной улыбкой праведника и клялся блюсти интересы рузавинцев как свои собственные.

— Администрация города делает все возможное для блага нашего населения. При мощной поддержке депутата Сергея Парамонова она сделает и невозможное. Даем вам слово.

После эфира чиновник охотно откровенничал с журналистами, делясь азами человеческой психологии:

— Я следую старинному правилу русских ямщиков: «Чтобы лошадь бежала шустрее, кормить досыта ее не нужно и даже вредно. Достаточно подвесить клочок сена перед голодной мордой скотины». Дешево и сердито. Учитесь, пока я жив, — выдавая сей оголтелый цинизм за мудрость поколений, он снисходительно глянул на репортеров, ожидая одобрения.

— Цинично, но верно, — с притворным пониманием закивали видавшие виды журналисты.

Подхалимаж и лицемерие — неотъемлемая часть общения с сильными мира сего, увы. Стоило, однако, раздувшемуся от сознания собственной значимости Свешникову выйти из студии, как возмущенный Козинцев яростно плюнул ему вслед и выругался: «Да чтоб ты сдох, ворюга!»

Обсудив программу и выпустив пар, репортеры постепенно расходились. На ходу поигрывая ключами от машины, весьма довольная собой, Сабина направилась к стоявшей поодаль изумрудно-зеленой «восьмерке». Тонкие каблуки высоченных красных сапог тяжело проваливались в давно не чищенный снег, путаясь в полах длинной лисьей шубы и громко негодуя, она осыпала нерадивых дворников всеми известными ей проклятиями. Усевшись в машину, она посмотрелась в зеркало заднего вида, привычно поправила густую квадратную челку и призадумалась. Грядущий вечер многое обещал. Ее сегодняшний эфир с мэром удался, она оказалась на высоте, задавала провокационные вопросы, удачно шутила и произвела на Свешникова неизгладимое впечатление. Прощаясь, он шепнул ей:

— Сабина, вы меня просто потрясли. Сегодня по случаю моего дня рождения в «Лауре» банкет, я жду вас в двадцать ноль-ноль. Отказы не принимаются. Охране скажете, что приглашены лично мной. Жду! — с этими словами он вручил ей визитку, лукаво подмигнул и больно ущипнул пониже спины.

«Старый сатир», — скривилась Сабина, вспомнив оскорбительную выходку Свешникова. Она была не глупа — отлично понимала, что Свешников оценил ее ум и дерзость и, будучи прожженным интриганом, решил с ней «сдружиться», тем самым обезоружить. «Держи врагов ближе, чем друзей, — вспомнила она заезженный афоризм Сунь-Цзы. — Прикормить решил, прохиндей. Хотя… связь с мэром — не то, что с Пашкой-неудачником. Из такой “дружбы” можно извлечь много полезного. Еду. Решено. Окончательно и бесповоротно», — решилась она, взглянула на часы, завела машину и, не торопясь, вырулила на плохо освещенную обледенелую трассу.

Честь, совесть, моральные принципы и прочий пафос (по мнению Сабины, это было именно так) она считала непозволительной роскошью. Девушка из народа, Сабина сама пробивала дорогу, не гнушаясь при этом никакими средствами. Нахлебавшись «счастья» с отцом-алкоголиком и забитой матерью, похожей на испуганную мышь, до сих пор торговавшей консервами и водкой в местном сельпо, она твердо знала, чего хочет от жизни. Денег и связей. Связей и денег. И неуклонно двигалась к поставленной цели.

Ресторан, в который она направлялась, располагался в двадцати километрах от города, на территории природного заповедника Белоус. Он назывался «Луара», но мэр о существовании главной реки Франции, очевидно, не подозревал и окрестил его «Лаурой», то есть о Петрарке он краем уха слышал, а значит, был не безнадежен. Трасса была пустынной, крещенские морозы делали свое дело. Сабина уверенно выжимала сотню в час, минут через двадцать она планировала быть на месте.

Девушка работала в городской телекомпании пять лет и успела сделать карьеру. Ныне она считалась местной звездой, вела городские новости и популярную программу «Прямой эфир», одевалась броско, водила машину. В городишке с населением в сто тридцать пять тысяч таких девушек было немного. Ее узнавали на улицах, ребятня тыкала пальцами, женщины завистливо щурились, мужчины восхищенно цокали языком и провожали долгими взглядами.

Но Сабине хотелось большего, она только-только вошла во вкус. Душа требовала полета. Самого мэра к рукам прибрать — не хило! Игра стоила свеч. Совесть ее, однако, покусывала. Как ни крути, а Павел ее целых три года содержал, до тех пор, пока она не начала зарабатывать сама.

— Ну и что! — ответила она некстати проснувшейся совести. — Хватит миндальничать! Пора становиться стервой. Учитывая, что Пашенька уже давно так меня называет. Мне нужно устраивать жизнь, а у него — гарем во главе с толстомясой Маринкой. Сегодня даже мобильник отключил, болван!

«Стать фавориткой мэра очень заманчиво, но ведь за все рано или поздно приходится платить. Фаворитки приедаются, и тогда…» — Сабина даже передернулась, припомнив поучительные истории королевских любовниц. Особенно трагичной была судьба фаворитки польского короля Августа Второго — образованной красавицы Анны Козельской, после восьми лет роскошной жизни следующие сорок девять бедняжка прозябала в тюрьме. У медали всегда имеется обратная сторона. Увы. «Однако, — продолжала размышлять Сабина, — используя нужную стратегию, умная женщина имеет хороший шанс заполучить бразды правления, мужчине же отвести скромную роль принца-консорта. Будет следовать на шаг позади и помалкивать. Так что, если с умом…»

Сабина даже зажмурилась, представив себя в роли Елизаветы Второй, и со всего маху врезалась в гигантский сугроб у обочины.

— Ах! Чтоб тебя! Размечталась, идиотка, — выругалась она, выскакивая из машины.

«Восьмерка» плотно села передними колесами в высоченный сугроб. Шоссе пустовало, в такой мороз люди добрые по домам сидят да водку кушают. Вокруг ни души. Даже зайцы, обыкновенно шастающие через заповедную дорогу, что городские собаки, будто вымерли. Мороз-морозище.

За город Сабина не выезжала давно — морозный воздух, величественные сосны и торжественно-звездное небо над головой, красота-то какая! Только реквиема не хватает! Запрокинув голову, девушка залюбовалась: звезды — холодные, чистые, равнодушные — чуть заметно подрагивали в черной глубине ночного неба, и тишина — пронзительная, звенящая. Сабине показалось, что она разом оглохла, до того тихо было вокруг. Она внезапно испугалась. Поэтическое очарование ночного леса как рукой сняло. Сабина в смятении огляделась. Ни души. Только глухой черный лес вокруг. Гигантские черные сосны, обступившие дорогу, угрожающе нависли над одинокой женщиной, пугливо жмущейся к машине.

— Вот угораздило. Может, не стоило мне ехать? Дурной знак, однако, — рассуждала она шепотом, отыскивая в багажнике лопату.

Откапывать машину, днище которой крепко село в снег, оказалось муторно. Сабина пыхтела, потела, даже матом ругнулась на всякий пожарный, вдруг поможет, но машина и не думала высвобождаться. На попытки Сабины газануть она только дико выла и все глубже зарывалась в сугроб. Вспотевшая и вымотанная, Сабина выбросила лопату и всплакнула от бессилия. От лютого мороза сосны вокруг чуть слышно потрескивали. Почувствовав, что коченеет, она забралась обратно в салон. Неподвижно сидеть в машине, пусть и с работающим двигателем, когда за бортом минус сорок, не лучший выход из положения. Первыми дали знать о себе ноги, они начали постепенно ныть, потом неметь и болеть, потом заледенели руки, следом нос, а еще минут через двадцать Сабину затрясло, нижняя челюсть отплясывала такой канкан, что кордебалету «Мулен Руж» и не снилось.

— Черт! Как там у Высоцкого? Эх, что за кони мне попались? Привередливые… — уныло пропела она и смолкла.

«И все-таки какое свинство: ехать к самому мэру и так бесславно застрять. Не судьба… Или судьба-злодейка», — удрученно размышляла она.

В поисках запасных рукавиц Сабина сунулась в бардачок и неожиданно наткнулась на фляжку с коньяком, вероятно, забытую Павлом.

— О! Смерть прекрасной одалиски временно отменяется, — взбодрилась девушка, отвинчивая металлическую крышку, — поживем еще. Во всяком случае, на пару часов горючего хватит.

Сделав приличный глоток, она поморщилась, отчего рыжие веснушки на носу побелели, часто заморгала, чтобы набежавшая слеза не испортила макияж, и снова выбралась из машины. Шоссе по-прежнему пустовало. Вздохнув, Сабина натянула рукавицы и снова взялась за лопату. Поработав минут десять, она отчаянно выругалась, отбросила ее прочь и обессиленно привалилась к капоту. И тут вдалеке показались огни идущей машины. Сабина мгновенно встрепенулась и с радостным воплем выскочила на середину дороги. Она прыгала, махала руками и вопила, точно Робинзон, увидевший на горизонте долгожданный корабль. Машина мчалась на огромной скорости, Сабина приплясывала от радости, предвкушая скорое спасение. Форд «маверик» пронесся по кромке шоссе, обдав девушку облаком снежной пыли, с визгом остановился, дал задний ход и медленно подрулил к Сабине. Из машины вылезли два бритоголовых парня в черных водолазках, черных пиджаках и кожаных перчатках без пальцев:

— Что? Села, детка? — спросил один.

— Ясен перец, села, — гоготнул второй.

— Ой, мальчики, села, — залепетала Сабина, пугливо пятясь к своей машине. Спасители выглядели столь сомнительно, что она уже не знала: радоваться ей привалившей подмоге или молить Господа о помощи.

Парни молча обошли вокруг застрявшей машины и остановились напротив Сабины. Тот, что был ниже ростом, длинно сплюнул и процедил:

— Короче, лапа. Нам тут корячиться в лом. Щас вызову эвакуатор, а ты прыгай в машину, подвезем куда надо. Лады, куколка? По вызову, чо ли, работаешь?

Сабина молча хлопала глазами, лихорадочно соображая, как ей выгоднее себя повести.

— Э, да ты глухая, что ли? Лезь в машину, сука. По дороге нас обслужишь. Мы ребята не жадные, заплатим, — произнеся эти слова, коротышка как бы невзначай распахнул пиджак, и Сабина увидела висящую на боку кобуру.

В голове помутилось, ни слова не говоря, девушка резко повернулась и бросилась бежать по дороге. Бежала она тяжело, неуклюже, как на ходулях, резко выбрасывая ноги вперед. Сообразив, что на хорошо просматриваемой местности ее проще подстрелить, она приняла влево, одним прыжком перемахнула через сугроб и понеслась по направлению к лесу. Следом летели зычный хохот, свист и улюлюканье братвы:

— Ой, е-мое, смотри ботфорты не потеряй!

Не добежав до спасительного леса каких-нибудь десяти метров, Сабина провалилась в сугроб и увязла по самую грудь. Выбраться не получалось. «Братки. Уголовники. Изнасилуют и убьют! — билось в голове. — Убьют и в сугробе закопают. До весны никто не найдет. Ой, мамочки, вот попала!»

Сердце зашлось от страха, во рту резко пересохло. В отчаянии девушка сунулась лицом в сугроб, хватая ртом мерзлый снег. Он был жесткий колючий, с темными прожилками сосновых иголок, Сабина жадно сосала его, колкий, обжигающе ледяной, сплевывала горькую хвою и, точно перепуганный страус, зарывалась в него снова и снова. Послышался характерный скрип снега под ногами. Все ближе. Ближе. К ней кто-то шел. Сабина подняла голову и затравленно оглянулась. Так и есть! Проклятый коротышка направлялся прямо к ней, поверх пиджака красовалась крутая дубленка. Подобно застрявшей на обочине машине, девушка не могла сдвинуться с места. Сердце неистово колотилось от страха, Сабине казалось, что она вот-вот потеряет сознание.

— Ты чего ж, как сайгак. Мы, чай, не звери, — подойдя к беглянке, с откровенной издевкой заявил бандит.

Он протянул руку, крепко ухватил ее за воротник шубы и одним рывком выдернул из сугроба.

— Пошли в машину.

Сабина мелко дрожала, веснушки на посиневшем лице совсем пропали, тушь расплылась вокруг глаз черными полукружьями. Коротышка покровительственно похлопал ее по плечу:

— Что-то мне твоя афиша знакома. Часто по вызовам мотаешься? Может, встречались когда?

— Тележурналистка я. Новости веду. «Прямой эфир». Вот и знакома, — неохотно ответила Сабина, стараясь держаться подальше от наглого братка.

— Ну-у-у, — изумился тот. — Извиняй тогда. Попутал малость. Так куда ж тебя понесло в такой мороз?

— На банкет. К мэру, — обиженно всхлипнула Сабина, слезы душили ее, она едва сдерживалась, чтобы не зареветь в голос.

— Ну-у-у? — взревел браток. — К Михал Иванычу?

— К Михал Иванычу, — угрюмо подтвердила Сабина. Поняв, что слово «мэр» произвело на братка нужное впечатление, она немного успокоилась и немедленно разозлилась на обидчиков.

— Дак мы тож туда. Чего ж раньше не сказала, дуреха? Мы б и пугать не стали. Мы с Антохой — народ смирный. Иногда, правда, приколоться любим. Ты, уж, извини, подруга, — примирительно сказал он.

Димыч, а мучителя звали Димой, вызвал эвакуатор, помог Сабине запереть машину и сесть в джип. По дороге в ресторан он униженно извинялся, заискивал и подобострастно заглядывал девушке в глаза, словом, непростительно мельтешил. Сабина выяснила, что Димыч и Антоха находятся в непосредственном подчинении Свешникова.

— Что-то вроде группы поддержки, — посмеиваясь в усы, балагурил Антоха. В зеленоватой подсветке приборной панели Сабина рассмотрела наконец своих «спасителей». Дима — плотный, маленький, с коротким ежиком темно-русых волос и колючим серым шрамом вдоль правой щеки; Антон — худощавый, плоский альбинос, долгоносый, как русская борзая, над верхней губой топорщились густые пшеничные усы.

— А насчет машины и думать забудьте, через полчаса ваша тачка перед «Луарой» будет стоять, — пытался загладить вину подчеркнуто любезный Димыч.

До ресторана домчались минут за двадцать. Сдержанно поблагодарив парней, Сабина отправилась в туалетную комнату «припудрить носик». Придирчиво оглядев себя в зеркале, она с сомнением покачала головой. Стилистика телепрограмм подразумевала официальный дресс-код, и Сабина строго его соблюдала. Хорошо сшитый деловой костюм цвета электрик, шелковая блуза и скромное золотое колье — все очень достойно. Однако следовало заняться макияжем — она аккуратно вытерла размазанную тушь, поправила основательно пострадавший в лесном происшествии тон, посредством темно-рубиновой помады придала образу чувственную томность. И… о, магия искусного мейкапа! Вместо уставшей потрепанной девицы из зеркала на нее смотрела роскошная женщина-вамп. Улыбнувшись отражению, Сабина выпрямила спину, удовлетворенно тряхнула волосами и устремилась в празднично убранный ярко освещенный зал.

Бескрайний, уходящий за горизонт стол, уставленный стройными телами бутылок, пестрел изобилием закусок: горы разноцветных салатов, золотистые фазаны и куропатки, румяные молочные поросята, фаршированные сазаны, тарты с форелью… И среди всего этого гастрономического великолепия — немыслимые в зимнюю пору пышные шапки розовой гортензии, буйно пенившиеся в больших стеклянных вазах. Гостей, на первый взгляд, было не очень много, но, приглядевшись, Сабина поняла, что впечатление обманчивое и прибывших засвидетельствовать свое почтение лизоблюдов по меньшей мере человек семьдесят. От обилия драгоценностей, сверкавших на присутствующих дамах, было больно глазам. Свешников — господин весьма и весьма платежеспособный — арендовал ресторан полностью, чтобы, значит, никаких посторонних. Только свои.

«Крутая тусовка», — уважительно подумала девушка, прячась за колонну у входа.

Официальная часть банкета, очевидно, подходила к концу, потому что сухопарый дяденька в смокинге торжественно проскандировал:

— Поз-драв-ля-ем!

Гости поднялись с мест и вереницей потянулись к восседавшему во главе стола Свешникову. Тот милостиво улыбался и пожимал руки жестом, достойным крестного отца.

Сабина явилась последней, и в поздравительной суматохе на нее не обратили внимания. Воспользовавшись моментом, она без помех отыскала за столом свободное место. С дегустацией она решила повременить, наблюдать за происходящим было гораздо любопытнее. Будучи журналисткой до мозга костей, Сабина не была бы собой, если бы не разнюхала здесь какой-нибудь скандальной истории. Торжество случилось незадолго до выборов, и, по ее мнению, за столом собрались потенциальные спонсоры.

«Сплошные денежные тузы! Вот с кем надо дружить!» — разглядывая гостей, завистливо думала она. Внезапно вместо сидевшего напротив внушительного толстосума ей почудился холщовый мешок, доверху набитый новенькими долларами. Картина была настолько реалистичной, что Сабина невольно потянулась к хрустким зеленоватым купюрам, ее рука беспомощно повисла в воздухе, тщетно пытаясь схватить воображаемые банкноты. Опомнившись, она густо покраснела и воровато огляделась: не заметил ли кто ее странной выходки? Окружающие, поглощенные чествованием именинника, не обращали на нее внимания.

«Вот сморозила», — корила она себя. На память пришел забавный афоризм Орбена, утверждавшего, что «Деньги — грязь, но грязь лечебная», и Сабину понемногу отпустило.

«Деньги все любят, и ничего позорного в этом нет», — оправдала она себя и продолжила наблюдать. Просидев в засаде около получаса и получив представление о происходящем, она наконец решилась обнаружить свое присутствие, встала и решительно направилась к мэру.

При виде журналистки Свешников лицемерно осклабился, обнажив хорошо смонтированные фарфоровые челюсти, его маленькие хитрые глазки беспокойно забегали, похоже, мэр что-то замышлял.

— О! Вот и наш очаровательный рупор, — засмеялся он, поднимаясь навстречу.

Свешников постучал вилкой по бутылке «Реми Мартин», дабы привлечь внимание присутствующих, покровительственно обнял Сабину за плечи и торжественно провозгласил:

— Позвольте представить, господа! Звезда журналистики и наш бескомпромиссный городской глашатай — Сабина Тим. Прошу любить и жаловать! — С этими словами он бурно зааплодировал.

Следуя его примеру, гости поднялись с мест и оглушительно захлопали. От смущения и неожиданности Сабина залилась краской и внезапно рассердилась. «Дешево покупаешь, дядя, — мысленно негодовала она. — Я же не дура — на лакейские подачки клевать».

— Присаживайтесь, милая. Здесь, возле меня. Сегодня наш вечер. Мы с вами его заслужили. Благодаря вам сегодняшнее интервью прошло блестяще. Остро, ярко, с перчинкой, — соловьем заливался Свешников, его цепкие серо-голубые глазки подернулись салом.

«Будто холодный борщ», — неприязненно подумала Сабина, вида, однако, не подала и, простодушно улыбнувшись, уселась рядом с виновником торжества.

— Думаю, нам пора перейти на ты. С этой минуты я для тебя просто Миша, — не унимался успевший захмелеть мэр.

— Хорошо, Миша. Договорились, — продолжая нарочито приветливо улыбаться, согласилась Сабина.

«Ишь, старается, хитрец. Из кожи вон лезет. Только мы еще посмотрим, кто кого объегорит», — злорадно думала она, исподволь наблюдая за распушившим хвост Свешниковым.

Наконец мэр отвлекся на очередного поздравителя и оставил ее в покое. Ковыряясь в крабовом салате, она украдкой изучала присутствующих: было много известных в городе людей — важных чиновников и бизнесменов. По правую руку от мэра сидел его бессменный собутыльник и без пяти минут депутат — Парамонов, за ним — вечно хмурый главный прокурор Кислов, чуть дальше — с дорогущей бриллиантовой булавкой на галстуке владелец ликеро-водочного завода Шинкарев.

Так называемая группа поддержки — Димыч с Антохой — застыли поодаль, время от времени бросая на Сабину встревоженные взгляды, заклинавшие не заикаться о дорожном инциденте. Она заговорщически подмигнула Антону (на Димыча все еще сердилась), давая понять, что закладывать братков не намерена.

Оказавшись в центре внимания столь важных персон, Сабина чувствовала себя крайне неуютно. Ловя на себе взгляды присутствующих — снисходительно-любопытные мужские и откровенно презрительные женские, как бы говорившие: «Очередная штучка Свешникова? Ну-ну, милочка. И не таких видали», — Сабина отчаянно нервничала. Поминутно ерзая и поеживаясь, она уткнулась носом в тарелку, стараясь не смотреть по сторонам.

Чтобы описать охватившее ее, казалось, давно забытое чувство неполноценности, выражения «не в своей тарелке» явно недостаточно — она была «не в своем тазу», «не в своей лодке» и даже «не в своей жизни». Да, именно, «не в своей жизни», так будет уместнее. Все эти всемогущие снобы с их расфуфыренными надменными женами не принимали ее всерьез, они смотрели на нее сверху вниз, как на диковинного зверька, выставленного на обозрение для развлечения почтенной публики.

Проницательный Свешников заметил нервозность новой пассии и усердно подливал ей в бокал шампанское. На исходе получаса голова Сабины медленно поплыла, закружилась, затем внезапно прояснилась, и окружающие ее предметы приобрели предельно четкие очертания, а лица странную яркость и выпуклость. Она опьянела. Затем все закрутилось в какой-то бешеной круговерти, и она уже не пыталась разобраться в словах, людях, знакомствах. Понеслась бесшабашная карусель хмельной вечеринки, гремела музыка, мелькали чьи-то лица, звенели бокалы, иногда всплывало красное обрюзгшее лицо Свешникова. Сабина с кем-то знакомилась, хохотала, танцевала, срывала комплименты. Около половины двенадцатого торчавший у выхода с пуленепробиваемым лицом Димыч подошел сказать, что в ее сумочке надрывается мобильник. Сабина, флиртовавшая с владельцем торгового дома «Шик», не сразу поняла, в чем дело, а сообразив, поспешила к брошенной сумке. Проверила телефон и обнаружила, что ей звонил Павел. Пять раз звонил. Сабина откровенно позлорадствовала: «Что, дружок, спохватился? Поздновато. Вот теперь я вне зоны доступа».

И в ту же секунду мобильник в ее руках запиликал, на дисплее высветилось «Паша». Поколебавшись, Сабина все же решила ответить:

— Что случилось, дорогой? Неужели соскучился? — как можно язвительнее спросила она.

В трубке послышался сиплый, совершенно больной голос Павла:

— Сабина, нужна твоя помощь. Подъезжай к «Джитек». Это срочно! Только не к крыльцу подъезжай, встань с торца.

Сердце девушки екнуло, как бы она ни злилась на Павла, но они люди не чужие. По встревоженному голосу любовника она поняла, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Звонить ночью и просить о помощи было не в его правилах. Сабина могла себе такое позволить, он — никогда. Вероятно, произошло что-то очень серьезное, если осторожный Паша, заботливый отец и семьянин, трезвонит за полночь и просит помочь.

— Что случилось? — полюбопытствовала она.

— По телефону не могу. Приезжай, — отрубил Павел и отключился.

Хмель моментально выветрился. Поразмыслив, Сабина решила, что никуда ехать не стоит. Она изрядно выпила, на улице холодрыга невыносимая, только северного сияния не хватает, да и поздно. Сердечко, однако, ныло, смутное беспокойство мешало забыться и продолжить кураж, а он был в самом разгаре.

В полутемном зале ресторана стоял нестройный гул голосов, слышались пьяные выкрики и хохот. Гости перепились, отбросили условности, многие пили на брудершафт. Член правления крупного московского банка Ефим Каксон настойчиво пытался позвонить кому-то с помощью пульта от телевизора. Коммерческий директор сети АЗС Умаров, интеллигентный с виду человек, заснул в туалете со спущенными штанами. Мертвецки пьяного Свешникова в буквальном смысле вынесли из ресторана и погрузили в машину, как крупногабаритный багаж.

Выпив бокал минералки, Сабина окончательно протрезвела и задумалась. Звонок Павла не шел из головы. «Шампанское здорово пьянит, но и быстро выветривается. В принципе, я в полном порядке. Может, все-таки поехать?» — колебалась она, подливая в бокал «нарзану».

Занятая своими сомнениями, она не заметила, как к столу, слегка покачиваясь, подошла тощая немолодая дама в жемчужно-сером платье со стразами. Платье было дорогое, но из разряда «остатки былой роскоши», лет семь-восемь назад оно, вероятно, смотрелось потрясающе, а сейчас жалко болталось на высохшей от постоянных диет хозяйке, лишь подчеркивая ее возраст и неприличную худобу.

«Кто это на мою голову?» — удивилась Сабина, увидев странную женскую фигуру прямо перед собой.

— Свобб-одно? — спросила женщина, слегка заикаясь, и, не дожидаясь ответа, рухнула на стул.

Возраст непрошеной собеседницы определить было трудно. Лицо ее, утянутое так, что рот разъехался почти до ушей, а глаза превратились в узкие черные прорези, куда так и подмывало бросить монетку, выглядело неестественно гладким. Дама пребывала в изрядном подпитии, хотя изо всех сил пыталась это скрыть. Эффектно откинувшись на спинку стула, она попыталась грациозным, полным достоинства движением забросить ногу на ногу, но досадно промахнулась и едва не свалилась на пол. С трудом балансируя на узком стуле, она обрела наконец шаткое равновесие и воззрилась на Сабину тяжелым мутным взглядом:

— Ты Сабина?

Подозревая, что от новой знакомой хорошего ждать не приходится, девушка сдержанно кивнула.

— Лидия — первая жена главного клоуна, — представилась мумия.

— Очень приятно, — тихо сказала Сабина и опустила глаза. Разговаривать с экс-женами всегда непросто.

— А мне нне оч-ч-чень, — заплетающимся языком заявила Лидия и смерила Сабину недобрым взглядом, черные щели ее глаз сузились до минимума. — Похоже, Мишка решил приблизить тебя к трону?

Вопрос был риторическим, и Сабина смолчала.

— Он, конечно, рубаха-парень, но до поры до времени. В конце концов ты останешься с вывернутой наизнанку душой и парочкой глупых мопсов. Как я, — дама горько усмехнулась. — Мишка — проходимец, причем с большой буквы. Запомни это, дурочка.

Сабина хотела возразить, сказать, что устланная деньгами постель Свешникова ее абсолютно не интересует. Но Лидия, хоть и во хмелю, отметила, как беспокойно забегали глаза рыжеволосой соперницы, и предвосхитила готовую сорваться с ее губ ложь:

— Н-не ври. У него уйма денег и возможностей. Ты ж за этим и приперлась. Но не ты п-п-первая, не ты…

Не окончив фразы, она неловко поднялась и, пошатываясь, устремилась к выходу.

Настроение испортилось окончательно, и Сабина решила уехать. Вышла в полутемный вестибюль, поправила у зеркала челку, подкрасила губы и, немного покопавшись в сумке, вытащила номерок. Пожилой гардеробщик, привычный к тому, что из зала регулярно выносят бесчувственные тела, воззрился на трезвую Сабину, как на НЛО. Она понимающе подмигнула старику, лукаво улыбнулась, надела шубу и вышла на воздух.

Мороз немного ослаб, зато подул пронизывающий ветер, от которого сразу заслезились глаза и онемели щеки. Мысль о звонке Павла не давала девушке покоя. «Что же там произошло?» — ее разбирало любопытство. И чем дальше, тем больше. Будучи женщиной и к тому же журналисткой, Сабина обладала острым умом, чересчур пылким воображением и беспокойным характером.

«Смотаюсь на полчаса. Выясню, — решилась она наконец. — От меня не убудет».

На парковке никого не было, девушка вприпрыжку добежала до промерзшей «восьмерки», прогрела остывший двигатель, взглянула на часы, они показывали ровно полночь, и тронулась с места. В ту же минуту из ресторана выскочил Димыч, прыгнул в джип и помчался следом.

Глава третья

Утихомирить горько рыдавшую Елизавету стоило Павлу немалых усилий. После нескольких бесплодных попыток он додумался умыть ревущую дочь минералкой, случайно оказавшейся в том же шкафу, где хранилась дежурная бутылка коньяка. Прохладная вода сделала свое дело, Лиза прекратила плакать, выхватила бутылку из рук отца и жадно припала к горлышку. Сделав несколько больших глотков, она судорожно вздохнула и утерла глаза. Павел осторожно усадил дочь в кресло и, ласково поглаживая по голове, принялся выпытывать, что произошло. Прерывисто вздыхая, как это делают наплакавшиеся дети, поминутно заикаясь и останавливаясь, Лиза рассказала ему следующее.

Каспаров, бывший компаньон Павла, ныне владелец крупной фармацевтической компании «Джитек», занимался оптовой торговлей медикаментами. Три года назад он пошел на серьезный финансовый риск и, помимо основного бизнеса, открыл в Москве и Подмосковье розничную сеть аптек. Риск оправдался, сеть быстро разрасталась, деньги потекли рекой. Южное происхождение Каспарова, а по отцовской линии он был армянин, немало поспособствовало его значительному коммерческому успеху. Армянская диаспора в Москве соплеменников на произвол судьбы не бросала, обеспечивая им всестороннюю поддержку, а в случае необходимости и серьезные финансовые вливания.

Мать Андрона — балтийская немка — родилась и выросла в Лиепае.

В стабильные семидесятые прошлого века треть молодых людей, включая молодежь из братских республик, обучалась в столичных вузах. Межэтнические браки в то время были делом весьма распространенным. Потому, когда будущие родители Андрона повстречались на лечебном факультете Сеченовки и решили пожениться, никто им не препятствовал.

Абсолютно разные: белокурая бесстрастная немка с молочно-белой кожей и смуглый эмоциональный армянин с черными как смоль волосами — они были антиподами, как день и ночь, как север и юг. В результате смелого генетического эксперимента на свет появился потрясающе красивый светловолосый мальчик с медовым оттенком кожи, точеным профилем и неистовым темпераментом. Выбирая для сына имя, родители проявили мудрость и остановились хоть и на армянском, но схожем по звучанию с русским Андреем и немецким Андреасом варианте — Андраник. Друзья-приятели, ребята по большей части русские, быстро переиначили экзотическое Андраник на свой лад — Андрон. Так и закрепилось — Андрон Каспаров. Андраником Каспарова звали только близкие родственники. Оттененные черными ресницами глаза Андрона — удивительные, темно-синие, того неповторимого кобальтового оттенка, что присущ, разве что, знаменитому гжельскому узору, — таили неведомую силу, они неудержимо влекли и порабощали.

Волевой, решительный, уверенный — он был неотразим. Подсознательно, на уровне какого-то животного инстинкта, женщины угадывали в нем эту редкую для современного мужчины первобытную силу — мощь вожака и охотно сдавались на милость победителя. О его любовных похождениях ходили легенды. Поговаривали, что помимо официальной семьи он имел в Москве еще две неофициальные, со всеми поддерживал замечательные отношения, заботился и обеспечивал. И что удивительно: как законная жена, так и обе гражданские, и даже их дети были прекрасно осведомлены о существовании друг друга, мало того — они дружили! В свои пятьдесят три Каспаров тщательно следил за здоровьем и внешностью: бассейн и горные лыжи, костюмы от Zegne и Brioni, туфли Prada, портфели Davidoff и головокружительный аромат Clive Christian No. 1. О, этот мужчина знал толк в хороших вещах, сохранил вкус к жизни и великолепную физическую форму.

С того самого момента, как Лиза, яркая и независимая, появилась в компании, Каспаров взял ее под личную опеку, всячески подчеркивая особое к дочери Градова отношение. Брюнетка, с нежной, покрытой бархатистым пушком, алебастровой кожей и крупным чувственным ртом, она была божественно сложена. Ее маслично-черные с легкой поволокой глаза мягко манили, суля избраннику небывалое блаженство. Совершенно не похожая на своих светловолосых и сероглазых родителей, она напоминала итальянку. Марина утверждала, что эту экзотическую внешность дочь унаследовала от прабабки-цыганки. Павел не упускал случая поддеть жену и со словами «Ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца» ласково обнимал девочку, откровенно гордясь ее удивительной редкой красотой.

Природная выразительность позволяла Лизе обходиться без косметики. В ее сумочке обыкновенно лежали лишь прозрачная пудра и блеск для губ нюдового оттенка. Миниатюрная, легкая, как газель, она не была истощенным заморышем, какими выглядит большинство современных изможденных диетами и вечно голодных девиц. Тонкая кость и изящество форм достались ей от рождения. Высокая, чуть полнее среднего грудь, осиная талия, соблазнительные бедра и хоть и не длинные, но безукоризненные ноги.

По утрам сотрудники компании шеи сворачивали, следя за несущей себя по коридору Лизой. В шелковой блузе цвета перванш, строгой юбке-карандаш, на высоких шпильках, эта манкая девушка вызывала в мужчинах весьма противоречивые эмоции: хотелось либо пасть перед ней на колени и благоговейно молиться, либо броситься очертя голову и в порыве первобытной страсти заключить ее в объятия.

По офису ползли разнообразные слухи, сотрудники в курилке заключали пари, называя сроки неотвратимо надвигавшегося романа.

— Два таких экземпляра на одной территории! — ехидничала главная сплетница «Джитек» продажница Машка Быкова, прикуривая вторую сигарету подряд. — Наш кобель ее не пропустит.

— Ага, электрические разряды так между ними и проскакивают, — подтвердила толстая невзрачная Люда из бухгалтерии.

— А может, они уже того? Кто знает? — неожиданно встрял обыкновенно отрешенный от всего мирского лохматый Игорек. Будучи системным администратором, Чукин презирал хаос реальности, предпочитая иметь дело с несокрушимой логикой программного кода, но сногсшибательная Лиза волновала даже его.

— Не-е-е, — потрясла пружинками русых завитков Маша, — шеф бы тогда светился, как прожектор. А он злющий ходит, вредный. Не сдается, видать, Лизавета. Цену себе набивает. Хотя про нее в городе такое говорят, шо мама не горюй, — цинично добавила она и с тоской поглядела на догорающий бычок. — Ша, перекур окончен. За работу, негры, солнце еще высоко!

Избалованная мужским вниманием и выработавшая стойкий иммунитет к женской зависти, Лиза на «мышиную возню» коллег внимания не обращала. Корпела над документами, печатала справки, составляла отчеты, готовила кофе для босса и ничего особенного не замечала.

Нет, замечала. Замечала, что Каспаров с ней по-отечески ласков, предупредителен, заботлив. Работой не перегружает, домой отпускает пораньше, иногда пьет с ней кофе, шутит, рассказывает интересно. Поначалу Лиза воспринимала его поведение как подспудное чувство вины перед отцом и своим бывшим другом, которого он так бессовестно обобрал. Но вскоре на ее рабочем столе стали появляться дорогие букеты. Подозрение пало на главного менеджера компании — обаятельного еврея с копной темных курчавых волос, Сашу Шихмана. Остроумный, хорошо воспитанный, Лиза выделяла его среди других сотрудников, и мысль о том, что утренние орхидеи — его рук дело, была ей даже приятна. Однажды утром, обнаружив на своем столе очередной благоухающий знак внимания, она решилась спросить Шихмана напрямик, но Александр отрицательно покачал кудрявой головой и ответил в истинно еврейском духе:

— Шо ты, Лизочка! Во-первых, конкурировать с твоим поклонником было бы глупо и даже опасно. Во-вторых, если бы я позволял себе осыпать пассию букетами стоимостью в сотню баксов, то давно жил бы на вокзале.

— Тогда кто же? — вспыхнула Лиза. Ей сделалось неловко, теперь Шихман догадается, что она к нему неравнодушна.

«Подумает, что на шею вешаюсь», — внезапно разозлилась она.

— А ты приглядись внимательнее — и все узнаешь. Во всяком случае, все наши уже в курсе, — Шихман хитро подмигнул и вышел, оставив раздосадованную Лизу наедине с сомнениями.

Она последовала его совету и заметила, что цветы на столе появлялись только в дни, когда Каспаров являлся в офис раньше нее. Еще через пару недель Андрон пригласил ее в ресторан пообедать и будничным тоном, точно речь шла о покупке нового дивана, объяснился. Застигнутая врасплох, Лиза опешила, потом взбесилась и наотрез отказалась. Уверенная, что теперь ее непременно уволят, она вернулась на работу и принялась собирать вещи. Через полчаса появился слегка рассеянный Андрон и, будто не замечая «чемоданного» настроения секретарши, надавал ей кучу работы, удачно пошутил по поводу «хлебобулочного изделия» на голове главбуха, словом, повел себя так, будто сцена в ресторане ей приснилась. Озадаченная Лиза поостыла, подумала и решила вести себя как прежде — ровно и независимо. В конце концов работа ей нравилась, зарплата тоже, да и торопиться, по мудрому совету Остапа Бендера, следовало только «при ловле блох». Лиза осталась. Шеф, казалось, о провальной попытке ухаживания забыл и с головой погрузился в работу. Лизе тоже доставалось, босс с каждым днем поручал ей все больше и больше. Однажды вечером, прощаясь, он обронил:

— Умная ты девушка, Елизавета. Справляешься. Глядишь, и компаньонкой тебя сделаю. У отца не заладилось, а у тебя, похоже, получится.

Каспаров вышел, а Лиза никак не могла заставить себя сосредоточиться на отчете, слова патрона не шли из головы, она отложила бумаги и подошла к окну. На улице валил сильный снег, машины на парковке замело, а он все падал и падал, мягко и неслышно накрывая деревья, дома, улицы и переулки бескрайним белым покрывалом.

«Будто саваном», — промелькнуло в голове. Провинцию Лиза терпеть не могла, задыхалась здесь, как в болоте. После пяти лет бесшабашного студенчества и пестрой столичной жизни Рузавин с его покосившимися домишками, серыми хрущевками, узкими улочками и водяными колонками, до сих пор торчавшими в центре города, представлялся ей могильником. «И почему Каспаров до сих пор не в Москве? — недоумевала она. — Хотя богатые сейчас предпочитают жить на лоне природы. Вон он какой дворец в “Красном Поле” себе отгрохал!» От нелюбви к родному городу мысли вновь вернулись к боссу.

Лиза колебалась. Она не знала, радоваться ли ей тому, что сказал Андрон, или тревожиться? Его неожиданная похвала смутила ее и раздосадовала. В конце концов она пришла к выводу, что следует отпустить ситуацию, но на всякий случай быть начеку. Милость сильных мира сего в любой момент может обратиться в ненависть. Надежнее иметь ровные деловые отношения. Да вот только не складывались у нее с Каспаровым ровные и деловые.

Он был умен, красив, обаятелен, элегантен, этот Каспаров. Лиза невольно сравнивала его с отцом, ведь они ровесники. Но отец в свои пятьдесят три выглядел на все шестьдесят, часто жаловался на здоровье, выглядел бесконечно уставшим и несчастным. По сравнению с выхоленным шефом — просто развалина. Она всегда чувствовала обиду за него и неприязнь к этому ухоженному, наглому, успешному самцу, бравшему от жизни все или почти все. Но вот незадача! После сегодняшнего разговора эта обида как-то потускнела. В голове зароились предательские мысли: «А, может, отец в своих проблемах сам и виноват?»

С детства она часто помнила его пьяным, он не был буйным, никого не обижал, просто каждый вечер возвращался домой «чуть тепленьким», как выражалась мама, и падал спать. Лиза, можно сказать, познакомилась с собственным отцом лишь шесть лет назад, когда после разрыва с Каспаровым и годичного финального запоя он бросил наконец пить — и обнаружил, что у него есть жена и дочери. Печально. Может, не такой уж он и мерзавец, этот Каспаров? Ощутив резкую перемену в отношении к патрону, Лиза растерялась. Она так привыкла ненавидеть и винить его во всех бедах, и вдруг…

«Нет! Это он довел отца до беспробудного пьянства. Предал, обокрал, практически уничтожил. Ненавижу!» — искусственно распаляла она себя, наблюдая за садящимся в блестящий новенький «порше» Каспаровым. Но мысли, прежде приводившие ее в ярость, теперь казались пафосными и неубедительными. Андрон, будто почувствовав ее взгляд, взглянул наверх, заметил стоявшую у окна Лизу, тепло улыбнулся и приветственно махнул рукой. Девушка смутилась и резко отпрянула, торопливо закрыла жалюзи и с отчаянно бьющимся сердцем вернулась к компьютеру.

«Довериться бывшему врагу? Вот так сразу? — Лиза и не заметила, что мысленно назвала Андрона “бывшим врагом”, то есть с той самой минуты он перестал быть Волан-де-Мортом и превратился в обычного человека. — Нет, торопиться не стоит. Надо спокойно все взвесить», — заключила она и принялась печатать приказ об увольнении начальника рекламного отдела Лисовской. Каспаров с бездельниками не церемонился.

И все же поведение Андрона не могло не тронуть девичье сердце, Лиза оттаяла, потеплела.

— А сегодня, — дрожащим голосом рассказывала она отцу. — Сегодня он с самого утра был на взводе. В шесть часов сказал, что уезжает домой, а завтра едет в Москву заключать контракт с японской Takeda. Сказал, что в перспективе мы станем их официальными дилерами, выйдем на международный рынок. И приказал срочно подготовить финансовую отчетность. К утру я должна была ее предоставить. Посадил меня в свой кабинет, разрешил пользоваться компьютером, потому что база данных компании хранится под секретным паролем только у него, и уехал…

Лиза примолкла, неподвижно уставившись в темноту, Павел осторожно погладил руку дочери и попросил:

— Ну, что же дальше, деточка? Рассказывай.

— Дальше страшно, — Лиза резко подняла голову, глаза ее лихорадочно блестели, она больше не плакала. — В половине одиннадцатого Каспаров неожиданно вернулся, вошел в кабинет и запер дверь на ключ. Глаза дикие, странный, дерганый. Может, выпил. Подошел ко мне, начал приставать с поцелуями. Я оттолкнула его, он схватил за плечи и повалил на пол, рычал, как зверь, матерился, потом стал сдирать с меня одежду, платье разодрал… — Лиза поежилась и показала шею. Ворот платья был оторван и болтался на чудом уцелевшей пуговице.

— Он силой меня хотел, папа… Я плакала, кричала, сопротивлялась, все бесполезно. Тогда не знаю как, но я… я дотянулась до пепельницы, она на пол упала, когда мы боролись. Дотянулась, а она тяжеленная, из какого-то камня. Ухватила ее и что было сил ударила по голове, попала в висок. Потом еще раз ударила и еще. Колотила, как безумная. Остановиться не могла. Била, била… Пока он не захрипел. Теперь он там. На полу. Мертвый, — Лиза замолчала.

— Зачем ты устроил меня туда, папа? — с неожиданной яростью выкрикнула она. — Зачем? Все наши беды от него, — она обхватила руками голову и снова заплакала, тихо, горестно, тоненько поскуливая, размазывая слезы по щекам.

Павел окаменел, когда Лиза ворвалась в кабинет, ему показалось, что она пьяна, дочь странно двигалась, шаталась, натыкалась на мебель, стены, бормотала несуразное. Теперь, когда она рассказала ему все, он обомлел, странная слабость разлилась по всему телу, и, что отвратительно, он испытывал подлую радость при мысли, что Андрона больше нет. Дочь, плоть от плоти его, расквиталась с обокравшим их подонком! И что теперь такое господин Андраник Левонович Каспаров? Окровавленный мешок костей и дерьма, валяющийся на полу собственного офиса. Все семь лет, которые Павел провел в борьбе за выживание, он вынашивал планы мести. Человек трудившийся, рисковавший — а в начале девяностых любой бизнес был сопряжен с громадной опасностью, — лелеявший амбиции и успевший вкусить плод от их реализации, так вот, этот самый человек оказывается преданным, ограбленным и выброшенным на помойку, как клочок использованной туалетной бумаги. И кем? Лучшим другом! Подло. Мерзко. О, как черно и страшно в душе отверженного! Павел строил планы мести, один фантастичнее другого: то он переезжал Каспарова автомобилем и победно оглядывался на распластанное на дороге, окровавленное тело врага; то яростно душил негодяя, наслаждаясь хрустом ломающегося основания черепа; то разряжал в предателя пистолет, когда ничего не подозревавший Андрон выходил из дверей собственного особняка, и Павел жадно смотрел на искаженное мукой, смертельно бледное лицо и содрогающееся в предсмертных конвульсиях тело гада; то… Так можно продолжать до бесконечности. Чего только не передумал Павел за семь лет! Но дальше жестоких игр воспаленного воображения дело не заходило. Потому что Павел — слабак и трус! Ссыкло. Но правосудие свершилось! Возмездие настигло предателя! Андрона нет, он заплатил за все. Господь услышал его, Павла, мысли! И поквитался с подонком. Но как страшно… ведь это сделала его, Павла, дочь.

«Это я во всем виноват! Мечтал о мести, а решиться не мог. Вот высшие силы и решили за меня. Выполнили заказ. Руками Лизочки выполнили. Значит, это я, сам того не желая, Лизу подставил. Дурак! Дерьмо!» — внезапно осенившая догадка обдала его могильным холодом, волосы на голове зашевелились. До сего момента Павел был убежденным атеистом, воспитанным на коммунистических идеалах, он не верил ни в Бога, ни в черта. Это Маринка с наступлением перестройки побежала в церковь и с тех пор оттуда не вылезала: говела, причащалась, исповедовалась, он же только посмеивался над внезапно напавшей на нее набожностью. Теперь Павел, потрясенный неожиданной догадкой, испугался.

— Господи, — потерянно произнес он вслух. — Господи, что же теперь делать?

— Не знаю, — вяло откликнулась Лиза и снова всхлипнула.

Мозг Павла заработал в аварийном режиме, ему казалось, что он слышит сухое потрескивание возбужденных нейронов под черепной коробкой, давление подскочило, тяжелый мутный туман в голове мешал соображать, невыносимо ломило затылок. Павел встал, налил два бокала коньяку — себе и дочери. Разом опрокинул свой, другой протянул Лизе, она послушно выпила, резко закашлялась, и ее бурно вырвало. Павел шепотом отругал себя за глупость, взял дочь на руки, бережно перенес на диван, накрыл пледом и аккуратно вытер пол старой рубашкой. Лиза лежала недвижно, молча вглядываясь в окружающий мрак.

«Он, Павел, должен вытащить дочь из этого кошмара. Нужно защитить семью», — мысли скакали, путались, обрывались. Выход не находился. А он должен, обязан его найти. Ради дочерей — Лизы, Варюшки. При мысли о Варюшке его прошиб холодный пот. Сестра в тюрьме! Нет, ребенок должен расти счастливо и спокойно. Он за свою младшую жизнь отдаст, не задумываясь. И тут он вспомнил о Сабине! Вот кто ему поможет.

«Так, что следует предпринять? Первое — уничтожить улики на месте преступления, потом — вывезти труп и спрятать. Тогда Лиза будет в безопасности», — нащупав выход, он немного успокоился, подошел к дочери и осторожно тронул за плечо:

— Лизок, солнышко, а охранник тебя видел?

— Да. Когда уходила, сказала ему, что шеф остался поработать.

— Черт! Значит, еще и охранник, — выругался Павел.

Действовать нужно быстро, если охранника обеспокоит длительное отсутствие босса и он пойдет проверять кабинет Андрона, то все откроется. Вызовет милицию и пойдет-поедет. Павел отыскал на столе мобильный, быстро набрал номер Сабины, с трудом дозвонился и попросил ее подъехать к зданию «Джитек», затем сунул телефон Лизе и заставил ее позвонить на проходную компании. Необходимо разыграть спектакль со срочным вызовом Лизы в контору. Предупредить охранника, что Каспаров срочно затребовал документы, которые секретарша забрала домой, и что через полчаса она их привезет, поэтому просит обеспечить ей беспрепятственный доступ в здание. Лиза, полумертвая от усталости, послушно выполнила просьбу и без сил упала на диванные подушки.

— Я съезжу. По делам, — отрывисто говорил Павел, натягивая брюки, — только матери ничего говорить не смей. Сцепи зубы и держись. Все будет хорошо. Я все улажу, слышишь? — Павел подошел к дочери. — Никому, Лизавета, поняла? — дочь не шелохнулась, только опустила веки в знак согласия.

«Похоже на шок, — подумал Павел. — Ступор. Что ж, все лучше, чем истерика».

Он осторожно прикрыл дверь и прокрался по темному коридору, по пути заглянул в спальню — Марина и Варюшка спали, младшая разметалась на постели, забросив правую ножку на едва слышно похрапывающую Марину. Все тихо, спокойно.

— Ну, с Богом, — подбодрил себя Павел, запахнул дубленку и вышел в ночь.

Он припарковался позади офисного здания, внимательно огляделся, потом выбрался из машины и неспешно обошел «Джитек». Вокруг не было ни души, погруженное во мрак большое четырехэтажное здание выглядело зловеще. На втором этаже в кабинете Каспарова горела настольная лампа, холл первого этажа был полутемным. Очевидно, охранник все еще дожидался директора. Павел посмотрел на часы — половина первого, Сабины не было.

— Черт подери, где ж ее носит? — проворчал он и почувствовал, что его охватывает нервная дрожь. В сложившейся ситуации необходимо действовать, а он теряет время. Павел злобно выругался и вернулся в машину.

В зеркале заднего вида отразилось серое лицо с набрякшими веками и мешками под глазами, а ведь в молодости он был ого-го-го!

«Они с Андроном… Хотя первую скрипку всегда играл Андрон, Павел состоял при нем, как трусоватый Санчо Панса при отважном Дон Кихоте. И идея с фармацевтическим бизнесом принадлежала Андрону, он в медицину по стопам родителей-врачей пошел. Павел институт связи закончил и то с грехом пополам, — при этой мысли его перекосило. — Чертов Казанова! Ни одной мало-мальски симпатичной юбки мимо не пропускал. Пользуясь его, Павла, мягкотелостью, он и Марину по молодости пытался обхаживать, козел, но она ему быстро от ворот поворот дала, — мысли Павла скакали, словно мячики для пинг-понга. — Вот идиот! — спохватился он. — Не об Андроне сейчас нужно думать. О деле думай! О деле! Может быть, попытаться убрать охранника? — лихорадочно соображал он. — Нет, тот откроет дверь только Лизавете. А ее роль должна сыграть Сабина».

Павел нащупал в кармане прохладную рукоять пистолета Макарова, приобретенного еще на заре их с Андроном предпринимательства у какого-то уголовника на Тишинке.

— Вот ты и пригодился, друг, — пробормотал он и осторожно погладил шероховатую поверхность, точно привыкая к напарнику. Стрелять он умел. И неплохо. Только давно это было, еще в армии. Сколько ж лет прошло? Тридцать? Нет, тридцать три. Получится ли? Он нервничал, сомневался. Однако мысль о том, что за ним семья — его ненаглядные и ни в чем не повинные девчонки — придавала мужества. Он сам себе удивлялся: откуда такая отчаянная решимость? Ни храбростью, ни напором он никогда не отличался. Отвага и решительность всегда были прерогативой Андрона, Павел же — спокойный, вдумчивый, рассудительный — уравновешивал бешеный темперамент друга, частенько удерживая вспыльчивого Андрона от импульсивных решений и поступков. И вот — на тебе! На такое решился. Отважный, не отважный — выбора у него теперь не было.

О судьбе Сабины Павел не задумывался. Ему было плевать на нее, их отношения давно зашли в тупик. Хотя, говоря откровенно, он жив только благодаря Сабине. Именно она вытащила его после разрыва с Андроном из глухой пьяной депрессии. Жизнь Павла тогда будто обесцветилась, потеряла краски и смысл, из запоев он не вылезал, пока не появилась Сабина. Свежая, полная жизни, смешливая, хорошенькая. Года два он с ума по ней сходил, проходу не давал, машину купил, подарками заваливал, на телевидение пристроил через Олежку Панкратова, одноклассника. Разглядев в любовнице меркантильную стерву, поостыл и держал в качестве «запасного аэродрома»: по субботам в бане с ней расслаблялся, летом на рыбалку брал. Но за прошлые заслуги давно с ней расплатился, столько денег угрохал, страшно вспомнить. Год назад их вялотекущие отношения стали его тяготить, Сабина становилась все капризнее, требовательнее — обнаглела потихоньку баба, забыла, кто ее в люди вывел, и Павел решил порвать. Будучи человеком неконфликтным, бурных сцен решил не устраивать, просто постепенно свести отношения на нет. Так что задумываться о судьбе бывшей любовницы смысла не имело, главное сейчас — спасти Лизу. Он все сделает сам, Сабина только поможет проникнуть ему в офис и перетащить тело Андрона в машину. В конце концов, если любовница попробует противиться или шантажировать, попрощаться с ней можно и по-другому. Ему терять нечего.

В конце улицы показалась машина, Павел напряг зрение. В бледном свете фонарей, освещавших офисную парковку, он разглядел зеленую «восьмерку» Сабины, она предусмотрительно проехала мимо крыльца и остановилась у служебного входа, как Павел и просил. Из машины вышла Сабина, Павел узнал ее по лисьей шубе — тоже, кстати, его подарок.

«Умница, встала в сторонке, как я и говорил», — удовлетворенно подумал он. Кряхтя, вылез из машины и пошел навстречу. Павел решил пока не посвящать ее в детали своего плана, все прояснится по ходу.

— Привет, милая, — клюнул он ее в холодную щеку, — вырвался из дому под предлогом, что нужно Каспарову срочные документы передать. Он тут в полночь Лизавету в офис вызвать хотел. А я соскучился до дрожи. И воспользовался моментом. Сейчас отдам, а ты меня в холле подожди. Я быстро.

Сабина молчала, недоверчиво глядя на возбужденного Павла.

— Ты вызвал меня сюда только для того, чтобы поцеловать? Ой, темнишь чего-то, Градов, — насмешливо протянула она, кутаясь в шубу.

— Почему только поцеловать? Потом до утра к тебе, — продолжал врать Павел. Чувствовал, что врет неубедительно, взмок и пошел красными пятнами.

— Говори, зачем вызвал, идиот! — вскипела Сабина.

— Я Андрона пришил, — неожиданно для самого себя выпалил Павел и осекся.

— Что-о-о? — Сабина покачнулась и обессиленно прислонилась к машине. — Ты… ты соображаешь, — начала было она, но Павел ее перебил.

— Соображаю. Ты должна мне помочь. Больше некому. Никто пока ничего не знает. Нужно спрятать труп и уничтожить следы. Сейчас ты подойдешь, позвонишь в дверь и скажешь охраннику, что ты — Лиза. Он откроет…

Павел немного помедлил и продолжил:

— Я м-м-м… разберусь с ним, потом на второй этаж. Ты поможешь мне перетащить тело в машину и спрятать. Поняла? — повысил он голос почти до крика.

— Нет, — твердо сказала Сабина. — И понимать не хочу. Я не дура. И не смей впутывать меня в свои грязные игры. Я давно хотела сказать тебе, что больше не хочу иметь с тобой никаких отношений. Сейчас как раз подходящий момент. С этой минуты мы с тобой в разных измерениях. Прощай, дорогой. Спасибо за доверие. В память о нашем прошлом эти ночные откровения останутся между нами. Все. Точка, — девушка решительно повернулась и зашагала в сторону «восьмерки».

Снег истошно завизжал под ее красными сапогами, Павел опомнился:

— Стой! — негромко сказал он. Сабина даже не оглянулась.

— Стой, дура, — повторил он громче. — Если не вернешься, я пристрелю тебя на месте, мне терять нечего. Ну? — он в самом деле вытащил пистолет и угрожающе щелкнул предохранителем.

Сабина вздрогнула и остановилась, медленно повернулась к Павлу и застыла, не мигая, глядя на черный зрачок пистолета.

— Повторяю. Я убью и тебя, Сабина. Ты не оставляешь мне выбора. Теперь ты свидетель, — голос Павла звучал жестко, без эмоций, а потому убедительно.

Похоже, Сабина поверила, она помолчала, с трудом сглотнула слюну и свистящим шепотом сказала:

— Но ты можешь убить меня и после того, как я тебе помогу.

— Зачем? — устало ответил Павел, опуская пистолет. — После того как ты мне поможешь, ты станешь соучастницей, детка. Мы будем в одной упряжке. Пошли. У нас мало времени, — скомандовал он.

Они двинулись в сторону «Джитек», Сабина с несчастным видом тащилась впереди, плечи опущены, под каблуками ее красных сапог жалобно пищал мерзлый снег, Павел спокойно шел следом. Оба молчали, только поднимаясь по ступеням крыльца, Градов вполголоса напомнил:

— Ты — Лиза Градова, привезла документы для Андраника Левоновича. И веселей, малышка. Времени у нас в обрез, час ночи.

Ночная тьма, по мнению Павла, была надежной наперсницей его мрачной тайны, в темноте охранник не мог разглядеть приехавшую девушку, а это было как раз то, что нужно. Напряженно вглядываясь в стеклянные двери, они подошли к входу, Павел нажал кнопку вызова. Из переговорного устройства донесся сонный голос охранника:

— Елизавета Пална, вы?

— Я, я, — торопливо забормотала Сабина, гневно оглядываясь на Павла. — Я даже не знаю, как его зовут, — пояснила она шепотом.

Послышался громкий скрежет открывающегося замка, звук упавших на пол ключей, негромкая брань охранника, и дверь наконец распахнулась.

— Долго вы доби… — начал было мужчина и вдруг рассмотрел стоявшую перед ним девушку. — А вы кто? — удивленно прогудел он, заметив позади Сабины темную фигуру Павла.

— Дед Пихто, — скороговоркой ответил Павел, вскинул пистолет и выстрелил в недоуменное лицо секьюрити.

Мужчина коротко охнул, с размаху упал на скользкое мраморное крыльцо, несколько раз дернулся и затих. Сабина вскрикнула и зажала рот руками, Павел подтолкнул ее к входу, ухватил труп охранника под мышки и, пыхтя, затащил внутрь. Чем позже обнаружат тело, тем лучше. Стараясь не глядеть на развороченную рану, перевернул на спину, чтобы убедиться, что мужчина мертв. Охранник не дышал.

Подталкивая идущую впереди перепуганную Сабину, Павел поднялся по широкой каменной лестнице, ведущей на второй этаж.

— Ничего не трогай, — прикрикнул он на девушку, заметив, что она держится за стальные перила. — Или вот что, лучше перчатки надень!

Сабина коротко мотнула головой и закусила губу. Они неслышно вошли в отделанную светлым орехом просторную приемную. Дверь в кабинет, откуда струился приглушенный зеленоватый свет, была приоткрыта. Павел осторожно заглянул внутрь, в кабинете царил хаос: перевернутые стулья, валяющийся на полу монитор компьютера, клавиатура, бумаги, разбитая рамка с семейной фотографией Каспаровых, из-за громоздкого дубового стола торчали мужские ноги в безукоризненно начищенных черных ботинках. Павел осторожно двинулся к неподвижному, лежавшему ничком телу, под ногами противно хрустели осколки разбитого стекла, подойдя, постоял, как бы собираясь с духом, и рывком перевернул труп. Глаза Андрона, яркие, пронзительно-синие, были открыты, и на долю секунды Павлу показалось, что его враг жив, но лишь на долю секунды. Левая сторона головы была раздроблена, из залитой черной подсохшей кровью раны торчали мелкие обломки костей, застывшая на лице страдальческая гримаса и мертвенно-белый цвет кожи — все это не оставляло сомнений в том, что Каспаров мертв.

— Ну здравствуй… труп, — с кривой усмешкой проговорил Павел и повернулся к Сабине.

Полумертвая девушка едва дышала, не в силах отвести округлившихся от ужаса глаз от мертвеца.

— Помоги мне. Ну, живо! — приказал Павел, стараясь затащить мертвое тело на ворсистую поверхность лежавшего посреди кабинета красного ковра.

Сабина неловко ухватилась за рукав пиджака покойного и сильно потянула, тело приподнялось, голова трупа резко мотнулась в сторону, Сабина громко взвизгнула и отскочила.

— Дура! — шепотом ругнулся Павел. — За ноги бери, поняла?

Наконец им удалось переместить тело на ковер, окровавленную пепельницу Павел положил рядом. Потом аккуратно, со знанием дела (будто всю жизнь только этим и занимался) закатал мертвеца в ковровое полотно, вытащил из кармана скотч, с треском оторвал длинную клейкую полосу, потом еще одну и тщательно замотал ковер с обеих сторон.

— Готово. Бери за ноги! Потащили, — деловито скомандовал он трясущейся от страха Сабине.

— Не могу, — пролепетала она, — ноги не держат.

— Пристрелю, как собаку! — взревел Павел и выхватил пистолет.

Сабина вздрогнула и покорно взялась за свой конец свертка. И тут на столе Каспарова зазвонил телефон, от неожиданности они выпустили тело из рук, и труп тяжело плюхнулся на пол. Телефон непрерывно звонил, а Павел с Сабиной застыли, не в силах двинуться с места, парализованные страхом, они не могли оторвать глаз от беспокойно верещавшего аппарата. Павел чувствовал, как дрожат колени, и холодная липкая испарина покрывает лицо и трясущиеся руки. «Кто это? Вдруг Лиза?» — мелькнуло в его голове.

Сабина сделала инстинктивное движение по направлению к двери, и тут Павел опомнился:

— Куда? — злобно прорычал он и быстро нагнулся к гигантскому свертку. — Чего встала? Хватай и неси.

Сабина послушно ухватилась за тяжелый ковер. Ей казалось, что все происходящее с ней — дикий сон, она проснется, обязательно проснется и все встанет на свои места. Жизнь пойдет своим чередом, и она вдоволь посмеется над глупым ночным кошмаром. Телефон наконец замолк.

Пыхтя от натуги и переругиваясь, они выволокли ковер на лестницу и спустили его вниз. Бросив его рядом с трупом охранника, Павел выскочил на улицу и побежал к машине, необходимо было подогнать ее к крыльцу. Через две минуты он подъехал и махнул Сабине рукой, девушка кинулась помогать. И только когда они захлопнули дверцу багажника, она сообразила, что труп погрузили в ее «восьмерку».

— Но почему? — возмутилась она.

— Так нужно. Все объясню потом. Прикрой двери и садись в мою машину. Бегом, — Павел недобро ухмыльнулся и сел за руль.

Двигатель натужно загудел, и автомобиль медленно выехал за ворота. Сабина бросилась назад, торопливо прикрыла входные двери и выбежала на улицу. Слава Богу, вокруг не было ни души. Спасительный мороз удерживал дома даже самых ярых приверженцев «ночной жизни».

Недоумевающая Сабина нырнула в «ауди» Павла и завела машину. Он ждал за воротами, увидев, что она выехала, сделал ей знак рукой и тронулся в направлении центра города. Сабина послушно последовала за ним.

Спустя несколько минут из-за угла соседнего дома выехал черный джип и неспешно двинулся за ними.

Глава четвертая

Дорожные пробки — дело для Москвы обычное, толпы водителей, выехавших с утра на работу, смиренно жевали сухие пайки, выданные женами на такой вот неприятный случай. Палева посмотрела по сторонам — справа и слева бесконечные колонны машин, плотно обступившие ее джип, — от души выругалась и еще раз огляделась. Слева — «фольксваген», справа — «десятка». Коротко остриженный молодой человек на «фольксвагене», сидевший в наушниках, бодро кивал в такт музыке; седовласый джентльмен в «десятке» уныло жевал бутерброд с корейкой — Ольгу немедленно затошнило. Ее тошнило уже три месяца. Лидка Миронова многозначительно посмеивалась, утверждая, что в Ольгином положении это абсолютно нормально. Ничего себе нормально! Стоило Ольге взглянуть на жующего — и пиши пропало, через мгновение к горлу подкатывал отвратительный щекочущий горько-сладкий комок. Поначалу Ольга стоически держалась, стараясь сглотнуть мерзкий комочек, гоняла его туда-сюда, глубоко дышала, даже нюхательную соль себе купила по совету старушки-соседки, столь древней, что Ольга бы не удивилась, если бы та оказалась бывшей фрейлиной последней русской императрицы. Но не тут-то было. Приторная горечь заполняла рот, и никакие соли уже не помогали, приходилось сломя голову нестись до ближайшего туалета и спешно избавляться от содержимого желудка. Хуже всего было то, что в последнее время содержимое Ольгиного желудка состояло из одного желудочного сока. Ее мутило от всего, особенно от запахов, а еще ее тошнило от… Олега! Она видеть его не могла, сам факт его существования отравлял ей жизнь. Лидка (мать двух чудных близнецов) говорила, что и это нормально, большинство женщин в первые месяцы беременности мужей не выносят. Не выносят! Если бы! Своего мужа Ольга готова была придушить. Олег переносил ксенофобию стоически, устраивая в ответ ежеутреннюю пытку едой. Едва проснувшись, он бросался на кухню, где вдохновенно готовил для Ольги полезные завтраки, руководствуясь разнообразными рецептами, коих в интернете теперь пруд пруди. Сегодня, к примеру, были яйца по-швейцарски. При мысли о яйцах Ольга почувствовала легкий озноб.

Она быстро сглотнула вязкий комок и открыла окно, жующий сосед справа подумал, должно быть, что она хочет о чем-то спросить, и тоже опустил стекло. Ольга вежливо улыбнулась соседу, и тут джентльмен с корейкой сыто рыгнул. Запах копченого сала ударил в нос — и Ольгу перемкнуло, она немедленно скорчилась в рвотном спазме. Сдержав первый приступ, она стремглав выскочила из машины, протиснулась между плотно стоящими машинами к обочине и… Рвало ее долго, фонтаном.

— Только бы брюки не испачкать, — думала она, содрогаясь от очередного спазма. — Боже, теперь я ни за что в жизни не прикоснусь к копченому салу! И к яйцам по-швейцарски. А жаль…

Она очнулась, когда стоявшая за ее джипом колонна машин дружно загудела, водители яростно колотили по клаксонам и крутили пальцем у виска. Иные делали Ольге нелестные замечания:

— С бодуна дома надо сидеть, дэушка! — кричал потный бизнесмен на последней модели «ниссана».

— Эй, больная, паровоз с дороги убери! — негодующе орал тощий мужичонка на «окушке».

Измученная, вывернутая наизнанку Ольга вернулась в машину и потихоньку тронулась с места. Вытащив из-под сиденья бутылку минеральной воды, она жадно припала к горлышку. Зазвонил мобильник. «Олег», — подумала она, завинчивая крышку бутылки. Олег осведомлялся о состоянии ее здоровья каждый час. Она не ошиблась, заботливый муж поинтересовался ее самочувствием. Ольга подробно отчиталась:

— Привет, дорогой. Я как? Жива. Да, на пять минут из машины вышла. Зачем, зачем? Подышать, — она горько усмехнулась, вспомнив утренний моцион на обочине. — Да, дорогой, сегодня яйца по-швейцарски были особенно вкусны. Спасибо.

Захлопнула крышку мобильника, томно зевнула, глянула на часы и похолодела: «Боже мой, половина десятого». А в десять ее ждет клиентка!

Колонна машин со скоростью похоронной процессии въехала в Лефортовский тоннель. Ольга углядела наконец лазейку между микроавтобусом и «фольксвагеном» меломана, резко надавила на акселератор и пустилась во все тяжкие. Лавировать в полутемном тоннеле было трудно, но через пятнадцать минут поверженные «ниссан», «десятка» с копченой корейкой и антикварная «окушка» остались далеко позади.

— Знай наших, — торжествующе сказала Ольга и, чувствуя себя Шумахером, мужественно преодолела очередной приступ дурноты. — Ребенок у меня будет с характером, — заключила она, выныривая из темного брюха тоннеля.

Москва, тускло освещенная оранжевым зимним солнцем, постепенно просыпалась: тротуары заполнялись бурлящими толпами; шоссе — бесконечными потоками стремившихся, будто кровь по сосудам, автомобилей; входы в метро, словно врата преисподней, непрерывно поглощали огромные порции человеческой плоти. Привычное рабочее утро громадного мегаполиса. Несмотря на отвратительную экологию, перенаселенность и невероятные расстояния, Москву Ольга любила. Здесь родилась, выросла и знала ее как свои пять пальцев. Обожала таинственную ауру увековеченных Булгаковым Патриарших, с их тихими живописными водоемами и уютными скамейками под сенью старых лип; крохотную часовню Александра Невского в Екатерининском парке; архаичную Пречистенку с ее удивительными особнячками, дышащими русской историей.

Несмотря на спешку, она опоздала. Офис ее частного агентства находился в Сокольниках, в девятиэтажке сталинской постройки на улице Гастелло. Над входом сияла новенькая золотая табличка «Частное детективное агентство Нуаро». Ольга голову сломала, придумывая название, помог Олежка. Уж в чем в чем, а в креативности ему не отказать. Нуар — это разновидность криминального романа с напряженным сюжетом, а фамилия Пуаро известна любому школьнику. Нуар плюс Пуаро получилось «Нуаро». Остроумно и элегантно, словом, Ольге понравилось. Аренда, ремонт и оборудование двух небольших помещений влетели в копеечку, но за два месяца работы Ольга окупила накладные расходы и вышла в плюс. Припарковавшись на обычном месте возле гастронома, она перебежала через дорогу, взлетела на крыльцо, ворвалась в уютную, оборудованную кожаным диваном, двумя креслами и разлапистой монстерой приемную и принялась с ходу извиняться перед высокой сухопарой женщиной в густой черной вуали.

— Извините, ради бога, Ирма Константиновна. Пробки, — сбивчиво бормотала Ольга, стаскивая с себя куртку.

— Не поминайте Господа всуе, — с достоинством заметила клиентка, поднимаясь навстречу. — Впрочем, мы с Женечкой мило побеседовали.

Женя Башмаков, коренастый блондин двадцати пяти лет, студент-заочник юридического факультета МГУ и единственный Ольгин сотрудник, с готовностью распахнул перед ними дверь в кабинет. Пропуская дам, он вежливо поинтересовался:

— Как всегда кофе?

— Кофе я уже три месяца как не пью, — назидательным тоном заметила Ольга, — пора бы запомнить. Чай с лимоном, будь любезен.

— Вам звонил подполковник Дубовой. Уже дважды, — шепнул Женя ей на ухо и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Ольга вздохнула и повернулась к Ирме Константиновне. Пожилая матрона устроилась в мягком зеленом кресле у письменного стола и с видом обреченной уставилась в окно. Вдова богатого промышленника, она панически боялась молодой невестки. Вторая жена ее сына, особа ушлая и решительная, по мнению Ирмы Константиновны, задумала избавиться от свекрови, с целью завладеть бизнесом ее покойного мужа. Оставшееся после смерти господина Котова наследство представляло собой весьма лакомый кусок — девять заводов по производству соков известной марки.

— Этой мерзавке на булавки не хватает! — гневно восклицала клиентка. — Голодранка! Пришла в дом без гроша, опоила моего Вадика невесть чем и теперь вертит им, как собака хвостом. Я уверена, что она потихоньку меня подтравливает. Последние три месяца я чувствую себя ужасно. Вы меня понимаете?

Ольга понимала и предполагала, что Ирма Константиновна мается от безделья, ипохондрии и начальной стадии деменции, но слово клиента, как известно, — закон. И Ольга с Женей в течение двух месяцев собирали для вдовы сведения об образе жизни невестки. Фантазии об отравлении не подтвердились, зато выяснилось, что невестка — завсегдатай крупных казино — систематически закладывает подаренные ей мужем драгоценности в ломбард.

Ольга печально вздохнула, настоящим делом ей не приходилось заниматься давно, и все эти ревнивые жены, мужья-рогоносцы, маразматические свекрови и прочая житейская ерунда встали поперек горла, но деньги…

Два года назад после успешного раскрытия ряда висяков капитан милиции Ольга Палева, что называется, «звезду словила». Поверив в собственную незаурядность, она решилась оставить службу и уйти на вольные хлеба — открыть собственное детективное агентство. Расчет оказался верным, работа на себя отличалась полным отсутствием бюрократии и приличной доходностью, но имела и серьезный побочный эффект, как то: отсутствие настоящих преступлений. Ольга тосковала по живому интересному делу, но деньги…

Она невольно зажмурилась. Олег — начальник планово-финансового отдела компании по продаже оборудования для сортировки и измельчения отходов — зарабатывал скромно, а если учесть, что через шесть с половиной месяцев у них появится ребенок и Ольге придется временно оставить работу, то следовало подумать о финансовой подушке. А значит, нужно продолжать работать. Необходимо взять себя в руки и подробно отчитаться перед страдающей маниакально-депрессивным расстройством Ирмой Константиновной, а потом терпеливо выслушать ее очередные бредни. Сообщение Жени о звонке Дубового ее приободрило, со Стасом они дружили давно. После окончания университета МВД лейтенант милиции Палева была направлена в Дмитровское ОВД, где майор Дубовой взял ее под свое крыло. Смышленая кареглазая девчушка подавала надежды, Дубовой спуску ей не давал: грузил работой нещадно, брал с собой на места преступлений, учил, хвалил, распекал, словом, гонял так, что Ольга по вечерам частенько плакала от обиды и усталости. Теперь она считала Стаса лучшим другом и была безмерно благодарна за суровую муштру, а тогда ненавидела его всеми фибрами души, каждый божий день намереваясь писать заявление об увольнении.

Ольга отлично знала, что по пустякам Стас не звонил, — пахнет чем-то стоящим. При мысли о настоящем деле на губах Ольги заиграла довольная улыбка, она совершенно забылась и, отвечая собственным мыслям, мечтательно произнесла вслух:

— Эх, хорошо бы и в самом деле так, — но тут заметила, как негодующе взлетели выщипанные в ниточку брови Ирмы Константиновны, и до нее дошел смысл последней фразы клиентки:

— …думаю, что теперь она планирует убить моего сына.

— Извините, Ирма Константиновна. Ради бога, извините. Отвлеклась. Так что навело вас на подобные мысли? — встрепенулась она и, подыгрывая тронутой старушке, озабоченно нахмурилась. — Я вся внимание.

Вдова подозрительно покосилась на Ольгу, но глаза частного детектива излучали живой интерес и такое искреннее сочувствие, что Ирма Константиновна потеряла бдительность и продолжила рассказ.

Минут через сорок, когда удовлетворенная визитом вдова, плотно завесившись вуалью, вышла из кабинета, Ольга позвонила Дубовому.

— Привет служителям закона, — радостно выпалила она. — Говорят, ты вспомнил о существовании скромного частного деятеля?

— Вспомнил, вспомнил, — прогудел Дубовой.

— И по какому же поводу? — Ольга в нетерпении потирала руки.

— У нас с Настей серебряная свадьба через месяц. Дожили, понимаешь. Ресторан «Mari Vanna», что в Спиридоновском, знаешь? 28 февраля в 18:00. Покорнейше просим быть, — Стас вздохнул так, что в трубке затрещало.

— И это все? — не сдержалась Ольга.

— Тебе мало? Да мне в наши смутные времена орден полагается «За верность». Двадцать пять лет с одной женщиной, и с какой женщиной! То ж генералиссимус в юбке! Маргарет Тэтчер! А ты: «И только…», — с обидой передразнил ее Стас. Хотя, если тебе мало, есть тут одно дельце.

— О, вот это по-нашему, по-бразильски! — рассмеялась Ольга. — А то орден на свадьбу, орден на свадьбу. Еще неизвестно, кому тот орден полагается! Ты тоже не сахар, надо признать.

Они проговорили с четверть часа, и, по мере того как подполковник рассказывал, лицо Ольги менялось. Из радостно любопытного оно сделалось встревоженным, потом мрачно озабоченным, и наконец она спросила:

— И что, никаких предположений? Четыре трупа за неделю и никаких намеков на преступника? Бред.

— Бред или нет, а факт налицо. Сама-то как? — Стас перевел разговор на другую тему.

— Тошнит помаленьку, — призналась Ольга.

— Мужик будет, это я тебе как врач говорю, — убежденно сказал подполковник.

— Очень может быть, — язвительно заметила Ольга, — если развить твою мысль логически, то от вас, мужиков, тошнить начинает с момента зачатия.

— Тьфу ты! — огорчился Дубовой. — Я с ней по-человечески, а она…

— Пошутила я, Станислав Викторович. Куда мы без вас?

— Вопрос риторический. Ладно, извинения принимаются. А о деле на свадьбе поговорим. Возможно, к тому времени что и всплывет.

— Что дарить-то? Может, пожелания есть?

— Я же сказал — орден. Вот и чекань, — прогудел Стас и отключился.

Ольга положила трубку и задумалась. Дубовой рассказал любопытную историю, случившуюся в небольшом подмосковном городке Рузавине. История запутанная, ее следовало хорошенько обдумать. Но тут в дверь постучали, и Женька ввел очередную посетительницу.

Невысокая белокурая женщина в костюме от Chanel и с нелепой в зимнее время желтой сумкой через плечо испуганно замерла на пороге. Ольга ободряюще улыбнулась, поздоровалась и предложила незнакомке присесть. Пробормотав что-то нечленораздельное, дама осторожно обошла кресло для посетителей и присела на краешек стоявшего у стены стула, положила сумку на колени и виновато улыбнулась. От посетительницы разило дорогими, но приторными духами, Ольга напряглась, чуя, как к горлу вновь подкатывает проклятый комок.

«Черт бы тебя побрал, — неприязненно подумала она, разглядывая даму. — Небось, по поводу неверного мужа приволоклась. Господи, как же это скучно. Когда людям нечем заняться, они начинают отравлять жизнь другим и чаще всего своим близким. Почему она так долго молчит? Я задохнусь в облаке ее парфюма прежде, чем она скажет, зачем явилась».

Пока дама собиралась с мыслями, Ольга достала из ящика письменного стола нюхательную соль, сунула ее себе под нос и судорожно задышала.

— Меня зовут Анна Андреевна. Анна Андреевна Каспарова. Я не москвичка, из Подмосковья, из Рузавина, — наконец заговорила женщина. Голос у нее был грудной, бархатистый, невыразимо приятный.

— Гм, — только и смогла произнести Ольга, судорожно втягивая ноздрями запах живительной соли, продававшейся в серии «Графиня Батори» — лечебные средства по старинным рецептам. Удивительно, но на этот раз дурноту как рукой сняло. Соседка, ровесница последней русской императрицы, толк в лечении женских недомоганий, похоже, знала.

— У нас случилось несчастье, — после короткой паузы продолжила женщина. — Муж пропал. Скорее всего, его уже нет в живых, — и Анна Андреевна тихонько всхлипнула. — Милиция только руками разводит. В городе за месяц уже несколько смертей. Но, главное, — муж. Никто ничего не знает. Я слышала, что вы делаете невозможное… Помогите нам, пожалуйста… — тут Анна Андреевна не смогла больше сдерживаться, сорвала с шеи лиловый шелковый шарф, уткнулась в него и бурно разрыдалась.

Ольга кинулась к посетительнице, забыв о тошнотворном запахе ее навязчивых духов. Она совала ей под нос целительную соль, повторяя:

— Успокойтесь, прошу вас, Анна Андреевна, держите себя в руках. Так нельзя. Нужно успокоиться.

Приводя клиентку в чувство, она привычно анализировала полученную информацию. Выходило, что на ловца, как говорится, и зверь бежит. Буквально четверть часа назад Дубовой рассказывал ей о таинственных убийствах в Рузавине и фамилию Каспарова называл. И вот — пожалуйста, к ней является его жена… или вдова? Впрочем, все скоро выяснится. Женщина продолжала безутешно плакать, и Ольге пришлось прибегнуть к помощи аптечки. После сорока капель валокордина и чашки горячего чая Анна Андреевна взяла-таки себя в руки и рассказала Ольге немало любопытного.

Ее муж, Андраник Левонович Каспаров, человек в городе известный и уважаемый, собирался в Москву на предмет заключения дилерского соглашения с японской фармацевтической компанией Takeda.

— Он заехал домой, поужинал, взял из сейфа крупную сумму денег и предупредил меня, что всю ночь будет работать с документами в офисе. Я не беспокоилась, он часто задерживался на работе. Однако у нас есть традиция: где бы он ни был, ровно в полночь он звонил мне, чтобы пожелать спокойной ночи. Он был исключительно внимательным, мой Андраник, — и Анна Андреевна опять всхлипнула.

— Но-но-но, — поспешила остановить ее Ольга, — если вы снова расстроитесь, то я, Анна Андреевна, так ничего и не узнаю. — Вот, сделайте еще глоточек, — она протянула ей чашку с чаем, — и продолжайте.

— Так вот, он не позвонил. Я напрасно прождала целый час. Звонка все не было. Я подумала, что он забыл, и позвонила сама. Никто не снял трубку. Мобильный тоже не отвечал. Я немного заволновалась и позвонила охраннику. И там тишина. Тут я разнервничалась не на шутку, бегом собралась, разбудила старшего сына, ему уже семнадцать. Какой-никакой, но мужчина. Выгнали машину из гаража, Артур сел за руль, и мы помчались в офис…

— Скажите, а сколько денег взял ваш муж, когда собирался в командировку? — перебила ее Ольга.

— Точно сказать не могу. Деньгами всегда распоряжался Андрон, он вообще все брал на себя.

Анна Андреевна прерывисто вздохнула и продолжила:

— Что-то около девяти миллионов рублей, я полагаю. После его исчезновения я пересчитала в сейфе оставшиеся, там оказалась какая-то мелочь.

— Крупная сумма. Для поездки по делам на несколько дней многовато, — рассудила Ольга.

Анна Андреевна пожала плечами и заметила:

— Да нет, всякое бывало… Он, бывало, и больше брал. Так вот, когда мы подъехали к офису, то не заметили ничего необычного. На втором этаже в кабинете Андраника горел свет, внизу у охраны тоже. Я почти успокоилась, обозвала себя паникершей, решив, что Андрон отключил телефоны, чтобы не мешали работать, а охранник, вероятно, просто заснул. Но когда мы поднялись на крыльцо, то увидели, что входная дверь приоткрыта. Я открыла ее и увидела перед собой мертвого охранника. Он лежал навзничь, раскинув руки, вместо глаз и носа страшная кровавая рана… Кто-то выстрелил бедняге прямо в лицо. Ужасно, я чуть сознание не потеряла, Артур вцепился мне в руку и дрожал как осиновый лист. А я словно оцепенела, тело стало чужим и непослушным, и только страх за мужа заставил меня сделать над собой усилие. Я перешагнула через труп и пошла наверх, в кабинет Андрона. Двери настежь, в кабинете бардак, все перевернуто, с пола исчез текинский ковер ручной работы, возле стола засохшая кровь. Андрона не было. Мне стало плохо, я упала в обморок и больше ничего не помню. Позже Артур рассказал, как он поднял меня, перетащил в кресло и позвонил в милицию. Вот и все.

— Немного, — вздохнула Ольга. — Так к каким выводам пришла милиция?

— Решили, что Андрона похитили. Но кто и почему — неизвестно. Скорее всего, с целью грабежа. Требований о выкупе не поступало. Портфель с деньгами тоже исчез. Жив он или мертв? Даже этого мы не знаем, ваши московские уже приезжали, а толку-то… — и Каспарова вновь всплакнула, но уже тише, очевидно, лекарство подействовало. — А потом понеслось: сначала исчезновение Андрона и убийство охранника, через несколько дней обнаружили трупы одного из сотрудников личной охраны мэра и его подружки. Портфель Андрона нашли в их квартире, вот только денег в нем не оказалось. Милиция все списывает на убитых, но я не верю. Кто забрал эти деньги? Кто убил их самих? — Анна Андреевна схватилась за голову и принялась раскачиваться на манер китайского болванчика. — Чует мое сердце, что все это связано, но как? Помогите мне, Ольга Николаевна. Я должна отыскать мужа. О деньгах не волнуйтесь. Ради Андрона… хоть похоронить по-человечески… — голос Каспаровой прервался, она замахала руками и снова закрыла лицо шарфом. От первоначального шика не осталось и следа, теперь шарф смахивал на изрядно пожеванную тряпку.

Ольга поднялась, задумчиво прошлась по кабинету, зачем-то закрыла и открыла жалюзи, поиграла лежавшей на столе серебряной зажигалкой, потом повернулась к притихшей Анне.

— Хорошо. Я попробую вам помочь. Но, учтите, гарантий никаких, а текущие расходы непременно будут.

— Нет проблем, — заверила Ольгу женщина и поспешно полезла в сумочку за деньгами. — Вот задаток, — она выложила на стол пухлую пачку денег. — Здесь сто тысяч. Пока хватит? — Анна вопросительно посмотрела на Палеву.

— Вполне, — кивнула Ольга. — Оставьте телефон, и, как только у меня появится информация, я немедленно сообщу.

Когда дверь за Каспаровой закрылась, она сняла трубку и позвонила Дубовому.

— Привет, Стас. Ну что я могу тебе сказать? Это судьба, — торжественно произнесла она, — нам необходимо встретиться.

Глава пятая

«Morning after» — в переводе с английского буквально означает «на следующее утро» или «наутро после того, как…». Это тактичное, полное достоинства выражение могло родиться только в голове английского джентльмена, по-русски — это похмелье, то есть состояние «после хмеля». Лаконично и без прикрас. Тяжкое гадкое похмелье. Вот это самое похмелье и обрушилось на Сабину при пробуждении. Непрерывно дребезжавший телефонный звонок заставил ее разлепить опухшие веки и глянуть на свет божий. Только лучше бы ей не просыпаться! При воспоминании о прошлой ночи ее охватила жгучая смертельная тоска, и девушка протяжно застонала. А телефон все звонил и звонил. Пытаясь избавиться от его настойчивого трезвона, Сабина нахлобучила на ухо подушку. Но назойливый звук пробивался и сквозь нее, а в голову упрямо лезли мысли о страшных событиях прошедшей ночи.

Отъехав от офиса «Джитек», она неукоснительно следовала за «восьмеркой». Павел не ехал — он низко летел над обледенелым полотном дороги. Вскоре Сабина сообразила, что они мчатся в направлении ее собственного дома, и ее бросило в дрожь.

— Неужели он спрячет труп Каспарова в моей квартире? Нет, это невозможно. Я не позволю, — хорохорилась она. — Сволочь! Уголовник! Ублюдок! Тварь! Приедем, я надаю ему по роже так, что у него память отшибет. Забудет, как меня зовут, а дорогу ко мне тем более! — Сабина намеренно распаляла себя. Ей было страшно. Того Павла, которого она любила, больше не было, а увиденного нынешней ночью она не знала. Не знала и до дрожи в коленках боялась.

За квартал до Сабининого дома Павел моргнул фарами и свернул в ворота гаражного кооператива «Дизелист». Сердце у Сабины упало. Она поняла! Он решил спрятать тело в ее гараже. Павел остановил машину возле выкрашенных серебристой краской ворот под номером 67 и высунулся в окно:

— Давай, ласточка, отпирай. Загоним машину в гараж, пусть пока отдохнет. А к тебе на моей. Я до утра останусь. Как в былые времена, — и он недобро подмигнул подавленной девушке.

— Ты с ума сошел, — пробовала воспротивиться Сабина, но Павел зыркнул на нее так, что она поспешно ринулась искать ключи. — Проклятье! — шепотом ругалась она, роясь в тесном нутре забитого хламом бардачка. — Что делать? Как же мне выпутаться?

Она старалась не оглядываться, вид багажника, в котором был спрятан труп, вызывал у нее состояние близкое к истерике. Нашарив наконец стальной штырь гаражного ключа, она открыла ворота и позволила Павлу загнать машину с трупом внутрь. После они поехали к ней.

— Мне нужно алиби, девочка. И ты мне его обеспечишь. Говоришь, была на дне рождения у Свешникова? Отлично, — с напускной беззаботностью говорил Павел. — Потом мы созвонились и встретились возле ночного супермаркета на Советской, купили коньяк и отправились к тебе продолжать. Кстати, о коньяке, — Павел достал из кармана дубленки плоскую стальную фляжку и опрокинул ее в рот.

— Расслабляет. Хочешь? — И он протянул фляжку Сабине. Девушка молчала. Ее напряженное лицо было бледным от усталости. Стараясь не смотреть на Павла, она покорно взяла фляжку, сделала приличный глоток и неожиданно выпалила:

— Какой же ты гад, Павлуша. Недаром, видно, Каспаров тебя из бизнеса вышвырнул.

— Замолчи, женщина. Не твоего ума это дело. И не дрейфь. Труп я вывезу завтра ночью, и его никто никогда не найдет. Алиби у нас с тобой железное. Ты была в ресторане, потом поехала домой. А я всю ночь провел в твоей постели, правда, солнышко?

Сабина угрюмо молчала.

— Кстати, позвони какой-нибудь подружке. Придумай повод и позвони. В таких случаях сонная подружка обычно спрашивает: «Ты с ума сошла? Посмотри на часы». А ты отвечаешь: «Ой, Ларис, извини, я и не думала, что так поздно. Пока фильм по НТВ досмотрела… Целую. До завтра». Вот тебе и алиби. Завтра твоя приятельница сообщит, что вчера ты сидела дома и смотрела телевизор, потому что она точно помнит, как ты звонила ей в три часа утра. Кстати, уже двадцать минут третьего. Звони давай, слышишь? — Павел нетерпеливо пихнул Сабину локтем.

— Я из дома позвоню. Звонок с мобильного на междугородний похож, ты же знаешь, — парировала Сабина, медленно выруливая на площадку перед домом.

Павел вышел из машины и внимательно огляделся: пустынный двор освещался четырьмя подслеповатыми фонарями, один из которых страдал нервным тиком. Три панельные девятиэтажки сурово взирали на подозрительные фигуры, выскользнувшие из машины и торопливо направившиеся к одному из подъездов. Непроницаемые, точно ослепшие, квадраты темных окон смотрели враждебно, Сабине хотелось укрыться от их немого осуждения как можно скорее.

Они молча поднялись на лифте на седьмой этаж, молча разделись и молча прошли на крохотную шестиметровую кухню. Павел спокойно, по-хозяйски открыл холодильник, достал палку сырокопченой колбасы, помидор, огурец и пучок петрушки, распахнул дверцы бара и, обнаружив в нем бутылку виски, удовлетворенно присвистнул:

— Однако! Ты, по ходу, со своим телевизором не бедствуешь.

Сабина сидела неподвижно, безучастно глядя перед собой невидящими, полными неизбывной тоски глазами. Павел пожал плечами, порезал колбасу, помидор, достал чистые бокалы и наполнил их коричневатой жидкостью с резким сивушным запахом, взял свой, другой пододвинул к бледной с голубыми прожилками вен руке Сабины. Она брезгливо отпихнула его и отвернулась.

— Пей, — угрожающе сказал Павел. — Тебе нужно расслабиться и поспать, слышишь?

Пустое, почти бессмысленное выражение ее глаз пугало его. Черт его знает, чего ожидать от этой бабы, а вдруг она завтра его сдаст? Хотя… вряд ли. Повязал он ее крепко. А она не дура.

— Пей, — настойчиво повторил он. — И подружке позвони.

Сабина машинально взяла бокал и медленно выпила, сморщилась, сдавленно кашлянула, встала и, не взглянув на Павла, скрылась в ванной. Послышался короткий жалобный визг открываемого крана и шум льющейся воды. Павел прошел в спальню, разделся и прилег на кровать, рядом поставил бутылку скотча.

Сон не шел, он налил себе еще порцию виски и с отвращением выпил. Нервы, взвинченные ночным кошмаром, успокаиваться не желали, спиртное облегчения не приносило. Сабины все не было, он чертыхнулся и пошел посмотреть, что происходит. Постучав для приличия, он распахнул дверь и обомлел. Сабина оцепенело лежала в холодной воде и с таким отвращением разглядывала пузырящуюся вокруг бледного, как у всех рыжеволосых, тела воду, точно в ней резвилась стайка чертей. На бортике ванной хищно поблескивало лезвие бритвы.

«О, да у нас тут самоубийство наклевывается. Я, похоже, вовремя», — сообразил Павел, проворно убрал лезвие в шкафчик и выудил девушку из ванной. Завернул ее в махровый халат и перенес на кровать. Стуча зубами от холода, Сабина не издала ни звука, он старательно растер девушку халатом, накрыл одеялом, налил в бокал еще виски, насильно заставил выпить и приказал:

— Теперь спать. До утра.

Она покорно закрыла глаза и повернулась на правый бок. Павел удостоверился, что девушка задремала, и отправился на кухню. Вытащил телефон и набрал номер Лизы. Дочь ответила почти мгновенно. Павел коротко сказал:

— Лиза, все в порядке. Тебе не о чем волноваться. Поняла?

— Да, папа, — мертвым голосом ответила дочь.

— Мать спит? — как ни в чем не бывало, поинтересовался он.

— Да.

— Утром мне придется сказать, что я был у любовницы. Будет скандал, но другого выхода нет. Нужно алиби. Постарайся немного поспать, завтра встреча с милицией. Ты должна быть в форме. Помни, ты ничего не знаешь. Работала, потом приехал шеф и отпустил тебя домой, больше ты его не видела. Лады?

— Да, папа, — голос дочери чуть оживился. — Папа, я прихватила с собой его портфель. Там деньги. Много.

— Сумасшедшая, — вскинулся было Павел. Немного помолчал и уже спокойнее добавил: — Хотя, с паршивой овцы… — и, не окончив фразы, положил трубку.

В квартире стояла гробовая тишина, только из неплотно завернутого крана на кухне с легким звоном капала вода, создавая иллюзию нормальной жизни.

«Как бы я хотел, чтобы эта проклятая ночь оказалась просто дурным сном», — подумал Павел и налил еще виски. Завтра предстоит разыгрывать беспутного мужа, проведшего в объятиях любовницы бурную ночь, значит, он должен заснуть, во что бы то ни стало.

Сабина забылась беспокойным сном. Снилось лето, яркий солнечный день, они с Павлом гуляют по берегу реки, вокруг буйное разнотравье, пьяняще пахнет луговыми цветами и медом. Павел подходит к ней, нежно обнимает, протягивает губы для поцелуя — и вдруг это уже не Павел. Перед ней обезображенное, запекшееся черной кровью лицо Каспарова. Глаза мертвеца: страшные, холодные и пустые. Он впивается ей в горло ледяными пальцами. Сабина пытается закричать, но дыхания не хватает, труп душит ее, сдавливая шею, будто стальными клещами, она вот-вот потеряет сознание. Сабина хрипло вскрикнула и проснулась. Сердце бухало так, что она на самом деле едва не задохнулась. Глухая ночь вокруг, рядом тихонько похрапывает Павел. Девушка с трудом отдышалась и больше не смогла сомкнуть глаз. В шесть утра Павел поднялся, быстро оделся и, дохнув в лицо Сабины перегаром, сказал:

— Закрой за мной дверь. Будешь разговаривать с ментами, помни об уговоре. Встретились у супермаркета, поехали к тебе, я остался на ночь. Никуда не выходил. Ключ от гаража я беру с собой. У тебя есть запасной. Об остальном не беспокойся, завтра после обеда можешь взять машину, в ней ничего не будет.

Не проронив ни слова, Сабина проводила Павла, закрыла за ним дверь и легла. В больших зеркалах стоявшего напротив кровати шкафа-купе отразилась жалкая потерянная женщина с мертвенно бледным от бессонной ночи лицом и копной рыжих спутанных волос. Сабина брезгливо поморщилась, подтянула колени к животу и закрыла глаза. Мысли об убитом Каспарове преследовали ее. Может, сообщить о происшедшем Свешникову? Уж он-то со своими связями сумеет помочь ей выпутаться. В конце концов не по своей же воле она оказалась в этой заднице. Но кто она ему? Никто. Он может не поверить ей, а узнав о том, что Сабина была любовницей Павла — убийцы, не поверит точно. Отмахнется от нее, как от прокаженной, первым же за руку и схватит. Нет. Петля, плотно затянутая на ее жизни, душила, ломала, корежила и грозила гибелью. Нет. Она оказалась с убийцей в одной упряжке, невольно, но это произошло. И пути назад нет. Остается одно — набраться мужества и помогать Павлу. Если милиция выйдет на его след, он церемониться не будет и выдаст ее с потрохами. То, что ему на нее глубоко плевать, она уяснила прошлой ночью. Боже, ну почему, почему все так? Только она подняла голову, только размечталась о шикарной жизни под крылом солидного мужика, как судьба швырнула ее оземь. Да с такой силой, что теперь не о звездной карьере, о спасении шкуры нужно думать. И зачем Градову понадобилось убивать Каспарова? Отомстил бывшему дружку? Очень может быть. Странно, ведь столько лет прошло. Должен бы смириться. Но нет, не смирился, затаил злобу и отомстил. Да как страшно. Значит, и ей, Сабине, нужно слушаться. Иначе он и ее…

При мысли о том, что Градов может ее убить, у Сабины затрясся подбородок, волосы на голове приподнялись и зашевелились, она тоненько всхлипнула и принялась судорожно тереть ноющие виски похолодевшими пальцами. Нашарила в верхнем ящике ночного столика стеклянный патрон со снотворным, достала две таблетки, запила их остатками виски и попыталась уснуть. Спустя несколько минут подскочила как ошпаренная, глянула на часы, показывавшие без четверти восемь, и бросилась к телефону. Позвонила патрону, сказала ему, что простудилась, и попросила отгул. Шеф поворчал для вида, но отлежаться разрешил:

— Антигриппину гомеопатического хлопни, все пройдет, — миролюбиво пробасил он и отключился.

Сабина облегченно вздохнула и натянула одеяло до подбородка, спасительные таблетки заволокли мозг мутной черной дурью. Она наконец заснула. И вот теперь ее разбудило противное треньканье телефона. Когда телефон зазвонил в шестой раз, она неохотно спустила босые ноги на линолеум и зашлепала к аппарату. Интуитивно она чувствовала, что этот звонок ничего хорошего не сулит. Но мысль о том, что это может быть Павел с некой ужасной новостью, заставила ее побороть страх и ответить. Это был не Павел. Незнакомый мужской голос пожелал ей доброго утра и ехидно осведомился, как она провела ночь. Сабина похолодела, однако сумела взять себя в руки:

— Простите, с кем я говорю? — с деланным спокойствием спросила она, шаря по столу в поисках сигарет, пальцы тряслись, и прикурить ей удалось только со второго раза.

— Неважно. Ты, детка, новости с утра не смотрела?

Ернический тон звонившего пугал и бесил, Сабине захотелось бросить трубку и больше ее не брать, но осторожность взяла верх, и она ответила:

— Нет. А что случилось?

— Исчез господин Каспаров. Вместе с крупной суммой денег, — тон собеседника становился все более развязным. — Думаю, что эти денежки лежат сейчас у тебя в тумбочке, куколка.

Сердце Сабины заухало, она испугалась. И это вульгарное «куколка», и хрипотца в голосе — показались ей знакомыми. Она уже где-то слышала этот приблатненный говор, но где?

— Кто вы? И что вам нужно? Я вас не понимаю, — неуверенно залепетала она.

— Все ты понимаешь. Я — Димон. Вчера познакомились. Помнишь? Там, на дороге? Так вот, красавица, я видел тебя и твоего дружка прошлой ночью у здания «Джитек». Если не хочешь сегодня на ужин баланду в камере хавать, то гони бабки. Поняла?

— Я, я… не знаю. У меня нет никаких денег, — лепетала Сабина, ладони у нее вспотели от страха, трубка выскальзывала из рук.

— Я не знаю, у кого деньги. У тебя или твоего козла. Сто тысяч евриков — и я буду молчать. Или… — в голосе Димыча зазвучала сталь.

— Нет, Дима, нет. Хорошо. Я поговорю с ним. Куда перезвонить?

— Звонить не надо. Или ты привезешь деньги сегодня, или…

— Куда привезти? — упавшим голосом спросила Сабина.

— Заправку на выезде из города знаешь? На пятнадцатом километре?

— Да, — еле слышно выдохнула Сабина.

— Сегодня в девять вечера. Или пеняй на себя, куколка, — из трубки донеслись короткие отрывистые гудки.

Догоревшая сигарета обожгла пальцы, Сабина опомнилась, швырнула окурок в пепельницу, уронила голову на руки и зарыдала. Круг замкнулся.

Глава шестая

Павел уже час сидел в шкафу Сабины. Духота, темень и натянутые до предела нервы. Шли вторые сутки кошмара. Выдержать бы. Зажатый в ладони пистолет нагрелся и жег руку, хотелось его выбросить. Вышвырнуть и забыть обо всем. Раз и навсегда. Забыть… И он забудет, обязательно забудет. Покончит со всем этим и забудет.

Ночное отсутствие мужа вызвало у Марины бурю эмоций. Едва проснувшись, она принялась истерить, понося мужа на чем свет стоит, и только появление милиции спасло Павла от грозившего ему рукоприкладства. Увидев на пороге милиционера и узнав о ночном происшествии в «Джитек», Марина схватилась за сердце и судорожно вцепилась в дочь:

— Не трогайте девочку! Она здесь ни при чем! — заголосила женщина, заслоняя собой Лизу. Нависшие над дочерью подозрения мгновенно вытеснили из ее домовитой головки неверного мужа с его постоянным враньем.

День Павел с Лизой провели в милицейском управлении. Нужно было поддержать дочь, не дать ей разнюниться и провалить дело. Кажется, ему это удалось. На допросе Лиза держалась достойно, убедительно разыграв недалекую секретаршу, потрясенную случившимся. Не переигрывала — обеспокоенное глуповатое лицо, сбивчивая речь и наивные перепуганные глаза. Павел даже пожалел, что в свое время не позволил ей поступать в театральное училище, актерские данные у девочки налицо. Его, Павла, пока не допрашивали. Видимо, до информации, что они с Андроном в прошлом компаньоны, пока не докопались. Но допросят, обязательно. Это дело времени, и Павел это осознавал. Ничего, он готов. Легенда о ночи любовных утех была продумана и отрепетирована.

И все бы шло по намеченному плану, если бы не позвонила Сабина. Она истерично рыдала в трубку, и поначалу Павел никак не мог взять в толк, что же произошло. Наконец она взяла себя в руки и объяснила, что позвонил охранник Свешникова, с которым она познакомилась накануне, и шантажировал ее. Как они могли так облажаться? Не заметить следившую за ними сволочь? Пришлось импровизировать на ходу. Под предлогом, что деньги, которые Лиза стащила у Каспарова, необходимо надежно спрятать, он забрал у Лизы портфель и передал его Сабине. Та, похоже, окончательно смирилась и не прекословила.

Градов посмотрел на часы — светящиеся стрелки показывали четверть одиннадцатого. Где же Сабина, черт ее дери? Он подробно ее проинструктировал: в первую очередь она должна была усыпить бдительность шантажиста и отдать ему портфель с деньгами, потом «включить» кокетку и уговорить дубину (а, по ее словам, секьюрити мэра — самая что ни на есть дубина стоеросовая) вспрыснуть сделку у Сабины на квартире. Познакомиться поближе, поговорить по душам и так далее. Судя по ее рассказу, незадачливый шантажист при виде Сабины просто слюной захлебывался. Ну а когда эта сволочь переступит порог квартиры Сабины, Павел с ним разберется. Правда, Сабине он и словом не обмолвился о своих планах. Зачем раньше времени ее пугать? Машина с трупом Каспарова стоит у подъезда, молокососа — по традиции в ковер, потом на лифте вниз и к Андрону под бочок, а дальше пустяки. Неподалеку от города на берегу местной речушки Таровки имеется заброшенная деревня, Павел облазил ее вдоль и поперек, присмотрел заколоченную полуразвалившуюся избушку с уцелевшим погребом, туда-то он и планировал складировать трупы. Никому и в голову не придет там искать.

— Черт, куда провалилась эта баба? — произнес он и неожиданно чихнул.

В шкафу было душно, от одежды нестерпимо несло пряными восточными духами, Павел взмок, пот стекал по лицу липкими щекочущими струйками. Не выдержав пытки клаустрофобией, он тихонько подтолкнул дверь купе, она нехотя сдвинулась в сторону, и он с облегчением спустил затекшие ноги на пол.

Похоже, план не сработал, и тот подонок с оловянными глазами ехать на квартиру отказался. Очевидно, что-то заподозрил. Черт побери, все усложняется. Теперь Павлу придется выслеживать гада, где-то его подлавливать.

— Операция с треском провалилась, — угрюмо констатировал Павел. — Святые угодники! — в бессильном бешенстве неожиданно заорал он, простирая занемевшие руки к потолку. — Да помогите же!

Из прихожей донесся негромкий щелчок открывающегося замка, звук хлопнувшей двери и приглушенный лисий смех Сабины. Павел напрягся, прислушиваясь. За женским щебетом он ясно различил хрипловатый мужской голос.

«Есть! Птичка залетела в клетку! Похоже, молодец распускает руки», — злорадно подумал Павел и осторожно снял пистолет с предохранителя. Словно готовый к прыжку зверь, он внутренне собрался и неслышно скользнул обратно в шкаф. Сердце билось ровно, могучими резкими толчками. Павел был готов. Он должен застать падлу врасплох, не дать ему опомниться. Градов знал, что у охранника есть оружие: по должности положено, да и Сабина рассказывала о спрятанной под пиджаком кобуре. Перестрелка Павлу не улыбалась, он отлично сознавал, что телохранитель владеет пистолетом куда лучше него, а вездесущие соседи могут услышать звуки выстрелов. Лучше дождаться, когда парень разденется, пройдет в квартиру, расслабится, и тогда он пристрелит его без особых хлопот.

— Возьму тепленьким. Без шуму и пыли, — цинично сострил он шепотом и вновь прислушался.

Из кухни доносилось звяканье посуды, игривый смешок Сабины и неспешный рокот мужского баритона. А может, Сабина привела не одного, а двоих? Ведь она рассказывала, что их было двое, охранников… При мысли, что придется иметь дело с двумя дюжими мужиками, Павел похолодел и беспокойно завозился, случайно задел болтавшееся над головой шелковое платье, оно мягко спикировало и накрыло его с головой, раздосадованный Павел попытался сдернуть его и зацепил стальные плечики, повлекшие за собой несколько соседних, — целый ворох платьев и блузок обрушился ему на голову. Шум падающих вешалок прогремел в тишине квартиры артиллерийской канонадой, и Павел оцепенел от ужаса. Так и есть! Его услышали! Черт! Он прижался к стенке шкафа и замер, стараясь не дышать.

Дверь в спальню отворилась, он слышал ее характерный скрип, — щелчок выключателя, и шаги, замершие возле шифоньера. Павел изо всех сил стиснул пистолет, сердце бешено молотилось о грудную клетку. Дверь плавно приоткрылась, и он увидел, как бледная женская рука потянулась к упавшим тряпкам. Сабина подняла несколько вещей и беззаботно промурлыкала:

— Плечики сломались, я же говорила.

Голос девушки, однако, предательски дрогнул. Раздалось нервное покашливание, и мужчина с сомнением в голосе произнес:

— А черт тебя знает, куколка. Может, в шкафу твой любовник сидит, а?

Охранник нарочито громко заржал, подошел к шкафу и резко толкнул дверь, с глухим зловещим рокотом она отъехала в сторону, открыв доступ к содержимому. Павел оказался на виду, как на витрине, опутанный платьями, шарфиками и прочей дребеденью, он неловко выбросил руку с пистолетом вперед и выстрелил. Сабина дико взвизгнула и отскочила в сторону.

Бывают моменты, когда время резко замедляет бег и превращается в плотную тягучую, почти осязаемую субстанцию. Павел, словно в замедленной съемке, видел, как мужчина дернулся и схватился за левое предплечье, Павел выстрелил еще раз. Бледный как полотно охранник начал медленно оседать на пол, Градов опустил пистолет и попытался выбраться из кучи барахла, но тут раздался короткий хлопок — и правый бок обожгло. Краем глаза он увидел, как стоящий на коленях мужчина целится в него из пистолета. Павел инстинктивно рухнул на пол, быстро прицелился в центр черной водолазки и плавно нажал на курок. И в этот самый момент в поле его зрения возникла Сабина. Растрепанная, с ошалевшими глазами она внезапно заслонила собой мужчину, очевидно, пытаясь прекратить перестрелку. Павел вне себя заорал:

— Ложись, дура!

Но он опоздал. Пуля, предназначенная для охранника, вошла ей между ребер, Сабина тихо охнула, лицо приняло странное удивленное выражение, она качнулась и упала, сильно ударившись головой о металлические рельсы шифоньера. На жемчужно-серой ткани ее блузки быстро набухало кровавое пятно. В голове Павла помутилось, он яростно матюкнулся и засадил в остолбеневшего охранника несколько пуль подряд, он не помнил сколько, дикая злоба обуяла его, он стрелял и стрелял, не заботясь о том, что его могут услышать. Наконец опомнился и опустил оружие.

На полу два окровавленных трупа, внизу машина — в ней еще один труп! Что теперь делать? Мысли лихорадочно заскакали, он бросился в прихожую, нужно бежать, немедленно бежать, но куда? Взгляд наткнулся на стоящий на столе портфель Андрона. Павел открыл его, деньги были на месте. И тут его осенило! Ограбление! Он инсценирует ограбление! Павел быстро вытряхнул деньги в первый попавшийся пакет, с десяток бумажек достоинством в сотню евро разбросал по полу, вытащил из навесного шкафа третий бокал и добавил его к двум стоявшим на столе, плеснул в него виски, тщательно протер салфеткой, метнулся в спальню и стер с мебели отпечатки. И только тут почувствовал жгучую боль в боку, осторожно дотронулся до него, пальцы ощутили что-то теплое и липкое.

«Кровь! Подстрелил-таки меня, гад», — пронеслось в голове. Он кинулся к зеркалу и увидел на рубашке бурое кровавое пятно, оно быстро увеличивалось. Находясь в состоянии аффекта, боли он не ощущал.

— Черт, — прошипел он и бросился назад в кухню, где-то там у Сабины была аптечка. Нашел, вернулся в спальню, снял рубашку и, глядя в зеркало, аккуратно обработал рану спиртовой настойкой валерьянки (ничего спиртосодержащего в аптечке больше не нашлось), распечатал два марлевых бинта, сделал подобие большой прокладки, зажал рану и заклеил ее широкими полосами лейкопластыря. Рана была несерьезная, пуля ободрала кожу, не задев ребра. Удовлетворенный результатом, Павел отыскал в шкафу серый мешкообразный свитер с большим воротом, натянул его и глянул на неподвижные тела. Нужно было убедиться, что они не выживут.

Спокойно, со знанием дела, он осмотрел трупы, пощупал пульс сначала у парня, лежавшего навзничь с пустыми остекленевшими глазами, потом у Сабины. Оба были мертвы. Из разбитой при падении головы девушки вытекла большая лужа темной крови.

— Мертвее не бывает. Все, — заключил он и пошел к выходу.

Свой ключ от квартиры Сабины у него был всегда, но он решил оставить его здесь. В милиции скажет, что не встречался с Сабиной несколько месяцев и даже вернул ей ключ.

Часы показывали без четверти одиннадцать, за стеной громко работал телевизор, слышались выстрелы, крики, шум драки, похоже, соседи, увлеченные очередным боевиком, на настоящие выстрелы внимания не обратили. Да и кому могло прийти в голову, что в соседней квартире совершается убийство.

Павел глянул в дверной глазок, потом приложил ухо к двери — ни звука. Путь свободен. Неслышно и почти незримо он выскользнул из квартиры, спустился по лестнице, вихрем проносясь мимо плохо освещенных лестничных клеток. Выбрался из подъезда, огляделся — никого! Пустынный двор радовал глаз, крещенские морозы делали свое дело, удерживая горожан в теплых жилищах. Павел удовлетворенно хмыкнул, сел в многострадальную «восьмерку», двигатель несколько раз хрюкнул, чихнул и завелся, он вывернул руль, круто развернулся и помчался к выезду из города. По дороге обмозговал случившееся: Сабину — жаль, но, положа руку на сердце, она была лишним свидетелем, и у него уже мелькала мысль, что от нее рано или поздно придется избавляться. Сегодня вечером судьба оказалась на его стороне, трюк с ограблением должен пройти на ура, более того, подозрения в похищении Каспарова падут на Сабину и убитого телохранителя, ведь прошлой ночью телохранитель Свешникова следил за ними, а посему алиби у него быть не могло. Милиция решит, что исчезновение Андрона связано с похищением крупной суммы денег, а Павел представил дело таким образом, что в похищении участвовали трое — охранник Свешникова, Сабина и некое третье лицо, которое произвело дележ добычи на свой лад, то есть пристрелило двух компаньонов и исчезло вместе с деньгами в неизвестном направлении. Павел пустил милицию по ложному следу.

— Ай да Пашка! Ай да сукин сын! — похохатывал он, хлопая себя по бедру.

Его смущала лишь пара обстоятельств: как обеспечить себе алиби на вечер убийства Андрона, ведь Сабина теперь мертва, и ночь в ее постели только усилит подозрения милиции в его отношении. И еще: зачем Сабина кинулась прикрывать шантажиста? А если она все ему рассказала и просила у него помощи? Ведь он, Павел, втянул ее в эту историю против воли…

Ну и черт с ними! Что ни делается — все к лучшему. Теперь они оба у врат Господних, отчитываются за содеянное, а Павел до беседы с Господом пока не дозрел. И ведь как верно он все рассчитал! Шантажисты, как правило, действуют в одиночку, эти мерзавцы жадны и трусливы. Возьми этот ублюдок с собой напарника — еще неизвестно, чем кончилась бы дуэль, так нет же — все себе захапать хотел, дурак! А по поводу алиби придется просить домашних свидетельствовать, что он всю ночь провел дома, на родном диване «аки ангел». Распечатки сотового оператора с его ночным звонком Сабине ничего не доказывают — они были любовниками, может, он проведать ее хотел, а днем на работе или в присутствии жены было неудобно? Вот, мол, улучил время перед сном и позвонил. Все сходится. Только бы Маринка не подвела, подтвердила, что дома был. Да нет. Она любит его, тридцать лет «рука об руку, нога за ногу». В ней он был уверен больше, чем в себе самом.

На выезде из города костью в горле торчал милицейский пост. Проектировавший его архитектор, человек с чувством юмора и, похоже, большой поклонник французских комедий с Луи де Фюнесом, воспроизвел точную копию летающей тарелки из нашумевшей комедии «Жандарм и инопланетяне». В нижней части инопланетного сооружения недавно обосновалась шашлычная. Остроумный хозяин обнес территорию кафе неоновыми огоньками и назвал свои владения «Альдебаран». Если ехать ночью, то на расстоянии километра появлялось ощущение, что впереди светится космодром с только приземлившейся космической тарелкой. Именно его Павел и боялся как черт ладана. Обитавшие в нем блюстители порядка, раздобревшие на дармовой свинине и подогретые добрым кавказским вином, зверствовали напропалую, останавливали водителей по поводу и без оного и имели нехорошую привычку обыскивать багажники.

Завидев переливающуюся синими огнями махину, Павел перекрестился, втянул голову в плечи и «перешел на шаг», затаив дыхание, он буквально «на цыпочках» миновал запакованного в толстый форменный ватник постового. Но фортуна в этот вечер изменять Градову не собиралась, идущая впереди красная «тойота» последней модели отвлекла внимание любителя легкой наживы на себя, и скромная «восьмерочка» благополучно миновала опасность.

— Йес! — ликующе завопил Павел и на бешеной скорости рванул в январскую ночь.

Свернув на проселок, он въехал в глухой лес. Узкая наполовину занесенная снегом дорога петляла между высоченных старых сосен. Временами ветер слабо шевелил верхушки деревьев, стряхивая на дорогу большие охапки колючего снега. Павлу сделалось не по себе. Дикая тоска внезапно навалилась на него, да так, что хотелось завыть. Что с ним происходит? В три дня судьба сделала из него — мелкого коммерсанта и добропорядочного гражданина — убийцу. На нем три трупа и четвертый в багажнике! При этой мысли Павел почувствовал, как противно засосало под ложечкой и сердце ухнуло в область брюшины. Как все случилось? Разве он этого хотел? И как он выцарапается из черной бездны, в которую его спихнула судьба? Одно неверное движение, и он пропал. Нет, он не позволит злодейке раздавить себя. В первый раз не позволил, а ведь тогда она подставила ему подножку, когда он меньше всего этого ожидал: в деньгах, будто в сору, рылся, к сильным мира сего дверь пинком открывал! И что потом? Добро пожаловать в задницу, господин Градов! Милости просим! Выжил же. И теперь выживет. Главное, не сдаваться. И потом… не по злобе он это сделал. Судьба…

Добравшись до заброшенной деревни, он растерялся: давно не чищеная дорога пугала снежными заносами.

— Черт тебя дери! — зло выкрикнул он, выбравшись из машины и неловко карабкаясь на девственно-белый снежный холм. — Врешь, брат, я и руками справлюсь!

Смертельно усталый, окостеневший от мороза Павел решился тащить труп Андрона на себе. Присмотренная им избушка находилась в трехстах метрах от машины.

— Главное, следов не оставить, — бормотал он, приплясывая от холода. — Наломаю сосновых веток и замету, через пару-тройку дней снежок выпадет, и ни одна собака не учует.

Подойдя к машине, открыл дверцу багажника и не смог удержаться от крика — трупа в машине не было! Не веря своим глазам, Павел судорожно, словно слепой, обшарил руками дно, заглянул под запаску, но багажник был абсолютно пуст. Ковер с телом Андрона исчез. Саднил раненый бок, ломило затылок, Павлу сделалось нехорошо, резануло под левой лопаткой, он задохнулся, перед глазами поплыли радужные пятна, и Градов мешком повалился в снег.

Глава седьмая

Вечером того дня, когда в агентстве «Нуаро» появилась жена пропавшего Каспарова, Ольга жарила на кухне отбивные и взахлеб рассказывала Олегу о настоящем деле:

— О таком можно только мечтать! — возбужденно говорила она. — Столько трупов! Есть, где развернуться. — Хотя звучит, наверное, цинично? — смутилась она, заметив, как скривилось лицо мужа.

Олег недоуменно пожал плечами и продолжил нарезать помидоры:

— Никогда не разделял твоего восторга по поводу убиенных. И вообще, дорогая, ты забываешься. Помни о том, что ты беременна. И сейчас это твоя основная обязанность.

— Будь спокоен, не забуду. Малышонок напоминает о себе ежесекундно. Сегодня, например, к списку блюд, которые он не выносит, добавились корейка и яйца по-швейцарски.

— Опять плохо было, да? — спросил Олег, сочувственно глядя на жену.

Ольга со вздохом кивнула и перевернула отбивные, сковорода яростно зашипела, отчаянно плюясь брызгами раскаленного масла.

— Я думаю, он прав, — неожиданно заявил Олег.

— Кто прав?

— Малыш, конечно. Имея мамочку, которая с первых дней его существования имеет дело с трупами и говорит об убийцах и покойниках. И постоянно думает о совершенно невозможных для нормального человека вещах. Тут не только яйца по-швейцарски перестанешь переносить. На свет божий являться не захочешь! — закончив тираду, Олег негодующе взглянул на жену и высыпал ломтики томатов мимо салатника. — Ты должна оставить свою мужицкую профессию, — строго сказал он. — Хотя бы на время, — добавил он уже чуть тише, видя, как глаза жены темнеют и сужаются.

— Оставь свои гнилые разговоры, — зловеще прошипела Ольга. — Ты великолепно знаешь, что я без работы не могу, задыхаюсь, и сын меня поймет. Со временем.

— Господи, да неужели ты хочешь, чтобы он родился с трубкой в деснах и в кепке в клетку? — вспылил Олег и, не глядя, сыпанул нашинкованный лук в сахарницу.

— Как остроумно! Браво! В таком случае пусть будет двойня, одного назовем Шерлоком, а другого Джоном Ватсоном. Устраивает?

— Да чтоб тебя! — Олег заметил наконец усеянный дольками помидоров стол и обсыпанные сахаром луковые кольца.

Худой, высокий, в очках, за толстенными стеклами которых лучились умные карие глаза, он покорил Ольгу безграничной добротой и неистощимым чувством юмора. Познакомились они на катке в парке Горького в Рождество. Олег катался отвратительно, точнее сказать, он виртуозно падал, неуклюже вставал, неловко чиркал лезвием конька по льду и тут же валился обратно. Ольга, катавшаяся с пяти лет, по-человечески пожалела незадачливого фигуриста и решила дать ему пару уроков. С тех пор они не расставались.

— Что ж, будем считать, что ты изобрел новое блюдо — луковые цукаты, — насмешливо бросила она, выкладывая золотистые отбивные на широкое синее блюдо. Несмотря на феминизм она страстно любила готовить, коллекционировала необычные рецепты, любила экспериментировать. Ее коньком были десерты: торты, чизкейки и капкейки. Вот где ей не было равных. Из-под ее ловких пальчиков выходили изумительные сахарные фигурки: мишки, цветы, собачки; в прошлом году она даже Бэтмена вылепила, готовя ко дню рождения мужа карамельный торт (в детстве он бредил этим героем). Она частенько шутила, что если вдруг все преступники на земле переведутся, то она и тогда не пропадет — откроет собственную кондитерскую с детективным названием «Baker street».

— Пища богов! Пахнет обалденно! Обложить ломтиками лимона и зеленью, пальчики оближешь, — с гордостью констатировала Ольга, любуясь аппетитными кусками сочившегося прозрачным соком ароматного мяса, и вдруг побледнела.

— Ой, похоже, отбивные он тоже терпеть не может, — едва слышно пролепетала она и, зажав рот кухонным полотенцем, бросилась в туалет.

Минут через десять, пошатываясь, она снова появилась на пороге. Олег подошел к жене и бережно вытер ее осунувшееся лицо влажной салфеткой. Ольга вымученно улыбнулась и прошептала:

— Приятного аппетита, милый. Сделай нам минералочки с лимоном, на большее малыш пока не согласен.

Олег нежно обнял жену, положил ее каштановую голову себе на плечо и, бережно гладя по волосам, повел в спальню:

— Воительница ты моя. Неугомонная. Ничего-ничего. Родишь, остепенишься, и заживем как люди.

— Может, ты и заводик свечной прикупишь? — кольнула его Ольга, но осеклась, на пикировку сил не хватало.

— Свечной уже неактуально. Лучше нефтеперерабатывающий, — пошутил Олег, укладывая свое сокровище в постель. — Шпий юж, — сказал он по-польски. — Добра ноц, пани. Кохам че.

На заре перестройки Олег, как, впрочем, добрая половина страны, занимался рыночной торговлей, регулярно мотался в Польшу за мебелью, и чудные польские словечки прочно засели в его голове. Зонтик, к примеру, он называл не иначе как «парасолька», а автомобиль «самохуд». Олег зажег над постелью бра и ласково посмотрел на жену. В приглушенном бледно-розовом свете Ольга казалась удивительно юной, совсем девчонкой! Но характер…

Он заботливо укрыл жену одеялом, вздохнул и на цыпочках вышел из комнаты, неслышно притворив дверь. Разобравшись с луковыми кольцами, он заправил салат и съел его, потом с аппетитом изничтожил две отбивные, помыл посуду и настроился на тихий пятничный тет-а-тет с котом и телевизором, как вдруг из спальни донесся приглушенный смех.

«Должно быть, померещилось. Ольга спит без задних ног», — изумился Олег и внимательно прислушался. В ту же секунду раздался взрыв хохота и бодрый голос жены громко произнес:

— О чем речь! Приезжай, конечно. Жду.

— Батюшки, а заливается-то как! Не иначе как Дубовой звонит. Тут же выздоровела, голуба! — ревность больно кольнула его в сердце.

В мгновение ока ангельское терпение, коим он всегда славился, улетучилось. Лицо Олега приняло уксусное выражение, и с негодующим воплем «Кто это к нам на ночь глядя?! Уж не Дубовой ли?!» он ворвался в спальню и с укоризной уставился на Ольгу.

— Что мне в тебе всегда нравилось, так это твоя сообразительность, — сдержанно ответила она, но в ее глазах мелькнула лукавая чертовщинка.

— Начинается, — негодовал Олег. — Пожили спокойно — и хватит?

Вопрос был явно риторическим. Не дожидаясь ответа, он с силой грохнул дверью.

— Сама его развлекай, я даже носа не покажу, — донеслось из гостиной.

Ольга спрыгнула с кровати — холод, идущий от бетона, прикрытого слоем жиденького линолеума, быстро пробрался к щиколоткам, устремился выше, и, пока искала мохнатые оранжевые тапки под шифоньером, она успела заледенеть до кончика носа.

«Распутаю это дело, получу гонорар и закажу полы с подогревом. Ребенку необходимо тепло», — подумала она и мечтательно зажмурилась. Представила маленькое теплое тельце, шелковистые колечки волос, крохотный носик и розовые, причмокивающие губы. В прошлом году она летела в отпуск рядом с молоденькой мамой. Каждые тридцать минут (словно по часам) пухлое существо с небесного цвета глазенками принималось беспокойно ерзать, вертеть головкой со светло-русыми завитками на затылке, и молодая мама заботливо прикладывала малышку к полной, с синеватыми прожилками вен груди.

— Совсем еще девочка, а какая опытная, — дивилась про себя Ольга и чуточку завидовала симпатичной маме. Угадывалось в той, совсем юной, вселенская мудрость и особый внутренний свет, свет добра и великой безусловной материнской любви. От нее веяло такой удивительной гармонией, умиротворением и тихим счастьем, что Ольга невольно позавидовала.

— Мадонна, чистая мадонна, — думала она, любуясь исподтишка.

Теперь и у нее будет такое сокровище. Олег настоял-таки на своем, он ел ее поедом, с методичностью инквизитора начиная день не с приветствия, отнюдь. Он торжественно произносил:

— Когда ребенка делать будем?

Ольга глухо стонала от бессилия, накрывалась подушкой и отворачивалась к стене. Через год она сдалась. Со словами «С ребенком будешь сидеть сам. Я работу бросить не могу» она покорно прижалась к мохнатой груди мужа. А еще через два месяца он начал ее невыносимо раздражать, она почувствовала непреодолимое отвращение. Ее бесило, как он ест, пьет, куда складывает носки, а уж их запах! Носков! Он доводил ее до полуобморочного состояния. Они чуть не развелись, и только беседа с участковым гинекологом поставила все точки над «i». Пожилой доктор объяснил, что это ярко выраженный ранний токсикоз, осложненный непереносимостью мужского пола, проявляющейся в идиосинкразии на мужа как на близкого в топографическом плане плюс виновного в «интересном» положении мужчину. С разводом решили повременить.

— Во всяком случае, до рождения малыша, — решительно сказал Олег, стараясь не смотреть на Ольгу.

Выражение ее лица при взгляде на мужа делалось столь гадливым, что у Олега тут же рождалась масса комплексов, и он чувствовал настоятельную потребность уйти в монастырь. И чем скорее, тем лучше.

Ольга сознавала всю возмутительность своего поведения по отношению к мужу, но поделать ничего не могла. Физиология. Увы.

Вечерний визит Стаса обрадовал ее, после визита Анны Каспаровой Ольга думала только о рузавинском деле. Три трупа и одно исчезновение — ее стихия. Есть где развернуться. Завтрашний день она заранее спланировала, пару второстепенных клиентов поручила Женьке, а значит, ей удастся побывать на месте преступления, переговорить с местной милицией и заняться делом Каспарова вплотную.

Она неслышно прошмыгнула мимо дверей гостиной, где расстроенный Олег в обществе искрометного Якубовича и трех пенсионеров отгадывал название старинной русской бражки. На кухне царили чистота и порядок, даже мочалка для мытья посуды сияла, как новенькая. Олег был безупречным мужем — практически не пил, не курил и любил убираться, чего, надо признать откровенно, Ольга терпеть не могла. Она готова приготовить обед из трех блюд, испечь торт и погладить ворох мужских сорочек, но только не убираться. Здесь Олежка подходил ей как нельзя лучше. Новый кухонный гарнитур приятного оливкового цвета радовал глаз. «Еще тюль в тон подберу, и будет супер», — размышляла она, разглядывая натертый до блеска итальянский смеситель, влетевший им в копеечку, но смотревшийся по-королевски.

Ольга встала на цыпочки, нашарила в навесном шкафу джезву, вытащила банку с кофе и решила украдкой сварить чашечку. Украдкой, потому что три с половиной месяца назад кофе попал в разряд опасных для жизни ребенка продуктов, но ей так хотелось! А раз ей хотелось, хотелось и малышу.

— Ей-богу, потомственный детектив будет, — бормотала она. — Кофе любит, на месте сидеть не может. Наш человек.

Через полчаса объявился Дубовой, шумно протопал на кухню и бесцеремонно уселся на Ольгино место. Большой, грузный, с крупным носом, похожим на картофелину, который гордо называл римско-греческим, он всегда создавал вокруг себя атмосферу домашнего уюта и защищенности.

— Со своими харчами, — балагурил он, выставляя на стол магазинный салат из крабовых палочек и кукурузы, томатный сок и шкалик водки. — Зови Олегыча, по маленькой перед ужином не повредит.

— Ты мне мужика не порть, — шутливо вскинулась Ольга. — Сам пей свою пакость.

— Да че тут пить-то? — загудел Стас. — Мерзавчик, он и есть мерзавчик. Это ж не питье, так… баловство, — оправдывался он, пытаясь уместить могучий торс на стандартном кухонном табурете.

— Олег, — зычно крикнул он, — поди сюда. Поддержи компанию.

Олег появился в кухне с кислой миной, неохотно пожал подполковнику руку, враждебно глянул на бутылку и плюхнулся напротив. Стас недоуменно посмотрел на стоявшую за спиной мужа Ольгу, та пожала плечами и красноречиво повертела пальцем у виска.

— Ты, Олег, грустный какой-то. Случилось чего? — участливо спросил Дубовой.

— Случилось. Ты явился, не к ночи будь помянут, — куснул Стаса Олег и с негодованием уставился на кухонный комбайн.

— Ну хозяин — барин. Не пьянства ради, а здоровья для, — невозмутимо пробасил Стас и взял бокал «Кровавой Мэри».

Решивший досадить жене, Олег взял свой, нарочито шумно выдохнул и залпом выпил. Как человек непьющий мгновенно раскраснелся, глаза заблестели, рот расплылся в блаженной улыбке, а рука потянулась к контейнеру с салатом («из сплошных консервантов» — в другое время возопил бы он). Олег громко сопел и причмокивал, с видимым удовольствием налегая на майонезную отраву.

— Так вот, Ольга Николавна, — заявил Стас, поворачиваясь к Палевой. — Теперь о деле. Был я сегодня в Рузавине, говорил со следователем, материалы дела читал. И ничего утешительного тебе сказать не могу. Очередной «висяк». Опоздали мы, вот если б по горячим следам, а сейчас там сам черт ногу сломит. Одно ясно — это банальное ограбление. В квартире убитой журналистки Сабины Тим найден пустой портфель Каспарова, денег в нем нет. То есть грабителей изначально было трое, после совершения преступления они решили поделить добычу, но третьему, для краткости назовем его «мистер Икс», дележ, очевидно, не понравился, а может, он заранее планировал убрать своих подельников и смыться? Короче, никаких следов, отпечатков пальцев нет, свидетелей нет, оружие не найдено.

— Хм, что совсем-совсем ничего? — озадаченно переспросила Ольга.

— Ну кой-какие вопросы имеются. Почему, к примеру, охранник «Джитек» открыл дверь посторонним в час ночи? Почему машина убитой Сабины Тим оказалась возле здания телекомпании? Почему руль, приборная доска, бардачок, даже ручки дверей автомобиля Тим — все тщательно протерто? Очевидно, машиной пользовался мистер Икс, но куда он делся? Крупные суммы евро в местных валютных пунктах не обменивались. Скорее всего, парень рванул в Москву, где и скинул большую часть денег, а потом мог и за границу ломануться. С этакими-то деньжищами.

— Н-да, с сотней тысяч евро пропасть сложно. И что — никто и ничего?

— Никто и ничего.

— Быть не может. Плохо искали, — Ольга сосредоточенно царапала ногтем гладкую поверхность холодильника.

Кофе закипел и с неистовым шипением перелился через край турки, залил пламя, запахло жжеными кофейными зернами, Ольга ахнула и кинулась спасать плиту. Олег доел крабовые палочки из контейнера, сыто икнул и со словами «С вами хорошо, но с Якубовичем куда веселее» отправился в зал.

Стас налил себе еще сока, аккуратно при помощи ножа добавил в него водки, полюбовавшись на получившуюся красоту, медленно со смаком выпил, крякнул и заявил:

— Плохо искали, говоришь? Тогда тебе и карты в руки, лапушка. Ищи лучше.

— Обиделся? Зря. Ты ведь не особенно и старался, — Ольга разлила кофе по чашкам, потянула носом и улыбнулась, — боже мой, как я люблю кофе! Правда, пенки сегодня не получилось, но все равно хорошо.

Дубовой отхлебнул из чашки, обжегся, громко зашипел и съязвил:

— Ты-то за свои кровные стараешься, а у меня зарплата фиксированная. Премии за высокую раскрываемость, конечно, имеются, но это дельце ко мне напрямую не относится, проконсультировать попросили. Я, естественно, откликнулся. А вот костьми ложиться не собираюсь. Своих дел по горло. Когда ты планируешь туда ехать?

— Вот-вот, я про то самое и говорю, — усмехнулась Ольга. — Завтра я туда поеду, поговорю с народом, может, где и выстрелит.

— Вот этого не надо. Обойдись без стрельбы, пожалуйста! Тебе о ребенке думать надо. Ишь, амазонка выискалась.

— Господи, ты ворчишь в точности, как мой незабвенный супруг. Все мужчины одинаковы.

— Глупая ты женщина, Ольга Николаевна! Потомство — дело святое, ответственное, а ты порхаешь, как стрекоза. Ты теперь — мать. И в первую голову отвечаешь за сына. Понятно? Ох, не семья у вас, а детский сад, — проворчал Дубовой, поднимаясь. — Ну картина тебе ясна. На месте разберешься. Ежели чего, то я всегда рядом. Дай поцелую. И кофе беременным, между прочим, не рекомендуется.

— Еще один великий сэнсэй. Слушай, Стасик, мне одного зануды дома хватает. Хоть ты меня пожалей, — взмолилась Ольга.

— Договорились. И все же береги себя, девочка. Ну я до дому, до хаты. А то Сотников меня в машине заждался. С Олегом прощаться не буду, у него, по ходу, на меня аллергия, так что обойдемся без поцелуев. Завтра, как вернешься, позвони, доложи обстановку, — он, кряхтя, втиснулся в темно-синюю форменную куртку и ушел.

— Настене привет! — крикнула ему вслед Ольга, закрыла дверь и на цыпочках пробралась в спальню.

Олег уже спал или делал вид, что спит. Продолжать беседу о «варварской» работе и беспардонности Дубового Ольге не хотелось. Она тихо скользнула под одеяло, натянула его по самую макушку и затихла. Откуда-то из чернильной темноты появился Венька, прыгнул на постель и призывно замурлыкал, Ольга протянула руку, погладила теплую шерстяную спину кота и постепенно заснула.

Глава восьмая

Павел вернулся домой в пятом часу утра. Измотанный бессонной ночью и подавленный исчезновением трупа, он с трудом передвигал ноги. Город еще спал, Градов бросил машину Сабины возле здания телекомпании, предварительно стерев отпечатки пальцев. Хотя, если и найдут, он всегда мог сослаться на давнюю любовную связь с девушкой, они частенько ездили на ее машине, следовательно, отпечатки ничего не значат. Коврик из багажника ее машины он тоже предусмотрительно поменял на свой, на случай если на нем ворсинки от текинского ковра остались. Он передвигался осторожно, задворками, никто не должен был его видеть, правда, при нынешнем раскладе, когда в игре появился некто, стащивший труп Каспарова, он ни от чего не застрахован. При этой мысли Павел похолодел, ему вновь сделалось дурно, он бессильно прижался к шероховатой стенке соседского гаража, пытаясь унять дрожь в коленях, сердце застучало с подозрительными перебоями.

— Мне сейчас только приступа не хватало! — прошептал он, стараясь дышать ровно и глубоко.

Через пару минут отпустило, он пощупал пульс и понял, что на этот раз обошлось. Стараясь ступать тихо, пробрался к забору, перелез через него (благо заборы между участками были символическими) и побрел к дому. В комнате Лизы горел ночник, она не спала. «Девочка моя, — тепло подумал он. — Переживает, а вот Маринке хоть бы хны! Нет мужа дома — и черт с ним!» Хотя, сказать по совести, он сам в этом виноват, его ночные отлучки — не редкость, и Марина, по первости метавшаяся с заплаканными глазами от окна к окну, постепенно привыкла к выходкам непутевого мужа и спокойно ложилась спать, зная, что он вернется под утро с виноватыми глазами и букетом. На этот раз цветов он не припас. Да и для Лизы хороших вестей не добыл, он мечтал войти и сказать: «Все, дочура. Тебе больше нечего бояться. Я все проблемы решил». Слезы благодарности на ее щеках и счастливый лепет: «Спасибо, папочка. Если б не ты…»

Э-эх, что же теперь будет? Куда исчез труп? Похоже, неприятности только начинаются.

Павел открыл дверь своим ключом, тихо разделся и побрел в кабинет. Уселся в кресло перед камином, понуро уставившись в его пустой черный зев. За спиной послышался легкий скрип половиц, и прохладные руки легли ему на плечи:

— Как ты, пап? — спросила Лиза.

— Нормально, — подавленно ответил он и умолк.

— Случилось что? Что-то нехорошее? — насторожилась дочь.

— Да нет. Все нормально. Нормально, — машинально повторял он, стараясь не смотреть ей в глаза.

— А почему ты глаза отводишь, пап?

— Устал я, Лизонька. Не тревожь. Посплю, и все пройдет.

— Ты у меня герой, пап. Правда-правда, — шепотом сказала Лиза и ласково погладила его руку.

— Да уж. Герой… — печально протянул Павел и убрал руку. — Преступником заделался на старости лет. Герой… — снова повторил он с горькой усмешкой.

— Но это же из-за меня, пап. Я во всем виновата. Ты ж ради меня, — и Лиза затряслась в беззвучном плаче. — Прости меня, папочка. Прости.

— За что, глупая. Не за что мне тебя прощать. Судьба-злодейка виновата. Не ты. И не я. Подло все, грязно, но выхода не было… Ты иди, поспи, утро вечера мудренее, — и он ласково потрепал ее по мокрой от слез щеке. — И я посплю. Скоро меня по милициям затаскают.

— Что-то еще случилось, да? Что ты скрываешь? — твердо спросила Лиза. Теперь она смотрела с вызовом. — Ты должен мне все рассказать. Может, я смогу помочь.

— Единственное, чем ты можешь мне помочь, — это подтвердить в милиции, что я и вчера, и сегодня всю ночь проспал на этом самом месте, — Павел ткнул пальцем в сторону застеленного клетчатым пледом дивана. — А теперь все. Иди, — он легонько подтолкнул растерянную дочь к двери. — Мне выспаться нужно, лапушка, — и он демонстративно улегся на диван.

Лиза послушно вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Павел в отчаянии уткнулся лицом в подушку и глухо взвыл, слезы хлынули из глаз, страх и тоска вцепились в грудь цепкими липкими пальцами. Что-то будет? Что-то с ними со всеми будет? С этой мыслью он забылся…

На следующий день город гудел, с раннего утра по местному телевидению велись репортажи с места событий, журналисты взахлеб комментировали происшедшее:

— Выстрелом в упор убита известная тележурналистка Сабина Тим! В ее квартире найден еще один труп — Дмитрия Шустова — сотрудника личной охраны мэра. Портфель, принадлежащий исчезнувшему бизнесмену Андрону Каспарову, оказался пуст. Лишь несколько банкнот достоинством в сотню евро, в спешке оброненные преступниками, свидетельствуют о похищении крупной суммы денег. Очевидно, Каспаров мертв, убит из-за пресловутых ста тысяч евро, находившихся в брошенном портфеле. Тело Каспарова до сих пор не обнаружено! Преступники скрылись, милиция, ссылаясь на тайну следствия, комментировать происшедшее отказывается.

Павел валялся перед телевизором, бездумно переключая каналы, но неизменно возвращаясь на местный. Мрачные репортажи о совершенных им убийствах странным образом возбуждали, он пересматривал их снова и снова. Неслучайно говорят, что преступников тянет на место преступления, Павла неудержимо влекло взглянуть на место вчерашней бойни — окровавленное тело Сабины, ее искаженное смертью опавшее лицо будто гипнотизировало. Его показывали крупным планом — оператор старался доставить обывателям максимум мрачноватого сомнительного удовольствия. Кадры убитой девушки сменялись изображениями трупа изрешеченного пулями телохранителя и валяющихся на полу смятых банкнот. Павел смотрел на дело своих рук и испытывал неведомые прежде чувства: гордости и тайного удовлетворения. От сознания собственной исключительности его просто распирало, он супермен, вся милиция города поднята на ноги, все его ищут, а он — вот он! Полеживает себе на диване и поплевывает на всех с высокой башни. Эх, если бы не проклятое исчезновение трупа Андрона! Можно было бы спокойно почивать на лаврах и втихомолку посмеиваться над всеми этими истерично визжащими болванами. А может, исчезновение Андрона — Сабининых рук дело? Что если они с секьюрити договорились прихлопнуть самого Павла, а денежки поделить между собой, предварительно закопав труп Андрона в укромном месте? Недаром он их так долго ждал. Скорее всего, так и было. Павел воспрянул духом. Как только он почувствовал себя в безопасности, страх улетучился, и, что уж совсем невероятно, — угрызений совести он тоже больше не испытывал. Ныл раненый бок, но, возомнивший себя неуязвимым, Павел чувствовал себя бодрым как никогда.

В комнату неслышными шагами вошла Лиза, Павел торопливо переключился на спортивные новости.

— Папа, эти двое, которых нашли сегодня утром?.. — она не договорила и уставилась на отца немигающим взглядом.

— О чем ты? — Павел прикинулся, что не понимает, о чем речь, и вопросительно воззрился на дочь.

— Не притворяйся, папа. Ты знаешь, о чем я.

— Ну хорошо. Тогда послушай своего мудрого отца. Тебе не нужно знать больше того, что ты знаешь сегодня. Я сделал все правильно. Так было нужно. Ты поняла меня? Ты веришь мне, девочка? — голос Павла заметно потеплел. — Ни о чем больше не беспокойся, слышишь?

— Слышу, — едва слышно прошептала Лиза, на отца она не смотрела, не могла. — Мама спрашивала, во сколько ты вернулся.

— И что ты сказала? — напрягся Павел.

— Сказала, что в половине одиннадцатого ты был дома.

— Умничка! — похвалил ее Павел. — Просто молодец. На том и стой. Разговаривать со мной она, естественно, не желает?

— Нет. Говорит, что видеть тебя не хочет.

— Это мне на руку, — вслух подумал Павел и поднялся с дивана. — На работу, пожалуй, загляну. Не то работнички живо без штанов оставят. А ты что делать думаешь?

— Не знаю. Заявление на увольнение написала. После того, что случилось, не смогу туда вернуться.

— Понимаю. Отдохнешь немного, а там видно будет.

Одеваясь, Павел уронил на пол стул, от неожиданного грохота Лизу подбросило.

— Нервы у тебя ни к черту, — заметил отец. — Отправить бы тебя отдохнуть.

— Пап, а где деньги? Ну те, помнишь? — голос Лизы дрогнул, и она боязливо съежилась, уставившись на заиндевевшие кусты сирени за окном.

— Я их спрятал. Далеко. До времени. А зачем они тебе? — Павла насторожил вопрос.

— Нет. Просто. Просто так спросила, — скороговоркой сказала дочь и сменила тему. — Ты завтракать будешь? Мама драники приготовила, сказала, чтобы я тебя накормила.

— Мама в своем амплуа. А ля гер ком а ля гер. На войне как на войне, значит. Что ж, корми ты, — бодро пошутил Павел и отправился за дочерью на кухню.

Плотно и с аппетитом позавтракав, Павел выгнал машину из гаража и отправился в магазин. После ночной схватки топать до магазина пешком у него не было сил.

Яркая вывеска мебельного салона «Двенадцать стульев» изрядно облупилась. «Надо подновить», — отметил он про себя, подъезжая к длинному остекленному зданию торговых рядов. В советские времена его называли «стекляшкой», а после недавней реконструкции за ним прочно закрепилось прозвище «аквариум». В «аквариуме» располагалось около тридцати небольших частных магазинов и отделов по торговле подарками, бытовой химией, косметикой и прочим. Мебельный салон, принадлежавший Павлу, торговал дешевой мебелью российского производства. Мечта Градова о расширении торгового зала, о поставках мебели класса VIP продолжала оставаться мечтой, о чем он старался не думать. Зачем травить душу?

Сегодня, однако, все было иначе. Выйдя из машины, он еще раз окинул взглядом облезлую вывеску и усмехнулся. Теперь, имея в руках сотню тысяч евро, он развернется. Теперь его конкуренты вздрогнут и замечутся. Теперь он сможет стать владельцем целой сети дорогих салонов!

Посреди арендуемого им закутка, заставленного дешевыми спальнями и громоздкими мягкими уголками времен царя Гороха, скучала Катерина. Двадцатилетняя девушка с антрацитово-черными волосами, кукольной внешностью и карими глазами, лишенными какой бы то ни было мысли, пялилась в переносной телевизор. Ее должность называлась ««менеджер по продажам», чем она невероятно гордилась. Представляясь покупателям, Катерина приосанивалась и высоко вскидывала хорошенькую безмозглую головку, искренне полагая, что иностранное слово «менеджер» делает ее на голову выше простых смертных.

— Здравствуй, Катерина. Бездельничаешь? — нарочито строго приветствовал ее Павел.

— Ой, Пал Андреич? Доброе утро. Щас я. Щас.

Девушка подхватилась, быстро вытащила из стола салфетку, полироль для мебели и принялась усердно тереть ближайший шкаф. Она старалась изо всех сил, хлипкий шкаф заходил ходуном, грозя прихлопнуть ее качающимися антресолями.

— Ладно, ладно. Не суетись, — смягчившись, Павел похлопал ее по узкой спине, расчерченной узкими полосками бретелек. — Как торговля?

— Плохо, — пожаловалась Катя, поднимаясь с колен. — С этими убийствами народ вообще по магазинам перестал ходить. Только и знают, что языками чесать. Что да кто? Да кто кого?

— Ну и что говорят? Кто кого? — с деланным безразличием поинтересовался Павел и отвел глаза в сторону.

— Да кто что говорит, — махнула Катя пыльной салфеткой. — Кто говорит, что свои же Каспарова и прихлопнули. Так, говорят, ему и надо, буржую недорезанному. Кто говорит, что заезжие бандюги сработали. Наши-то все им давно куплены — перекуплены. Только мне без разницы, третий день торговли нет. Без зарплаты оставите, — Катя жалобно посмотрела на Павла.

— Ничего, Катерина. Не переживай. Утрясется. Пошумят и перестанут. Все хорошо будет. Бог даст, дела в гору пойдут, — ответил Павел, задумчиво листая рекламный буклет.

Оглядев колонны топорной мебели в торговом зале, он отправился на склад. В подвале никого не было, бригада грузчиков приезжала только под конкретный заказ. Тускло горел желтый фонарь, освещавший грубо сколоченные ящики со сборными кроватями, стенками и прочей дребеденью. Павел присел на краешек криво сколоченного, ощетинившегося мелкими щепками короба и задумался.

В кармане нервно заверещал мобильник, он нехотя откинул крышку и взглянул на экран, номер был ему незнаком. Павлу отчего-то сделалось нехорошо, сердце застучало, противно засосало под ложечкой, ему захотелось выбросить назойливо жужжащее устройство и больше никогда к нему не прикасаться, но он пересилил себя и глухо произнес:

— Алло.

— Здорово, Паша. Как поживаешь, дорогой? — сиплый мужской баритон показался Павлу знакомым, но он не мог сообразить, где и когда он его слышал.

— Нормально.

Настороженный тон Павла не ускользнул от внимания звонившего, он коротко хохотнул и продолжил:

— Не узнал?

— Нет.

— Оно и понятно, ты ко мне уж года три не заглядывал. И зря, — продолжал насмехаться мужчина. — Алекс тебя беспокоит. Раджа. Запамятовал?

Павла осенило. Ну конечно. Как же он мог забыть? Этот гаденький, вечно простуженный голос принадлежал владельцу единственного в городе казино, бывшему уголовнику Алексею Кривоносу, по кличке Раджа. Маленького роста, с колючими глазами, лысый, как бильярдный шар, Раджа держал в страхе всю местную братву и постоянно ходил в сопровождении двух бритоголовых телохранителей — двухметровых горилл с паштетом вместо мозгов. Одевался Раджа просто, без затей, зато ездил на люксовой ручной сборки «феррари» с гоночным двигателем. У богатых, как говорится, свои причуды.

— Здравствуй, Алекс, — отозвался Павел. — Чему обязан?

— Ой, обязан, родной, так обязан, что и сказать нельзя, — Алекс откровенно издевался, — заскочи, дружок, ко мне. Разговор есть.

— С какой стати? У нас с тобой отродясь общих дел не водилось, — мрачно отрезал Павел.

— Это было раньше. А теперь есть. На сто тысяч евро. Как говорится, не пень — собакам писать, — в голосе Раджи зазвенел металл. — Я, Паша, не шучу. В половине первого в клубе. Повторного приглашения не будет.

Трубка в руках Павла тоненько запищала, Раджа отключился. При упоминании о ста тысячах евро Павлу показалось, что стены подвала зашатались и вот-вот обрушатся на голову, он инстинктивно ухватился за шершавые доски ящика, чтобы не упасть. Вот оно! Алекс знает о его причастности к смерти Андрона! Что делать? Павлу казалось, что он плутает по нескончаемому лабиринту, еще шаг, и он выберется наружу, к свету, жизни, солнцу! Но за следующим поворотом вновь оказывается тупик, и он отчаянно колотится в глухую черную стену.

Просидев с полчаса, он взял себя в руки и пошел наверх. Вышел на улицу, немного постоял, подслеповато щурясь на не по-зимнему яркое солнце, и медленно двинулся к машине. Ему хотелось спрятаться. Жиденький ручеек спешащих мимо прохожих действовал на него угнетающе, с недавних пор среди нормальных людей он стал чувствовать себя изгоем.

«Господи, что мне делать? — причитал он про себя, сидя за рулем, не в силах повернуть ключ зажигания. — С Раджой мне не справиться. Хотя Алекс — уголовник, а ворон ворону, как известно, глаз не выклюет. Нужно попытаться договориться с подонком. С уголовным кодексом Раджа не дружил, так что сотрудничество с милицией в круг его интересов не входит. Что ж, попробуем столковаться», — решился Павел, завел машину и двинулся по направлению к центру ночных развлечений — клубу «Чикаго».

— «Чикаго». Надо же. И название-то подобрал бандитское, — распалял себя Градов, петляя по узким кривым улочкам старого города.

Вскоре показался пышный фасад игорного клуба, здание бывшего кинотеатра «Маяк», по вечерам оно полыхало мириадами огней, заманивая в свое ненасытное чрево простаков, бездельников и шулеров.

Внутри оказалось прохладно, пусто и темно. Раздеваться в гардеробе Павел не стал, бросив охраннику «Меня Раджа ждет», беспрепятственно поднялся по широкой лестнице. Отражаясь в бесчисленных зеркалах, миновал пустующий ресторан, заглянул в бар, где четыре пожелтевших после ночного проигрыша олуха горестно вздыхали над кружками разбавленного пива, поинтересовался, где можно найти Алекса. Пожилой бармен с красным испитым лицом окинул его оценивающим взглядом и молча ткнул пальцем в сторону зрительного зала. Павел направился туда.

На освещенной софитами сцене шла репетиция кордебалета: толпа длинноногих девушек в блестящих купальниках и радужных перьях с дробным топотом трясла крепкими задами, сопровождая зажигательный танец оглушительным визгом. Павел огляделся. В глубине темного зала, с неизменной сигарой в зубах, сидел Раджа. Заделавшись капиталистом, он решил соответствовать имиджу, а сигара, по его глубочайшему убеждению, являлась обязательным атрибутом преуспевающего бизнесмена. Преодолев растущую тревогу, Павел зашагал вверх по ступеням. Раджа заметил Градова, небрежно подняв руку в знак приветствия, он спросил:

— Как тебе мои кобылки? Хороши? Рад тебя видеть, родной. Присаживайся, — он криво ухмыльнулся, но руки не подал.

Павел послушно присел чуть поодаль. Алекс замолчал, задумчиво попыхивая сигарой, ее красный огонек зловеще подмигивал в полумраке, Павел тоже помалкивал, предпочитая дождаться, когда Раджа перейдет к делу. Наконец Алекс поднял на него тяжелый взгляд и сказал:

— Молодцом держишься. Хвалю.

— Спасибо.

— Небось, душа в пятки ушла, когда Андрона в багажнике не оказалось? — невозмутимо продолжал Раджа.

— Не понимаю, о чем ты? — попробовал откреститься Павел, но сердце снова заколотилось, руки похолодели и прилипли к кожаным подлокотникам кресла.

— Ну-ну, не надо. У меня он. В надежном месте. Если поделишься прибылью, то мои ребята сами его похоронят. И тебе хлопот меньше, и мне хорошо. У меня, брат, в последнее время с деньгами туго, долги отдавать надо, — Раджа говорил медленно, с мерзкой улыбкой, не сводя с Павла мертвенно-холодных жестоких глаз.

— Как ты узнал?

— А ты сам подумай. Не догадываешься? — хитро подмигнул Раджа.

Павел отрицательно помотала головой.

— Дочь твоя. Лизавета. Ведь это я посоветовал ей слупить с Андрона отступного. Вот только не думал, что она его на тот свет отправит. Бедовая девка.

— О чем ты? — вскинулся Павел, глаза его налились кровью. — Ты Лизу не трогай. Случайно все вышло. Не виновата она.

— Не виновата, говоришь? Как же. Твоя красавица в любовницах у Андрона ходила, он ее посулами да красивыми обещаниями купил. Компаньонкой вместо тебя взять обязался. Только вот обещанного три года ждут. Надоела она Каспарову, он себе другую зазнобу приглядел, а твоя на бобах осталась. При ее-то гордыне. Мне пожаловалась, отомсти, говорит, гаду. А я ей: «Ты, девушка, умнее будь. Месть — блюдо холодное. Лучший выход из такого положения — шантаж. Подумай. Да отступного с него возьми. Поделим». А она, вишь, чего вытворила — деньги взяла и самого пристукнула. Бой-баба! — Раджа язвительно усмехнулся и повернулся к Павлу. — Я ей звоню, про дележ спросить, а она мне: деньги у папы, мол. С ним и говори. Вот я с тобой и толкую. По-хорошему, Паша. Заметь. Пока по-хорошему.

— Врешь, скотина! Не была она любовницей! — выдохнул Павел и порывисто вскочил.

— Осади, брат. Ты ведь у меня в гостях. Ежели чего, то тебя отсюда вперед ногами вынесут. Под покровом ночной темноты. И никто не узнает, где могилка твоя, — пропел Раджа, ехидно ухмыляясь. — Где деньги? — процедил он сквозь зубы.

Павел задыхался от ненависти, он с трудом сдерживался, чтобы не заехать ублюдку промеж глаз.

— Молчишь? Странно. В твоем положении лучше договориться полюбовно. Ведь мы с тобой теперь одного поля ягоды, не так ли? — Алекс говорил спокойно, с легкой издевкой в голосе. — Меня ведь, как свою телешлюшку, не прихлопнешь, да и коврик мои ребята надежно припрятали. Так что осади, брат.

— Хорошо, — Павел перевел дух.

Он изо всех сил пытался успокоиться, мозг внезапно застлал плотный вязкий туман. Очевидно, на нервной почве подскочило давление. Павел с трудом соображал.

— Скажи, почему Лиза за помощью к тебе прибежала?

— Почему? Да к кому ж еще ей бежать? Уж не к тебе ли? Мы с ней лет пять назад закадычными друзьями были. Или не знал? Пощажу твои отцовские чувства, не буду называть вещи своими именами. Скажу только, что твоя дочь еще в одиннадцатом классе от меня аборт сделала. Теперь ясно? Или ты думал, что она на твои подачки в Версаче, да Луи Виттона одевается? Может, и колечко с двухкаратным брюликом чистой воды ты ей купил?

— Сволочь ты, Раджа, — прошептал Павел, стиснув ручки кресла так, что они затрещали. — Убил бы.

— А ты попробуй, — усмехнулся Алекс. — Вдруг получится, — и вдруг резко захохотал, громко, нахально, заливисто.

Разбитные девицы на сцене на мгновение замерли, но, расценив смех хозяина как одобрение, загарцевали с удвоенной энергией.

— Так как насчет денег? Когда принесешь?

— Сколько? — глухо спросил Павел.

— Восемьдесят. И мои мальчики сами с Андроном разберутся, а кроме того, никто никогда ничего не узнает. Это по-божески, учитывая, что я тебя от серьезных хлопот с покойным дружком освобождаю.

Павел молчал. Раджа понял его молчание по-своему:

— Я бы взял меньше, родной. Да не могу. Долги…

— Хорошо, — выдавил наконец Павел. — Завтра в восемь вечера привезу.

— Вот и ладненько. Я знал, что ты человек умный. Только не тяни. Если завтра в восемь денег не будет, то ночью к тебе пожалуют гости в камуфляже. Ты ж у нас теперь особо опасный, — и Раджа снова заржал.

Его глумливый смех гулко отдавался под сводами бывшего кинозала, озадаченные девицы остановились.

— Работайте, девочки. Работайте, — неожиданно оборвав смех, крикнул им Раджа, раскуривая потухшую сигару. — До завтра, родной, — небрежно бросил он вслед уходящему Павлу.

Тот не ответил, яростно протискиваясь между креслами.

В каждом семейном шкафу спрятан свой скелет, гласит английская поговорка. Русские говорят: в семье не без урода. Павел обнаружил своего только сейчас, он был готов задушить Лизу собственными руками. Его дочь — грязная шантажистка и потаскуха, а он-то, лопух, собирался за нее жизнь отдать! Значит, ее рассказ — откровенная ложь. Ложь от начала до конца! А ведь он каждому ее слову верил. Дурак! Взбешенный Павел обессиленно прислонился к облицованной мрамором прохладной колонне вестибюля и тихо выматерился. С трудом справившись с душившим его гневом, он направился к выходу.

Зимние сумерки коротки. Широкую площадь перед клубом, залитую ярким светом прожекторов, заполонила молодежь. На улице потеплело. Павел решил немного постоять на крыльце, отдышаться и собраться с мыслями. Злость потихоньку улеглась, и Градов с горечью осознал: в том, что произошло с Лизой, есть и его вина. Откровенно говоря, он давно замечал ее стильные наряды, изящную обувь, сумки и какие-то совершенно особые пьянящие духи, но задумываться, где дочь берет на все это деньги, ему не хотелось. Не хотелось знать правду, о которой он подспудно догадывался. Нет, он как-то спросил ее, но так, походя, для очистки совести. Она беззаботно рассмеялась и ответила, что все покупает в Москве на распродажах, за копейки. И про кольцо говорила, что это страз, подделка, красная цена — пятьсот рублей за пару. Павел охотно поверил и отстал. Так было проще. Удобнее. Так что, Пал Андреич, что посеял…

Правда теперь, когда он разглядел дочь с ее гнусной изнанки, она все равно оставалась его Лизой, его дочерью, кровинушкой. Удивительно, но Павел поймал себя на мысли, что любит ее, ущербную, даже больше. Любит и жалеет. А может, жалеет и любит.

Павел длинно сплюнул и решил, что с Лизой он разберется позже. Сейчас необходимо разработать план уничтожения Раджи. Павел сознавал, что висеть на крючке у такого прохвоста, как Алекс Раджа, ему придется пожизненно. Зная тайну Градова, Раджа будет пользоваться шантажом при каждом удобном случае, и очень скоро Павлу придется горько пожалеть, что он родился на свет.

Старенькая «ауди» с трудом прочихалась и наконец завелась. Павел в течение двух часов непрерывно колесил по городу, обдумывая ситуацию, заехал на заправку на всякий случай, потом выехал за город и, не торопясь, доехал до элитного поселка Красное Поле, находившегося в двадцати километрах от города. Здесь располагались загородные дома влиятельных людей Рузавина. Замок из красного кирпича на пригорке, заметный издалека, принадлежал мэру, немного поодаль торчали претенциозные готические шпили особняка Каспарова, где-то здесь проживал и Раджа. Народ прозвал Красное Поле — «Поле чудес». Буквально за пару-тройку постперестроечных лет на заброшенном пустыре, когда-то принадлежавшем совхозу «Светлый Путь», как по мановению волшебной палочки, выросли причудливые дворцы новых хозяев жизни.

Остановившись на въезде в поселок, Павел поболтал с охранником, потом уселся в машину и вернулся в город. На повороте к «Полю чудес» торчала древняя (еще не прибранная к рукам) заправка с обшарпанными синими колонками советского образца. Градов залил канистру бензина и отправился в старый район города. Он заезжал в крохотные, заваленные снегом дворы, выходил из машины и подолгу бродил около застывших на приколе автомобилей. Далеко не у каждого пенсионера имелся гараж, а стоянка стоила денег — и немалых — вот и держали они свои машинешки под окнами. Весной, когда стаивал снег, старики седлали ржавых «коней» и отправлялись на земельные участки с покосившимися домиками-скворечниками, именуемыми гордым словом «дача».

По улице Строителей возле дома номер семь он углядел похожую на компактный броневичок, недавно окрашенную «победу». Кузова послевоенных машин отливались из качественного листового металла, надежно оцинковывались и потому служили долго. А значит, на такой «победный» кузов можно было положиться. Павел вышел из машины и неторопливо обошел припорошенный снежком автомобиль, выглядел тот замечательно, что называется, живее всех живых.

— То, что доктор прописал, — вполголоса пробормотал Градов и повеселел.

Беззаботно насвистывая, он пнул переднее колесо, оно достойно выдержало удар, то же было со вторым и третьим. Когда он приблизился к четвертому, с верхнего этажа донесся сердитый окрик:

— Прочь от машины, хулиганье! Вера, милицию вызывай!

Павел резко отпрянул и посмотрел наверх. С балкона пятиэтажки на него взирал тощий разъяренный старикан в лупообразных очках.

— Убирайся отсюда, шпана! — истерически взвизгнул он, стараясь придать голосу грозные нотки.

Павлу представилось, как дедок при этом гневно притопнул. Светиться дальше смысла не имело, Градов надвинул шапку на глаза и, чтобы сбить бдительного деда с панталыку, энергично зашагал в сторону видневшегося на углу гастронома.

— Вот, за чекушкой и чеши, алканавт проклятый. Чтоб тебя! — неслось ему вслед.

Юркнув в толпу возвращающихся с работы голодных граждан, суетливо закупавшихся пивом и полуфабрикатами, он почувствовал себя в безопасности. Машина ему понравилась, и он решил, что задуманное должно получиться, если, конечно, госпожа Фортуна его не оставит, а он в нее очень верил.

Глава девятая

Будильник противно загнусавил: «Вставай, жизнь проспишь!». Ольга поднесла руки к лицу и протерла спящие глаза, нехотя приоткрыла один, потом второй. Непроглядная темень зимнего утра действовала угнетающе, полежать бы еще, понежиться. Олег самозабвенно храпел, накрывшись подушкой. Его потешная привычка — нахлобучивать ее на голову на манер наполеоновской треуголки — Ольгу умиляла. За стеной слышался недовольный плач пятилетней Леночки, протестующей против утренней побудки и сборов в ненавистный детский сад. Из туалета несся угрожающий скрежет — Вениамин усердно закапывал свежую порцию произведенного им пахучего продукта. Жизнь била ключом.

— Еще минута, и Венька дырку к соседям процарапает, — саркастически заметила Ольга, сдергивая с мужа подушку.

— А? Что? Соседи? Какие соседи? — всполошился Олег, ошалело озираясь.

— Соседи будут, когда Венька дыру в полу проковыряет и провалится. Слышь, как старается, — рассмеялась Ольга.

— Невелика потеря, воздух чище будет, — сладко потянулся Олег и неохотно вытащил из-под одеяла жилистые, поросшие густой черной шерстью ноги.

— Я сегодня в Рузавин, так что ты остаешься на хозяйстве, — заявила Ольга, направляясь в ванную.

— Значит, твоя «Древесина» вчера недаром наведывалась! — злорадно провозгласил Олег. — Я знал! Знал, что его ночной визит дурно пахнет. Значит, у этого бесцеремонного бревна хватило наглости втравить в бандитские разборки беременную женщину?! Это уже слишком! Я сей же час ему позвоню! — и он ринулся к телефону с такой прытью, что семейные трусы в цветочек вздулись на попе парусом.

Ольга выскочила из ванной и, в чем мать родила, понеслась следом, в результате короткой схватки она завладела-таки телефонной трубкой и со словами «Тиран! Сатрап! Рабовладелец!» отнесла ее в ванную, спрятав в ворохе грязного белья.

— Ну знаешь, если я… этот, как ты говоришь, «инквизитор», то завтрак готовь сама! — обиженный Олежка грохнул дверью туалета.

— Если ты про яйца по-швейцарски, то мы с малышонком их не любим, — едко заметила Ольга и включила душ.

Вместо ответа раздался жалобный вой кота, которого Олег лишил-таки возможности прорыть тоннель к соседям.

Через час на кухне царила идиллия: Ольга, чудно похорошевшая во время беременности, сидела над дымящейся тарелкой овсянки и жевала банан, Олег сидел напротив, подперев щеку ладонью, и умильно смотрел неуемной супруге в рот.

— Я еду в Рузавин на полдня. И никакиф разбороф с фандитами там не фудет, — с набитым ртом оправдывалась Ольга.

— Чесслово? — жалобно спросил Олег, пытаясь улыбнуться.

— Зуб даю, — попробовала отшутиться Ольга и тут же почувствовала, как во рту что-то противно хрустнуло. — Ну вот кусочек зуба откололся, — расстроено сказала она.

— Значит, врешь, — констатировал Олег, вставая. — Бог-то, милочка, не фраер, он все видит.

— Ф-фу, как грубо!

— Изъясняюсь на языке ваших подопечных, мэм! Мне кажется, он тебе как-то ближе и понятнее, — парировал Олег, принимаясь за мытье посуды.

— Ладно, спасибо за завтрак. Я на стоянку. Буду после обеда. Не скучай! — донеслось из коридора.

Олег поспешил за ней:

— Погоди, я сам за твоим автобусом схожу!

Но в прихожей уже никого не оказалось, из-за двери послышалось натужное гудение лифта, и все стихло.

— Вот и живи с деловой женщиной, — бормотал Олег. И кто только эту эмансипацию придумал? Удавил бы, мерзавца, ей-богу, — и он поплелся на кухню.

Перс, будто нищий на паперти, безмолвно грустил над пустой миской.

— У, дармоед! — сорвался на животину Олег.

Веня печально взглянул на хозяина и, встав на задние лапы, вытянул передние вверх, мол, возьми на руки, добрый хозяин. Молящая поза кота выглядела такой трогательной, что Олег мгновенно смягчился, опустился на корточки и взял животное:

— Ладно, злодей, иди уже.

Кот обхватил его за шею теплыми пушистыми лапами и, громко мурлыча, принялся подхалимски тереться о небритую щеку.

— Хоть ты меня любишь, балбес, — Олег окончательно растаял и полез в морозилку за минтаем.

Ольга выбралась на трассу только через два с половиной часа, пробки в начале девятого — дело в Москве обычное. «Эксплорер» шутя разогнался до ста тридцати километров в час, гигантские щиты дорожных реклам жадно набрасывались на водителей, требуя купить, продать, вложить… Ольга брезгливо поморщилась, агрессивные слоганы ввинчивались в мозг, сбивали с мысли. А ей необходимо было подумать. Стас говорил, что потенциальных преступников в деле хоть отбавляй, к недоброжелателям Каспарова можно отнести добрую половину города, а вот с уликами дело обстоит много хуже. Проще говоря — никак.

— Ничего, — бормотала под нос Ольга. — На месте разберусь, где наша не пропадала. Сначала в управление, Стас местного следователя о моем приезде предупредил.

Через полтора часа на дорожном указателе промелькнуло название «Рузавин», оставалось 65 километров. Машин поубавилось, ландшафт изменился, дорогу обступили стройные колонны сосен, их чешуйчатые стволы, увенчанные темно-зелеными кронами, стояли навытяжку, словно несли почетный караул. «Красота-то какая! Важные, надутые, будто курфюрсты, — подумала она и улыбнулась. Слово “курфюрсты” применительно к русским соснам рассмешило ее. — А мы в грязи копошимся. Эх, люди…» Философские мысли плавно текли в унисон с окружающим покоем.

Мобильник на передней панели подскочил и завертелся, сопровождая свой нелепый танец надсадным жужжанием. Ольга очнулась:

— Слушаю, Стас.

— Ты уже на месте? — прогудел Дубовой.

— Через полчаса буду.

— Езжай прямиком на двести тридцатый километр Можайского шоссе. Там новый сюрприз.

— Брось шутить, говори прямо, — проворчала Ольга и резко ударила по тормозам, пропуская нахально рвущуюся вперед красную «десятку».

— Следователь Щепкин, который ведет дело Каспарова, сейчас находится там. Четыре свеженьких трупа. Владелец игорного клуба «Чикаго» (он же глава местной бандитской группировки — Раджа) и трое братков. И, как всегда, — ни одного свидетеля, — серьезным тоном закончил Дубовой.

— А наш мистер «Икс» — парень хоть куда! Просто Рембо какой-то, — с невольным восхищением вырвалось у Ольги.

— Н-да, восемь человек у милиции под носом положил. Да каких людей! — поддакнул Дубовой и добавил: — Так что ты там особо не мельтеши. Осторожнее, поняла, Олька?

Олька — так фамильярно подполковник называл ее только в особо серьезных случаях, значит, дело и впрямь опасное.

— Я жалею, что втянул тебя в эту историю, — озабоченно продолжал Дубовой. — Ты сейчас на особом положении.

— Вот только без проповедей. Не стучите лысиной по паркету, как говорил Бендер. Не маленькая. Справлюсь, — рассердилась Ольга. — И ты здесь вообще ни при чем. Меня Каспарова наняла. Все, Стас, до связи.

Минут через двадцать вдали показались высотные дома, и бетонное полукольцо с надписью «Рузавин» возвестило, что Ольга прибыла на место. Оставалось выяснить местонахождение пресловутого шоссе, и она затормозила у разместившейся в облезлом вагончике придорожной шашлычной. На вопрос, как проехать на Можайку, заспанная продавщица в стеганом ватнике поверх блестящей кофты недоуменно захлопала глазами и, простодушно улыбнувшись, спросила:

— А шашлычку не хочуте?

— Нет. Мне нужно на двести тридцатый километр Можайского шоссе, — стараясь ни к чему не прикасаться, твердо ответила Ольга. Закапанный жиром прилавок не вызывал ничего, кроме брезгливости.

— Вы, случаем, не родственница ли погибших? Седни по местному радию про ентот километр только и жужжат. Шо ж это деется? Людев каждый день быдто мух шлепают, а милиция «ни бэ, ни мэ», — запричитала продавщица. Сонная одурь слетела с ее оплывшего, словно свечной огарок, лица, и она громко крикнула кому-то:

— Семен, тут дамочке за «Можайку» кой-чо пояснить нада! Подь суды!

Странно, но ее деревенский говор не раздражал, совсем наоборот, речь звучала неторопливо и напевно, приятно лаская издерганный городской слух. Из-за лоснящейся занавески неопределенного цвета показался квадратный, похожий на морозильный ларь, парень в кожанке. Он с любопытством оглядел Ольгу и, лениво растягивая слова, сказал:

— Ща прямо, потом по кольцевой километров десять, и «Можайка». Да там указатель есть. Не промахнетесь.

Наспех поблагодарив, Палева выскочила на крыльцо. Жадно хватая ртом морозный воздух, она пыталась унять внезапно накатившую тошноту. Спустя несколько минут ее отпустило, пошатываясь, она побрела к машине. Проглянуло солнце, снег вспыхнул и заиграл мириадами слепящих искр, женщина инстинктивно зажмурилась — снежная равнина, пронизанная сияющими иглами солнечного света, выглядела волшебно. Ольга поправила съехавшую на лоб шапку и огляделась. Ширь, воля, простор! И тишина…

Мороз незаметно пробрался под пуховик и ущипнул за поясницу, она очнулась и, поежившись, заспешила к машине. Природа природой, а дело надо делать.

Следуя инструкции парня из шашлычной, Палева без труда сориентировалась и, объехав город, через двадцать минут летела по Можайской трассе. Она внимательно смотрела по сторонам, дабы не проскочить место происшествия. И совершенно напрасно, потому что колонну машин, запрудивших шоссе, неподалеку от коттеджного поселка, было трудно не заметить.

Ольга притормозила, припарковалась позади коронованной милицейской мигалкой «нексии», вышла и пошла вдоль вереницы выстроившихся вдоль обочины машин. Сновавшие вокруг милиционеры не обращали на нее внимания, и она беспрепятственно добралась до места происшествия. Картина, представшая перед глазами, заставила содрогнуться даже ее, повидавшую на своем веку немало чудовищных сцен. По правую сторону дороги лежала развороченная сильно обгоревшая машина, неподалеку виднелись остатки взорвавшейся трансформаторной будки, куски железа, копоть и рваные лохмотья чего-то обугленного валялись в радиусе тридцати метров, висели на почерневших ветках ближних деревьев. Человек пятнадцать, одетых в черные милицейские бушлаты, ползали по закопченному снегу в поисках останков и вещдоков. Чуть в стороне слабо дымился искореженный корпус второй машины. Скомканный в промокашку кусок железа, вероятно, бывший раньше капотом, торчал поодаль.

— Господи, да это ж теракт! — вырвалось у Ольги.

Стоявший неподалеку старшина милиции обернулся на ее возглас и грубо спросил:

— А вы тут как оказались? Кто вас через оцепление пропустил?

И, не дожидаясь ответа, крикнул:

— Котельников, ерш твою медь, куда смотришь? Почему на месте происшествия посторонние? — и тут же осекся.

Перед глазами замаячило служебное удостоверение на имя капитана милиции Палевой. Старшина моментально прикусил язык и взял под козырек. Удовлетворенная произведенным эффектом Ольга усмехнулась, убрала документ в карман и невозмутимо попросила проводить ее к следователю Щепкину. Милиционер оглядел невысокую женщину в коротком зеленом пуховике и рыжих ботфортах с плохо скрываемым неудовольствием, пожал плечами и буркнул:

— Опять, значит, московские. Был тут вчера один. Ничего, кроме форсу.

Ольга вспомнила солидную фигуру Дубового и подумала: «Вот, блин, а у меня и форсу-то нет!»

Капитан полиции Щепкин удивительно соответствовал своей фамилии: маленький, щуплый, вертлявый, он беспокойно сновал от одной группы оперативников к другой, совал нос везде и всюду, сопровождая свои действия беспрестанными и абсолютно ненужными восклицаниями. Казалось, его сипловатый фальцет доносится отовсюду одновременно:

— Ага. Вот, значит, как! Давай, ребятушки, давай! Опаньки!

Кургузое демисезонное пальто и потертая кожаная кепка, натянутая по самые уши, грели плохо, и тридцатиградусный мороз заставлял Щепкина, чтобы не превратиться в ледышку, выделывать на ходу замысловатые па. От его стремительного веретенообразного движения у Ольги зарябило в глазах, она встала рядом с усердно трудившейся группой оперативников и решила выждать, когда неугомонный Щепкин окажется в пределах досягаемости. Ольгу мучил вопрос: как обратиться к следователю? Назвать его господином Щепкиным, принимая во внимание его чекистский имидж, не поворачивался язык. Архаичное слово «товарищ», давно почившее в бозе, тоже казалось неуместным. В результате Ольга плюнула и решила никак его не называть.

Наконец мелкая фигура Щепкина протанцевала в сторону Ольги, она решительно выступила вперед и громко отрапортовала:

— Добрый день! Капитан милиции Палева. Частный детектив из Москвы. Расследую исчезновение Андраника Каспарова. Подполковник Дубовой насчет меня вам звонил, помните?

Щепкин замер от неожиданности, затем осторожно приблизился к Ольге:

— Приветствую вас, коллега. Однако абсолютно не понимаю, чем вызван ваш визит. Мы, собственно, и сами справляемся. Дело практически раскрыто.

— Правда? — изумилась Ольга. — А у меня несколько иная информация.

— Принимая во внимание то, какой путь вам пришлось проделать, я расскажу вам о своих умозаключениях, хотя делать этого не обязан, — важно произнес Щепкин.

Ольге показалось, что от сознания собственной значимости он непостижимым образом сделался на полголовы выше.

— С предысторией я знакома, — поспешила заметить она.

— Надеюсь, — важно кивнул следователь, прикрывая багровые от мороза уши жиденьким воротником. — Итак, в нашем городе конкурируют две бандитские группировки: одна под руководством ныне покойного Раджи, другая работает под началом некоего Чероки. Они контролируют весь крупный бизнес города и области. Господин Каспаров в последнее время артачился, платежи задерживал. У него серьезная крыша в Москве, решил, очевидно, что он на особом положении. Строптивый нрав Каспарова господам мафиози надоел, и они решили положить этому конец. И положили конец… самому Андранику Левоновичу, — посчитав шутку исключительно удачной, Щепкин придурковато хихикнул. — Убрали они его вместе, но вот договориться после смерти Каспарова о контроле над «Джитеком» не смогли. И не далее как вчера вечером Чероки убрал Раджу с дороги. Вот так, м-м-м… — следователь замялся.

Взглянув на визитку, он прочел имя и продолжил:

— Детектив Палева Ольга Николаевна. Все просто.

— Даже чересчур, — задумчиво проговорила Ольга. — А как же трупы тележурналистки и охранника мэра? Они здесь причем?

— Очевидно, стали случайными свидетелями. Только и всего. Чтобы доказать вам правильность своей версии, я могу кое-что показать, — он полез в карман пальто и вынул пластиковый пакетик с чем-то блестящим. Это оказался мужской перстень из платины с тремя крупными бриллиантами в центре, с внутренней стороны были выгравированы инициалы «А.К.».

— Это перстень Андраника Каспарова. Как он оказался на погибшем Радже? Не знаете? А я знаю! — и Щепкин торжествующе помахал пакетиком перед лицом Ольги. — Раджа собственноручно снял эту драгоценность с трупа Каспарова. Жадный был до абсурда. Я не обязан был вводить вас в курс дела, но из уважения к подполковнику Дубовому… — и он многозначительно уставился на Ольгу. — Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

— Может быть, вы и правы, — задумчиво проговорила Ольга. — Но позвольте мне ознакомиться с протоколами допросов свидетелей и, если понадобится, с некоторыми из них встретиться.

— Ох уж эти мне столичные амбиции! — фыркнул Щепкин. — Неужели вы считаете, что в провинции одни дураки сидят?

— Я так не считаю, — спокойно заметила Ольга, собираясь уходить. — Просто привыкла все перепроверять. Так надежнее. Ну так как? Позволите?

Не удостоив ее ответом, Щепкин повернулся в сторону патрульной машины и крикнул:

— Котельников, сопроводите дамочку в управление. Пусть Кузнецова ей покажет материалы дела.

Ольга проторчала в кабинете Щепкина около трех часов, устала до безобразия, но в голове закопошились кое-какие догадки. Ее насторожил тот факт, что последней видевшей Каспарова живым была дочь его бывшего компаньона — Елизавета Градова. Да и сам Градов, бывший бизнес-партнер Каспарова, был допрошен лишь формально. Опергруппа вернулась в управление около четырех часов. Заиндевевший Щепкин долго оттаивал за кружкой горячего чая, время от времени бросая на Ольгу косые трассирующие взгляды. После третьего стакана он с напускным безразличием спросил:

— Ну, накопали что-нибудь?

— Да нет, — Ольга усмехнулась. — Пока ваша версия выглядит наиболее правдоподобной. А у вас? Есть что-то новенькое?

Следователь метнул на Ольгу победоносный взгляд и самодовольно ухмыльнулся:

— Я не сомневался. У нас тоже без неожиданностей. Опросили жителей поселка, но никто ничего не видел. Некто из банды Чероки поджидал Раджу на подъезде к поселку, он всегда возвращался домой около половины первого ночи, летал на своем «феррари», как на сверхзвуковом самолете. Километрах в двух от поселка есть небольшой перекресток, напротив которого стояла трансформаторная будка, хотя вы сами сегодня были на месте и все видели. Завидев машину Раджи, преступник рассчитал траекторию движения, разогнался и с ходу врезался в «феррари». Очевидно, водитель Раджи слишком поздно сообразил, что происходит, а учитывая бешеную скорость, просто не успел ничего предпринять. «Феррари» швырнуло в кювет, а преступник направил свою колымагу на трансформаторную будку, сам же, по моему мнению, выпрыгнул из машины. Будка рванула в момент удара с такой силой, что горящие обломки разлетелись метров на пятьдесят, автомобиль Раджи вспыхнул мгновенно, так как бензобак при столкновении оказался сильно поврежден, еще через пару минут он взорвался. Драндулет, на котором «сработал» киллер, был угнан, это оказалась «победа» 1958 года выпуска, с корпусом из листового металла, то есть парень о собственном здоровье заботился. Все грамотно, комар носа не подточит. Впрочем, этого и следовало ожидать. Эти ребята — профессионалы. Работа у них такая — убивать. Сами понимаете, — Щепкин встал и направился к двери. — Что ж, приятно было познакомиться, Ольга… — он запнулся, припоминая отчество. Так и не вспомнив, досадливо махнул рукой. — Желаю вам легкой дороги.

— Спасибо за помощь. Всего доброго, — Ольга тоже поднялась.

Ей предстоял визит к Елизавете Градовой. Да и место происшествия осмотреть еще раз не помешало бы. Адрес Градовых лежал в кармане, в желудке неприятно посасывало, как-никак без обеда осталась.

— Зато не тошнит, — успокаивала она себя, лавируя по узким, плохо освещенным улицам окраины.

Часы на приборной панели показывали половину шестого, и Ольгу удивило непривычное для столичного жителя безлюдье. «Половина шестого, а вокруг ни души! Ощущение, что находишься на краю света, а не в двухстах километрах от Москвы. Большая деревня. И как они тут живут? — недоумевала она. Где-то в кармане встрепенулся и загудел мобильный. — Господи, если это Олег, то…»

— Алло, — строго сказала Ольга.

Послышался кокетливый женский голосок:

— Аля, меня надо встретить. Я в поезде, через два часа буду на Казанском. Кстати, здравствуй! Ты, как всегда, забыла поздороваться с матерью.

— Просто не успела, — оправдалась Ольга, холодея. Визит матери приравнивался к национальной катастрофе. — Мара, ты должна была предупредить. Меня в городе нет, но я перезвоню Олегу. Он встретит. Я буду поздно.

— Боже мой, имей совесть, Аля! В кои-то веки я собралась навестить дочь, а она, видите ли, будет поздно. Аля, это как-то некрасиво.

— Мара, я на работе. Прибереги нотации на потом, — устало сказала Ольга и отключилась.

Мама Ольги настолько отличалась от общепринятого представления о родителях, что вполне могла бы стать темой диссертации какого-нибудь психоаналитика. Ольга полагала, что Мара затормозила в своем психическом развитии лет этак в двадцать пять. Да так в той «девической поре» и застряла. Сейчас ей было пятьдесят семь, но Ольгу не покидало ощущение, что именно она приходится матерью этой миниатюрной, как японское нэцкэ, инфантильной женщины-девочки. Мария Маевская, так звали Ольгину матушку, имея диплом химика-фармацевта, не проработала в своей жизни ни дня, считая женский труд моветоном, всю жизнь состояла при солидных мужьях. Она до сих пор не могла понять, как у нее, стопроцентной фемины, могла вырасти такая эмансипе, как Ольга.

— Это немыслимо! — восклицала она. — Отец — чрезвычайно приличный человек, служил секретарем обкома, я — женщина до кончиков ногтей. И вдруг милиционерша! Трупы, кровь, преступники! Ольга, тебя случайно подменили в роддоме, ей-богу! Никак иначе я это объяснить не могу.

С отцом Ольги и своим вторым мужем Николаем Палевым, видным партийным функционером Смоленской области, она прожила дольше всего — семнадцать лет — и прекрасно о нем отзывалась.

Мара носила прическу в стиле светской дамы восемнадцатого века — собранные в узел и небрежно ниспадающие на лоб русые букли. На изящном носике красовались стильные очки в дорогущей оправе. Полгода назад Мара специально приезжала в Москву, чтобы прикупить себе фирменные от Пако Рабанна. Кстати, идея называться Марой тоже принадлежала ей.

— «Мама» меня старит, — говорила она, театрально закатывая глаза.

Копна вьющихся волос, торчащий из-под нее кончик хорошенького носа, округлая спинка и ровные ножки делали ее похожей на симпатичную выхоленную овечку. Ее нынешний, четвертый по счету, муж — Ларик (в миру просто Алексей, но Мара, рьяно ненавидевшая все тривиальное, окрестила его на свой лад) — простоватый малый с длинными зубами, вечным запахом изо рта и на восемнадцать лет моложе Марочку боготворил. Мара дурашливо называла его «котей», за спиной же корчила насмешливые гримаски и частенько передразнивала.

Ольга с раздражением подумала о ворохе шоколадных конфет и местных сплетен, привозимых Марой в качестве подарка, обреченно вздохнула и набрала Олега. За сообщением о приезде тещи последовала оглушительная пауза, полная немых упреков и недовольства, затем Олег буркнул что-то невнятное и отключился.

Улица Достоевского, на которой проживали Градовы, оказалась скудно освещенной и засыпанной снегом узкой улочкой частного сектора. Покосившиеся избушки соседствовали с добротными двух-, а то и трехэтажными особняками «хозяев жизни». Кое-где из труб торчавших среди сугробов бань курился белесый дымок. Попариться в горячей баньке в такой мороз — милое дело.

Свора облезлых бродячих собак с традиционными бубличными хвостами окружила Ольгину машину, парочка самых отчаянных неслась вровень с джипом, отводя душу в остервенелом лае.

Остановившись возле дома номер сто семьдесят четыре, Ольга боязливо открыла дверцу и высунулась наружу, собаки расселись неподалеку и настороженно следили за незваной гостьей. Видя, что псы не проявляют агрессии, Ольга осмелела и выбралась из машины. Собаки не шелохнулись, но стоило Ольге захлопнуть дверцу, как они сорвались с места и обрушили на нее всю сиплую мощь своих глоток.

— Э-э-э, ребята, не надо так. Горло простудите, — дрожащим голосом прошелестела Ольга, тесно прижавшись к гладкому боку джипа.

Она торопливо шарила по карманам в поисках чего-нибудь съедобного, нужно было срочно задобрить вожака. Громадный черный пес со свалявшейся шерстью и вислым ухом, разодранным в уличных боях, медленно приблизился и глухо зарычал, оскалив крупные желтые клыки. В карманах, как назло, ничего кроме жевательной резинки не было.

— Значит, ты тут за главного? — дрожащим голосом начала Ольга. — Извини, но у меня, правда, нет ничего съедобного. Сама с утра на голодном пайке, понимаешь?

Пес неожиданно уселся и уставился на Ольгу, в его по-человечьи внимательном взгляде светилось сомнение и даже любопытство. Разномастные подданные немедленно сделали то же самое, взяв Ольгу в кольцо.

— Я могу предложить тебе жвачку. Но очень сомневаюсь, что она придется тебе по вкусу.

Ольга заговаривала главарю зубы в надежде выиграть время. Вдруг кто-нибудь придет ей на выручку. Вытащив из кармана упаковку мятной резинки, она присела на корточки и бросила ее псу, тот брезгливо обнюхал подношение, чихнул и отвернулся.

— Ну вот, я же говорила, что тебе не понравится, — понимающе вздохнула Ольга. — Ты бы пропустил меня, о великий вождь, а я в следующий раз непременно угощу тебя чем-нибудь стоящим.

То ли молящий тон Ольги, то ли пес и впрямь понимал человеческую речь, но только он с достоинством поднялся и лениво затрусил прочь, разочарованная собачья свита неохотно потянулась за ним.

«Похоже, в прошлой жизни он был человеком, умен, как некоторым гражданам и не снилось, — с удивлением подумала Ольга. — Очевидный пример реинкарнации. По-другому я объяснить это не могу».

Дворовая калитка Градовых оказалась не заперта, и она беспрепятственно прошла к добротному двухэтажному дому из красного кирпича. В больших окнах уютно горел свет, двигались какие-то тени, аромат домашних пирогов просачивался даже на крыльцо.

«Славно устроились. Мир и покой, — с внезапным волнением подумала Ольга. — А тут я со своими вопросами». Непонятно откуда, но возникло ощущение неотвратимой беды, будто она, Ольга, должна принести этому симпатичному дому боль. Ей вдруг захотелось повернуться и уйти, не нарушая хрупкой гармонии чужого счастья. Она в нерешительности остановилась, потом упрямо тряхнула головой и нажала кнопку звонка. «Ох и мнительная я стала! Нервы, как у тургеневской барышни. Это все малышонок… — Ольга отогнала от себя дурные предчувствия, — я же только пару вопросов и все. И домой, к Олежке… и к Маре». При воспоминании о маме она скривилась, ее сентиментальное настроение мгновенно улетучилось.

Дверь открылась, и Ольга увидела высокую полную блондинку в туго обтягивающем джинсовом сарафане. Пышные формы хозяйки выпирали из него, как дрожжевое тесто из кастрюли. Вероятно, сарафан раньше носили на выход, но женщина располнела, и теперь он годился только для дома.

— Вы к кому? — удивленно спросила женщина, и ее студенистая грудь тревожно заколыхалась.

— Меня зовут Ольга Палева, я частный детектив из Москвы. Хотела бы видеть Павла Андреевича и Елизавету Павловну Градовых. Это в связи с исчезновением Каспарова, — быстро проговорила Ольга. Воинственный вид женщины окончательно лишил ее уверенности.

— Час от часу не легче! То по милициям таскают, то московские детективы являются. Каспаров пропал, а мы-то здесь причем? — возмутилась блондинка. Ее пышно взбитые волосы поднялись дыбом, и теперь она походила на милого упитанного дикобраза.

— Да не волнуйтесь вы так. Я задам всего несколько вопросов и уеду. Устала очень, мне бы чаю.

Миролюбивый тон Ольги подействовал, женщина смягчилась и отступила, пропуская ее в просторную прихожую. Слева висело большое зеркало в темной деревянной раме. Увидев свое отражение, Ольга испугалась. В свете висевшего на стене бра ее мучнисто-белое лицо с черными полукружьями под глазами смахивало на физиономию пресловутого «зеленого человечка». Женщина окинула посетительницу оценивающим взглядом и сочувственно покачала головой:

— Так и быть — проходите. Чаем я вас напою. Только Павла дома еще нет, он на работе. А Лизу я сейчас позову.

И она исчезла в темной расщелине коридора. Ольга почувствовала внезапную слабость, с трудом разделась и без сил опустилась на мягкий коричневый пуфик у зеркала. Перед глазами мельтешили черно-золотые мушки, ноги противно тряслись. «Так и до голодного обморока недалеко», — размышляла она, пытаясь унять дрожь.

Через несколько минут хозяйка дома появилась вновь, за ней шла молодая женщина лет двадцати пяти. Ольга оторопела, ей еще никогда не доводилось видеть таких красавиц. Ровная шелковистая кожа, темные глаза с поволокой, яркий сочный рот, иссиня-черные блестящие волосы, стянутые на затылке. Хрупкая грациозная девушка выглядела высокой, хотя на поверку оказалось, что они одного с Ольгой роста. В красавице определенно было что-то южное, итальянское, но едва уловимое, словно тонкий аромат экзотических фруктов. Простенькая красная футболка подчеркивала точеную шею и высокую грудь.

— Здравствуйте, — просто сказала она, и Ольга изумилась еще раз.

Тембр ее волнующего с легкой хрипотцой голоса отличался бархатистой мягкостью и чувственностью. «Какая богиня, господи! Невозможно хороша, — пронеслось у Ольги в голове. — Я по сравнению с ней просто замухрышка». Тут Ольга явно преувеличивала, дурнушкой она не была никогда, узколицая, кареглазая, с аккуратным чуть вздернутым носиком, решительным упрямым взглядом исподлобья и густой каштановой челкой она напоминала пригожую норовистую лошадку.

— Что ж вы у порога сидите? Проходите в столовую, — запричитала мать богини и легонько подтолкнула остолбеневшую Ольгу к дверям.

Столовая, выполненная в псевдовосточном стиле, живо напомнила телепередачу «Квартирный вопрос»: низкий угловой диван, заваленный пестрыми шелковыми подушками, яркие атласные шторы, затканные крупными цветами и диковинными тропическими птицами, пальмы и фикусы в больших кадках по углам, в центре большой круглый стол с шелковой скатертью винного цвета, рядом с диваном, царственно поблескивая медными боками, гордо высился кальян.

— Как у вас… празднично, — Ольга не сразу подобрала подходящее необидное слово, щурясь от режущего глаз калейдоскопа желтого, зеленого и бордо.

— Это Лизавета колдует, у меня таких талантов нет, — не без гордости ответила хозяйка. — Меня Мариной зовут. А вы не стойте, присаживайтесь, где удобно.

Лиза уже устроилась на диване, напряженная, как струна, она сидела очень прямо, уставившись в пол и крепко сцепив руки на коленях.

Пока Марина сервировала чай, Ольга собралась с мыслями и приступила к делу:

— Дело вот в чем, после исчезновения Каспарова ко мне обратилась жена с просьбой помочь в поисках. Я сегодня была в вашем управлении внутренних дел и ознакомилась с материалами дела. И на сегодняшний день уже очевидно, что его нет в живых. Известен также и убийца, — Ольге показалось, что при этих словах Лиза едва заметно поежилась. — Но ведь должен быть и труп, и я хочу его найти.

— Не понимаю, причем здесь я? Если убийцу нашли, то он и скажет где, — нелюбезно ответила красавица и картинно пожала плечами.

— Да вы, конечно, ни при чем, только вот убийца не может сделать этого, потому что он тоже мертв.

— Как мертв? Не может этого… — выпалила Лиза и осеклась.

Усталость как рукой сняло, Ольга моментально насторожилась. Елизавета повела себя так, точно знала убийцу. Она явно испугалась, когда Ольга объявила о его смерти, и тем самым себя выдала. А если она знает убийцу, значит, она имеет отношение к жуткой истории с пропажей Каспарова и к череде последовавших за ней убийств. По некотором размышлении Ольга решила сделать вид, будто не заметила неосторожной реакции Градовой на свое заявление, она откинулась на спинку стула и продолжала:

— У меня к вам только два вопроса: в каких отношениях вы были с пропавшим Каспаровым? И имеется ли в вашем доме огнестрельное оружие?

— Погодите-погодите, — опешила Марина, ставя перед Ольгой чашку с горячим чаем. — Вы это что же? Дочь мою подозреваете? Милиция нас допрашивала уже раз пятнадцать. А теперь, значит, вы взялись?

Легкий танцующий запах бергамота, струящийся из чашки, вызвал у Ольги очередной приступ дурноты. Она судорожно сглотнула слюну, глубоко вдохнула, медленно сквозь зубы выдохнула и пришла в себя.

— Работа такая, — ответила она, как бы извиняясь. Корчить из себя идиотку всегда неприятно, но в данном случае другого выхода не было. В противном случае ее просто выставят за порог. Она сделала глоток, обожглась и зашипела:

— Ш-ш-ш, горячо как.

Послышался звук хлопнувшей двери, и в столовую заглянул пожилой мужчина в черной вязаной шапке с усталыми глазами. Из-за его спины высунулась хорошенькая мордашка девочки лет семи-восьми с льняными, как у матери, волосами:

— Ой, здрасьте, — удивленно пискнула она и спряталась за отца.

— Папа! Почему так долго? — с волнением выдохнула Лиза и порывисто вскочила. Безукоризненная кожа на ее лице пошла некрасивыми нервными пятнами, она бросилась к отцу и зарылась лицом в мохнатый воротник потертой дубленки, точно ища у него защиты.

— Ну-ну, Лизавета, все хорошо. Не переживай так, разберемся, — глухо сказал мужчина, бережно отстраняя старшую дочь. — Вечер добрый, — поздоровался Градов (Ольга догадалась, что явился хозяин дома), в его голосе слышалось откровенное недоумение. — У нас что, гости?

— Да какие! — желчно заметила Марина, помогая мужу раздеться. — Московский детектив Ольга Полевая собственной персоной.

— Палева, — невозмутимо поправила Ольга с вожделением глядя на корзинку с румяным маковым печеньем. Ей мучительно хотелось есть, но под нелюбезными взглядами семейства Градовых она не решалась к нему притронуться.

— Опять про Каспарова пытают? — тон хозяина сделался жестким. Глаза сузились и потемнели. Он смотрел на Ольгу и ждал. Под плохо выбритыми скулами нервно вздулись желваки.

Продолжая играть роль недалекой милиционерши, Ольга простодушно улыбнулась:

— У меня буквально пара вопросов.

— Да, и один из них мне особенно понравился, — вмешалась Марина, ее глаза возмущенно блестели, на скулах проявился лихорадочный румянец. — Имеется ли в нашем доме оружие?

Градов сорвал с себя шапку, бросил жене и, не разуваясь, прошел к столу:

— Насколько я понял, вы работаете в частном порядке?

Ольга уже поняла, что разговора не получится, но изо всех сил старалась спасти положение. Кивнув, она взяла-таки печенье и засунула его в рот.

— Ну а если это так, то мы не обязаны отвечать на ваши вопросы.

Ольга заметила, как дрожат руки мужчины, недоуменно захлопала глазами и торопливо бросила в рот еще одно печенье, необходимо было заглушить острую сосущую боль в желудке до того, как ее выпроводят.

— Я вижу, вы меня не понимаете…

Градов недобро усмехнулся и закончил:

— Другими словами, я прошу вас немедленно покинуть наш дом и больше здесь не появляться. До свидания.

Он с грохотом отодвинул стул, встал, метнул гневный взгляд на притихшую жену и со словами «Зачем ты ее вообще впустила?» вышел из комнаты. За столом повисла напряженная пауза. Ольга медленно обвела взглядом присутствующих. Марина смотрела на нее с вызовом, Лиза съежилась и вдавилась в спинку дивана так, точно хотела просочиться сквозь обшивку, младшая дочь Градовых удивленно разинула рот, уставившись на Ольгу широко открытыми глазами. Ольга взяла себя в руки и подмигнула перепуганной девочке:

— Н-да, видно, из вашего дома людей не каждый день выгоняют. Да, детка? А вот мне повезло.

Она с достоинством поднялась и вышла в коридор. Из гостиной не доносилось ни звука. Ольга неторопливо оделась и, торжественно произнеся в пустоту коридора «Спасибо за чай. До свидания!», закрыла за собой дверь. Внутри клокотала обида, ей еще никогда не доводилось бывать в столь унизительной ситуации. К обиде примешивалось и чувство некоторого удовлетворения, визит к Градовым принес ей больше, чем она ожидала. Необдуманные слова Лизы, нервозность и агрессивное поведение ее отца доказывали — они что-то скрывают.

— Горячо, нюхом чую. Горячо, — твердила она, отворяя калитку.

За спиной гулко бухнула дверь, и кто-то крикнул:

— Подождите, пожалуйста!

Ольга оглянулась, по дорожке бежала наспех закутанная в шерстяную шаль Марина, в руках она держала что-то завернутое в салфетку.

— Подождите, я вам тут пирожков положила.

— Не надо, — Ольга открыла калитку и зашагала к машине.

— Извините нас, — не отставала Марина. Она задохнулась от быстрого бега, — нехорошо получилось. Люди от меня никогда голодными не уходили.

Сунув сверток Ольге за пазуху, она остановилась, шумно перевела дух и скороговоркой выпалила:

— Не обижайтесь. Нас милиция две недели дергала. Только успокоились, а тут вы.

— Бывает. Я на вас зла не держу, — сдержанно ответила Ольга. Видя, что Марина медлит, она улыбнулась. — Все в порядке. Идите, замерзнете совсем.

— До свидания, еще раз извините, — Марина нерешительно потопталась на месте, повернулась и побежала к дому.

Звякнул засов, Ольга осталась одна. Мороз опять усилился, пронизывающий ветер пробирал до костей, она бегом припустила к машине. И тут из-под джипа вынырнула низкая черная тень, потом еще одна и еще.

— Собаки, — догадалась Ольга. — Придется выполнять обещание.

Она с готовностью зашуршала врученным ей свертком, в нем оказались еще теплые беляши.

— Налетай, ребятки, — задорно крикнула она и вывалила угощение на снег.

Едва не сбив ее с ног, собачья шайка алчно накинулась на еду. Ольга спокойно села в машину, включила зажигание и, пока грелся двигатель, наблюдала за собачьей пирушкой.

«Хороший день, — размышляла она, — дельце запахло. Пока непонятно чем, но запахло. За Градовым нужно установить наружное наблюдение. Срочно».

Джип плавно тронулся и медленно покатил к выезду из города. Благодарные дворняги проводили Ольгу до конца улицы, устроив что-то вроде почетного эскорта. Она помахала им на прощание, лохматые бродяги разразились в ответ звонким дружелюбным лаем.

Проезжая мимо местного муниципалитета, находившегося в скромном трехэтажном здании советской постройки, она притормозила. Поникший выцветший флаг безмолвно грустил над козырьком центрального входа. Припорошенный снегом бронзовый бюст Ленина на постаменте напротив — все как пятнадцать лет назад. Ольге показалось, что она вернулась в прошлое, в огромную мощную страну под названием СССР, что перестроечная кутерьма — только сон, что за следующим поворотом вместо рекламного щита окажется красный транспарант с надписью: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи». Щемящая ностальгия по беззаботному светлому детству, по чувству защищенности и уверенности в завтрашнем дне захлестнула ее. Взгрустнулось.

«Москва за пятнадцать перестроечных лет изменилась до неузнаваемости, а здесь все, как прежде. Ничего не поменялось. Ничего, кроме убийств. В те времена люди жили спокойнее», — размышляла она, прощаясь с патриархальным Рузавиным. Впереди была двухчасовая дорога, Ольга включила радио, настроилась на «Маяк» и принялась анализировать свой визит к Градовым.

Подъезжая к Москве, Ольга решила позвонить домой. Трубку, как и следовало ожидать, сняла Мара:

— Да, Аля. Олежек меня встретил, готовит ужин. Я путаюсь у него под ногами и травлю анекдоты «от Ларика». Оказывается, твой муж до безумия любит всякие приколюхи.

— Мара, что это за жаргон? — фыркнула Ольга. — Тебе мартини купить?

— Еще спрашиваешь! Конечно. И оливки не забудь. Я пью мартини только с оливками. Попробуешь. Это просто отпад!

— Побойся бога, Мара. Влияние Ларика низведет тебя до уровня австралопитека, — кольнула Ольга мать.

— Ерунда. А вот то, что нормальный мужчина под влиянием твоей варварской работы превращается в истеричную домохозяйку, — предмет серьезного разговора. И он состоится! — пригрозила Мара и положила трубку.

— Нажаловался уже, — тяжело вздохнула Ольга и вдавила педаль акселератора до отказа.

Шоссе прорезало белое тело замерзшей земли грубым незаживающим шрамом, мимо проносились деревеньки, поселки, небольшие города. А впереди воинственно полыхало оранжевое зарево, город-монстр нервно пульсировал бесчисленными огнями ночных клубов, торговых центров, ресторанов и дискотек. То была Москва.

Глава десятая

После ухода Ольги в доме Градовых воцарилась давящая, изматывающая душу тишина. Все попрятались по своим углам, даже хлопотливая Марина умудрилась подогреть ужин, ни разу не брякнув посудой. Ели тоже молча, не глядя друг на друга. Павел механически двигал челюстями, не чувствуя ни вкуса, ни запаха еды. Лиза с видом безутешной вдовы вяло ковыряла вилкой кусок дымящегося ароматного курника. Марина сидела, подперев щеку ладонью. И только Варюшка громко причмокивала, самозабвенно уплетая пропитанную бульоном нежную корочку пирога.

По телевизору транслировали очередной милицейский сериал, где оголтелый уголовник с автоматом метался по бесконечным катакомбам, то и дело отстреливаясь от бравых милиционеров.

— Господи, как же это надоело, — простонала Марина. — Опять из цикла «Наши победят». Сказки показывают. Сидит сейчас какой-нибудь маньяк дома, смотрит эту муть, ужинает и надрывается от хохота.

Павел вздрогнул и отшвырнул вилку, тарелка отчаянно зазвенела и треснула пополам. Марина подпрыгнула от неожиданности:

— Да что с тобой сегодня?

— Ничего. От твоих глубоких мыслей воротит. Чаю налей.

Губы Марины скривились, глаза наполнились слезами, но она сдержалась. Лиза нервно теребила бумажную салфетку и молчала. Варюшка сыто икнула и попросила:

— И мне, мам. С сахаром. Три ложки.

Опустошив залпом бокал, Павел отправился в кабинет, на пороге он задержался и холодно произнес:

— Лиза, зайди ко мне, как поешь. Поговорить нужно.

Проводив мужа неприязненным взглядом, Марина вытерла мокрые руки о фартук и повернулась к дочерям:

— Ваш папенька окончательно рехнулся.

Варюшка прыснула от смеха, Лиза решительно отодвинула еду и поднялась из-за стола. Глядя на нетронутый пирог, Марина возмутилась:

— Что происходит? После истории с Каспаровым вы все как с ума посходили. Ходите как в воду опущенные, шушукаетесь, есть — и то перестали! Только посмотри, на кого ты похожа? Кожа да кости, совсем высохла, — продолжала наступать она. — На кой вам сдался этот Каспаров? Ну прибили очередного богатея. И что теперь?

— Ты бы хоть при Варюшке постеснялась, — сдержанно посоветовала ей Лиза. — И Каспаров здесь абсолютно ни при чем. Я на диете.

Она невозмутимо стряхнула нетронутый кусок с тарелки на противень, бросила тарелку в мойку и вышла из кухни. Вслед понеслись упреки в неуважении к материнским стараниям и к матери как таковой, сетования на неудавшуюся семейную жизнь и оставленную ради неблагодарных домочадцев карьеру парикмахера. Марина разбушевалась не на шутку. Такого рода скандалы обычно заканчивались истерикой, корвалолом и обетом молчания дня на три.

Осторожно отворив дверь, Лиза вошла в кабинет. Отец неподвижно сидел перед камином, наблюдая за беспокойно пляшущими языками пламени, красноватые отблески огня придавали его угрюмому лицу зловещее выражение, он походил на изъеденного временем старого шамана. «Как же он сдал за последнюю неделю», — подумала Лиза и сказала:

— Ты хотел поговорить, папа. Я здесь.

Павел пошевелился в кресле и, не оборачиваясь, попросил:

— Закрой за собой дверь и садись.

Лиза послушно выполнила просьбу и присела напротив. Не отрывая взгляд от огня, Павел глухо спросил:

— Мать истерит?

— Как обычно, — пожала плечами Лиза и выжидательно взглянула на отца.

Немного удлиненные глаза, светящаяся кожа, манкие губы и длинная шея — вся хрупкая изящная фигурка напоминала картинку из сборника восточных сказок — принцесса Жасмин, грациозная, гибкая, восхитительная.

Павел молчал, словно напитываясь бушующей энергией огня, он собирался с духом перед предстоящим тяжелым разговором. Огонь осторожно подполз к еще не тронутому полену и плотоядно лизнул его, оно громко протестующе затрещало в ответ, и на желтоватом сколе древесины проступили крохотные капельки смолы. «Будто слезы», — промелькнуло в голове, и Павел решился:

— Вчера я был у Раджи. Я все знаю. Ты обманула меня. Обманула своего отца.

Лиза потерянно охнула, но Павел не дал ей сказать, он гневно взглянул на нее и продолжал:

— Я знаю, что ты была любовницей Андрона, что ты убила его из мести и из-за денег, что ты просто подставила своего дурака-отца. Я все знаю, но ты — моя дочь… К несчастью, моя. И я не могу отказаться от тебя даже сейчас, когда я узнал, что ты порочная продажная дрянь. Не перечь! — возвысил голос Павел, видя, что Лиза пытается протестовать. — Ситуация паршивая. Мне очень не понравился визит этой дамочки из Москвы. Анна Каспарова сделает все, чтобы найти убийцу, в этом я не сомневаюсь. На себя мне плевать. Я человек конченый. Хотя сдаваться без боя не собираюсь, — чуть мягче добавил он, заметив, как глаза дочери наливаются слезами. — Но вот тебя я должен спасти. Выход один — ты должна уехать. Далеко и навсегда.

— Куда, зачем? Меня все равно найдут, — губы Лизы дергались, она шумно дышала, стараясь сдержать клокочущие в груди рыдания.

— Не найдут, у меня есть план. Ты должна исчезнуть — это единственный выход. Исчезнуть с деньгами и как можно скорее. До того как отыщется труп Каспарова, — Павел понизил голос до шепота, — в ту ночь, когда мы с Сабиной вывозили труп, я и предположить не мог, что тело похитят, и положил ту каменную штуковину в ковер. Вместе с трупом. Я понимал, что на ней остались твои отпечатки, а стирать их было некогда, да и нечем. Теперь это главная улика. Понимаешь? — голос Павла зазвенел. — Раньше или позже труп найдут, найдут и этот треклятый булыжник с твоими отпечатками, и тогда тебе конец. А я не хочу, чтобы мы проиграли. Я должен отправить тебя за границу. Большую часть денег возьмешь с собой, подумаем, как их лучше вывезти. Там откроешь банковский счет на свое имя, причем в солидном банке, из которого можно перевести деньги в Европу или Америку. Поедешь не одна, с Катей, продавщицей из моего магазина. Молчать, я сказал! — прикрикнул он, видя, что дочь опять пытается возразить. — Я должен найти тело Андрона, найти и похоронить вместе с уликами. Если мне это удастся — мы спасены. Если нет, то хотя бы моя дочь будет вне опасности. Я так решил. Все! — Павел откинулся на спинку кресла, стиснул челюсти и замолчал, на его лбу заблестели крупные капли пота.

Лиза обхватила голову руками и расплакалась, ее била нервная дрожь, она громко всхлипывала, приговаривая:

— Я виновата. Папа, как я перед тобой виновата! Прости меня, папочка. Прости.

Отец молчал. Уютно потрескивали догорающие поленья, в красноватом сумраке она не видела его лица, да и не хотела видеть. Ей было страшно, очень страшно. Взяв себя в руки, она утерла слезы и, задыхаясь от душившего ее отчаяния, сбивчиво заговорила:

— Я не все тебе наврала. Все было почти так, как я тебе рассказывала. Только это произошло сразу, как ты устроил меня к Андрону. Он мне месяц проходу не давал, ухаживал, хвалил, говорил, что я толковая, что я его правая рука, и что со временем он сделает меня компаньонкой. Ну вместо тебя. Поначалу я решила его окрутить и использовать. Думала, отыграюсь за тебя, за нас, за всю семью, верну нашу долю, заживем безбедно, вам с мамой помогу. Вижу ведь, как тебе тяжело, здоровья совсем нет. Играла, играла и сама не поняла, как влюбилась. До дрожи. Как кошка. Никого кроме него не видела. Будто только он один в мире и был. Только он. Он один. Я все забросила: подруг, друзей, ишачила на этот чертов «Джитек», как проклятая, в его финансовых аферах увязла, рисковала напропалую. Тенью за ним ходила, заботилась, как о ребенке! Я же, дурочка, молилась на него, пап! А он со мной, как с дешевкой, — позабавился пару месяцев и бросил. Другая подвернулась. Ну да ты его знаешь. Знал…

Лиза перевела дух и с надрывом в голосе продолжила:

— Он предложил мне уволиться по собственному, потому что на мое место планировал взять ту, другую. Это стало последней каплей. Я пошла к Радже, попросила, чтобы он убрал эту сволочь, но тот отказал. Вместо этого предложил содрать с Андрона сто тысяч евро, шантажируя его же грязными махинациями, и на этом успокоиться. У меня в голове совсем помутилось, я не знала, что делать, бесилась от бессилия, спать перестала, есть. Я ненавидела его до исступления, я не могла с этим жить, ненависть сжирала меня изнутри, сушила мозг, выворачивала душу, и, наконец, я решилась убить его сама, отомстить за всех нас: за себя, за тебя, за всех. И денег взять. Компенсацию за глумление. Решила, будь что будет. Лучше сесть, чем жить с таким позором. Мне казалось, что я готова… — она помолчала с минуту, словно собираясь с силами, и продолжала, но уже глуше и медленнее:

— Господи, с каким же яростным наслаждением я его била! Он орал, отбивался, кровь была повсюду, а я била, била, била… Когда поняла, что он мертв — испугалась. Силы вдруг кончились. Вместе с ненавистью кончились. Увидела его мертвым, и все. Как ватная стала. Опомнилась, поняла, что меня арестуют, судить будут. Ужасно! Хладнокровной преступницы из меня не вышло. Струсила. Позорно струсила и бросилась к тебе. Мне больше не к кому было идти. Прости, папа. Тебя я тоже испугалась, не смогла рассказать все, как есть. Боялась, что не простишь. Я знала, что ты меня любил, всегда знала и не хотела упасть в твоих глазах. Духу не хватило. Ох, папа… как же больно…

В кабинете воцарилась тишина, время от времени нарушаемая лишь прерывистым дыханием Лизы да осторожными шорохами гаснущих углей. Девушка робко подошла к отцу и, не смея взглянуть ему в глаза, прошептала:

— Прости меня.

— Бог простит, — сухо отозвался Павел и поежился, как от озноба. — А теперь иди. Оставь меня. Мне нужно продумать детали. Завтра я скажу тебе, что нужно делать. Иди, — твердо повторил он, видя, что Лиза не двигается.

Дочь слабо кивнула и неслышно пошла к двери, распахнув ее, она отшатнулась.

За дверью стояла Марина, ее мучнисто-белое лицо слабо светилось в темноте. Обезумевшие глаза, опухшее от слез лицо, трясущиеся руки, судорожно перебиравшие подол фартука, — все говорило о том, что мать потрясена. Марина тяжело дышала, не сводя с дочери глаз, полных немого отчаяния и боли.

— Ты… — начала было Лиза и осеклась.

— Я все слышала, — пересохшие губы Марины с трудом шевелились.

Она ухватилась руками за стену, чтобы не упасть, собралась с силами и прошептала:

— Ты ведь своего отца убила, дочка. Ой, грех, грех-то какой! Кровосмешение, убийство… Смертный грех! Что же теперь с нами будет, Господи?

Лиза беспомощно оглянулась на сидевшего в кресле отца, тот даже не повернулся, только по еще более сгорбившейся спине можно было догадаться, что он слышал все до последнего слова.

— Кого я убила, мама? — недоуменно переспросила Лиза.

— Андрон — кровный отец тебе, глупая, — чуть слышно прошелестела Марина и медленно сползла на пол, заливаясь слезами.

Глава одиннадцатая

Ужин с Марой Ольга вынесла, хотя ее словесная канонада действовала на нервы и мешала думать. Она старательно прокручивала в голове материалы дела Каспарова, свой визит к Градовым. И чем дальше, тем больше утверждалась во мнении, что копать нужно именно Градовых. Уж слишком близко они оказались к исчезнувшему бизнесмену. Отец в свое время состоял в компаньонах Каспарова, но с ним обошлись отнюдь не любезно, а дочь еще вчера считалась его «правой рукой». Рассеянно пережевывая капустный салат, Ольга приняла решение установить за Градовыми наблюдение.

— Женьки будет мало, — рассудила она, — придется обращаться к Дубовому. Слежка должна быть круглосуточной. Надо просить как минимум еще двоих.

— Почему ты не ешь? — в пятый раз повторила Мара, призывно щелкая пальцами перед Ольгиным носом. Она изо всех сил старалась достучаться до погруженной в размышления дочери, вернуть ее, так сказать, в лоно семьи. — Ау, милая!!! Я здесь. Аля, ты меня слышишь?

— Слышу, слышу, — сердито проворчала Ольга и сунула в рот паровую котлетку.

С некоторых пор Мара признавала исключительно диетические блюда. Выйдя замуж за мужчину много себя моложе, она поставила перед собой задачу не стареть ни под каким видом. И изводила себя то голоданием, то сыроедением, то вегетарианством. Мара жаждала потерять пять килограммов и приобрести свежий цвет лица, вместо этого она едва не потеряла зубы и волосы и приобрела хронический гастрит.

— Господи, Олег! Как ты живешь с этой тронутой? — Мара картинно воздела холеные ручки к потолку и возмущенно закатила глаза. — Она же круглосуточно со своими бандитами. Медиум преступного мира какой-то! Аля, ты добром не кончишь, помяни мое слово, — и Мара погрозила тридцатипятилетней дочери наманикюренным пальчиком.

— Мара, прекрати этот спектакль. Я устала. Мне отдохнуть хочется, расслабиться, а ты вдруг о материнских обязанностях вспомнила. О воспитании, в частности. Опоздала, дорогая. Лет этак на двадцать пять опоздала, — огрызнулась Ольга, она устала настолько, что сил сердиться всерьез не было.

— Я добра тебе желаю, — не сдавалась Мара. — Тебе сейчас о ребенке нужно думать, а Олег говорит, что ты ввязалась в очередную криминальную авантюру.

Олег проигнорировал негодующий взгляд Ольги и шмыгнул на кухню под предлогом, что нужно поставить чайник.

— Твой зять просто ябеда.

— Ну хорошо. А почему вы никуда не ходите? Здесь в Москве столько крутых тусовок, я бы на твоем месте…

Сленг матери забавлял Ольгу, она понимала, что Маре хочется выглядеть современной, «продвинутой». И она тянется, пыжится из последних сил, чтобы не отставать от молодежи, ее неловкие потуги делали ее смешной и трогательной.

— Мара, — Ольга укоризненно посмотрела на мать. — Твой, мягко говоря, эпатаж неуместен. Ну зачем тебе все эти «круто», «тусовка», «офигенно»?

— Докатились. Яйцо курицу учит, — надулась Мара, бросила на Ольгу гневный взгляд и обиженно отвернулась.

Ольга устало огляделась: стол, диван, кресло и тумба с телевизором. Спрятаться было негде, квартира небольшая: всего-то две комнаты — они с Олежкой приобрели ее около года назад. Продали однокомнатную в Чертаново, доставшуюся Олегу после смерти бабушки, добавили денег и купили эту. Площадь квартиры, конечно, небольшая, зато в новом доме и в Хамовниках. Ольге не терпелось обустроить дом по высшему разряду, но денег постоянно не хватало, и пока они осилили только добротную итальянскую кухню, вся остальная мебель перекочевала сюда из старой квартиры. У них даже книжного шкафа не было, и книжные стопки пылились на полу в спальне. Кроме кухни было еще одно дорогостоящее приобретение — антикварная люстра, ее Ольга купила по случаю у знакомой, та переезжала на постоянное место жительства в Нью-Йорк и перед отъездом распродавала вещи. И Ольга не удержалась, люстра была потрясающая — прозрачный, как слеза, богемский хрусталь в бронзе с патиной, XIX век. Если верить Наташкиной легенде, то принадлежала она семье графов Карницких. Благородная антикварная вещь смотрелась в их простецкой гостиной нелепо, как герцогиня, по иронии судьбы оказавшаяся в хижине. Любуясь мириадами переливающихся хрустальных искр, Ольга понемногу успокаивалась. Бежать в любом случае было некуда. Мара через месяц уедет, и все вернется на круги своя. Ее, как и крещенские морозы, нужно просто пережить.

Олег вернулся в комнату и, увидев надувшихся друг на друга женщин, предложил:

— Девочки, я предлагаю еще выпить. Честно говоря, Мара, ваш итальянский компот меня не впечатлил. У меня в заначке имеется старый добрый «Арарат». С Нового года греется. Сейчас принесу, — и, мурлыча под нос «А твои глаза цвета виски…», он удалился.

Его миротворческая деятельность принесла плоды — Мара чуть оттаяла, включила музыку и принялась убирать со стола, Ольга зажгла красную ароматическую свечу и отправилась на кухню за лимоном.

— Правильно, девочки, армянский коньяк нужно пить в торжественной обстановке, — балагурил Олег, разливая красноватую маслянистую жидкость по пузатым приземистым бокалам. — За маму самой прекрасной женщины на земле, за любимую жену и сына! Виват!

Дамы пригубили коньяк и смущенно улыбнулись. Олег поправил галстук (он был единственным в его гардеробе и надевался лишь в особых случаях) и продолжил:

— Моя дражайшая половина состоит из сплошных достоинств, ее единственный недостаток — это профессия!

— Понесло, — раздраженно пробормотала Ольга и сунула в рот ломтик лимона.

— Дай человеку высказаться! — вступилась Мара за зятя. — Продолжай, Олежек, продолжай.

— Так вот, сей пресловутый недостаток ставит под угрозу здоровье нашего будущего сына и семью как таковую. Два дня назад мне предложили должность заместителя директора фирмы по финансам, я, естественно, согласился. Оклад втрое выше, персональный автомобиль плюс социальный статус. Я недаром затеял этот разговор при твоей маме, дорогая, — и он эффектно развернулся к Ольге. — Я прошу твою маму повлиять на тебя.

— В каком смысле?

— Я прошу тебя оставить работу. С завтрашнего дня я в состоянии обеспечить семье достойную жизнь. Я закончил.

— Браво! Браво! Поздравляю! — Ольга бурно захлопала в ладоши. — Я оценила. Долго репетировал, милый?

Откровенная насмешка жены Олега огорошила, он-то думал, она обрадуется его успеху, будет гордиться мужем, но вместо ожидаемых восторгов он получил охапку колкостей. Ища поддержки, он беспомощно взглянул на тещу. Мара схватила свой бокал, опрокинула его в рот, поперхнулась, закашлялась, рассвирепела и только открыла рот для сурового назидания, как раздался звонок в дверь.

— Я так и знал! — Олег вскочил как ужаленный. — Это Дубовой, голову на отсечение даю! Прячьте коньяк.

— И кто из нас после этого чокнутый? — Ольга демонстративно постучала себя пальцем по лбу и отправилась открывать дверь.

— Вот сейчас мы и выясним — кто! — вспылил Олег. — Только твой беспардонный дружок шляется по ночам без приглашения. Мара, уберите бутылку, не то этот тираннозавр все вылакает. А я для вас ее берег.

Олег не ошибся. Органный бас Дубового разом перекрыл все звуки в квартире. Поздоровавшись с Ольгой, подполковник протиснулся в гостиную и радостно взревел:

— Мара, дорогая, здравствуй! Ты молодеешь не по дням, а по часам, если так пойдет, то скоро Ольгу будут принимать за твою маму, а не наоборот.

Очки Мары запотели от удовольствия, она заливисто рассмеялась и протянула Стасу обе руки для поцелуя. Дубовой с чувством поцеловал сначала одну, потом вторую и заговорщически подмигнул Ольге.

— Это ты сейчас в точку сказал. Скоро перейдем на гольфы и бантики, — едко заметила Ольга, протискиваясь на свое место.

Стас добродушно захохотал, от его зычного смеха стены загудели, сам собой выключился магнитофон, а Олег саркастически улыбнулся.

— Сто лет будешь жить, Стас, только я про работу заговорил, ты тут как тут. Мы приезд Мары отмечаем. Водку будешь? — Олег гостеприимно пододвинул гостю стул и еще раз вымученно улыбнулся. В глазах, однако, явственно читалось: «Черт бы тебя побрал, сарацин проклятый!»

— Какой русский откажется от нее, родимой? Наливай! — и Стас по-хозяйски облокотился на стол. — Я ведь, откровенно говоря, минут на пять заскочил. По делу.

— И слава богу, — съязвил Олег, наливая добрую порцию принесенной из холодильника водки в коньячный бокал.

Ольга метнула на мужа убийственный взгляд и уселась напротив подполковника:

— Что случилось, Стас?

Дубовой оценивающе посмотрел на водку, поднял бокал, круговым движением взболтал содержимое и со словами «Ну, будем здоровы!» залил его внутрь. Громко крякнул и огляделся в поисках закуски, не найдя на столе ничего, кроме лимона, аккуратно положил в рот три ломтика сразу, тщательно прожевал, сглотнул и наконец отозвался:

— Щепкин звонил. Дело Каспарова закрыто. Час назад взяли трех местных бандитов, те во всем сознались. Так что можешь жить спокойно, Ольгуня. Без нас разобрались.

Мара вопросительно посмотрела на Олега, тот только руками развел: так, мол, и живем. Ольга забарабанила пальцами по столу:

— Закрыто, говоришь? А где труп? Где деньги? Нашли?

— Дело времени. Щепкин говорит, через недельку-другую расколем.

— Ничего они не найдут, — твердо сказала Ольга.

— Это почему же? — глаза Дубового округлились, и он внимательно посмотрел на Ольгу. — Договаривай.

— Потому что я уверена, что все не так просто. У меня на подозрении есть парочка людей, которые могут знать, кто убил и почему.

— Да-а-а? — дурашливо протянул Дубовой. — То есть сгоняла в Рузавин на денек и убийцу нашла? Лихо, лихо.

— Я так не сказала, — тихо проговорила Ольга. — Я сказала, что все не так просто.

— Черт, как же мне все это надоело! — простонал Олег, яростно сдирая с шеи ни в чем не повинный галстук. — Дом, в котором говорят только о трупах и бандитах. Поужинать спокойно не дадут. Это невыносимо. Мара, пойдемте на кухню, я хочу говорить о нормальной жизни, а не о покойниках и убийцах.

Мара согласно кивнула и, сославшись на начинающуюся мигрень (одна из ее бесчисленных византийских хитростей), последовала за разъяренным зятем. Стас растерянно хлопал глазами, наблюдая за семейной ссорой. Дождавшись, когда дверь за матерью закроется, Ольга невозмутимо продолжала:

— Я была сегодня у Градовых. Это бывший компаньон Каспарова. А дочь Градова работала у Каспарова вплоть до самой его смерти. Это уже само по себе интересно. Кроме того, мне там не понравилось.

— Что именно не понравилось? — Стас серьезно взглянул на Ольгу. — Или опять интуиция?

— Определенно пока сказать не могу, но что-то в этом роде. Я у тебя двух ребят в помощь попросить хотела.

— Ну знаешь! — рассердился Дубовой. Мне твои женские штучки поперек горла. У тебя семья разваливается, о ребенке думать надо, а ты — интуиция… Ты еще скажи, что тебе вещий сон приснился.

— Можешь издеваться сколько угодно, но я знаю, что говорю! — Ольга соскочила с места и забегала по комнате, то и дело натыкаясь на стулья. — Дай мне двух ребят, и через месяц достану тебе и деньги, и покойника, и убийцу.

— Мне это добро и даром не нужно, — Стас говорил подчеркнуто медленно, — более того, я тебе в твоих бреднях не союзник. — Тебе что, денег мало? Обманутые мужья и полоумные свекрови оплату задерживают? Так я тебе в долг дам.

— Не парься. Проехали, — Ольга зло сверкнула глазами и села.

— Обиделась, — констатировал Дубовой и встал. — Я ж тебе добра желаю, дуреха.

Ольга не ответила, ей внезапно сделалось нехорошо, перед глазами снова поплыли радужные пятна, в горле встал плотный комок, не хватало воздуха. Она с трудом приподнялась с дивана, чтобы приоткрыть балконную дверь и впустить в комнату немного свежего воздуха, как вдруг острая боль полоснула нижнюю часть живота, она сдавленно охнула и рухнула на диванные подушки.

— Что? Что с тобой? Плохо, да? — подскочил к ней Стас, он пытался уложить Ольгу, но режущая боль внизу живота не давала ей разогнуться.

— М-м-м, больно.

— Где больно? Покажи, — бормотал Дубовой, торопливо гладя ее по голове. — Мара! Олег! Скорей! Ольге плохо, — заорал он, боясь оставить стонущую Ольгу одну.

Губы Ольги побелели, глаза закатились, и она потеряла сознание.

Сквозь дурноту она слышала далекие голоса.

— Скорую, скорую, вызывай! Принесите уксус! Балкон настежь!

Ее укладывали, поворачивали, словно тряпичную куклу, щупали пульс, втыкали в нее шприцы, потом куда-то несли…

Очнулась Ольга уже в больничной палате, возле постели на облезлом стуле в белом халате дремал Олег. За окном брезжило лиловое зимнее утро, Ольга вспомнила вчерашние события и осторожно пошевелилась — болели только ягодицы, им, очевидно, досталось. Она осторожно ощупала живот — не больно, приложила ладонь к пупку и ощутила легкую пульсацию — малыш шевелился! Значит, жив! Вздох облегчения вырвался из ее груди. Малышонок в порядке — и это главное. А она, Ольга, как-нибудь выкарабкается. Ольга подоткнула подушку повыше, осторожно села на постели и осмотрелась. Палата как палата: окно с линялыми портянками желтых занавесок, облезлая тумбочка, стул, Олег и… о боги! Телефон! Надо срочно позвонить Женьке! Ольга в возбуждении потянулась к трубке и задела стоявший на тумбочке стакан с водой. От резкого звука бьющегося стекла Олег подскочил как ошпаренный и ошалело уставился на жену, спросонья он всегда соображал с трудом:

— Тебе плохо? Больно? Где? Не двигайся! Я вызову реанимацию.

Не обращая внимания на протесты Ольги, он бросился к телефону и срывающимися пальцами набрал номер. Прежде чем на том конце провода сняли трубку, Ольга успела нажать отбой:

— Ох и паникер ты, Олежка!

К Олегу постепенно вернулся нормальный цвет лица, он оглядел жену, нашел, что выглядит она неплохо, и рассердился:

— Ты можешь хотя бы в больнице вести себя прилично? Вчера перепугала всех до полусмерти. Врач сказал, что у тебя матка в тонусе. А это означает угрозу выкидыша. Жизнь малыша в опасности. Тебе нужно лежать, есть мясо, рыбу и фрукты, слушать классическую музыку и думать только о хорошем. А ты не успела оправиться — и опять за свое. Зачем тебе этот чертов телефон?

— Маре позвонить, — солгала Ольга, невинно моргая широко открытыми глазами.

— Неубедительно. Кстати, твой дружок Дубовой тебе VIP-палату выбил, одна лежишь, как барыня. Отдыхай — не хочу. Сейчас я принесу тебе завтрак и приглашу врача. А ты лежи смирно, — возвысил голос Олег, видя, что Ольга пытается выбраться из постели.

Больная послушно втянула голые ступни обратно под одеяло и с притворным равнодушием уставилась в окно. Стоило Олегу выйти из палаты, как она схватила телефон, поставила его на колени и принялась звонить в офис. Женька оказался на месте, Ольга подробно расспросила его о делах, оказалось, что утром звонила жена Каспарова, плакала и просила найти тело мужа. В том, что Андрон мертв, она уже не сомневалась. Ольга на секунду задумалась:

— Слушай меня внимательно. Я в больнице. Продержат не меньше десяти дней. Вся оперативная работа ложится на тебя. Закроешь офис и отправишься в Рузавин. Есть там один человечек, с которого нельзя спускать глаз. Имя, фамилию, адрес я тебе сообщу. О результатах наблюдения будешь докладывать ежевечерне. Да, вот еще что. Вечерком заскочи ко мне домой, забери у Олега мой блокнот и дуй ко мне. Только ему ни гу-гу. Скажи, что блокнот нужен тебе. Понял?

— Так точно, товарищ генерал! — Женька рявкнул так, что Ольга поморщилась и отодвинула трубку подальше от уха. — Выздоравливайте, Ольга Николавна. Вечером буду у вас. С блокнотом и мандаринами.

Поставив телефон на место, Ольга призадумалась. Больничная койка в ее планы не входила, теперь оставалось надеяться только на Женькину сообразительность. Не подвел бы! Ольга вздохнула и накрылась одеялом, ей оставалось только ждать.

Дверь распахнулась, и в палату стремительно ворвался маленький щуплый человек в белом халате. На вид он был не старше Ольги, энергичный брюнет с живыми черными глазами. Этакий гусар от медицины в белой шапочке набекрень. Плюхнувшись на стул возле пациентки, он лукаво посмотрел на Ольгу. Заметив на ее лице уныние, он ободряюще подмигнул и сказал:

— Ну чего скисла, мамаша? Это ж не тюрьма. Прокапаем, понаблюдаем и через недельку домой выгоним.

Под натиском бравого доктора Ольга совсем растерялась. Она хотела спросить о ребенке, о том, насколько серьезна угроза его потери, но неожиданно для себя расплакалась. Слезы полились рекой, Ольга изо всех сил старалась взять себя в руки, но вместо этого рыдала все громче и громче. Деятельный доктор посерьезнел, по-отечески обнял ее, притянул к себе и принялся терпеливо увещевать:

— Э, милая, а вот плакать не нужно. Поправляться нужно, а самый полезный для здоровья витамин — смех.

Холодная шайба фонендоскопа на груди врача больно упиралась в щеку, и Ольга с видимой неохотой отстранилась. Доктор заботливо вытер ее мокрые от слез щеки и представился:

— Рамиль Ахунович Магомедов. Ваш лечащий врач.

— Синий хлам, убитый в сопли, — без тени улыбки ответила Ольга и протянула руку.

Врач расхохотался так, что шторы на окне заколыхались.

— Вот это по-нашему! Сочное выраженьице, нужно запомнить.

— Это моя племянница перлы выдает.

— И сколько же лет вашей юмористке?

— Восемь.

— Э-э-э, далеко пойдет.

Глянув в медицинскую карту, он скомандовал:

— Заголяйся, Ольга Николаевна. Осмотрим, обстукаем, послушаем.

Задрав застиранную больничную рубаху вверх, Ольга с ужасом обнаружила, что лежит абсолютно голая, и рывком одернула сорочку. Доктор нахмурился:

— Э-э, милая, без капризов. Привыкай. В роддоме свои порядки. Тут все разгуливают в чем мать родила.

— А я что уже рожаю? — испуганно спросила Ольга.

— Вот как раз этого мы и стараемся сейчас не допустить. Поднимай рубашку, — поторопил врач. — Меня еще двадцать таких красоток ждут.

Отчаянно смущаясь, Ольга подчинилась. Врач быстро и умело прощупал легкую припухлость ее живота.

— Это опасно?

— Думаю, нет. Усталость, токсикоз, стресс. В десять пойдешь на УЗИ. Посмотрим твоего киндера по телевизору, там видно будет. После УЗИ сразу в постель, никаких прогулок по коридорам! У тебя угроза выкидыша, а значит, строгий постельный режим и полный покой. Это понятно? — взгляд доктора посуровел.

Ольга молча кивнула. Больше Магомедов не разговаривал, черкнул несколько назначений, вихрем сорвался со стула и исчез за дверью.

— Будто приснился, — усмехнулась Ольга, укладываясь на продавленном матрасе поудобнее.

Из оконных щелей заметно дуло, и она плотнее закуталась в жиденькое байковое одеяло. В палате стояла характерная больничная вонь — ни с чем не сравнимый букет из запахов лекарств, хлорки, квашеной капусты и человеческих тел.

Палата находилась на первом этаже, из окна был хорошо виден безлюдный засыпанный снегом больничный двор. Пусто, уныло, как в резервации. Там, за решетчатым забором, бушевала нормальная жизнь: сновали прохожие, мчались машины, каждую минуту происходили какие-то события, хорошие и плохие, пустячные и государственной важности, радостные и не очень, а здесь жизнь будто остановилась. Стояла гнетущая тишина, лишь изредка доносились осторожные шаркающие шаги ковыляющей по коридору пациентки. Здесь царствовала Ее Величество Медицина.

— Тоска-то какая, господи, — простонала Ольга. — Надо Олегу про мобильник и зарядник напомнить, не то я тут от тоски помру.

Над входом в палату висела кварцевая лампа с бумажной памяткой: «Кварцевание помещения ежедневно: 12:30–13:00 и 17:30–18:00».

«VIP-палата, значит. Ну-ну, — саркастично размышляла Ольга, разглядывая скучные, выкрашенные в белый цвет стены. — Откровенная казенщина. Весь VIP заключается в отдельном размещении и наличии телефона. Ах да! Еще картина!» — отметила она. Противоположную стену украшала выцветшая от времени репродукция знаменитой картины Шишкина «Утро в лесу». Типовая лампа дневного света над панцирной кроватью ее немного приободрила: «Моэма у Олежки попрошу. Перед сном читать буду».

Спустя пятнадцать минут явился Олег с тарелкой овсяной каши, ломтиком подсохшего хлеба и крохотным желтоватым кубиком масла поверх. Притворив дверь ногой, он присел на кровать и улыбнулся:

— Слушай, на здешних харчах цингу можно заработать.

Ольга обреченно кивнула, брезгливо поковыряла подозрительную овсяную слизь погнутой алюминиевой ложкой и скривилась:

— Вид такой, будто ее уже один раз ели. Ограничусь хлебом и чаем. Так безопаснее.

— Не переживай. К вечеру я привезу обогреватель, магнитофон, ноутбук и весь ближайший супермаркет, — ободряюще улыбнулся Олег.

Он смотрел, как Ольга жует кусок сухого хлеба, и млел от счастья:

— Господи, как же я люблю тебя, Олька.

— И я, — с набитым ртом пропыхтела присмиревшая супруга и протянула ему губы для поцелуя.

Целовались они долго, трепетно, точно после долгой разлуки. На секунду прерывались, переводили дух и снова целовались. А к вечеру в палате Ольги было все: еда, мягкие игрушки для интерьера, переносной телевизор и даже цветы. Перед сном пожилая седенькая медсестра принесла Ольге горсть разноцветных пилюль и строго-настрого наказала выпить. Ольга послушно кивала, но стоило старушке удалиться, как она сгребла таблетки и, мысленно извинившись за непослушание, смыла их в унитаз.

— Нам с малышонком никакой химии не нужно! Правда, дорогой? — ласково спросила она, поглаживая едва наметившийся животик. Легкая вибрация внизу живота доказала, что малыш согласен.

Растянувшись на тощем матрасе, Ольга закрыла глаза и, по совету Олежки, попыталась думать о прекрасном. Она представила ослепительный солнечный день, огромный зеленый луг с зонтиками желтоглазых ромашек. Чудесно! Вдалеке, широко взмахивая косой, косил траву мужчина. Он постепенно приближался, и ей наконец удалось рассмотреть лицо косаря. Это был Градов!

— Да чтоб тебя! — ругнулась Ольга. — Я и в самом деле ненормальная. Олежка прав, мне нужно лечиться.

С этими словами она повернулась на правый бок и мирно засопела.

Глава двенадцатая

После визита Палевой Павел решил действовать. Мрачные события нанизывались одно на другое со скоростью света, Павел не успевал их переваривать. Признание жены, что Лиза — дочь его покойного врага Каспарова, оптимизма Павлу не добавило, он окончательно замкнулся и озлобился. Где-то в подсознании зудела мысль, что Каспаров — его, Павла, проклятие. Он, уже будучи мертвым, непостижимым, мистическим образом продолжал изводить Павла. Казалось, неупокоенная душа Андрона задалась целью уничтожить и Павла, и его семью, стереть их с лица земли. При этой мысли Павлу делалось нехорошо, внутри возникала мерзкая дрожь, ладони потели. Хотелось размозжить голову о стену, лишь бы избавиться от пугающих, изматывающих мыслей. Его мучил постоянный страх. Нервы понемногу сдавали, мучила бессонница, он уже неделю не спал. Коньяк и транквилизаторы помогали хоть как-то держать себя в руках. Отступать было некуда. И он опять придумал гениальный план.

Морозы ослабли, и машина завелась легко, Павел бросил в багажник сумку с документами и неспешно вырулил на московскую трассу. План ему нравился: отправить дочь с продавщицей Катей за границу, а самому заняться поисками тела Каспарова. Он свято верил, что если найдет труп и похоронит его по-человечески, то неприкаянная душа оставит их в покое. Кроме того, в ковре находилось орудие убийства Андрона с отпечатками Лизы, а от такой улики нужно избавиться, во что бы то ни стало. Куда Раджа спрятал труп, Павел не знал, но решил, что каждую ночь будет объезжать стройки, заброшенные здания, проверит все канализационные колодцы и свалки. У уголовников фантазия небогатая, и потому он был уверен, что если методично обследовать район за районом, то пресловутый текинский ковер с телом рано или поздно найдется.

Шины мягко шуршали по черному асфальту, радио без устали изрыгало рекламу и попсовые шлягеры. Павел вел машину и рассуждал вслух:

— На курву, Маринку, мне начхать. Лизу она мне, значит, в подоле принесла. Недаром мать-покойница мне все уши прожужжала, что Маринка ее нагуляла. Как из роддома Лизу привезли, как она ее черные глазенки и смоляные кудри увидела, так и запричитала. А я, идиот, рад-радешенек был, слышать ничего не желал. В Маринкины байки про прабабку-цыганку верил. Десять лет Бог детей не давал, уж и не чаяли. И вдруг счастье — дочурка народилась. Прыгал, как пацан! А Маринку, оказывается, Андрон оприходовал. Лиза-то от него, жеребца, народилась. Но вырастил ее я! Значит, я ее отец! Хотел и дочери меня лишить, Франкенштейн проклятый? Не выйдет! Моя она, понял? — заорал Павел, не помня себя от ярости.

Сообразив, что ведет себя неадекватно, Павел спохватился и прикусил язык. Но через минуту завелся снова:

— Недаром мать говорила, что и волосы-то у Лизки цвета воронова крыла, и глаза басурманские. Соображала бабулька, что у меня рога, как у оленя. В нашем-то роду все сплошь и рядом блондины. А я не верил. Дурак! Причину придумала, стервь, детей, мол, у нас с тобой долго не было. Вот и решила от Андрона попытаться. Всего раз и было, говорит… Как говорится, свежо предание, да верится с трудом. Тварь конченая. Может, и Варюха не от меня? Хотя нет. Она — моя копия, глаза, нос, волосы. А может, от какого другого блондина! От соседского Петра, к примеру? Он тоже блондин с серыми глазами. Вот и думай теперь! — Павел грязно выругался и дрожащими пальцами достал из мятой пачки сигарету, неловко прикурил, судорожно сделал две затяжки, закашлялся и тут же выбросил ее в окно.

Документы на оформление загранпаспортов для Лизаветы и Катерины Павел сдал, сунул взятку, через неделю обещали сделать. Теперь нужно купить путевки, лучше всего в Таиланд, в огромном азиатском муравейнике затеряться проще. Затем он решил заглянуть к одному человечку в Москве — Гоше-Белоручке. Не дай Бог, если тот в отсидке! И Павел принялся истово молиться, прося Господа о помощи. Гоша-Белоручка — вор-рецидивист и мастер по изготовлению фальшивых документов. Лет десять назад они с Андроном его услугами пользовались. Гоша тогда нарисовал им кипу поддельных накладных и банковских ордеров с подписями и печатями одной известной фармацевтической компании. Теперь Павел вспомнил о Гоше и решил обратиться, потому как для исполнения задуманного Лизе, кроме настоящего, требовался еще и фальшивый загранник.

На улице заметно потеплело, крупные рыхлые снежинки тяжело шлепались на лобовое стекло и быстро таяли, растекаясь по поверхности мутными мокрыми зигзагами. Павел включил дворники, видимость улучшилась, в зеркале заднего вида маячила серенькая «десятка», Градов заметил ее еще на выезде из Рузавина, и это ему не понравилось.

— Что бы это значило? — озадаченно пробормотал он и резко сбросил скорость.

«Десятка» немедленно притормозила, продолжая висеть у него на хвосте.

— Не нравится мне это, — забеспокоился Павел. — А может, я, как та ворона? Куста боюсь? Надо проверить! — вслух сказал он, резко сдал вправо, прижался к обочине и остановился.

«Десятка» прибавила скорость и пронеслась мимо так стремительно, что Градов не успел заметить ни номера, ни сидевшего за рулем человека.

— Показалось. Нервы сдают, однако, — процедил сквозь зубы Павел и неторопливо тронулся с места.

Хорошенько поразмыслив, он решил, что осторожность не помешает, и впредь он будет внимательнее следить за дорогой. Один раз они с Сабиной уже прохлопали слежку и жестоко за это поплатились.

— Особенно Сабина, — мрачно усмехнулся Павел.

И, словно в память об убитой девушке, из динамиков полилась ее любимая песня «Елисейские поля». Павел вздрогнул:

— Черт! Мистика какая-то! — он быстро переключился на другую волну и, заслышав озорной матерок Трахтенберга, облегченно выдохнул:

— Умом трогаюсь помаленьку.

Слушая пошловатую трескотню радиоведущего, он постепенно расслабился и начал посмеиваться над его незамысловатыми шутками, как вдруг почувствовал, что проголодался.

— Ого! Аппетит — это хорошо! — бубнил он, прибавляя газу. — Значит, жить буду.

С момента убийства Андрона он еще ни разу не испытывал голода. Машинально поглощал завтраки, обеды и ужины, не ощущая ни вкуса пищи, ни ее запаха. Ощущая себя чем-то сродни биороботу, он употреблял пищу в качестве набора белков, жиров и углеводов для поддержания основных физиологических функций организма.

— Заскочу перекусить, — решил он и, завидев маячившую впереди красную крышу заправки, сбросил скорость.

Симпатичное здание кафе с двусмысленным названием «Подкрепись-ка» призывно сияло чистыми окнами. Павел не стал загонять машину на стоянку. Оставив ее рядом с заправкой, он заспешил к веселенькому домику с зеленой крышей. В пустом зале пахло шашлыком, курицей-гриль и пирожками. Устроившись за жухлым кустом диффенбахии у окна, он заказал салат из свежих овощей, шашлык и жареную картошку. Невысокая, крепко сбитая девушка в красном переднике принесла заказ и вернулась за прилавок.

Павел с вожделением посмотрел на еду, взял вилку и только положил в рот ломтик огурца, как опять увидел серую «десятку»! Ту самую серую «десятку», которая следовала за ним от самого Рузавина, она неторопливо выруливала на трассу, лица водителя за тонированными стеклами видно не было. Машина выбралась на шоссе и двинулась в сторону Москвы. Аппетит у Павла пропал, он решительно отодвинул тарелку и задумался. Может, это простое совпадение? Странно. Если водитель «десятки» обедал, то почему они не столкнулись с ним здесь, в кафе? Если же он только заправлялся, то Павел его тут не застал бы. Заправка отнимает от силы минут десять, а Павел простоял на обочине пятнадцать минут, а потом ехал аккуратно, не спеша. Что-то здесь не так. Раздосадованный Градов подозвал официантку:

— Скажи-ка, милая, у вас кто-нибудь до меня обедал? Ну минут этак пятнадцать назад?

Девушка отрицательно мотнула головой:

— Заходил тут один. Купил пару чебуреков и ушел.

— Как он выглядел?

Заметив тревожный огонек в глазах посетителя, девушка забеспокоилась:

— Да что случилось-то? Вы что из милиции?

— Ничего не случилось, — раздельно произнес Павел и положил на стол сторублевую купюру. — Я не из милиции. Просто хочу знать, как он выглядел.

Воровато оглядевшись, официантка сунула смятую бумажку в карман передника и наморщила узкий лоб, отчего тот сделался похожим на срез слоеного пирога:

— Среднего роста, светловолосый, в серой спортивной куртке, лет тридцать, может, сорок. Не знаю.

Павел продолжал выжидательно смотреть на девушку:

— И все?

— Все, — официантка растерянно теребила край красного передника. — Мне что деньги вам назад отдать? — испуганно пролепетала она, видя, что мужчина не спускает с нее прищуренных глаз.

— Хм, не надо, иди, — буркнул Павел. — А глаза? Какого цвета глаза? — крикнул он вслед уходящей девушке.

— Н-не помню. Светлые, вроде. Серые. Или голубые. Я правда не помню, — жалобно сказала девушка.

Внутри ныло и саднило, будто с похмелья. Павел взял с тарелки кусок остывшего шашлыка, есть расхотелось, бодрое настроение испарилось, снова полезли дурные мысли. Он, подобно зверю, чуял надвигающиеся неприятности нутром, хотя кому понадобилось за ним следить? Убийства приписали разборкам местной мафии, похватали братков, уже и дело шьют. И ведь как ловко все повернулось! Лучше не придумаешь! Он, Павел, и представить не мог такого фокуса, ей-ей, Господь помогает. А значит, он, Павел, за правое дело радеет. Андрон — сволочь законченная, мало того, что ограбил, Маринку оприходовал, он еще и до Лизы добрался, от ее руки и издох, а Павел вынужден защищать жизнь и поруганную честь своего ребенка.

— Но что же это за машина? — прошептал он, косясь на улицу. — Менты? Не похоже, — напряженно думал он и вдруг неожиданная дикая догадка пронзила его мозг:

— А что если Андрон не умер? Если это он сидит за рулем серой «десятки»? Нет, не может этого быть! Я сам заворачивал его в ковер, сам обматывал скотчем. Он был мертв. Мертвее не бывает. А что если мертвяк превратился в зомби и теперь пытается мне отомстить? Как в кино… — ледяная испарина выступила на лбу Павла, он зябко поежился и испуганно огляделся.

Официантка высунулась из-за прилавка и таращила на него широко раскрытые удивленные глаза. Только тут Павел спохватился, похоже, он произнес все это вслух. Пытаясь сгладить неловкую ситуацию, Павел осклабился жутковатой смесью страха и безумия, перепуганная девушка, пряча глаза, принялась усердно оттирать прилавок.

Павел поднялся, бросил на стол две сотенных и, проходя мимо девушки, старавшейся не глядеть в его сторону, с нарочитым добродушием сказал:

— Сценарий у меня, вишь, деточка, не вытанцовывается. Ни есть, ни пить не могу. Только о нем, проклятом, и думаю. До свидания.

Девушка пролепетала в ответ что-то невнятное и недоверчиво покачала головой. Павел отметил это про себя. Выйдя на улицу, со злостью сплюнул:

— Ну не стрелять же мне эту дурочку, в самом деле. А насчет «зомби» я, по ходу, загнул. Нервы. Хотя…

Он опасливо огляделся по сторонам и рысцой припустил к машине.

Всю дорогу до Москвы его мучили нелепые страхи, не отрывая глаз от зеркала заднего вида, он поносил себя на чем свет стоит, обзывал невменяемым и психопатом, изо всех сил стараясь отмахнуться от черных мыслей, но истерзанная психика утихомириваться не желала. И только на МКАДе, влившись в плотный поток машин, он смог взять себя в руки и отвлечься.

Гоша-Белоручка жил в Новогиреево — в районе несимпатичном и неспокойном. Шансов разыскать человека подобной профессии по адресу, записанному много лет назад, почти не было, и Павел молился. Но госпожа Фортуна не отвернулась от него и на этот раз.

Поднявшись в заплеванном, воняющем кошачьей мочой лифте на шестой этаж старого блочного дома, он позвонил в обитую изодранным коричневым дерматином дверь. После пятого или шестого звонка послышались шаркающие шаги, и дверь распахнулась. Павел увидел перед собой тощую морщинистую женщину с бледным испитым лицом, на голове из обесцвеченных волосяных останков топорщилось некое подобие прически.

— Тебе чего? — развязно спросила она, недовольно глядя на непрошеного гостя.

— Гоша дома? — Павел постарался сымитировать блатную интонацию, чтобы тетка приняла его за своего.

— А ты кто? — женщина подозрительно прищурилась, продолжая беспардонно разглядывать незнакомца.

— Старый приятель. Заказ принес.

— Какой еще заказ? Гошка завязал давно, — голос женщины дрогнул, она попыталась захлопнуть дверь, но Павел успел просунуть ногу в дверную щель.

— Где Гоша? — злобно прошипел он и, отпихнув тетку, ввалился в грязную темную прихожую.

— Да кто ты такой? — завизжала женщина. — Гоша, тут сволочь какая-то! Из ментовки, что ли? Разберись с ним! — заголосила она, поспешно отступая в черную пасть комнаты.

Откуда-то из затхлого мрака возник заспанный Гоша в растянутых семейных трусах. Небритый и всклокоченный, он яростно тер глаза кулаками.

— Кто есть таков? — прохрипел он, и в прихожей невыносимо завоняло перегаром.

— Свои. Остынь, — спокойно заметил Павел и, не разуваясь, протопал на загаженную кухню. — Хочу дать тебе заработать.

Услышав слово «заработать» Гоша встрепенулся и затрусил следом. Щелкнул выключатель, и пыльная лампочка тускло осветила заляпанную жиром плиту и колченогий стол, накрытый подозрительно блестящей клеенкой. Сообразив, что скатерка сияет отнюдь не чистотой, Павел на всякий случай отодвинулся от стола подальше. Гоша плюхнулся напротив и выжидательно уставился на посетителя.

— Я Володя из Жулебино. Ты нам с приятелем года три назад банковские документики рисовал. Не помнишь? — соврал Павел.

— Не помню, — мотнул головой Гоша.

— Ну и не парься. Заказ у меня есть. Нужно загранпаспорт нарисовать. За неделю сделаешь?

— Смотря сколько заплатишь, — фыркнул Гоша, достал из служившей пепельницей старой консервной банки лохматый окурок и чиркнул спичкой.

— Тысячу, — резанул Павел.

— Четыре, — хитро подмигнул Гоша.

— Нет. Тысячу евро и точка.

Мутные глазенки Гоши забегали, он вскочил со стула, засуетился, заюлил:

— В евриках, значит. Ну по рукам, по рукам, брат. Только чистую ксиву сам привезешь. А я уж, будь спокоен, нарисую. Это ж не ксерокс тебе какой-нибудь. Ручная работа! Класс! Может, чайку? Или чего покрепче, чтоб сделку вспрыснуть?

При мысли о совместном распитии чего бы то ни было в убитой ночлежке Павла перекосило.

— Спасибо, сыт. Бланк паспорта вечером привезу. Но чтоб через неделю было готово, — Павел поднялся и двинулся к двери.

Бывший вор-рецидивист торопливо зашаркал следом, услужливо заглядывая клиенту в глаза:

— Все будет сделано. В лучшем виде. Ни одна таможня не подкопается. Фирма.

На улице смеркалось, Павел вдохнул полной грудью, поблагодарил Бога за помощь и не спеша двинулся к машине. Теперь турагентство и покупка чистого паспорта.

— Это не проблема, у меня и на этот случай человечек имеется, — бодро сказал он, включил габариты и вырулил со двора на проезжую часть.

Впереди мелькнула серая «десятка» с тонированными стеклами. В голове у него помутилось, сердце подскочило и заухало, как кузнечный пресс, перед глазами замелькали огненные пятна, его затрясло.

— Дьявол! — в бешенстве заорал он и что есть мочи шарахнул по рулевому колесу кулаком.

Клаксон издал короткий мощный гудок, и Градов опомнился. Сделал три мощных вдоха-выдоха, задержал дыхание — сердце плавно переместилось на положенное место, дрожь прекратилась.

— Так и до Кащенко недалеко, — Павел укоризненно покачал головой и пощупал пульс.

Убедившись, что пульс возвращается в норму, он надавил на педаль газа.

— Ничего, Дронушка, мы еще повоюем, — погрозил он невидимому мертвецу кулаком и рванул вперед.

Глава тринадцатая

С самого утра Мара жаловалась на ужасную мигрень, нудила по поводу безалаберной дочери и везде совала свой нос.

Дразнящий запах форели, запекавшейся в духовке, Олега подстегивал. Вот уже шестое по счету утро начиналось с приготовления вкусной и полезной пищи и сбора многочисленных пакетов. Ольгу обещали выписать только к концу следующей недели, а до той поры на Олежку свалились и больная жена, и беспомощная теща, и хозяйство. О работе и говорить не приходится, ее никто не отменял. Самой обременительной заботой оказалась теща. Махровая эгоистка Мара обладала удивительной способностью чувствовать себя жертвой в любой ситуации. Даже теперь, когда дочь очутилась в больнице, она умудрялась жалеть не ее, а себя:

— Боже мой, это называется — приехала к дочери в Москву! Вместо театров и выставок я вынуждена бегать по больницам! И все из-за халатного отношения Алечки к своему здоровью, — причитала она, отмеряя пятнадцать капель пустырника.

Реплики тещи вызывали в Олеге растущее раздражение, но он терпеливо сносил ее стенания, зная, что его ссора с тещей Ольгу расстроит. Сняв бигуди и тряся нечесаными буклями, теща бесцельно слонялась по квартире, не зная, чем заняться. Мысль о том, что зятю требуется помощь, ей в голову не приходила. Олег метался между духовкой и пакетами с чистым бельем, книгами, кассетами, фруктами, кефиром, орешками, конфетами и прочей дребеденью. В седьмой раз столкнувшись с Марой в дверях, он желчно буркнул:

— Давно не виделись, мамуля!

Мара позеленела от злости, она не выносила, когда ей напоминали о возрасте, пружинки пшеничных локонов подпрыгнули от негодования, но она сдержалась. Чувствуя себя отомщенным, Олег протрубил победный марш и принялся за укладку вещей. Через минуту из кухни послышался жуткий грохот и жалобный вой тещи:

— А-а! Больно! А-а, ой-ей-ей…

Отшвырнув отутюженную пижаму, Олег ринулся на помощь. Мара сидела на полу посреди кухни, воздев указательный палец кверху, и отчаянно вопила.

— Скорую, скорую, вызывай! — завидев зятя, заголосила она. — Ожог! Страшный! Третьей степени!

Олег рывком поднял ее с пола, усадил на стул, осмотрел покрасневший палец и укоризненно произнес:

— Прекратите истерику и намажьте палец зубной пастой. У скорой есть дела поважнее.

— Смерти моей хочешь, жестокий ты человек? — простонала Мара и закатила глаза, симулируя потерю сознания.

Пыхтя от злости, Олег принес из ванной тюбик зубной пасты и щедро обмазал пострадавший палец. Спустя пару минут теща пришла в себя и восторженно залопотала:

— Ну надо же! Простенько, но эффективно! В жизни бы не подумала, что зубную пасту можно использовать как лекарственное средство. Спасибо, Олежек!

И извиняющимся тоном закончила:

— Я ведь только помочь хотела — открыла духовку и краешек фольги отвернула, но она оказалась огненной!

— Странно было бы, если б она оказалась холодной, — цинично заметил Олег. — Ладно, Мара, вы полежите, придите в себя, а мне пора к Ольге в больницу.

— Да, после такого стресса я чувствую себя совершенно разбитой, — и Мара заковыляла к дивану. — Передай Оленьке, что я волнуюсь и безумно скучаю.

Когда Олег перекладывал готовую рыбу в контейнер, Мара вновь появилась на кухне:

— Я надеюсь, ты со мной поделишься? В рыбе много витамина Б и селена, что способствует укреплению нервной системы. Моя десять минут назад серьезно пострадала. Мне необходимо восстановиться.

— Не волнуйтесь. Голодной не оставлю, — с этими словами Олег водрузил два больших рыбных стейка на тарелку и протянул теще.

Она вымученно улыбнулась и, предусмотрительно оттопырив извозюканный зубной пастой палец, благосклонно приняла подношение.

Перед уходом Олег на всякий случай заглянул в приоткрытую дверь зала — Мара царственно возлежала на горе подушек, уплетала розовую плоть форели за обе щеки и возбужденно комментировала перепалку в скандальном реалити-шоу.

— Шайка дурно воспитанных сексуально озабоченных бездельников! — восклицала она. — Меня на них нет!

Взъерошенный Венька, совершенно обалдевший от запаха рыбы, метался вокруг дивана, выклянчивая кусочек. Но Мару, увлеченную телестрастями, страдания кота нисколько не заботили.

Олег усмехнулся, забрал поклажу и, не попрощавшись, аккуратно притворил за собой дверь.

Несмотря на начало февраля, погода стояла отличная. Солнце заливало улицу потоками слепящего света, отдаленно пахло весной, возбужденный гомон ватаги воробьев, облепивших старую березу возле подъезда, радовал душу. Олег вспомнил о порядком надоевшей теще и вздохнул:

— Неприятность эту мы переживем…

Но на этом его неприятности не закончились. Первым, кого он увидел, распахнув дверь в палату жены, оказался не кто иной, как его «большой друг» подполковник Дубовой.

С трудом помещаясь на хлипком больничном стуле, Дубовой нахально пил принесенный Олегом апельсиновый сок и балагурил, между делом уписывая щетинистые шарики «раффаэлло», купленные опять же Олегом. Завидев кислую мину Ольгиного супруга, Стас взял целую пригоршню хрустящих пирожных, разом закинул в рот и прошамкал:

— Сколько лет, сколько зим! У тебя, брат, такое лицо, будто ты килограмм лимонов сжевал. Ну да я тоже очень рад тебя видеть, — он дурашливо улыбнулся и протянул волосатую лапищу для пожатия.

Вместо приветствия Олег злобно сверкнул глазами и повесил на руку недруга пакет с продуктами:

— Приятного аппетита, Станислав Викторович! Еще подкрепиться не желаете? А то я привез. Не стесняйтесь, дружище, угощайтесь. Я тут форельки припас, орешков кедровых, конфеток. Правда, водки не мае, уж простите, не предусмотрел. Не знал, что вы почтите нас сегодня своим присутствием.

Дубовой под воинственным натиском всегда смирного Олега растерялся и попытался сгладить ситуацию:

— Да ладно тебе, старик. Не заводись. Я ж пошутил.

Но заведенного с утра Олега понесло. Свирепо вращая глазами, он принялся раздраженно разбирать принесенные пакеты:

— Нет, нет. Я не обижаюсь. В самом деле. Оленькина мама — моя мама, Оленькины друзья — мои друзья.

Помалкивавшая до сих пор Ольга решила вступиться за окончательно стушевавшегося коллегу:

— Доброе утро, милый. Спасибо за заботу. Хочу заметить, что если Мара тебя достала, а это заметно невооруженным глазом, то это не дает тебе права отыгрываться на попавших под руку подполковниках!

— Я ни на ком не отыгрываюсь! — голос Олега возвысился до фальцета, дал петуха и сорвался.

Казалось, муж вот-вот расплачется.

— Ну Олежек, — лисьим тоном принялась урезонивать мужа Ольга. — Я сама Стаса вызвала. У нас работа. Кстати, а Мара где? Почему не приехала? Вы поссорились?

— Твоя незабвенная мамочка лежит в постели и смотрит телевизор!

— Она заболела? — в голосе Ольги зазвучало беспокойство.

— Страшенный ожог!

Ольга тихо охнула, схватилась за грудь и села в кровати, беспомощно глядя на мужа:

— Какой ожог? Что ты говоришь?

— Несовместимый с жизнью! Четверть указательного пальца!

Поймав недоумевающий взгляд Ольги, Олег расхохотался:

— Да пошутил я. Жива твоя Мара, обложилась подушками, вкушает форель и смотрит по телеку очередную чушь! Бытовая травма у нее, понимаете ли. Сегодня моя теща решила совершить героический подвиг и заглянуть в духовку, да вот не знала, бедняжка, что духовка горячая. Пальчик обожгла.

Тут и Дубовой с Ольгой принялись весело хохотать:

— Скорую требовала? — давилась от смеха Ольга. — Сознание теряла? Палец… ой, Мара, ой, не могу больше.

— Немедленно привлечь духовку к уголовной ответственности! Такую женщину обидела, вах! — вторил ей Дубовой, багровея от смеха.

Три взрослых человека скорчились в приступе безудержного хохота, смеялись до слез, до икоты. Нахохотавшись вволю, они постепенно успокоились, и Ольга в изнеможении прилегла на подушку.

— Сегодня мне сделают УЗИ. Если все нормально — завтра выпишут. Сил нет, как домой хочется.

— И я скучаю, — признался Олег и погладил жену по бледной руке, истыканной иглами капельниц.

Дубовой тактично уставился в мутное больничное окно.

— Понимаешь, Олеж, там, в Рузавине, такая каша заваривается, — с жаром сказала Ольга, и в ее глазах вспыхнул охотничий азарт. — Я потому к Стасу и обратилась. Он согласился в помощь Женьке дать пару ребят, а то тот совсем измотался.

Успокоившийся было Олег снова напрягся, недовольно фыркнул и воинственно уставился на Дубового. Под его неприязненным взглядом подполковник как-то весь съежился и полинял. Обстановка опять накалилась, и Ольга поспешила сгладить ситуацию:

— Олег, в самом деле. Мне такого труда стоило убедить Стаса в правильности моей версии. Битый час потратила. А ты своим антагонизмом только все портишь. И добавляешь мне проблем, — молящим тоном прибавила она.

Ее дипломатический ход желаемых результатов не принес. Олег продолжал дуться как мышь на крупу. Подполковник прятал глаза, всем своим видом демонстрируя, что мечтает только об одном: провалиться сквозь землю. К счастью для всех, напряженную паузу прервало треньканье телефона, и Ольга торопливо схватила мобильник:

— Але, Женя? Да, слушаю. Что ты говоришь? Ой! Как интересно!

О содержании беседы догадаться было несложно, так как Ольга ее живо комментировала. Кроме того, она красноречиво подмигивала то Стасу, то Олегу, беспокойно ерзала в постели и то соскакивала с нее, то удивленно ахала и валилась обратно. Заинтригованные мужчины забыли о недавних распрях и не сводили с Ольги нетерпеливых глаз, обоих мучило любопытство. Всегда красное лицо подполковника побагровело еще больше, Олег в нетерпении прикусил нижнюю губу, сдавленно охнул и болезненно сморщился, осторожно посасывая прокушенное место. Наконец Ольга попрощалась с помощником и победоносно взглянула на Дубового, перевела взгляд на мужа и торжественно объявила:

— Заседание продолжается, господа присяжные заседатели. Теперь, Станислав Викторович, я практически не сомневаюсь в том, что настоящий убийца — Павел Градов! Ты в курсе, что мы установили за ним наблюдение. И за две недели Женька накопал немало любопытного. Во-первых, Градов отправил свою дочь с подругой на отдых за границу.

— И что же здесь криминального? — попытался осадить ее Дубовой.

— Абсолютно ничего, если не считать того факта, что перед отправкой он наведался к мутному дяденьке с уголовным прошлым. Гоше-Белоручке.

Дубовой напряг память, пытаясь вспомнить, кто же такой — этот пресловутый Гоша. Но Ольга опередила его:

— Не буду вас мучить, Станислав Викторович. Гоша-Белоручка — известный фальшивомонетчик, специализирующийся на подделке всякого рода документов. Бирочник, говоря по-нашему. Женя, само собой, посетил Гошу и попытался выудить из него информацию о визите Градова, но Гоша прикинулся идиотом, утверждая, что никого и ничего не видел.

— Очевидно, Градов ему хорошо заплатил и, возможно, запугал, — задумчиво покачал головой Стас.

— Вероятно. Второй факт — вот уже в течение двух недель наш Градов напрочь забыл о своем мебельном магазине и занимается тем, что рыщет в окрестностях города в поисках непонятно чего. Или кого? Я думаю, что он ищет труп Каспарова. Он явно хочет опередить оперативников, которые занимаются тем же. Допускаю, что существуют улики, которые он намеревается уничтожить.

— Стоп, милая. Стоп, — неожиданно вмешался Олег. — Здесь ты противоречишь сама себе. Если Градов — убийца, то он просто обязан знать, где спрятан труп. Ведь по логике он сам же его и прятал.

Ольга восхищенно посмотрела на мужа:

— Батюшки, Олег, да ты подаешь надежды. Ты, несомненно, прав. И эта сторона дела мне пока не ясна. Но сам факт, что добропорядочный гражданин ползает по свалкам, заброшенным складским помещениям, канализационным люкам и тому подобным «райским уголкам» наводит на подозрения.

— Н-да, против правды не попрешь, — пробасил Дубовой и шумно поскреб затылок. — Ну, а третий факт? Насколько я понял из телефонного разговора, услышав его, ты чуть сознание не потеряла от восторга.

— Ты прав. Третий факт, случившийся не далее как сегодня, — Градов утром наведался к известной московской ясновидящей госпоже Дортман. Прием у сей знаменитой особы стоит не менее тысячи долларов. Женя пытался выяснить, по какому вопросу к ней обращался Градов, но гадалка выставила его вон, заявив, что тайнами своих клиентов не торгует.

— Прям как в церкви. Блюдет тайну исповеди, — съязвил Дубовой. — Все это замечательно, уважаемая Ольга Николаевна. Но есть одно маленькое «но». Не буду спорить, что поведение господина Градова весьма необычно и даже подозрительно. Но, — и Дубовой выдержал красноречивую паузу, — нет ни одного доказательства, ни одного факта, указывающего на то, что он имеет хоть малейшее отношение к совершенным в Рузавине преступлениям. А за то, что мужик ходит в гости к рецидивистам и гадалкам, за то, что предпочитает проводить время в местах, не приличествующих рядовому гражданину, в тюрьму не посадишь. И даже обвинения не предъявишь. Странно, что приходится объяснять прописные истины тебе. Это с твоим-то опытом.

— Стас, ты торопишься с выводами. Для того чтобы добыть доказательства, мне сейчас требуется помощь органов, то есть твоя. Ведь если ты появишься в конторе госпожи Дортман при полном параде и с милицейским удостоверением в руках, она выложит тебе все как миленькая. Ей ли ссориться с властями? А? Поможешь?

— Какая же ты наивная! — не выдержал Олег. — Да она может наплести подполковнику кучу небылиц. Самых невинных. Начиная с неверной жены, кончая заговором на удачный бизнес. Приемы, наверняка, проводятся без свидетелей. И попробуй докажи, что она не врет.

Дубовой уважительно посмотрел на Олега и пожал ему руку:

— В корень зришь, парень. Через годик-другой, глядишь, на работу тебя приглашу.

Криво улыбнувшись, Олег с трудом выдернул из лапищи Дубового посиневшие пальцы и мрачно сострил:

— Нет, спасибо. Уж лучше вы к нам.

Ольга молитвенно сложила ладони перед собой и затараторила:

— Я нюхом чую, что здесь замешан Градов, понимаешь, Стас, вот всеми фибрами чую.

Дубовой поднялся:

— Капитан Палева, отставить нытье! — прогремел он.

От неожиданности Ольга вскочила с постели и вытянулась в струну.

— При всем уважении к твоему уникальному профессиональному нюху вмешиваться в дела твоей звездно-сыскной конторы я не намерен. Во всяком случае, на данном этапе, — смягчился он, заметив, что глаза Ольги снова наполнились слезами. — Но ребят для наружки дам, раз уж обещал.

— Спасибо, — оживилась Ольга. — А то Женька менять машины замучился. Этот Градов слежку кожей чувствует. Трудно с ним. А из меня пока оперативник никудышный, — вздохнула она. — Так что спасибо и на том.

Подполковник ласково потрепал Ольгу по плечу и повернулся к Олегу:

— Придерживай ее иногда, парень, она дамочка норовистая.

Выходя из палаты, он обернулся и добавил:

— О ребенке думай, Мата Хари. Всех преступников не переловишь.

Последние слова произвели на Олега впечатление, в порыве благодарности он бросился к Дубовому и с чувством пожал руку недавнего врага:

— Истину глаголешь, амиго! С утра до вечера талдычу, чтоб хоть одного уголовника милиции оставила и о ребенке позаботилась. Спасибо.

— Если уж ты решил перейти на испанский, — подхватил Дубовой, — тогда: «Но пасаран!»

— Но пасаран! — радостно отсалютовал будущий отец и, закрыв за подполковником дверь, вернулся к жене:

— Если меня, солнышко, не слушаешь, то старшему по званию подчиняться обязана. Итак, когда у нас УЗИ? Я по такому случаю до обеда отпросился.

— Господи, да мы уже опаздываем, — всполошилась Ольга.

Полная улыбчивая докторица в крахмальном халате встретила их на пороге кабинета. Оглядев молодую чету, она бережно провела рукой по трогательной округлости Ольгиного живота и повернулась к топтавшемуся в нерешительности Олегу:

— А вы, папа, хотите на свое произведение взглянуть?

Олег дернул шеей и попятился:

— Если нельзя, то я, пожалуй, пойду.

— Нет-нет, проходите, пожалуйста, садитесь вот тут за моей спиной, — рассмеялась врач. — Сейчас мы увидим результат ваших стараний.

Смущенный Олег послушно сел на указанное место. Ольгу уложили на кушетку, оголили живот, намазали его какой-то бесцветной слизью, и действо началось. Врач медленно водила по расплывшемуся животу Ольги датчиком, а Олег напряженно всматривался в экран. Поначалу он ничего не мог разобрать, размытые контуры чего-то свернувшегося внутри Ольги непрерывно шевелились, двигались, перемещались. Олег занервничал, потом догадался, что видит перед собой собственного ребенка. Его поразила огромная голова, а примыкающее к ней пузатое тельце с непрерывно шевелившимися лягушачьими лапками до боли напоминало некое земноводное. Олег невольно зажмурился и вспотел, он не ожидал увидеть ничего подобного. Женщины между тем тихо ворковали между собой, врач комментировала состояние внутренних органов плода, медленно передвигая черную штуковину вдоль живота жены. Наконец она закончила и повернулась к Олегу:

— Ну что, папаша? Как впечатления? Шедевр?

Олег в замешательстве потряс головой и невнятно промычал:

— Потрясающе.

Смесь разочарования и растерянности на его лице рассмешили докторшу. Очевидно, реакция отцов, впервые видевших собственное чадо на ранней стадии развития, была ей знакома. Она покровительственно похлопала Олега по плечу:

— А вы мечтали сразу фотомодель с косами по пояс обнаружить? Нет, батенька, на все нужно время. У вас прекрасный ребенок, похоже, девочка, которая через шестнадцать недель ошеломит вас красотой и гениальными способностями.

Бледный Олег с нескрываемым сомнением посмотрел на оптимистичную докторшу и кивнул головой. Человек воспитанный, он не мог признаться, что, по его глубокому убеждению, увиденное на дисплее не то что моделью, а и ребенком-то назвать язык не поворачивается.

Провожая Ольгу до палаты, он прятал глаза и упорно молчал. На душе было смутно, он чувствовал, что его обманули, подсунули некондицию. Нет, конечно, он не неандерталец, биологию изучал, и даже фото человеческого эмбриона в учебнике помнил, но его терзали смутные сомнения. Ольга будто не замечала его подавленного состояния и возбужденно щебетала, радуясь предстоящей выписке. Перед уходом Олег не выдержал:

— Слушай, а почему у ребенка голова такая огромная? Ты думаешь, это нормально?

— Ну врач же сказала.

— Мало ли чего она сказала. Наши врачи сами ни черта не соображают. Родится потом…

— Кто? — Ольга закусила губу и пристально посмотрела на мужа.

— Неполноценный какой-нибудь.

— Что ты несешь! Знаешь, что? Сам ты… это слово, — Ольга вспылила и отвернулась.

Глава семейства понял, что хватил лишку и бросился извиняться, но тщетно. Ольга улеглась в постель, повернулась к стене и обиженно молчала. Перемирие не состоялось.

В одиннадцать вечера, когда Олег собирался лечь в постель, раздался звонок. Ольга ледяным тоном попросила его собрать вещи и отправиться к маме в Коньково:

— Мы с дочерью оказались недостаточно для тебя хороши. Сами справимся. Чао.

И она повесила трубку.

Глава четырнадцатая

Павел нервничал. Непостижимым таинственным образом, но он чувствовал, как над головой сгущаются тучи. Его мучили страхи, не покидало чувство, что за ним наблюдают. Серой «десятки» с тонированными стеклами он больше не видел, но теперь он боялся всех и вся. Любая машина, ехавшая за ним дольше пятнадцати минут, вызывала у него подозрения. Он понимал, что это явные симптомы мании преследования, что если он позволит себе распуститься и поддаться отчаянию, то все будет кончено. А ему необходимо довести дело до конца. План, разработанный перед отъездом Лизы, был безукоризнен, оставалось набраться терпения и не опускать руки.

После признания жены отношения с ней испортились окончательно, супруги проживали по соседству, превратив некогда счастливый дом в подобие коммуналки. Негласно поделенная территория, часы приема пищи — все неукоснительно соблюдалось. Стены, мебель, картины, цветы остались прежними, но жизнь в доме умерла, и только Варя время от времени оживляла мертвящую холодность и пустоту, но и она чувствовала жуткую «кладбищенскую» атмосферу дома. Неожиданно засмеявшись, девочка пугливо прикрывала рот ладошкой, затравленно оглядывалась на мрачного, вечно напряженного отца и льнула к подавленной, часто плачущей матери. Тепло, сухо и страшно. Дом, похожий на склеп.

Мучительное ожидание и бесконечные поиски трупа изматывали, Павел пил все больше. По вечерам он запирался у себя в кабинете и глушил коньяк прямо из горла, по две бутылки за ночь, спать он не мог. Взвинченные нервы болели, болели физически. Бывали минуты, когда Павел боялся сойти с ума.

Мысли о том, где Раджа мог спрятать тело Андрона, не давали Градову покоя. Пару дней назад он не выдержал и отправился в Москву к разрекламированному экстрасенсу Изольде Дортман с просьбой сказать, где может находиться мертвец.

Облаченная в черный бархат усатая матрона долго жгла ароматические коренья, смотрела в хрустальный шар, медитировала, но так ничего и не увидела.

— Вот никогда ж не верил шарлатанам, — укорял себя Павел. — А тут повелся. Содрала, тварь, тыщу баксов и говорит: «Сплошной туман. Извините, духи не хотят помочь вам в поисках друга», — передразнил он ее визгливый голос.

Ей он, естественно, правды не сказал, а представил себя этаким благородным рыцарем, ищущим пропавшего без вести друга.

— Места себе не нахожу, — вздыхал он, простодушно глядя в бегающие глазки прохиндейки, — как подумаю, что его тело не упокоено. Спать не могу, есть перестал. Вдова убивается. Помогите.

Но всемогущая ясновидящая госпожа Дортман не помогла. В витиеватых выражениях она битый час разъясняла ему мудреную концепцию связи с потусторонним миром, тыкала в нос звездные карты, астрологические графики и прочую чепуху. Когда обширная программа оболванивания клиента завершилась, госпожа Дортман перешла в наступление: последовали туманные намеки на дальнейшие контакты с более мощными духами зла, что будет стоить вдвое дороже, так как прорицательнице придется подвергнуться страшной опасности, имея дело со слугами Сатаны. Прощаясь, она ловко пересчитала полученные деньги и великодушно пообещала возобновить свои изыскания через недельку. Мол, кто знает, а вдруг духи смилостивятся да и укажут-таки местонахождение мертвого тела. Губы Павла скривились в скептической усмешке, он нервно сплюнул, вспомнив свой визит к потомственной колдунье. «Терять голову и бегать, как баба, по гадалкам — непростительная глупость», — решил он и продолжил методично обследовать рузавинские подвалы, заброшенные дома и свалки.

— В конце концов, даже если я не найду его, ничего страшного. Пропади пропадом эти улики. Лишь бы менты труп раньше времени не отыскали, — вслух размышлял он, — Лизонька — умница. Она сделает все, как надо, и через пару недель ищи ветра в поле. Ее они уж точно не достанут.

Однако Лизавета подозрительно тянула время, заставляя его волноваться. Ежевечерние звонки дочери выводили его из себя, Лиза отчаянно трусила, не решаясь приступить к выполнению намеченного. Поначалу Павел подбадривал ее, говоря, что солнце, воздух и морская вода укрепят ее слабый дух и она как умная девочка все сделает в лучшем виде. Но дни проходили за днями, до конца поездки оставалось все меньше и меньше, а Лиза юлила и изворачивалась, как уж на сковородке, придумывая сотни пустяковых оправданий.

Нынешняя ночь должна была стать решающей, вчера Павел методично внушал дочери, как она должна привести план в исполнение и что делать потом. В заключении он пустил в ход тяжелую артиллерию и рассказал ей о ведущейся за ним слежке, сгустил краски, описывая пугающую перспективу ареста со всеми вытекающими.

— Проклятый эзопов язык, — ворчал он. — Если б я мог говорить открыто, она бы шлепнула Екатерину как миленькая. Расслабилась на солнышке, забыла, дуреха, чем тут пахнет! Смердящий труп — это тебе, деточка, не «Шанель № 5». Отнюдь.

Говорить об убийствах напрямую он опасался, если за ним ведется наблюдение, то вариант прослушивания телефонных разговоров тоже не исключен.

С самого утра Павел не находил себе места, мысли упорно вертелись вокруг Лизы. Он вспомнил читанные в юности статьи о телепатии — то мысленно слал ей приказы, то посылал все к черту и включал телевизор. Пялился в экран, силясь понять смысл транслируемых передач, через несколько минут понимал, что ничего не соображает, выключал его и принимался метаться по дому.

Градов все рассчитал и выбрал в спутницы дочери безродную воспитанницу детского дома Катю. Случись с ней чего, некому будет вспомнить, что Катерина вообще когда-то существовала. Следуя его плану, Лиза должна была по приезде уговорить глупенькую Катерину (Павлу казалось, что его продавщица остановилась в своем развитии лет этак в десять) поменяться именами с невинной целью: запутать назойливых курортных поклонников и спокойно наслаждаться интрижками. Собственно говоря, ничего предосудительного в такой тактике нет, женщины часто называют пляжным плейбоям не свои имена и одаривают их несуществующими номерами телефонов. Итак, все в отеле уверены, что Лиза — это Катя, а Катя превратилась в Лизу. Все гениальное — просто!

Накануне убийства Лиза должна была основательно подпоить «подругу» в баре, каждый раз добавляя в ее бокал лошадиную дозу снотворного, потом прилюдно разыграть сцену ссоры с Катериной, якобы на почве дележа очередного поклонника. По возвращении в номер дождаться, когда Катя крепко заснет и задушить ее подушкой. Затем быстро собрать вещи, оставить в сумочке Кати свой паспорт и исчезнуть. «Затаишься где-нибудь на окраине Бангкока, выждешь время и рванешь в Европу. Поддельный паспорт у тебя есть, денег я тебе дал достаточно. Устроишься», — втолковывал он дочери. Единственный неприятный момент, по мнению Павла, состоял в том, что Лизе необходимо было обезобразить лицо продавщицы.

— Понимаешь, когда все случится, Интерпол обязательно перешлет фотографии тела ментам. Вы одного роста, обе брюнетки, и это замечательно. Но лицо должно быть неузнаваемым, поняла? Все должны быть уверены, что погибла именно Елизавета Градова. Потом безутешный отец едет за телом зверски убитой дочери, — тон Павла сделался ерническим, — привозит его в запаянном гробу, хоронит и убивается над могилой. Все шито-крыто. А там видно будет. Если меня и возьмут, если докопаются до всего, что мы тут накуролесили, то хоть ты будешь в безопасности. Да и матери незачем знать, как мы тебя спасли. Дура она. Меньше знает, лучше спит.

Лиза тогда перепугалась не на шутку, долго молчала, потом спросила дрожащим голосом:

— Что я должна сделать с ее лицом?

— Возьмешь лезвие и иссечешь его так, чтоб живого места не осталось.

— Ты с ума сошел? Не смогу я, — вскрикнула Лиза, отмахиваясь от отца, как от прокаженного. — Я не маньячка.

— То есть пятнадцать лет строгого режима за преднамеренное убийство и кражу в особо крупных размерах тебя устраивает больше? — вкрадчиво сказал Павел. — Сможешь, милая. Жить-то хочешь, нет? — в его голосе зазвучал металл.

Глаза Лизы покраснели, две светлые дорожки слез прочертили впалые щеки, она тяжело вздохнула и кивнула.

— То-то же. Куда ты денешься. Сможешь, — жестко проговорил Павел и грохнул ладонью по столу.

— И перестань ныть. Отступать некуда. Нужно идти до конца.

Вспоминая тот разговор, Павел содрогался. Господи, куда все это заведет их? Он не хотел об этом думать. Поздно. Поздно и страшно. И изменить ничего нельзя.

Время остановилось, минутная стрелка с трудом переползала с одного деления на другое, время мнилось ему бесконечностью. Наступил очередной нескончаемо долгий вечер, Павел слышал, как где-то в глубине дома шаркала шлепанцами Марина, хлопала дверцей холодильника Варюшка и умилительно возмущалась отсутствием апельсинового сока. Изредка доносилось надсадное гудение кухонной вытяжки — Марина курила. В последнее время она опять начала много курить, а ведь доктора строго-настрого запретили. Эмфизема легких. Стрелка пружинисто перепрыгнула на одиннадцать. Боже, как же еще долго. Павлу хотелось заорать в голос, выпустить наружу распирающее его напряжение, но он сдерживался, не спуская глаз с циферблата каминных часов. В двенадцать в доме наступила полная тишина, Марина с Варюшкой легли спать. Ему, Павлу, доброй ночи никто не пожелал. Изгой он теперь. Уже и в собственном доме изгой. И не по своей воле. Злой рок тяготел над ним. Жуткое, уму непостижимое проклятье. «За грехи отцов, что ли, отдуваюсь?» — усмехнулся он невеселым мыслям.

— Агнец на заклание, — эти слова он произнес вслух и внезапно расхохотался. — Агнец, ухлопавший семь человек, ха-ха-ха!!! — захлебывался он от смеха. — Вот тебе и агнец!

Его дикий полубезумный хохот гулко разносился по спящему темному дому, грозя перебудить домашних, но он не унимался. Какой-то неведомый дьявольский пароксизм хохота обуял его, и он смеялся, смеялся. Смеялся до колик в животе, до исступления.

Часы торжественно пробили час. Павел опомнился, в изнеможении откинулся в кресле и снова напряженно затих. Огонь в камине почти догорел, синеватые языки пламени с сытой неохотой догрызали остаток обуглившегося полена. Он поднялся и подбросил в гаснущую пасть здоровую березовую чурку, пламя оживилось, высоко взметнулось гибким оранжевым телом и хищно затанцевало вокруг добычи. Вслушиваясь в громкий треск горящей бересты и пытаясь отвлечься от снедающей его тревоги, Павел отхлебнул из стоящей на полу бутылки. Потом еще и еще. Мозг заволокло мутной теплой дурью, но легче не стало.

— Черт, — выругался он. — Где эта бестолочь? Почему не звонит?

Уставшие от бессонницы глаза закрывались сами собой. Осоловевший от усталости и алкоголя, он незаметно задремал.

Проснулся, словно от толчка. Часы показывали четыре утра. Он схватил телефон в надежде увидеть там пропущенные вызовы дочери. Но нет. Лиза так и не позвонила. Павел похолодел, обхватил голову руками и заскулил от безысходности. Все рухнуло. Она не смогла. Теперь их возьмут обоих. В том, что его непременно арестуют, он не сомневался, шкурой чуял, что конец близок. И был к этому готов. А ее он мечтал спасти. С самого начала мечтал. Не удалось. Он в отчаянии сжал кулаки и взвыл. Страшно, диким звериным воем.

Лежавший на коленях мобильник неожиданно встрепенулся и зажужжал. Павел судорожно схватил его и поднес к глазам. Она! Лиза! Срывающимися пальцами нащупал кнопку ответа и прохрипел:

— Слушаю.

Лиза плакала навзрыд, из ее сбивчивых объяснений он понял, что она сделала все, что нужно.

— Папа, столько крови! Я ее режу, а она дергается, будто живая, и кровь хлещет. Я еле отмылась. Вещи все там бросила, чтоб у портье подозрений не вызвать. Паспорт и деньги забрала. Свой оставила. Все, как ты говорил. Папа, мне страшно!

— Цыц, дуреха! Сколько раз предупреждал: нас прослушивать могут, — повысил голос Павел. — Успокойся и скажи мне, где ты? — услышав наконец голос Лизы, он внезапно обрел душевное равновесие.

— В какой-то дыре. Не запомнила ее названия. Маспатайя или что-то в этом роде. Маленький частный отель в пригороде, — голос Лизы сорвался, и она шумно разрыдалась.

Сквозь беспрестанные всхлипы и заикания Павел разобрал, что документы она подкинула, что никто ее не видел, что она бежала три квартала, прежде чем решилась остановить такси. Слушая дочь, он удовлетворенно кивал, на лице его светилась довольная умиротворенная улыбка.

— Умница. Я в тебе не сомневался. Сим-карту выброси, купишь новую. Позвонишь через три дня. О прилете в Бангкок сообщу. Будь предельно осторожна. Деньги отнеси в банк, оставшиеся не транжирь. Загорай, купайся, ни о чем не беспокойся. И жди. Скоро увидимся, детка. Целую.

Отключившись, он озабоченно поскреб заросшие щеки, вспомнил, что не брился уже три дня и отправился в ванную. Предстоял трудный день, и роль убитого горем отца нужно было сыграть убедительно. Он тщательно выскабливал намыленные щеки безопасной бритвой и беззаботно насвистывал. Впервые за последние две недели он чувствовал себя спокойно и уверенно. Наклонившись к раковине обмыть лезвие, он почувствовал на себе посторонний взгляд, поднял голову, взглянул в зеркало и отшатнулся от неожиданности. Из зеркальных глубин на него смотрело кровавое месиво иссеченного вкривь и вкось обезображенного женского лица. Страшные, с вывернутыми наружу краями порезы вздулись, обнажив лицевые мышцы. Неряшливые пряди черных волос свисали на лоб запекшимися кровью сосульками. Правый глаз, перерезанный наискось, — вытек, и подсохшая слизь расплылась вокруг зияющей мертвой глазницы желтоватым пятном.

— Катерина! О черт! — выдохнул Павел и попытался отмахнуться от жуткого видения.

Но оно не пропало. Напротив, изуродованное лицо как будто приблизилось. Тогда он зажмурился и медленно сосчитал до десяти, потом осенил себя крестным знамением и осторожно приоткрыл правый глаз — в зеркале никого не было. Решившись открыть глаза полностью, он осмотрел руки, грязное лезвие бритвы и передернулся:

— Одно из двух: или мне пора в психушку, или я больше не должен бриться безопасной бритвой. Из двух зол выбирают меньшее. Перехожу на электробритву.

Видение произвело на него такое омерзительное впечатление, что он решил принять душ. Смыв с себя, как он любил выражаться, негатив, Павел почувствовал себя много лучше. Сидя на излюбленном месте перед камином и допивая коньяк, он добродушно посмеивался над собственной впечатлительностью: «Лизавету ругал! А сам-то, будто кисейная барышня, разнюнился. Привидение, ха-ха-ха. Слабак».

Настроение у него поднялось, он призадумался. И тут его осенило! Эврика!

— А почему бы и мне в Таиланде не потеряться? На кой ляд мне вся эта свистопляска с гробами. Я еду за телом якобы дочери, прихватив с собой бабло. По прибытии на место незаметно исчезаю из аэропорта и растворяюсь в шестидесяти миллионах тайских граждан. Разыскиваю Лизу — и в Европу! Ай да Пашка! Ай да сукин сын! — нахваливал он себя, прихлебывая коньячок.

Прикончив бутылку, он отправился вздремнуть.

Взбивая подушку, позлорадствовал:

— Рано списываете меня, господа из органов. Рано. Мы еще повоюем. И поживем. Да еще как поживем! На полную катушку!

Заснул он тоже на удивление легко. Только приложил ухо к подушке — и как будто в яму провалился. Спал крепко, без сновидений.

Телефонный звонок, настойчиво пробивавшийся сквозь пелену сна, заставил его открыть глаза и посмотреть на часы — без четверти двенадцать. В доме было тихо, как в церкви. Марина после разлада с мужем устроилась на работу и теперь разносила счета за коммунальные услуги. Варюшка была в школе. Павел с хрустом потянулся, телефон продолжал неистовствовать.

— Похоже, новость уже облетела земной шар, — сострил Павел, неохотно поднялся и подошел к надрывно верещавшему аппарату.

— Алло?

— Господин Градов? — мужской голос на том конце провода показался ему знакомым.

— Он самый, с кем имею честь? — любезно ответил Павел.

— Следователь Щепкин, отдел по расследованию преступлений против личности Рузавинского УВД.

— Это из убойного, что ли? Чему обязан? — теперь Павел придал голосу легкую тревожность.

— Господин Градов, ваша дочь Елизавета Павловна Градова в настоящее время отдыхает в Таиланде, если не ошибаюсь?

— Да, я отправил ее подлечить нервы. А в чем дело? Да не томите же! — в тоне Павла послышалась откровенная паника.

— Дело в том, что полчаса назад нам звонили из Бангкока и сообщили, что ваша дочь убита, — Щепкин старался говорить как можно мягче. — В подтверждение вышеизложенного несколько минут назад по интернету получено сообщение с идентичным текстом за подписью главы полицейского департамента Сукхумвит господина Хонгсавана Наронга. К сообщению приложены снимки с места преступления. Мотив убийства — ограбление.

Павел молчал, глядясь в полированную дверцу платяного шкафа напротив, он корчился от смеха и свободной ладонью изо всех сил зажимал рот, чтобы не выдать себя с потрохами. Щепкин истолковал его молчание по-своему:

— Алло, Градов, алло! — забеспокоился он. — Почему вы молчите? Вам плохо? Я вызову неотложку! — Щепкин перешел на крик.

— Не надо неотложку, — произнес Павел, теперь его голос звучал безжизненно. — Что я должен делать?

— Вы можете подъехать к нам в управление, и мы обсудим процедуру доставки тела на родину. Вы в состоянии это сделать?

— Да. Скажите, кто ее убил?

— Подруга, Екатерина Семенова.

— Ее арестовали?

— Пока нет. Она скрылась. Но ищут.

Положив трубку, Павел приосанился и отметил про себя, что выдержку он унаследовал от прадеда Ефима Градова, известного в Подмосковье купца, торговца лесом. Крутой, говорят, был мужик. Павел удовлетворенно похлопал себя по животу и решил, что перед премьерой спектакля «Безутешный отец» необходимо основательно подкрепиться. Мурлыча под нос избитое либретто «Частица черта в нас заключена подчас», он бодро зазвенел посудой, сооружая сытный завтрак. «Видел бы меня сейчас этот лошок Щепкин», — потешался он, накладывая себе слоновью порцию омлета с грибами.

— Вся наша жизнь — игра! — басом пропел он, потрясая раскаленной сковородой, и дико расхохотался.

Глава пятнадцатая

Будучи человеком логического склада ума, Ольга обмозговала семейный инцидент и решила извлечь из него максимум выгоды. Вернувшись из больницы, она обнаружила, что Олег никуда не делся. Явился под вечер с глазами побитой собаки, приготовил вкусный ужин, помыл посуду, разобрал Ольгины вещи, пытался заговорить, но Ольга не сдавалась. И дело было не в обиде на дурацкую выходку мужа, отнюдь. Она решила использовать семейную размолвку в собственных целях. Рузавинский мясник не шел у нее из головы. По выходе из больницы Ольга планировала заняться расследованием вплотную. А игра «в молчанку» позволит ей избежать постоянных расспросов и упреков со стороны категорично настроенного Олега. Другими словами, «ссора» оказалась очень кстати, она развязала руки, и можно было спокойно заняться делом, не тратя нервы на неизбежные попреки и запреты супруга.

— И волки сыты, и овцы целы, — решила она, игнорируя подчеркнуто внимательное отношение Олега.

Не посвященная в намерения дочери Мара задалась благой целью примирить рассорившихся и пустилась во все тяжкие, неустанно изобретая способы свести голубков.

— Милые бранятся, только тешатся, — приговаривала она, предпринимая очередную попытку. — Бывает, и мы с Лариком глупим.

Ее хитроумные уловки неизменно заканчивались провалом, и, совершенно отчаявшись, она использовала запрещенный прием: намеренно поскользнулась в ванной и упала. Пока встревоженные супруги перетаскивали пострадавшую на диван, терли виски нашатырем, осматривали лодыжку и накладывали тугую повязку, Мара жадно прислушивалась к их спонтанно возникшему разговору, надеясь уловить в голосе дочери долгожданные нотки снисхождения, не забывая при этом охать и постанывать. Но, увы, в Ольгином альте по-прежнему скрежетал металл. Дочь не только не смягчилась, она в два счета выставила мужа вон и занялась матерью собственноручно. По прошествии получаса раздосадованная Мара махнула на все рукой и бросила притворяться. Она лукаво прищурилась и шепнула дочери:

— Какая же ты не тонкая, Аля! Нет в тебе ни женского ума, ни хитрости. Простодыра.

Подозрительно взглянув на мать, Ольга смекнула, что Мара все подстроила, подсела поближе и, подыгрывая матери, тоже перешла на шепот:

— Ты ошибаешься. У меня с головой полный порядок. А вот твои «византийские хитрости» и ежу понятны. Эх ты, сваха! Ладно, Мара, проехали. Спасибо тебе. За участие.

Мара растерянно заморгала вслед дочери и сокрушенно вздохнула:

— Двое дерутся — третий не мешай. Народная мудрость. И все-таки ругаться — дело последнее.

Она невозмутимо поправила прическу, уселась поудобнее и включила телевизор. Под неоновой вывеской модного реалити-шоу две длинноногие красотки с чувством таскали друг друга за волосы.

— Ну, что я говорила, — удовлетворенно заметила Мара. — Вот к чему приводят скандалы! Олежек, будь ласка, принеси мне кунжутной халвы, — окликнула она безотказного зятя. — Ее всегда при травмах и переломах назначают. И чаю не забудь. Запить лекарство.

Остаток вечера Ольга просидела на телефоне. Производственное совещание с Женей — ее единственным, но феноменально толковым помощником — затянулось до полуночи. Они детально проработали план действий. Для сбора доказательств Женя предложил использовать старый проверенный способ — шантаж.

— Если строптивой Дортманше раскрыть карты и сообщить, что ее клиент подозревается в серии убийств, я думаю, она выложит все как миленькая, — убеждал он Ольгу.

— А не преждевременно ли? — задумалась Палева.

— А чего ждать-то? Чтоб он еще десяток положил? И с Гошей-Белоручкой справиться можно. Он ведь фальшивой валютой по-прежнему приторговывает, по мелочи, правда. Но…

— Приторговывает? — оживилась Ольга. — Откуда ты знаешь?

— Пару дней назад он на Казанском одному узбеку пачку стодолларовых купюр сбагрил. По сходной цене.

— Ты сфотографировал, надеюсь?

— Обижаете, патрон. Снимки и негативы в офисе, в сейфе.

— Словом, нам есть с чем работать, — Ольга довольно потирала руки. Ей казалось, что до завтра она не доживет, не терпелось начать действовать. — А Градов что?

— «Дубовые» ребята сегодня звонили пару раз, говорят, что из города не выезжал, по помойкам не шастал. А вот в местное УВД наведывался.

— Интересно, зачем? Может с повинной? — попробовала пошутить Палева.

Женька оценил юмор босса и благодушно рассмеялся:

— Все может быть. Вы б, Ольга Николавна, Станислав Викторычу брякнули. Мало ли что? Он по долгу службы много чего знает. Может, мы зря паримся?

— Договорились, — и Ольга повесила трубку.

Звонить Стасу в первом часу ночи было крайне дурным тоном, но она набралась нахальства и рискнула. Трубку долго не брали, потом «генералиссимус в юбке», а в мирской жизни жена подполковника — Настя, яростно прошипела: «Никого нет дома» и отключилась. Ольга выждала минут пять, перекрестилась и набрала номер еще раз. Громовой бас Дубового проревел:

— Якименко, я тебе двадцать раз говорил: «После десяти отбой! Как в армии! Понял?»

— Стас, родненький, это я, — виновато пропищала Ольга. — Прости за поздний звонок, но у меня один малюю-ю-сенький вопрос.

— А, это ты, полуночница? — Стас сбавил тон. — Валяй свой вопрос, только побыстрей. Не то Настасья меня сейчас подушкой удушит.

— Как здоровье, Стас? — издалека начала Ольга.

— То есть ты звонишь мне в первом часу ночи, чтобы спросить о здоровье? Я правильно тебя понял? — справедливо вскипел Дубовой.

— Да нет, конечно. Все, продолжу без реверансов. Вопрос у меня по поводу «рузавинского дела». Нет ли там чего-либо новенького? Твои ребята сегодня сообщили, что Градов с местным УВД «задружил».

— Ах вот ты о чем. Есть новости. Но тебя они вряд ли порадуют. Зверски убита дочь Градова в Таиланде, задушена своей же подругой Екатериной Семеновой с целью ограбления. Градов собирается ближайшим рейсом в Бангкок за телом. Так что твоя версия о серийном убийце Градове выглядит еще более сомнительной. Теперь он потерпевший. Так-то, лапушка. Спокойной ночи, Ольгуня.

— Погоди, погоди, — переполошилась Ольга. — Информация неожиданная, но ничего не проясняющая. С целью ограбления, говоришь? И что ты подразумеваешь под словом зверски?

— Насколько я понял из электронного сообщения, полученного утром, — лицо Лизаветы Градовой исполосовано до неузнаваемости. Женская ревность, знаешь ли. Говорят, Градова слыла писаной красавицей и отбила у Семеновой курортного поклонника. Посетители бара вечером накануне убийства слышали, как они ссорились. Все банально. Так что спи спокойно, старушка. Нет там никакой серии убийств. Щепкин прав — бандитские разборки плюс банальная драма под жарким солнцем Индонезии.

— Стас, ты не прав. Неужели ты не понимаешь, что лицо убитой девушки, иссеченное лезвием, — это знак!

— Знак, говоришь? Это который свыше? — насмешливо спросил Стас и откровенно зевнул.

— Убийца хотел, чтобы девушку не могли узнать! Чтобы ее приняли за Градову! Понимаешь? — кипятилась Ольга.

— Нет, не понимаю. Кроме того, есть ведь документы, паспорт, в конце концов, свидетели. Ох уж эта твоя фантазия, Ольга!

— Ты говоришь, что Градов собирается лететь в Таиланд за телом дочери?

— Ну.

— А если предположить, что все заранее спланировано и подстроено? Если Градов планирует добраться до Таиланда, а там скрыться?

— Хм, ты пытаешься мне внушить, что убита не Градова, а Семенова?

— Именно! А Лиза сидит в укромном месте и дожидается приезда отца. Я ведь тебе рассказывала, что поведение Лизы и ее папеньки мне показалось странным. Более того, Лиза случайно себя выдала, и я догадалась, что она знает убийцу!

— Ну знаешь, это еще надо доказать! — возвысил голос Дубовой.

В трубке послышалась непонятная возня, потом женский голос недовольно произнес:

— Дайте же, наконец, поспать.

— Слушай, Олька, Настя сказала, что если мы не прекратим работать по ночам, то она подаст на развод. А мне страсть как охота на серебряной свадьбе надраться. Потом и развестись можно, конечно, но до нее ни-ни! Ой, больно же, блин! — в трубке послышались звонкие шлепки и отчаянные вопли Стаса. — Все. Хватит. Сдаюсь. Ну все, Настасья, пощади!

Очевидно, разгневанная шуткой мужа Настасья надавала подполковнику тумаков.

Наконец, шум стих, и Стас вернулся к разговору:

— Оль, давай мы с тобой утром продолжим. Не то я до завтра не доживу. Гутен нахт, фройляйн Детектив.

— Спокойной ночи. Но ты все-таки мою версию обдумай.

Ольга положила трубку на рычаг и задумалась, за кухонной дверью послышался подозрительный шорох. Подкравшись на цыпочках, Ольга резко толкнула ее, но в темном коридоре было пусто.

— Странно, — вслух прокомментировала Ольга и отправилась в спальню.

Укладываясь на свою половину кровати, она прислушалась: с противоположной стороны раздавалось ровное сопение Олега, правда, Ольге показалось, что дышит он чересчур громко и старательно. Ну да бог с ним. Остаток ночи она проворочалась, напряженно обдумывая новый поворот в деле «рузавинского маньяка». Ей необходимо убедить Стаса не выпускать Градова из России. Ведь за телом дочери может съездить и мать. А Градова выпускать нельзя ни под каким видом, в этом она могла присягнуть. Сбежит, и поминай как звали.

На следующий день она сидела в офисе, прихлебывая чай с лимоном, и взвешивала все «за» и «против». И чем дольше она этим занималась, тем больше утверждалась в собственной правоте. Женька настаивал на визите к ясновидящей Дортман и к Гоше-Белоручке, но Ольга только качала головой:

— Рано, Женя, рано. Понимаешь, их свидетельские показания могут быть только дополнением к общей картине преступлений. А у нас нет ни одного мало-мальски стоящего доказательства вины Градова. До сих пор он вел себя исключительно хитро и осторожно.

— Так что же получается? Он неуловим?

— Пока да. Но у нас есть шанс. Если мне удастся убедить Дубового запретить выезд Градова в Бангкок, то мы спутаем преступнику карты. И, как подсказывает опыт, Градов должен растеряться и сделать ошибку. До сих пор все его хитроумные планы действовали безотказно, он уже привык к безнаказанности. И если это получится…

Женька недоуменно покрутил головой, взъерошил волосы и схватил себя за мочку уха, что делал в приступе крайнего замешательства:

— Но как Дубовой может запретить ему выезд? Не понимаю.

— Очень просто. Градов до сих пор проходит свидетелем по делу Каспарова, дело еще не закрыли, а значит, следователь вполне может потребовать подписку о невыезде. Это наш единственный шанс! Помяни мое слово, если Градов завтра вылетит из Шереметьево-2, то мы его больше не увидим. И дело превратится в очередной висяк, — с жаром доказывала Ольга. — И на судмедэкспертизе тела якобы Лизы, якобы Градовой нужно настоять. Зуб даю, это не она!

— Ольга Николаевна, а вы кого убеждаете? Меня или себя?

— Обоих, — устало проговорила Ольга и отпила сразу полчашки.

— Жень, — убери это от меня, — и она с неудовольствием посмотрела на пустую чашку. — Еще немного и я брызну.

Не обратив внимания на сарказм шефини, Евгений послушно убрал чашку со стола и спросил:

— А как смотрит на это Станислав Викторович?

— Индифферентно.

— Это как?

— Да никак. Индифферентно — значит безразлично, — улыбнулась Ольга, в который раз берясь за телефон и отставляя его в сторону, она никак не могла решиться позвонить Стасу.

— Хорошее слово, умное, надо запомнить, — впечатленный эрудицией начальства, Женька ухватился сразу за оба уха и стал похож на удивленного Чебурашку. — А Станислав Викторычу вы все же позвоните. И чем быстрее, тем лучше. Скажите ему все то, что только что говорили мне.

— Думаешь, подействует? — с надеждой спросила Ольга.

— Куда он денется с подводной лодки, Ольга Николавна? Не первый раз…

Палева с сомнением посмотрела на помощника и придвинула к себе телефон.

Битва с Дубовым продолжалась долго, Ольга дважды бросала трубку и дважды перезванивала, на исходе пятидесятой минуты Дубовой сдался:

— В конце концов, это ничего не меняет.

— Спасибо, родной. Еще как меняет! Ты даже не представляешь, как меняет. Параллельно мы усилим наблюдение за клиентом, и результат превзойдет наши ожидания. Попомни мои слова. Чао.

Стоило ей положить трубку, как раздался звонок. Звонила вдова Каспарова, разговор получился напряженным, в нелицеприятных выражениях Анна Андреевна выразила свое недовольство работой агентства и потребовала вернуть деньги:

— Я просила вас найти тело моего мужа. Прошло почти два месяца, а вы до сих пор не можете сказать мне ничего вразумительного. Я не просто разочарована, я возмущена таким безответственным отношением к делу.

— Ваше право, — перебила ее Ольга и отключилась.

— Хорошая мина при плохой игре, — уныло констатировала она. — Паршиво, Ольга Николаевна. Ой, паршиво…

Глава шестнадцатая

Павел был вне себя от бешенства. Час назад ему позвонили из УВД и сообщили, что, так как он проходит по делу пропавшего господина Каспарова свидетелем, паспортно-визовая служба МВД России отказывает ему в выезде за границу. Эта возможность предоставляется матери, Марине Александровне Градовой. Павел попытался возмутиться, но вежливый женский голос ледяным тоном парировал:

— Извините, но этот вопрос не в нашей компетенции. Обращайтесь в вышестоящие инстанции. До свидания.

— Скоты! Ублюдки! — орал Павел, молотя кулаками в стену. — Ненавижу! Ментовское отродье.

Бледный, страшный, всклокоченный, он метался по дому и выл, как раненый зверь. Все провалилось. А ведь он так замечательно все спланировал, так мечтал о долгожданном освобождении от висящего над ним проклятия. Андрон, это все проклятый Андрон, мстящий ему из преисподней. В том, что приятель ждет его отнюдь не в раю, Павел был убежден. Голова гудела, кровь пульсировала в висках короткими глухими толчками, давление подпрыгнуло. Наливая себе изрядную порцию успокоительного пятилетней выдержки, он половину пролил на стол — так выплясывали пальцы.

Вдруг его пронзила мысль о Марине. Что он ей скажет? Ведь она уверена, что Елизавета погибла, и сутки выла белугой, потом замолчала и слонялась теперь по дому с помертвевшим лицом и пустыми глазами, не реагируя даже на Варюшку. Иногда взгляд жены случайно падал на Павла, и тогда в ее глазах вспыхивала неукротимая ненависть. Казалось, она задушила бы мужа, как задушили ее кровинушку, если бы у нее достало на это сил. Павел не обращал внимания на страдания Марины. В свете последних событий они окончательно отдалились. Два абсолютно чужих человека, испытывающих неодолимую неприязнь по отношению друг к другу, были вынуждены жить под одной крышей. Правда, ненависть прикрывалась маской вежливой холодности, интуитивно избранной обоими как единственный способ существования на одной территории. Теперь Павлу предстоит раскрыть перед женой карты, она будет знать все. И что тогда? Тогда — это нежелательный свидетель и даже соучастник, ненадежный настолько, что Павел не сможет спать спокойно до конца жизни.

— О черт! — простонал он.

Замахнул стакан коньяку, крепко стиснул челюсти, раздался отвратительный зубовный скрежет, и он очнулся.

— Остается только одно: я расскажу Марине правду, но, как только она привезет тело Катерины сюда, я подумаю, как от нее избавиться… — и он осклабился в подлой улыбке.

Подойдя к зеркалу, он внимательно осмотрел лицо, оттянул пальцами нижние веки, показал себе язык и снова улыбнулся. Всего за месяц он изменился до неузнаваемости: сильно осунулся, побледнел, обрюзг, еще больше сморщился, но главное — глаза. Глаза потухли и помертвели, будто из них душу вынули. А ведь так оно и есть! Душу-то он дьяволу продал, когда начал убивать! Вот и вынул рогатый душу, забрал то, что ему причиталось. И улыбочка — кривая, подлая, полубезумная.

— Ну и физиономия. Запаршивел капитально, будто портрет Дориана Грея, — прокомментировал он собственное отражение и вздрогнул.

При воспоминании о романе Уайльда ему стало нехорошо. Уж очень уместным показалось сравнение с порочным персонажем английского классика.

Слоняясь из комнаты в комнату, он раздумывал о том, как настроить Марину на нужный лад, именно на нее теперь ложилась ответственность за благополучный исход дела. В ее поведении не должно быть и тени фальши, оглушенная горем женщина — вот что необходимо было разыграть перед служителями закона.

Еще он терзался мыслями о трупе Андрона, время шло, а тело не находилось. Павел изо всех сил напрягал мозг, в сотый раз прокручивая в голове разговор с Раджой. Но нет. Никаких намеков, где мог быть спрятан труп, он припомнить не смог. «В надежном месте!» — сказал тогда ныне покойный, упаси, Господи, его душу, Раджа и гаденько гоготнул. Все «надежные» места в городе и пригороде Павел обшарил вдоль и поперек, побывал даже в той заброшенной деревеньке, где изначально намеревался спрятать тело сам.

«Надежное место? Где же оно? — недоумевал Павел, нервно теребя коричневую атласную портьеру. — Может, он его в банковский сейф затолкал?» — при этой мысли он фыркнул и напряжение, вызванное ожиданием Марины и предстоящим с ней разговором, спало. Но смех смехом, а Андрон не находился, а вместе с ним и треклятая штуковина с отпечатками пальцев Лизы.

В половине шестого бухнула входная дверь — вернулись Марина с Варюшкой. Выждав, пока они разденутся, и Марина покормит дочь, Павел вошел в кухню и уселся на стул:

— Поговорить надо, — жестко сказал он и выразительно посмотрел на младшую дочь.

Огромные голубые банты на темени Варюшки вздрогнули, она торопливо проглотила остаток чая и выскользнула из кухни. Марина стояла, сложив полные белые руки на животе, избегая смотреть на мужа.

— В Таиланд за Катериной полетишь ты. Меня не выпускают, — рубанул Павел.

Марина смиренно уронила голову на грудь, ее глаза заволокло слезами, она громко всхлипнула. Павел замер в ожидании. Постепенно до Марины дошел смысл сказанного, она быстро вытерла глаза рукой и, еще не веря своему счастью, робко спросила:

— За какой Катериной? О чем ты?

— Умерла Катерина. Так случилось. Но нужно, чтобы все думали, что Катерина — это Лиза. Поняла? — теперь Павел говорил вкрадчиво, тихим ласковым голосом, каким обычно разговаривают с безнадежно больными.

Марина ничего не понимала, единственное, что она сообразила — это то, что ее Лизонька жива! Она пронзительно взглянула на мужа и бессильно опустилась на стоящий рядом табурет:

— Так значит, все эти три дня ты знал, что наша дочь жива?

Павел утвердительно кивнул и отвернулся, чтобы не видеть страшных глаз жены.

— Ты же зверь, Паша! — выдохнула она, вставая с места и медленно надвигаясь на Павла. — Чудовище! Подонок! Я ненавижу тебя!

Павел испуганно отшатнулся и крепко прижался к спинке стула. Марина сорвалась, кинулась к нему и набросилась, колотя мужа куда попало: по голове, плечам, лицу, спине. Тот сердито сопел, терпеливо уворачиваясь от ударов. Потасовка с Мариной в его планы не входила, ему необходимо было договориться с ней полюбовно. А уж после того, как она выполнит все, что нужно, он с ней посчитается.

Наконец Марина устала и, тяжело дыша, повалилась на табурет. Слезы душили ее, она кусала губы, стонала от непереносимой душевной муки, бормоча то проклятия в адрес Павла, то благодарения Богу за то, что дочь жива. Глядя на сотрясающуюся в рыданиях жену, Павел не чувствовал ни жалости, ни сочувствия. На данном этапе Марина — орудие, нить Ариадны, способная вывести его из лабиринта смерти к свету и жизни. Если она справится с назначенной ролью, то Павел и Лиза останутся на свободе. Если нет…

Об этом Павлу даже думать не хотелось. Усилием воли он изобразил на лице некое подобие сострадания и погладил Марину по дрожащей руке, жена вздрогнула от его прикосновения, но уже не противилась. Ощутив перемену в ее настроении, он сгреб жену в охапку и понес в спальню, приговаривая:

— Ничего, родная. Все самое страшное позади. Все будет хорошо. Ты нам поможешь, и все будет хорошо. Как раньше.

— Как раньше? — Марина подняла заплаканное лицо и с затаенной надеждой заглянула мужу в глаза.

— И даже лучше, — усмехнулся Павел, бережно укладывая свою ношу на широкую двуспальную кровать, в которой он в последнее время был редким гостем.

Марина горько вздохнула и недоверчиво покачала головой:

— Нет, Паша. Не будет. Ничего у нас больше не будет.

— Цыц, курица, — шутливо прикрикнул на нее Градов, но холодок потусторонней жути пробежал между лопаток, быстро поднялся по шейным позвонкам и противно шевельнул волосы на голове.

Он прекрасно понимал, что вернуть прошлое невозможно. Да и сам он, нынешний, кардинально отличался от Павла Градова двухмесячной давности. Будто другое существо, пугающе неведомое и невидимое, вселилось в него и диктовало ему мысли, поступки, ощущения — черные мысли, чудовищные поступки и низменные ощущения. Он отмахнулся от ненужных сомнений и сосредоточился на разговоре с Мариной:

— Я не могу тебе пока ничего объяснить, но могу сказать определенно: мы с Лизой попали в переделку и ты обязана нам помочь. Помнишь, как у Христа: «Если не я, то кто?» — и Павел мысленно похвалил себя за библейскую фразу, ввернутую так кстати.

Видя, что Марина молчит, он ободрился и продолжал:

— Катя погибла случайно, поверь мне. Но попробуй докажи это нашему правосудию, поэтому я научил Лизу устроить с трупом Кати своего рода бутафорию. Теперь все думают, что Катя — это Лиза, а на самом деле наша Лиза сейчас скрывается от полиции в пригороде Бангкока. Поняла?

Марина отрицательно покачала головой:

— Единственное, что я пока уяснила, — это то, что моя родная дочь жива и нуждается в помощи.

— Умница! Не в бровь, как говорится, а в глаз, — обрадовался Градов и вытер вспотевшие ладони о покрывало. — Именно в помощи, милая, именно. Ты должна вылететь в Бангкок послезавтра, опознать в убитой девушке Лизу и привезти сюда запаянный цинковый гроб с телом погибшей. Здесь мы его хороним — и все в ажуре.

— Погоди. В каком ажуре? А как же Лиза? С ней-то что будет? Она что, так в Бангкоке и останется?

— Да, она пока остается в Таиланде, через месяцок переберется в Индию, потом в Англию, а там поглядим… — и Градов мечтательно смежил веки, живо представив Тауэр, Биг-Бен, Букингемский дворец и прочие достопримечательности Туманного Альбиона, не раз виденные в программе «Клуб кинопутешественников».

— Но почему? — недоумевающий голос жены пробудил его от грез.

— Потому что я стараюсь ее уберечь от неприятностей, связанных с исчезновением Андрона. Не притворяйся дурой, в конце концов, ты все уже знаешь, — раздраженно сказал Павел.

— Но я думала, все уже позади. Газеты пишут, что убийца — главарь бандитской группировки, и он схвачен.

— Думай поменьше. Они пишут для того, чтобы дураков успокоить. На самом деле все УВД стоит на ушах, и поиски продолжаются. Труп-то так и не найден. Так что спасай нас с Лизаветой, мамуля, иначе — кирдык нам обеспечен.

— А где же тогда Андрон? — немного помолчав, снова спросила Марина.

— Откуда мне знать?! — внезапно вспылил Градов, соскочил с места и нервно забегал по комнате. — Самому, знаешь ли, интересно.

— Странно, насколько я поняла из вашего с Лизой разговора, ты его куда-то должен был спрятать, — продолжала настаивать Марина.

— Заткнись! — в бешенстве заорал Павел и затравленно огляделся. — Не знаю я, где он. Понимаешь, не знаю! Хотел спрятать, но Раджа меня опередил, и теперь я представления не имею, где гниет твой любовничек!

— Пошел вон, недоносок, — четко проговорила Марина и окинула мужа надменным взглядом.

Она прекрасно сознавала, что Павел в данный момент в ней нуждается, и не преминула этим воспользоваться. Главное, дочь жива, а остальное ее беспокоило мало.

Градов дернулся, как от пощечины, но взял себя в руки и сдержался:

— Прости меня, я в самом деле дурак, — глухо произнес он и присел на краешек постели.

Просительно глядя на жену, он взял ее руку и осторожно поцеловал.

— Прости старого ревнивца.

Факт, что ее ревнуют даже к покойнику, польстил женщине, и она заметно смягчилась.

Через несколько минут супруги ворковали, словно встретившиеся после долгой разлуки влюбленные. В комнату просунулась лукавая мордашка Варюшки. При виде просветлевшего лица матери она заулыбалась и втиснулась промеж сидевших в обнимку родителей:

— Вы помирились, что ли? Да?! Суперско.

— Помирились, деточка. Помирились, — подтвердил Павел и посадил девочку на колени. — Теперь все будет хорошо. Мама у нас самая лучшая на свете.

Варюшка весело засмеялась, но вдруг осеклась:

— Вот только Лизу очень жалко, — горестно вздохнула она и осторожно покосилась на мать.

Марина дрогнула, открыла было рот, чтобы сказать ребенку о том, что ее сестра жива, но Павел изо всех сил наступил жене на ногу. Та громко зашипела от боли, и тайна чудесного спасения Лизы была сохранена.

Два часа спустя, после хорошего секса, во время которого он изо всех сил пыжился доставить жене удовольствие, Павел лежал рядом с мерно сопящей Мариной и думал: «И подонок же я, однако: люблю, хочу, жизни без тебя не мыслю. А сам только и думаю, что проще: утопить мне “любимую” женушку или автокатастрофу организовать. Тьфу ты, черт! И при всем том — ни малейшего угрызения совести, будто закупку новой партии мебели планирую. Кстати, завтра бы в магазин наведаться. Новая продавщица не бог весть что. Глаз да глаз за ними, дармоедами, треба».

По некотором размышлении он пришел к выводу, что из уважения к тридцати трем годам совместной жизни Марина заслуживает легкой смерти и остановился на утопленнице. «И крови никакой, — спокойно рассуждал он, позевывая. — Устрою ей прощальный романтик. Ванную при свечах, вино со снотворным, а потом утоплю. Просто и со вкусом. Так и сделаю, не чужая же она мне, в конце-то концов».

И вдруг где-то в подсознании мелькнула мысль: «Я схожу с ума».

Мелькнула и пропала, оставив на душе неприятный тревожный налет. Павел недовольно заворочался на постели, старые пружины глухо застонали, проседая под мосластым торсом хозяина. Из прихожей донеслось слабое дребезжание телефонного звонка. Сначала Павел решил не вставать, но настойчивое треньканье продолжалось. Чертыхнувшись, он выкарабкался из кровати и нехотя зашлепал к телефону, походя взглянул на часы — они показывали половину первого ночи. Сняв трубку, он недовольно буркнул:

— Алло.

В трубке послышалось легкое шуршание, треск, и неприятный женский голос с придыханием произнес:

— Господин Градов?

— Собственной персоной, — отозвался Павел, переминаясь на холодном полу.

— Простите за поздний звонок, но я посчитала необходимым донести до вас информацию немедленно, — женщина говорила медленно, растягивая слова.

— С кем имею честь? — удивился Павел.

— Изольда Дортман. Экстрасенс. Вы обращались ко мне с просьбой найти тело своего друга.

— Да-да, конечно, — оживился Павел, и в памяти всплыло узкое длинное лицо с крохотными глазами-пуговками и щелеобразный рот со щеточкой жестких черных усов над верхней губой.

— Так вот, господин Градов. Полчаса назад, когда я готовилась отойти ко сну, хрустальная сфера в моем кабинете неожиданно засветилась и меня посетил Сам, — женщина выдержала многозначительную паузу и добавила: — Ну, вы понимаете…

— Нет, не понимаю, — перебил Павел.

— Странно, — протянула женщина и замолчала.

— Может это и странно, но я не понимаю. И вообще откуда мне знать, кто имеет обыкновение являться к вам в такое время, — Павел не скрывал издевки.

— М-м-м, как бы помягче выразиться, — госпожа Дортман помедлила.

И возбужденно зашептала:

— Сам Вельзевул. Он потребовал встречи с вами и сказал, что вы нуждаетесь в его помощи, господин Градов, в немедленной помощи. А Он, знаете ли, далеко не к каждому приходит с предложением помочь. Вы понимаете меня?

— Вельзевул — это дьявол, что ли? — озадаченно спросил Павел.

— Т-с-с, — грозно зашипела Дортман, — не поминайте повелителя всуе. Все это очень серьезно, господин Градов. Я как опытный медиум советую вам немедленно приехать ко мне и встретиться с… Ну, вы понимаете меня, не так ли?

— С трудом. Но все равно спасибо, госпожа э-э-э…

— Дортман, — подсказала дама.

— Да, именно Дортман. Я обдумаю то, что вы мне сообщили, и в ближайшее время перезвоню.

— Мой вам совет: не тяните, друг мой. Все это очень серьезно, — голос прорицательницы чуть понизился, теперь она говорила властно, точно приказывала.

— Я вас понял. Спокойной ночи, — и Павел торопливо положил трубку. — Ага, щас! Разбежался! — язвительно выпалил он, глядя на пластиковый прямоугольник телефонного аппарата. — Нашла дурака. Денег взалкала, старая карга. Вельзевул ее без приглашения посетил, видите ли. Да чтоб он в следующий раз тебя с собой прихватил!

Яростно плюнув, он зашаркал в спальню, где Марина спала сном праведницы. Покрутившись некоторое время, Павел все же заснул. Всю ночь его мучили кошмары: Сатана в огненном плаще манил его когтистым пальцем и дико хохотал ему в лицо, госпожа Дортман с развевающимися на ветру черными паклями свистала и улюлюкала, как заправский Соловей-разбойник. Павел просыпался в поту, матерился и засыпал снова. И вновь щерилась глумливая рожа дьявола, слышался омерзительный смешок старой ведьмы Дортманши.

После пятого пробуждения Павел в отчаянии сел на постели и принялся исступленно тереть разгоряченные небритые щеки ладонями:

— Приснится же такая чертовщина, — сердито ворчал он, упорно отказываясь верить в потусторонние причины жутких сновидений.

В ту ночь Павел больше не уснул. Следующая ночь показалась ему еще более невыносимой. Уснуть он не смог вообще. Его охватила непонятная жгучая, почти волчья тоска. Душа билась и рвалась, стенала и плакала. Павел места себе не находил, всю ночь он бродил по дому, как неприкаянный, пил коньяк, но старое проверенное средство не помогало, лишь усиливая депрессивное состояние, граничащее с безумием. Тело ломило, кости трещали, натянутые до предела нервы звенели от напряжения, грозя в любую минуту сорвать стоп-кран. Ему жутко хотелось намылить веревку и покончить с кошмаром. В пятом часу утра он срывающимися пальцами набрал номер Изольды Дортман, указанный в ее визитке, и, услышав ее протяжное «аллеу», устало просипел:

— Градов говорит. Я буду у вас завтра после обеда.

— Я рада, что вы приняли Его сигнал, — внезапно изменившимся голосом приторно мяукнула Изольда. — Лучше, если вы подъедете в сумерках. После пяти. Жду.

После разговора с медиумом Павлу полегчало, отпустило, что ли? И остаток ночи он проспал крепко, без сновидений.

В девять утра следующего дня он вез Марину в Шереметьево, жена выглядела немного бледной, но в общем держалась сносно. У стойки регистрации Павел еще раз придирчиво оглядел жену и нашел, что Марина хоть и располнела после рождения Варюшки, однако баба еще в соку. Глубокий траур очень шел к ее тонкой бело-розовой коже, перламутровый блеск серых глаз привлекал внимание сновавших вокруг мужчин. Длинное черное пальто и крохотная таблетка с вуалью придавали ей сходство с картинами Ватто, и Павел вдруг решил, что убивать ее будет жаль. Чтобы отделаться от тягостных мыслей, Градов принялся прощаться, сухо клюнул Марину в мягкую теплую щеку и внушительно сказал:

— Помни о том, что я тебе говорил. Не переигрывай. Лучше всего ступор, шок. Будет естественно. Поняла?

— Да. Может не надо, а, Паш? Боюсь я. Добром это не кончится, — жалобно попросила Марина и молитвенно сложила руки перед собой.

Сердце женщины защемило так, точно они прощались навсегда.

— Заткнись, — жестко проговорил он, резко отвернулся и зашагал к выходу из аэропорта.

Руки женщины безвольно упали, она так и осталась неподвижно стоять посреди наводненного людьми здания аэровокзала, с тоской глядя мужу вслед.

Павел выскочил из душного помещения и жадно вдохнул влажный с горьковато-пряным привкусом весны воздух. Грянула оттепель, снег вздулся и потемнел, под ногами хлюпала слякоть. Вокруг шумела жизнь, шуршали колеса подъезжающих авто, перекликались встречающие и провожающие, озабоченные грузчики в форменных фартуках развозили горы разнокалиберных чемоданов.

В суете аэропорта Павел вновь ощутил острый приступ одиночества, стало жаль себя, свою поломанную жизнь. Ему страшно хотелось с кем-нибудь поговорить, вновь почувствовать себя нормальным человеком, отвлечься, но он боялся. Боялся, что, взглянув на него, собеседник распознает на его лице печать порока — это мрачное зловещее клеймо — и обо всем догадается. Догадается, что Павел — жалкая видимость человека, телесная оболочка, лишенная любви и сострадания, жалости и раскаяния. И поймет, что Павел — убийца. Поймет, ужаснется и бросится прочь.

«Андрон, собака, по ходу, и меня с собой прихватил. Ем, сплю и ничего не чувствую. Труп. Живой труп», — с тоской подумал он. В носу резко защипало, на глаза навернулись слезы. Градов не удержался и шмыгнул носом, но через минуту устыдился собственной слабости, взял себя в руки, успокоился и побрел к машине, намереваясь перекусить где-нибудь подальше от центра. Изольда Дортман проживала в Зюзино. Если не будет пробок, то не более чем через полтора часа он будет на месте. Часы показывали четырнадцать ноль-ноль, то есть до сумерек оставалось часа три-четыре, после чего он обязан навестить таинственную госпожу Дортман.

Мотаться по раскисшей Москве не хотелось, потому маленький ресторанчик, на название которого он внимания не обратил, на два томительных часа стал его пристанищем. В заведении, стилизованном под французское кафе, нестерпимо воняло жженым маслом и чесноком. Павел недовольно поморщился: «Кондиционеры, что ли, не работают? Ресторан называется, а воняет хуже, чем в Макдоналдсе».

Устроившись в дальнем углу под сенью раскидистого экзотического растения с широкими, похожими на лопухи листьями, Павел тщательно и неспешно изучал заключенное в тисненую золотом красную папку меню. Потом придирчиво пытал нерасторопного официанта, какое из фирменных блюд ресторана следует заказать. Произвел на последнего впечатление редкостного зануды, на что, однако, Павлу было абсолютно наплевать, он старательно убивал время: медленно жуя листья подвядшего салата, бесцельно разглядывал спешащих за окном ресторана прохожих.

Пресытившись зрелищем московской суеты, он перевел взгляд на немногочисленных посетителей заведения. Его внимание привлекла миниатюрная темноглазая брюнетка с холеной кожей, задумчиво ковырявшаяся в блюде с креветками. «Красотка, — равнодушно подумал он. — На Лизу похожа». При воспоминании о дочери он напрягся. Лиза ему больше не звонила, и это начинало его тревожить. Жива ли она? Что с ней происходит? Ведь он обещал к ней приехать, но проклятая ментовка все планы коту под хвост пустила. Дай-то бог, чтобы Марина в Таиланде не напортачила. И что за хрень с этой сатанисткой Дортман? Не веривший ни в Бога, ни в черта прагматичный Павел подозревал в действиях медиума профанацию, но странные вещи, творившиеся с ним две ночи подряд, заронили в душу зерно сомнения. Сомнения и постыдного суеверного страха. Занятый своими мыслями, он не увидел, как в зал вошли два новых посетителя: невысокая молодая женщина с едва наметившимся животом и молодой крепкий мужчина с копной русых волос. Заметив Павла, они быстро переглянулись и заняли ближайший к выходу столик.

Покончив с греческими «сувлаки», отличавшимися от кавказских шашлыков лишь скромными размерами и названием, он взглянул на часы — было начало шестого. Беспокойство нарастало, в груди, в том месте, где, по мнению большинства, обитает душа, мелко тряслось, потели ладони, и Павел решил снять напряжение коньяком. Стоявшая на улице машина его не беспокоила, он может пройтись до дома прорицательницы пешком, благо ходьбы до «студии эзотерики» (так богемно она называла свое жилище) минут пятнадцать не больше.

— Что-то она мне скажет? — не переставал тревожиться он, вышагивая по скользкому тротуару.

К вечеру основательно подморозило, задул пронзительный ветер, и лужи покрылись коркой хрусткого льда. Павел дрожал не то от холода, не то от нервного возбуждения. Перед тем как войти в подъезд дома Изольды Дортман, он привычно огляделся — улица была пустынна, в лиловых сумерках, подслеповато моргая, поочередно зажигались тусклые желтые фонари.

— Ну, ни пуха ни пера! — пожелал себе Градов и ответил: — К черту!

Набрал в грудь побольше воздуха и шагнул в подъезд.

Госпожа Дортман была одна, ни секретаря, ни посетителей, сосредоточенная и таинственная, при виде Павла она не проявила никаких эмоций.

— Я ожидала вас. Пойдемте, — сухо обронила она и пошла вперед.

По обыкновению облаченная во все черное, она походила на усохшую от времени древнюю мумию. Двигалась же, напротив, с легкостью восемнадцатилетней девушки, неслышно скользя, она провела Павла в темный кабинет, где, нервно подрагивая, горели десятки толстых свечей, хаотично расставленных повсюду: на шкафах, столе, подоконниках и даже у порога. Черные замшевые портьеры и массивная антикварная мебель из мореного дуба, отбрасывавшая длинные зловещие тени, пугали и подавляли, создавая жутковатую атмосферу мистики и колдовства. «У, чисто ведьма, — думал Павел, шагая за тощей черной фигурой, — и логово у нее ведьмачье».

Не проронив ни слова, госпожа Дортман уселась за круглый стол, в центре которого находился большой хрустальный шар, и кивком указала Павлу на стул напротив.

Градов осторожно присел на краешек и напряженно уставился на женщину. Причудливые пляшущие тени на желтоватом лице медиума делали ее похожей на изъеденную временем деревянную скульптуру.

— Приступим! — торжественно произнесла Изольда и протянула крючковатые пальцы к хрустальной сфере.

Повинуясь ее взгляду, Павел приблизил свои широкие ладони к отполированным бокам прозрачного шара.

Дортманша прикрыла веки и принялась вполголоса бормотать какую-то абракадабру, постепенно наращивая темп. Окончания произносимых медиумом слов напоминали латинские: «umus», «orum», «tum» и тому подобное. Павел с любопытством следил за ее действиями. Через мгновение сфера вспыхнула и мягко засветилась призрачным голубоватым светом, Дортманша всем телом подалась вперед и затараторила еще быстрее.

«Господи, галиматья несусветная. И как только у нее язык не отвалится?» — ворчал про себя Павел. Держать руки на весу было тяжело, пальцы начали понемногу слабеть и подрагивать, но он терпел. А женщина все читала и читала свои нескончаемые замысловатые заклинания. Церемония приглашения Повелителя походила на хорошо срежиссированный фарс, и Павел начал тяготиться происходящим, заскучал и в конце концов откровенно зевнул во весь рот. Испытывая нарастающее раздражение, он желчно размышлял: «От, дурак ты, господин Градов! Знал же, что будет спектакль для детей младшего школьного возраста. Зна-ал. Так нет же, все равно приперся. С потусторонним миром пообщаться захотелось, дубина. Вот и получай теперь. Щас стошнит… прямо на ее драгоценный глобус и стошнит».

И вдруг его ладони обдало жаром, шар потемнел и ярко засиял глубокими оттенками благородного сапфира, тяжелые портьеры на окнах всколыхнулись, лицо Павла обожгло чьим-то горячим дыханием, разом погасли свечи. Изольда Дортман дернулась, словно от удара, странно изогнулась, затем резко обмякла и повалилась на спинку кресла. Глаза были закрыты, казалось, она потеряла сознание. Перепуганный Павел хотел было вскочить, но тут произошло невероятное: веки медиума стремительно распахнулись, и Павел увидел два пурпурных фосфоресцирующих зрачка, устремленных прямо на него, они, словно два рентгеновских луча, пронизывали все его существо насквозь. Павел остолбенел, он не мог сдвинуться с места, не мог даже пальцем пошевелить. Женщина вздрогнула еще раз, и Павел услышал голос. Нет, не голос, а жуткий утробный вой, доносившийся откуда-то изнутри медиума:

— Я звал тебя.

Ошарашенный происходящим, Павел ошалело таращился на неподвижное тело Изольды Дортман. Ее губы не шевелились, а глухой рык, исторгавшийся из чрева медиума, продолжался:

— Гордишься собой, глупец? Сильный, умный, бесстрашный? Ха-ха-ха! — и жуткий голос дико захохотал.

Смех оборвался так же неожиданно, как начался. И снова раздался рык:

— Ты лишь орудие. Без меня ты никто. Запомни это. Мертвец в заброшенном колодце позади твоего дома…

— Скоро встретимся, Павел, — после долгой паузы проревел голос и опять зловеще захохотал.

От этого леденящего душу, похожего на рыдание смеха у Павла свернулась кровь в жилах, а сердце сжалось в крохотный бешено пульсирующий кулачок.

В горле прорицательницы забулькало, послышалось сдавленное хрипение, страшные глаза захлопнулись. И снова горячая волна, шевельнув портьеры, пронеслась по комнате. Сфера постепенно потухла. Наступила тишина.

В первую минуту Павел боялся шевельнуться, потом, убедившись, что больше ничего не происходит, нашарил в кармане зажигалку и на ощупь зажег стоявшую на столе свечу. Госпожа Дортман не двигалась. Павел силился осмыслить происшедшее, но не мог собраться с мыслями. В голове набатом стучало: «Еще один свидетель! Эта проклятая старуха — свидетель. Теперь она знает обо мне все. Что делать?»

Пока он размышлял, женщина зашевелилась, и Павел решился. Выдернул ремень из джинсов, сделал петлю, подошел к обессиленной тяжелым сеансом прорицательнице, накинул петлю на шею. Женщина приоткрыла мутные глаза и попыталась приподняться, но Градов рывком затянул ремень на тощей жилистой шее и удерживал до тех пор, пока Дортманша не перестала биться и хрипеть. Тело постепенно обмякло и бессильно повисло на прочном кожаном полотне.

Лишь удостоверившись, что пульс у женщины отсутствует, он снял с трупа ремень. Зачем оставлять улики? Деловито осмотрел помещение, убедившись, что следов не оставил, Градов направился к выходу. Неторопливо оделся, аккуратно притворил за собой внутреннюю дверь, захлопнул внешнюю и вышел. В подъезде ему никто не встретился, сонная консьержка даже головы не подняла, когда он прошмыгнул мимо. На улице нервы Градова сдали, и он бегом припустил в сторону ресторана, на парковке которого остался его автомобиль. В спешке Павел не заметил, как из стоявшего у дома напротив «форда» вышли двое — мужчина и женщина — и бросились в подъезд, из которого он только что вышел.

Глава семнадцатая

— Ольга Николаевна, видели, как рванул? Только пятки засверкали, — возбужденно говорил Женя, едва поспевая за несущейся впереди Ольгой.

— Да, и это очень подозрительно, — отрывисто ответила Палева, стремительно шагая через две ступеньки.

Детективы остановились перед стальной дверью квартиры Изольды Дортман и перевели дух.

— Звони, — приказала Ольга помощнику, устало привалившись к облезлой стене подъезда.

Евгений послушно надавил кнопку звонка, в недрах квартиры зазвучали соловьиные трели, но им никто не открыл. Встревоженная Ольга отпихнула Женьку и принялась звонить сама — все безуспешно. Минут через десять обеспокоенная Ольга скомандовала:

— Доставай отмычки. Надо действовать.

Упрашивать Женьку не пришлось, немного повозившись с замком, он осторожно открыл тяжелую металлическую дверь, за ней виднелась еще одна — деревянная, оказавшаяся не запертой.

В коридоре было темно, они вошли и внимательно прислушались — в квартире царила мертвая тишина. Женька пошел первым, по пути нашаривая выключатели и поочередно зажигая свет в комнатах. Нигде ни души. Кабинет Изольды располагался в глубине просторной пятикомнатной квартиры, за стеклянной дверью было темно.

— Похоже, хозяйки просто нет дома, — усмехнулся Женька, открывая последнюю дверь.

Он щелкнул выключателем, и бледный желтоватый свет матовой люстры залил пространство. Посреди комнаты за круглым, опиравшимся на массивные львиные лапы столом в украшенном затейливой резьбой дубовом кресле лежал труп костлявой черноволосой женщины лет шестидесяти. Скрюченные узловатые пальцы, широкая багровая полоса на шее, синюшное лицо с выпученными глазами и вывалившимся изо рта почерневшим языком — все говорило об удушении.

— Опа! — Женька остановился как вкопанный и растерянно посмотрел на шефиню. — Сюрпрайз! — дурашливо протянул он, осторожно бочком приближаясь к убитой.

Подойдя, он дотронулся до еще не остывшей шеи женщины, пульс не прощупывался.

— Мертвее не бывает, — констатировал он, отступив на всякий случай подальше.

Застывшая у двери Ольга опомнилась:

— Не трогай ее. Я звоню Дубовому. Ты немедленно едешь за Градовым. Глаз с него не спускай, слышишь? Связь через каждые полчаса. Дуй.

Женька с сожалением посмотрел на опрокинутое навзничь тело и проворчал:

— Вот вечно мне не везет. Как что-нибудь интересное, так: «Дуй отсюда»!

Но Ольга уже не слышала, она звонила Стасу. Подполковник, направлявшийся на дачу, где его ожидала хорошо протопленная банька и таз замаринованного шашлыка, в этот момент находился на тридцать пятом километре Калужского шоссе. Подробно описав сложившуюся ситуацию, Ольга замолчала. После длительной паузы до Ольги донесся скрежет тормозов и хмурый голос Дубового:

— Умеешь ты, Ольга свет-Николавна, обломить. Значит, мой субботний отдых насмарку. Опергруппу я вызову. Сам буду через час. И без самодеятельности, поняла?

— Стас, думаю, опергруппой не обойтись. В Рузавин спецназ вызывай, — скороговоркой произнесла Ольга и отключилась.

Компания свеженького трупа ее не вдохновляла, покосившись на непривлекательное тело госпожи Дортман, Ольга поежилась. Выпученные глаза медиума действовали на нервы, казалось, покойница пристально следит за каждым ее движением. Опасливо приблизившись к телу Изольды, Ольга заставила себя протянуть руку и закрыть женщине глаза. Прикосновение к мертвому телу вызвало у нее естественный приступ дурноты, и Ольга ринулась в туалет, где ее буквально вывернуло наизнанку.

Бледная, с трясущимися коленками, она умылась, прополоскала рот и вернулась обратно в кабинет. Свет в помещении не горел, хотя Ольга точно помнила, что она его не выключала. Внезапно ей сделалось страшно, легкий озноб пробежал по телу, но она пересилила себя и решительно вошла в комнату.

— Нашла чего пугаться, Ольга Николаевна, — подбадривала она себя вслух, — ты что, трупов никогда не видала? Да и свет, наверно, машинально выключила. Из любви к порядку.

Шаря по стене в поисках выключателя, она чувствовала, как ее охватывает паника, руки дрожали, как у закоренелого алкоголика. Ей внезапно захотелось бросить все и убежать из этого проклятого места. Наконец она нащупала спасительную клавишу — и по комнате разлился мертвенно-бледный свет. Ольга осторожно покосилась в сторону покойницы и ахнула — страшные, с вывороченными белками глаза госпожи Дортман смотрели прямо на нее. Ноги у Ольги подкосились, голова закружилась, в ушах зазвенело, и она медленно осела на пол, не в силах оторвать взгляда от всевидящего трупа. В ту же секунду погас свет, и парализованная страхом Ольга увидела, что хрустальная сфера на столе вспыхнула кроваво-красным светом. По комнате пробежала волна горячего воздуха, всколыхнувшая темные портьеры, и из неподвижного тела Изольды Дортман раздался протяжный, леденящий душу стон. Перепуганная Ольга судорожно цеплялась за стену, пытаясь подняться на ноги, но не могла. К горлу вновь подступил приторно-сладкий комок, перед глазами завертелись золотые шары, она чувствовала, что теряет сознание. Падая, инстинктивно обхватила руками живот и, лепеча: «Господи, что это? Страшно как. Господи, помоги. Сохрани, Господи», неловко завалилась на спину.

Приехавшие через четверть часа оперативники нашли Ольгу у порога комнаты без сознания, и, прежде чем приступить к осмотру трупа, судмедэксперту пришлось добрых полчаса приводить женщину в чувство. Очнувшись, она не осмелилась рассказать коллегам о происшедшем, справедливо полагая, что ей не поверят и поднимут на смех. Быть объектом насмешек ей не улыбалось, потому Ольга сослалась на чрезмерную по причине интересного положения чувствительность и принялась притворно корить себя за женскую слабость:

— Кисейная барышня! Институтка! Разнюнилась, — нарочито громко восклицала она, лежа на кушетке в соседней комнате, но в кабинет госпожи Дортман, где трудились опера, больше соваться не рискнула.

Дубовой появился, когда окончивший свою часть работы эксперт отпаивал Ольгу пустырником. Полюбовавшись на труп и проверив работу подчиненных, он заглянул к Ольге.

— Здоровеньки булы, — загремел он, входя. — Ляксандрыч, — обратился он к судмедэксперту, — и мне накапай стаканчик. Иначе у меня разлитие желчи может произойти. Эта фифа мне такой уик-энд зарубила, — продолжал он, указывая на Ольгу, — ведро водки и гора шашлыка! До сих пор слюной захлебываюсь.

Все еще бледная Ольга шутейный тон подполковника проигнорировала. Жестом пригласив Дубового присесть, она вытащила мобильный и набрала номер помощника. Женька ответил только с третьего раза, он не говорил, он возбужденно вопил:

— Ольга Николаевна, тут черт знает что творится! Я всю дорогу около ста сорока держал, но его так и не нагнал. Подъезжаю — в доме иллюминация, как во Дворце спорта. Думал, он линять собрался. Не тут-то было. Минут двадцать назад свет погас, зато сам Градов по двору мечется, инструменты какие-то таскает, веревку из бани приволок, лебедку из сарая, и все к колодцу на заднем дворе наведывается, будто у него клад там зарыт. Я тут в сугробе залег, через щель в заборе слежу. Замерз, как сукин сын!

— Молодец, Жека! — подбодрила Ольга помощника. — Ты вот что. Прикинь, от кого из соседей хорошо виден двор Градовых, и наблюдательный пост там организуй, не то ты рискуешь без потомства остаться, а я без ценного работника. Докладывай каждые пятнадцать минут, мы с опергруппой выезжаем через десять. Держись, амиго, — пошутила Ольга и заговорщически подмигнула Дубовому, тот недовольно скривился, но промолчал.

— Ольга Николаевна, есть очень хочется. Купите мне чего-нибудь по дороге, не то помру молодым, — махом выпалил Женя из опасения, что Ольга сейчас отключится.

— Сосиски в тесте пойдут?

— Подойдут. Ой как пойду-у-ут… — мечтательно пропел Женька и театрально зачмокал губами.

— Ладно, Евгеша. Крепись. Служба доставки работает бесперебойно. Будем в ближайшие полтора часа.

— Только мигалки по дороге врубите, чтоб быстрее. А то могу и не дотерпеть. Да и клиент чего-то мутит, так и кружит вокруг колодца, так и кружит. И чего у него там? Может, бомба? — Женька перешел на шепот.

— Типун тебе на язык, — рассердилась Ольга. — Сиди тихо, думай о сосисках, и не приведи тебя Господи упустить Градова. Если укараулишь, то десятидневный тур в Италию тебе обеспечен. За счет фирмы. Одним словом, бди, чтоб тебя!

И Ольга нажала отбой. Дубовой, слышавший разговор от начала до конца, поднялся, натянул куртку и оглушительно рявкнул:

— Молодцы, по матрешкам!

Из кабинета покойной Дортман высунулись двое и вопросительно уставились на начальника. Подполковник шумно втянул воздух ноздрями и скомандовал:

— Лейтенант Маркин и капитан Собликов — в машину!

Милиционеры беспрекословно подчинились, оставшиеся опера продолжили работу. Ольга сорвалась с кушетки, на ходу натягивая потертую рыжую дубленку:

— И ты меня ни о чем не спрашиваешь? — как бы невзначай поинтересовалась она у подполковника.

— Дорогой поговорим. Поедешь со мной.

— На персональной «Волге»? — Ольга насмешливо покосилась на Дубового.

— Угу. Тебя что-то не устраивает?

— Нет, шеф, уж лучше вы к нам. На «форде» значительно комфортнее, знаете ли.

— Ладно, но за руль сяду сам, — безапелляционно заявил Дубовой, нажимая кнопку вызова лифта.

— Не доверяешь?

— Отчего же? Просто по опыту знаю, что задушенные старушки с черными языками надолго выводят людей из равновесия.

На улице совсем стемнело, снова грянул мороз, Ольгина машина успела основательно замерзнуть, и Дубовому пришлось минут десять прогревать остывший двигатель. Выруливая на проспект, Стас предложил:

— Вот теперь давай, выкладывай.

— Версию мою ты знаешь, — оживилась Ольга. — А сегодня мы получили доказательство моей правоты, — и она торжествующе посмотрела на подполковника, но тот и бровью не повел.

— Проводив жену за трупом якобы дочери, Градов опять отправился к гадалке, — продолжала Палева. — Зачем? Прости за тавтологию, но нам с Женькой оставалось только гадать. Может, он слежку почуял, а может… Да шут его знает, зачем он к ней отправился! Мы с Женькой пасли его с самого аэропорта, он вошел в подъезд дома Дортман в семнадцать двадцать пять, предусмотрительно оставив машину у ресторанчика, где до этого обедал. Принимая во внимание данный факт, я делаю вывод, что убийство Дортман планировалось заранее. Ровно через тридцать две минуты он выскочил из подъезда и побежал прочь, как ошпаренный. Мы с Женькой ринулись в квартиру гадалки, наружную дверь вскрыли при помощи отмычки, потому что на наши звонки в дверь никто не реагировал. Внутренняя дверь оказалась не заперта, свет в квартире был погашен, в кабинете — еще не остывший труп Изольды Дортман со следами удушения. Это ты видел сам.

— Видел, — поддакнул подполковник без особого энтузиазма.

— Женьку я отправила следить за преступником и вызвала тебя. По телефону Женька докладывает, что Градов хлопочет вокруг старой скважины позади дома: лебедку, веревки приволок, светит внутрь фонарем.

— И что, по-твоему, сие может означать? — поинтересовался Дубовой, аккуратно притормаживая за мчащейся впереди «Волгой» оперативников.

— Думаю, что труп Каспарова находится именно там, в колодце. И теперь Градов намерен от него избавиться раз и навсегда. Если мы, конечно, ему не помешаем.

Дубовой озадаченно хмыкнул. А спустя несколько минут достал из внутреннего кармана мобильник и набрал номер:

— Капитан Щепкин? — загудел он в трубку. — Здравствуйте, Игорь Иванович. Дубовой говорит. Тут у меня новости не очень, так сказать, воодушевляющие. Проблемы у вас, Игорь Иванович. Какие-какие? Я бы сказал серьезные.

Дубовой говорил долго, дотошно описывая рузавинскому следователю сложившуюся обстановку, Ольга молчала, уставившись на черное полотно несущегося навстречу шоссе. Окончив разговор, Дубовой повернулся к Ольге:

— Они оцепят район и перекроют дороги. Но право держать удар предоставляется нам. Спецназ уже в пути. Скорее всего, они будут в Рузавине раньше нас. Я приказал ждать при въезде в город.

— Ой, спасибо, — выдохнула Ольга.

По кольцевой они мчались на скорости сто пятнадцать, часы показывали половину двенадцатого ночи. Женька на связь выходил регулярно, позевывая, он дотошно докладывал о манипуляциях Градова. Ничего нового не происходило, Градов бесом вертелся вокруг пресловутого колодца: то светил туда фонарем, то устанавливал лебедку, то бросал все и убегал в дом. Вернувшись к колодцу в очередной раз, он приволок узкую алюминиевую лестницу и попытался спустить ее вниз. Острые края лестницы зацепились за нечто вне Женькиного поля зрения, и Градову пришлось опустить в колодец веревку, по которой он несколько раз спускался вниз.

— Надеюсь, что на этот раз репортаж ведется не из сугроба? — пошутила Ольга.

— Нет. Заседаю на чердаке дома напротив. У Коненковых. Сказал, что в последнее время участились кражи дров и пиломатериалов в их районе. Поворчали, но пустили. Я, Ольга Николавна, вот чего думаю: не труп ли Каспарова он из колодца выуживает?

— Возможно, Женя, очень возможно, — Ольга старалась говорить спокойно. Нервировать помощника раньше времени не стоило.

— Так если он его скоро достанет, мне тогда чего делать? — настаивал Евгений. В его голосе чувствовалось нарастающее беспокойство.

— Тебе ничего. Не паникуй. Станислав Викторович звонил местным оперативникам, обрисовал ситуацию, в ближайшие пятнадцать минут они оцепят район и перекроют все выезды из города. А ты спокойно ждешь нашего приезда. Там на месте и определимся, — инструктировала Ольга.

— Оцепят район, говорите? Это хорошо, — с облегчением сказал Евгений. — Одному мне с ним не сладить, и плакала тогда моя Венеция.

— Ты, главное, в одиночку ничего не предпринимай. Понял? Если что, я на связи. Думаю, через час будем на месте.

Острые пики черных елок, мелькавшие за окном «форда», напоминали проросшие на Аресовом поле зубы дракона. Ольга вспомнила свою первую поездку в Рузавин, тогда пейзаж за окном вызвал у нее совсем другие ассоциации. «Все зависит от настроения, — констатировала она. — На этот раз воевать едем, вот зубы дракона и мерещатся». Ольга разулась, подобрала под себя ноги и как можно плотнее закуталась в дубленку.

— Вот-вот, лучше поспи, — не отрывая глаз от дороги, посоветовал Стас.

Но стоило ей прикрыть глаза, как снова запиликал сотовый, звонил Олег:

— Ольга, что случилось?

— Ничего особенного. Беспокоиться не нужно. Я задержусь на работе.

— Задержусь? — неистовствовал Олег. — Ночь на дворе, а ты заявляешь, что задержишься? Мы с Марой с ума сходим, а она, видите ли, задержится. Нет, это просто издевательство какое-то! Где ты?

— Я еду в Рузавин. Беспокоиться не нужно, ждать тоже, к утру буду, — невозмутимо ответила Ольга и отключилась.

— Олег? — спросил Дубовой, покосившись на расстроенное лицо Ольги.

— Ну разумеется.

— Ругается?

— Еще как.

— Терпеливый он у тебя, — одобрительно заметил Дубовой. — Я бы на его месте тебя давно прибил, Ольга Николаевна. Вот те крест, прибил бы.

Возражать Ольга не стала, откинувшись на спинку кресла, она устало констатировала:

— Поздно, Стас. Меня не исправить.

Беспокойно заерзала, достала из кармана миниатюрную пудреницу, щелкнула крышкой и вздохнула:

— Ну и видок у меня…

— На комплименты напрашиваетесь, барышня? Так ведь я их говорить не умею.

— А ты попробуй.

— Что ж, изволь: «Мне б так выглядеть!» — брякнул Дубовой.

Полусонная Ольга вдруг фыркнула и отчаянно захихикала. Стас недоуменно покосился на подругу:

— Чего это ты так развеселилась? По-моему, неплохо сказал.

— Как я, значит, выглядеть? Подполковник милиции на пятом месяце? Ха-ха-ха, — издевалась Ольга, пища от смеха. — Где-то прочла, что первому мужчине, которому удастся забеременеть и родить, — премия в миллион долларов полагается. Какой-то американский чудак решил перед смертью поразвлечься и учредил эту курьезную премию, представляешь? Может, вы с Настасьей рискнете? Миллион к пенсии подзаработать? Ха-ха-ха, — не унималась Ольга, ее курносый нос сморщился от смеха, и она стала похожа на хорошенького пекинеса.

— Ну тебя, Палева, — рассердился Стас. — До Рузавина восемьдесят шесть километров осталось. Угомонись уже, может, успеешь покемарить.

Глава восемнадцатая

По дороге домой Павел думал только о трупе, спрятанном в его собственном колодце.

— Нет, ну какая сволочь, а?! — в бешенстве восклицал он, сжимая руль с такой силой, что в какой-то момент едва не вырвал рулевую колонку. — Какая ловкая сволочь этот Раджа, чтоб ему ни дна, ни покрышки! Так обвести меня вокруг пальца! Спрятать покойника у меня же под носом! Он бы еще ко мне в холодильник его положил, мразь. Мне это и в голову прийти не могло. Это что ж получается? — в запале спрашивал он себя и отвечал: — Получается, что я, как последний лох, уже целый месяц живу на пороховой бочке.

В том, что Дортман сказала ему правду, он ни секунды не сомневался. Он трясся от возбуждения и грязно матерился, лихорадочно вращая рулевое колесо. Разогнавшись до ста шестидесяти в час, опомнился и резко сбросил скорость.

— Не хватало еще, чтоб меня сейчас за превышение тормознули.

Остаток пути Градов размышлял о том, куда ему сплавить труп. По зрелом размышлении он остановился на самом хлопотном, но и самом надежном способе — расчленить труп и закопать останки в разных местах. Лучше всего на заброшенных свалках, там шансов отыскать гниющие куски плоти меньше всего, деловито рассуждал он.

Добравшись до дома, первым делом заглянул в колодец. Осветив темную скважину фонариком, он действительно увидел присыпанный снегом длинный тюк, прислоненный к боковой стенке колодца. Волна дикого возбуждения охватила его, он едва не спрыгнул в колодец, но затем взял себя в руки, успокоился, помозговал и отправился в дом. Накормив дочь, он для отвода глаз посидел перед телевизором. Потом уложил Варю в постель и, дабы не вызывать у ребенка никаких подозрений, почитал ей сказки Андерсена. И только удостоверившись, что дочь крепко спит, Павел снова отправился во двор.

План был предельно прост: спустить внутрь лестницу, обвязать ковер веревкой и с помощью лебедки поднять тело наверх. Затем оттащить его в сарай и пустить в ход бензопилу, потом аккуратно упаковать части тела, погрузить тючки в машину и — поминай как звали.

Дело, однако, не заладилось. Сначала лестница зацепилась за верхний край ковра, и он никак не мог ее отцепить. Пришлось спускаться вниз по веревке, но стоило ему повиснуть на ней всей массой, как раздался угрожающий треск, и Павел едва не рухнул на дно. «Засел бы в колодце вместе с покойничком. Вот был бы номер!» — с ужасом думал он. Обливаясь холодным потом, он подтянулся на руках и, с трудом перевалившись через высокий деревянный бортик колодца, кубарем покатился в снег. Падая, сильно ударился спиной и громко вскрикнул от боли.

Пришлось идти за другой веревкой. Все бельевые веревки хранились в бане, Павел перерыл целый ворох истрепанных, пока не вспомнил, что новые Марина держит на кухне, в нижнем ящике стола. Кряхтя и чертыхаясь, поплелся в дом, споткнулся на крыльце и едва не расквасил себе нос. «На левую ногу споткнулся. Дурная примета, однако», — подумал он и протопал на кухню. В темноте нашарил в шкафу штоф водки, открыл пробку, понюхал и передернулся от мерзкого сивушного запаха, налил целый стакан и со словами «И как эту мерзость пьют!» опрокинул в рот.

После допинга он почувствовал себя много бодрее и, вернувшись к колодцу, даже крикнул в его гулкую тишину:

— Андрон, не скучай там, дружок! Сейчас я тебя достану.

Мертвец, понятно, не отозвался. Немного захмелевший Павел укоризненно погрозил присыпанному снегом ковру пальцем и заявил:

— Молчишь, сволочь? И правильно. Отговорил ты свое, браток, теперь моя очередь.

Пыхтя и отдуваясь, он снова полез в колодец. На этот раз все получилось. Павел благополучно отцепил застрявшую лестницу и установил ее как положено. Обливаясь потом, он принялся обвязывать объемный тюк веревками. Ворочать тяжеленный ковер в узком пространстве колодца было крайне неудобно, громадный сверток угрожающе качался, грозя придавить Павла, больно ударяя его по плечам и обдирая в кровь руки. Павел сопел и ворочался, будто медведь в берлоге.

— Ничего-ничего, все у меня получится, — подбадривал он себя.

Время от времени он задирал голову вверх, чтобы перевести дух и полюбоваться ночным небом. Млечный путь из колодца виделся втрое ярче, серебристая россыпь сияющих звезд манила и завораживала, и Павел подолгу любовался открывшейся со дна колодца красотой. Таинственный свет далеких галактик действовал на него успокаивающе, и, немного передохнув, Градов вновь принимался за дело. Вспомнилось, как они с Андроном в десятом классе выпросили у физички школьный телескоп и целую неделю со щенячьим восторгом наблюдали Луну и Марс с крыши Пашкиной пятиэтажки. Господи, неужели это было? Павел даже всплакнул от умиления.

Время шло, а дело подвигалось медленно. Павел дважды выбирался наружу, чтобы проверить обстановку и выпить водки. Вокруг было тихо, и, взбодренный очередной дозой алкоголя, он снова спускался вниз.

Во втором часу ночи ему удалось крепко опутать ковер. Прикрепив концы веревок к лебедке, он осторожно потащил груз наверх. Ковер сильно раскачивался, стукаясь о стенки колодца, цеплялся за неровности и бетонные выступы, застревал, вырывая рычаг лебедки из слабеющих рук Павла, и с шумом валился обратно. Павел в изнеможении опускался на колени и тер разгоряченное лицо колким снегом, потом опять принимался вертеть ручку лебедки. С третьей или четвертой попытки ему удалось-таки подтащить ковер к краю колодца, ухватившись за веревочные узлы, Павел наполовину вытащил тюк наружу, напрягся и из последних сил потянул сверток на себя, тяжелый рулон подался и неожиданно повалился прямо на Павла. Ноги подкосились, и он рухнул в снег, придавленный огромным свертком.

— Да чтоб тебя! — придушенно крикнул Павел, стараясь освободиться от свалившегося на него тюка.

Выбравшись из-под него, он отряхнулся и, обращаясь к ковру, серьезно заявил:

— Мне, друг, под могильную плиту еще рановато. А вот тебе в самый раз. К утру местечко на Ваганьковском я тебе обеспечу. Руки твои загребущие там похороню. А остальное — где придется, брат. Не обессудь.

Павел ласково похлопал ковер по шершавому боку и тихонько рассмеялся. Подобрал концы веревок и потащил страшный сверток к сараю. Ночью хорошо подморозило, и крепкий наст громко трещал, ломаясь под тяжестью ковра. Остановившись возле дощатых дверей сарая, Павел упал на четвереньки, аккуратно разрезал веревочные путы и медленно пополз вокруг тюка в поисках конца, скреплявшего его скотча. Нашел. Намертво приклеившаяся пленка отрывалась от исподней части ковра с оглушительным треском, и Павел то и дело озирался вокруг, опасаясь привлечь внимание страдающего бессонницей соседа или случайного прохожего. Удостоверившись, что вокруг тихо, он снова принимался за работу. Отодрав скотч, Павел толкнул ковер, но тот даже не шелохнулся. Тогда он принялся пихать его ногами, постепенно разматывая тяжелый сверток. Раскатав рулон, он решился взглянуть на содержимое — на узорной поверхности красного ковра лежало замерзшее тело Андрона. Заиндевевшее лицо ничуть не изменилось, широко распахнутые синие глаза с белыми от инея ресницами удивленно смотрели в звездное небо, колени, подтянутые к животу, и вытянутые вдоль тела руки придавали некогда грозному сопернику вид жалкий и даже комичный. Павел опустился рядом с мертвецом на корточки, машинально взял его за ледяную кисть и проговорил:

— Ну вот и встретились, Андрон. Забавно так встретились. А ведь как ты, брат, старался! Из кожи вон лез, чтобы всегда и во всем быть первым. Преуспел. Хвалю. Даже на том свете и то первым оказался! Ха-ха-ха! — надсадно засмеялся Павел, покачиваясь над трупом. — И вот результат: ты мертв, братишка, а я — вот он, живехонек. Тебе назло.

Каменная пепельница, хранившая отпечатки пальцев Лизы, торчала из-под неловко подвернутой ноги трупа, Павел протянул было руку, чтобы взять ее, как вдруг неведомо откуда полыхнул сноп ослепительного света. Градов инстинктивно зажмурился и вскочил, судорожно хлопая себя по карманам в поисках пистолета.

Поздно. Четверо в балаклавах налетели на него, сбили с ног, заломили руки назад, надели наручники и повернули лицом к свету, бьющему из двух мощных прожекторов, установленных на крыше милицейского джипа. Градов лихорадочно вертел головой, прикидывая возможность побега, но уже через минуту понял утопичность своих надежд. Человек шесть в камуфляже с автоматами прочесывали двор, еще трое направлялись в дом. К Градову подошли несколько человек в гражданской одежде, невысокая темноволосая женщина в рыжей дубленке кивнула в его сторону и негромко сказала спутникам:

— Вот он, голубчик! Девять трупов — один я.

— Н-да, а по виду не скажешь, — поддержал высокий плотный мужчина с сединой на висках.

— Павел Градов? — обратился он к поникшему Павлу. — Вы арестованы по подозрению в убийстве Сабины Тим, Дмитрия Шустова, Изольды Дортман, Алексея Кривоноса и его охранников, охранника компании «Джитек» Григория Мельникова, а также своего бывшего компаньона Андраника Каспарова.

— Я его не убивал, — едва слышно прошелестел Градов, чувствуя, как слабеют ноги. — Это он меня убил. Меня и мою семью.

— Неужели? На мой взгляд, вы, по сравнению с ним, выглядите значительно лучше, — ехидно обронил все тот же с проседью.

Градов не ответил, он медленно повернулся к распростертому на снегу телу и неожиданно засмеялся, сначала чуть слышно, потом все громче и громче:

— Твоя взяла, Андрон! Признаю. Ликуй, сволочь! Ты победил! — громко выкрикивал он в припадке безумного веселья.

Истерический безумный хохот убийцы над мертвым телом производил страшное впечатление. Стоявший рядом милиционер ударил Градова прикладом автомата, тот мешком свалился на истоптанный снег и принялся неистово кататься по нему, не переставая дико хохотать. Временами он в изнеможении останавливался, хрипел, потом коротко взвизгивал и снова принимался буйно смеяться.

— Омерзительно. Он, кажется, сумасшедший, — прошептала Ольга, отворачиваясь.

— В машину его, — скомандовал Дубовой. — Психиатры разберутся, кто есть кто. Лично я подозреваю, что спектакль заранее отрепетирован.

Милиционеры в камуфляже подхватили корчившееся на снегу тело и поволокли к стоявшим на улице машинам. Жуткий, нечеловеческий смех Градова гулко разносился в ночной тишине.

По дороге в Москву Ольга вдруг сказала:

— Стас, такого зверя без единого выстрела взяли!

— Повезло, — согласился Дубовой. — А может, Бог помог.

— Скорее всего, и то и другое. Надо завтра в церковь заскочить, свечку поставить, — назидательно заметила Ольга и обернулась к дремлющему на заднем сиденье Женьке, — слушай, а про сосиски-то мы и забыли — они в бумажном пакете, у тебя под боком. Давай перекусим.

— Вот это дело, — встрепенулся Евгений.

Через минуту все трое с аппетитом жевали.

— А монстра без крови взяли, потому что он крепко выпивший был. Когда его в машину запихивали, за версту водкой разило, — чавкая от удовольствия, брякнул Женька.

— Балбес ты, Жека. Говорю тебе, Господь помог, — упрямо заявила Ольга и щелкнула Женьку по носу.

— А еще мои парни — молодцы. Они ведь джип к забору голыми руками подкатили. Чтоб, значит, ни звука. Не спугнуть гада. Во как, — Дубовой сыто рыгнул и попросил попить.

Часы на приборном щитке показывали половину шестого утра.

Эпилог

Прошла неделя. Дело Каспарова гремело. Павел Градов был признан вменяемым и обвинялся в организации и совершении девяти убийств.

Труп, привезенный Мариной Градовой из Таиланда, подвергли экспертизе, и версия Палевой подтвердилась: обезображенное тело принадлежало несчастной продавщице магазина — Катерине. Елизавету Градову, подозреваемую в убийстве Екатерины Семеновой, арестовать пока не удалось.

На каменной пепельнице, найденной возле трупа Андрона Каспарова, обнаружили отпечатки пальцев Елизаветы и Павла Градовых. Припертый к стене, Градов начал давать показания. Ольга время от времени позванивала Дубовому, чтобы быть в курсе происходящего. Ее дело было сделано.

За окном офиса безудержно светило солнце, потемневшие сугробы вздулись и отяжелели, будто женщина на сносях, готовые со дня на день разродиться яркой синеглазой весной. Из открытой настежь фрамуги тянуло суровой мартовской свежестью. Беспрестанно звонил телефон. И дело было совсем не в воспрянувших от зимней спячки преступниках — неугомонная Мара вторые сутки собиралась домой, не давая покоя даже коту. В очередной раз повторив матери, что она не знает, где лежит ее несессер, Ольга решила больше не снимать трубку и не отвлекаться.

Не тут-то было. Ровно через три минуты погребенный под счетами и квитанциями зажужжал селектор, и голос помощника торжественно возвестил:

— Ольга Николавна, к вам посетители!

«Ну вот, сосредоточиться не дадут. Я в цифрах и так как свинья в апельсинах, а уж если меня постоянно сбивать…» — раздраженно подумала Ольга.

— Пригласи, — недовольным голосом ответила она, откладывая бухгалтерию.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошли двое: Анна Каспарова и невысокий рыхлый мужчина с бульдожьими щеками.

Каспарова выглядела усталой и бледной, но в глазах светились спокойствие и умиротворенность. Ее спутник бросился к Ольге, галантно шаркнул ногой и, уронив плешивую голову на грудь, представился:

— Свешников. Михаил Иванович Свешников — мэр, так сказать, города Рузавина.

— Так сказать, мэр? Или, так сказать, Рузавина? — попробовала пошутить Ольга, но Свешников шутки не понял.

Нервно дернув увесистыми щеками, он многозначительно посмотрел на Ольгу и продолжил:

— Мы, так сказать, с Анной Андреевной в лице нашего города… То есть наш город в моем и Анны Андреевны лице…

Слушая сбивчивое бормотание городского главы, Каспарова болезненно поморщилась, достала из сумочки конверт и решительно оборвала безнадежно увязшего в фигурах речи мэра:

— Михаил Иванович, речь ваша рискует затянуться, потому, с вашего позволения, я прямо к делу.

Она повернулась к Ольге и, трогательно теребя край голубоватого норкового манто, заговорила:

— Уважаемая Ольга Николаевна. От себя и от лица всех близких, — тут речь ее прервалась, она всхлипнула, замахала руками и уткнулась в шелковый носовой платок.

Взволнованная Ольга соскочила с кресла, подбежала к плачущей Анне и усадила ее на стул:

— Анна Андреевна, милая, дорогая, не надо плакать, и всех этих слов не надо. Вы меня смущаете, честное слово. Давайте лучше чаю выпьем с конфетами. Женя! — крикнула она, обернувшись к двери.

Всклокоченная голова Евгения молниеносно возникла в щели открывшейся двери.

— Женя, сделай нам чайку с конфетами. Только быстро.

— Да-да, — растерянно лепетала Каспарова. — Простите меня, Ольга Николаевна, нервы.

— Можно просто Ольга, — предложила Палева, сдвигая бухгалтерские папки на край стола. — И вы, Михаил Иванович, присоединяйтесь, — обратилась она к стушевавшемуся мэру.

Спустя полчаса они пили чай с пирожными из соседней булочной и мирно беседовали. Растроганная приемом Анна Андреевна вручила Ольге чек на солидную сумму и старинные золотые серьги с изумрудами:

— Фамильные. Андрон мне дарил. Теперь это вам, Оленька.

Ольга попыталась отказаться от баснословно дорогого подарка, но Каспарова настаивала:

— Они ваши по праву. Я ведь просила вас только тело Андрона отыскать, а вы и убийцу нашли. Спасибо вам. Теперь он там будет спокоен, — и Анна Андреевна возвела глаза к потолку, наглядно демонстрируя, где именно теперь будет спокоен ее покойный муж. — Возьмите, Оленька, мы вам так благодарны.

Смущенная Ольга не успела опомниться от первой порции благодарностей, как в разговор вмешался до сих пор помалкивавший Михаил Иванович. Он одарил ее свидетельством почетного гражданина города Рузавина и документами на земельный участок в двадцать соток в его окрестностях.

— Дачу или коттедж построите, Ольга Николаевна. Мы поможем. Места-то у нас какие! Заповедные! Сами знаете: воздух, озера чистейшие, леса, грибы, рыбалка, охота!

Вечером, раскрасневшаяся от удовольствия, Ольга показывала свои трофеи домашним. Завидев серьги, Мара потеряла дар речи. Опомнившись, начала издалека:

— Аля, ты же не носишь золото.

— И что? — насмешливо спросила Ольга.

— А то, что это чудо удивительно гармонирует с моим вечерним платьем. Помнишь то декольте с перьями какаду на талии?

— Намек понят. Но не пройдет! Я буду давать их тебе поносить.

— И это слова любящей дочери! — театрально воскликнула Мара и ушла укладывать последний чемодан.

Олег долго и внимательно изучал свидетельство о праве собственности на землю, потом одобрительно сказал:

— Землицу, значит, приобрела? Что ж, дело хорошее. Хвалю.

Зазвонил телефон, подозревающий худшее, Олег схватился одной рукой за трубку, второй за сердце. Ему изо всех щелей мерещился Дубовой. Заслышав голос Ольгиной подруги, он с облегчением рассмеялся:

— Люда звонит. Миронова. Иди.

И отправился в кухню проверить готовность утки по-пекински, он ее, родимую, двое суток мариновал. Мара вызвалась сервировать праздничный стол, они решили отметить успешное окончание тяжелого расследования и Марин отъезд. Откровенно говоря, неизвестно, которому из вышеназванных событий супруги радовались больше. Когда беззаботно насвистывающий Олег достал из духовки покрытую румяной корочкой утиную тушку, в дверь позвонили. Удивившись, так как гостей не ожидалось, Олег отправился открывать. На пороге, заложив руки за спину, высился Дубовой. Не переставая трещать по телефону, Ольга высунулась в прихожую. Завидев приятеля, она торопливо попрощалась с подругой и поспешила навстречу подполковнику. Стас был мрачнее тучи:

— Добрый вечер. Извините, что так поздно. Но тут одно дело. Без тебя, Оль, никак, — многозначительно сказал он.

Кровь бросилась Олегу в голову, зная по опыту, к чему клонит Дубовой, он потерял над собой контроль и порывисто схватил висевший на стене длинный металлический рожок для обуви, чтобы огреть нахального подполковника. В эту секунду не ожидавший подвоха Дубовой с победным кличем выбросил спрятанные за спину руки вперед: в правой оказалась бутылка шампанского, в левой — большущий букет белых хризантем. Удар пришелся как раз по бутылке, раздался оглушительный звон бьющегося стекла, и шампанское ручьем хлынуло на пол.

— Ты шо, сдурел? — заорал потрясенный Дубовой, беспомощно оглядывая залитые вином брюки. — Я ж пошутил. Сюрпризом хотел, а тут ты… с холодным оружием!

— У вас милиционеров даже шутки… — Олег с трудом удержался, чтобы не брякнуть что-нибудь обидное, — м-милицейские, — и возмущенно всплеснул руками.

Он уже опомнился и, походя извинившись, отправился в ванную за тряпкой. Не ожидавшая от мужа такой прыти, Ольга обескураженно молчала. Привлеченная шумом Мара влетела в прихожую и ахнула:

— До чего мужа довела, Аля! На людей стал кидаться! Станислав Викторович, дорогой, не бери в голову. Это какое-то глупое недоразумение.

— Ерунда. Сам виноват. Нечего на больные мозоли людям наступать, — повинился Стас, растерянно улыбаясь.

— У Олега мозоль? Это он из-за мозоли так рассвирепел? — простодушно удивилась Мара.

Ольга со Стасом переглянулись и неожиданно расхохотались. Вслед за ними принялась хихикать и Мара, сообразившая, в чем дело. Вернувшись с тряпкой, Олег недоуменно уставился на хохочущих, робко улыбнулся раз, другой и в конце концов тоже засмеялся.

— Ты, Олег, не переживай. Фиг с ней, с бутылкой! У меня в машине еще одна есть. Щас принесу. Я мигом, — заверил Дубовой и, не дав никому возразить, выскочил за дверь.

Вернулся минут через пятнадцать, но уже без настроения. И со словами «Вот. Празднуйте. А я домой, пожалуй. Поздновато уже» протянул бутылку.

Ольга с Олегом запротестовали, особенно напирал чувствовавший себя виноватым Олег, но подполковник стоял на своем:

— Нет, ребята, спасибо. Настасья у меня — женщина сурьезная. Ругаться будет.

— С каких это пор ты начал ее бояться? — недоверчиво спросила Ольга. — Темнишь чего-то, Стас. Говори давай. Или не отпустим.

Дубовой переминался на пороге, раздумывая, стоит ли озвучивать причину резкой перемены своего настроения, и наконец решился:

— Из следственного изолятора звонили. Сообщили, что Градов повесился. На простыне. Веревку из нее сплел и повесился. Он же как особо опасный в одиночке сидел. Вечером спросил у надзирателя бумагу и ручку, типа письменное признание хотел сделать. А сам… Записку вот оставил. Дубовой достал мобильник, нашел нужное СМС и зачитал: «Простите, если можете. Зверю среди людей места нет. Прощайте». Сержант Зайцев, дежурный, рассказал, что около часу ночи в изоляторе свет вырубился на несколько минут. Полностью. Пока суетились, чтобы выяснить, в чем дело, Зайцев в тюремном коридоре неотлучно находился. Говорит, что из камеры Градова какой-то шум слышался. Он забеспокоился, пошел проверить, но, услышав за дверью храп, успокоился. А тут и свет включился. Утром только, когда Градова обнаружили, сообразил, что он предсмертный хрип заключенного за храп принял. Думаю, в таких обстоятельствах веселиться как-то не по-людски. Хоть и душегуб был, но мы-то люди нормальные. Это… ну… кощунственно, что ли? Во всяком случае, сегодня, — закончил Дубовой.

Олег удивленно присвистнул, Ольга посерьезнела, у впечатлительной Мары затряслись губы.

— История вообще неоднозначная…

После долгой паузы, глядя куда-то в стену, Дубовой продолжил:

— Учитывая, что на пепельнице найдены отпечатки не только Градова, но и его дочери, а Лиза скрылась в Таиланде, где убила Семенову, пытаясь выдать ее труп за свой, полагаю, что Каспарова убила дочь Градова. Отец, видно, спасти ее хотел, труп спрятать, но тут местная мафия с шантажом вмешалась — и понеслось. Получается, что Градов вроде как из-за ребенка в эту мясорубку полез. Защитить пытался. А выбраться уже не смог… Ладно, ребят, пошел я. Извините, что настроение подпортил, — заключил Дубовой и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Ну убийца повесился. И что из этого? Туда ему и дорога! — ощетинился Олег, видя, как сникла жена.

— Вот именно! — поддакнула Мара.

— Оставьте меня в покое, — мрачно сказала Ольга и ушла в спальню.

У нее перед глазами стоял симпатичный дом Градова, ни в чем не повинная женщина — его жена, льнувшие к отцу дочери и смертельно уставшие несчастные глаза самого Павла.

Ольгу раздирали противоречия. Всего минуту назад она была твердо уверена в собственной правоте, считала, что, изобличив преступника, приняла единственно верное решение, ведь иначе и быть не может. Ловить негодяев — ее обязанность. И убийца должен был быть наказан. Все логично. Но сердце отчего-то щемило, на душе скребли кошки, и от прежнего довольства собой не осталось и следа. Необъяснимо, но ей вдруг стало жаль этого загнанного человека, пустившегося ради спасения дочери во все тяжкие. Человека, ставшего заложником рокового стечения обстоятельств, сломавшегося под грузом собственных ошибок и преступлений. «Законченным отморозком он, похоже, не был. Но ведь убивал!» — изо всех сил пыталась оправдать себя Ольга. Однако железобетонный, казалось бы, аргумент в этом странном случае выглядел неубедительно. В голове звучали беспощадные в своей искренности слова из предсмертной записки Градова. Ольге виделась затхлая тюремная камера, панцирная кровать с истрепанным голым матрасом, тусклое оконце и висящий на толстых металлических прутьях оконной решетки труп…

Ольга тяжело вздохнула. Внутри, будто стремясь успокоить маму, осторожно шевельнулась малышка. Ольга мягко положила руку на живот, прислушиваясь к легким толчкам ребенка. «Бог — судья. И ему, и мне. Но жизнь продолжается», — подумала она и, почувствовав некоторое облегчение, закрыла глаза.

— В этом доме все не как у людей, — жаловался Олег, выкладывая на широкую цветастую тарелку мясистый кусок утиной грудки. — Как говорится, начали за здравие, а закончили за упокой. Ладно, Мара, пробуйте, а то утка остынет окончательно…

Content

Елена Саулите
Здравствуй, труп

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Эпилог