Яныбай Хамматов

Салават-батыр

«Мой Салават»

Когда вышел в свет роман-дилогия писателя Яныбая Хамматова «Северные амуры», один из его коллег-литераторов обронил как-то мимоходом, мол, стоило ли браться за тему участия башкирских полков в войне против наполеоновской армии при наличии монографии А. Н. Усманова «Башкирский народ в Отечественной войне 1812 года».

Вряд ли есть необходимость в том, чтобы комментировать столь странный для творческого человека выпад, ибо подобное мнение не выдерживает никакой критики. Поэтому я ограничусь лишь тем, что приведу здесь ссылку на одну публикацию в газете «Киске Офе» (8.04.2003). Беседуя с известным башкирским ученым Гайсой Хусайновым, журналист Азат Ярмуллин заметил, что по истории у нас в республике выпускают больше научных книг, нежели художественных. Написанные, как правило, сложным языком, для простого читателя они, по его словам, интереса не представляют.

В начале нынешнего века молодой уфимский историк Р. Рахимов, занимающийся темой войны 1812 года, подчеркнул, что участие в той войне — звездный час башкирского народа, из чего следует вывод, что мы должны, выражаясь современным языком, всячески «раскручивать» столь выдающийся факт. Что касается Яныбая Хамматова, то он первым из числа творческой интеллигенции оценил его по достоинству и поставил перед собой цель сделать один из ярчайших эпизодов славной истории башкирского народа достоянием широких масс. А о том, насколько успешной получилась и оказалась востребованной его книга «Северные амуры», свидетельствует хотя бы тот факт, что ее московское издание 1987 года тиражом в 30 тысяч экземпляров разошлось буквально мгновенно.

В отличие от «северных амуров», образ легендарного Салавата Юлаева известен повсеместно. Его необычайной популярности в немалой степени способствовали знаменитый роман Степана Злобина, художественный фильм с участием великого Арслана Мубарякова и, безусловно, созданный скульптором Сосланбеком Тавасиевым монументальный памятник, ставший не только одной из главных достопримечательностей Уфы, но и всюду узнаваемым национальным символом.

Казалось бы, культовый образ Салавата Юлаева разработан всесторонне и ко всему сказанному и написанному о нем уже нечего добавить. Однако он все еще продолжает будоражить умы, оставаясь источником вдохновения для башкирских поэтов и объектом внимания журналистов, историков, писателей-прозаиков. Ученые обнаруживают какие-то неизвестные доселе исторические факты и, присовокупив их к уже имеющимся, представляют еще один научный труд. Художники и литераторы ищут и находят новые формы раскрытия и воссоздания образа народного героя. И каждый из них вправе, подобно Марине Цветаевой, написавшей книгу «Мой Пушкин», называть его своим Салаватом.

У Яныбая Хамматова был свой Париж, где почти двести лет тому назад побывал в числе «северных амуров» его прадед Хашим и где сам он оказался, следуя за своими героями Кахым-турэ и Буранбаем. У него были свои Миннигали Губайдуллин, Муса Муртазин, Акмулла, генерал Шаймуратов и т. д. Наконец, он решил обратиться к образам Карахакала («Башкирский хан») и Салавата.

Когда Яныбай Хамматов представил свой роман о Салавате Юлаеве, некоторые недоумевали: а была ли в том необходимость. Признаться, таким же вопросом задавалась и я. Но однажды, мысленно выстроив все созданные моим отцом произведения с учетом хронологии описываемых в них событий, я сделала для себя очень важный вывод: как оказалось, ему удалось запечатлеть практически все достойные внимания широкого читателя эпохальные события обозримой истории башкирского народа и создать целую галерею портретов национальных героев, которую он, судя по всему, не мыслил без образа великого Салавата Юлаева.

Хорошо зная своего отца, я позволю себе утверждать, что в его Салавате очень много от него самого: и живейший интерес к фольклору, и рано пробудившаяся страсть к поэзии, к литературному творчеству, и великая, трепетная любовь к природе родного Урала, и неизбывная боль за прошлое, как и тревога за будущее башкирского народа. Этого вполне достаточно, чтобы прочувствовать, понять и оценить, как надо, внутренний мир своего героя, войти в образ, оживив его своим духом и темпераментом, рассчитать его поведение и поступки в тех или иных ситуациях либо известных исторических событиях. А чтобы как можно полнее раскрыть его, писатель поставил перед собой задачу выявить и исследовать истоки пламенного патриотизма, сделавшего из юного батыра народного героя.

Уже в самом слове патриотизм заключено понятие родительского начала. С отцом Салавата Юлаева связывало не только ближайшее кровное родство, но и общая судьба, которая была предопределена общностью их взглядов, интересов, моральных и духовных ценностей.

В свою очередь, такая близость между ними была бы невозможна без авторитета и мощного отцовского влияния. Для Яныбая Хамматова это очевидно, поэтому особое значение он придает сценам общения Салавата и Юлая, их задушевным беседам, во время которых любознательный и впечатлительный мальчик постигает историческое прошлое своего народа, проникается его насущными проблемами. Именно таким путем прорастали друг в друге и срастались разные поколения башкир, укреплялись связывающие эти звенья нити, бережно сохранялась историческая память.

Как и Салават, Юлай Азналин — лицо достоверное, реальное. Но в качестве литературного героя романа Я. Хамматова он предстает перед нами уже не сам по себе, а как собирательный образ лучших представителей башкирской знати, антиподом которого является Кулый Балтас. Острота противостояния одного другому достигается автором за счет сталкивания их в разных жизненных ситуациях вплоть до соединения узами родства, которые лишь усугубляют их конфликт. Наряду с другими прием противопоставления позволяет показать, до какой степени для Салавата и Юлая интересы народа превыше личных.

Влияние отца на сына было, безусловно, велико. Но, учитывая тот факт, что башкирские мужчины, постоянно привлекавшиеся властями к всевозможным военным кампаниям, очень много времени проводили в походах, вдали от дома, автор не мог не показать роль матери в формировании личности Салавата.

Яныбай Хамматов представляет Азнабикэ как незаурядную личность. Она владеет грамотой, увлекается восточной литературой, сама занимается стихосложением и, видя природное дарование и интерес Салавата к творчеству, сознательно прививает ему любовь к поэзии, поощряет его страсть к сочинительству. Невольно напрашивается параллель с просвещенной и образованной матерью другого выдающегося сына башкирского народа — Заки Валиди.

Каждым из своих исторических романов Яныбай Хамматов утверждает и подтверждает особый менталитет башкирского народа, породившего множество ярких, сильных, неповторимых личностей, оказавшихся способными зажечь, поднять, сплотить, повести за собой массы и направить их на праведную борьбу. Для этого им не нужно было выискивать или придумывать пресловутую объединительную национальную идею, ибо у башкир такая идея была всегда в крови. На протяжении веков их объединяла безграничная, беззаветная и неискоренимая любовь к родному Уралу — символу свободы и надежности, залогу их счастья, благосостояния и благополучия, живому воплощению прошлого, настоящего и будущего народа.

В одной из передач телевизионного цикла, посвященного 300-летию Петербурга, прозвучало среди прочего, что «в народную войну Пугачева были вовлечены и полукочевники, а именно татары, калмыки и башкиры под предводительством знаменитого Салавата Юлаева». Вот так, походя, авторы телепрограммы двумя небрежными штрихами обозначили то, что большой кровью было вписано в нашу историю, изобразив войско Салавата всего лишь как безликую, стихийную и неорганизованную толпу «дикарей», захваченную «бессмысленным бунтом» яицких казаков. И даже намека не прозвучало на то, что башкиры преследовали в той «последней крестьянской» и «первой гражданской войне» свою цель. А ведь для них та война, как и все предыдущие, была освободительной.

Такого рода подход — вполне в духе старой традиции, которая закладывалась и поддерживалась теми, кто всеми способами стремился завуалировать и оправдать беспощадные методы колонизации, пытаясь представить ее как мирное освоение никому не принадлежавших земель. Что до местного населения, то оно, по-видимому, воспринималось завоевателями не более чем досаждавшее им дикое зверье, подлежавшее истреблению.

Вот как объяснила, например, появление первых украинских поселений на территории Башкирии сотрудница музея интернациональной дружбы при уфимском авиационном техникуме. Знакомя группу школьников с экспонатами выставки украинской вышивки, она авторитетно заявила, что когда-то эти земли пустовали и их могли заселять все желающие. Среди таковых оказались, дескать, и предки проживающих здесь ныне украинцев.

Эта женщина напомнила мне незрячего поводыря слепых с известной картины Питера Брейгеля. К сожалению, такие люди встречаются очень часто. Не зная истории, они берутся о ней рассуждать и по-своему, как им заблагорассудится, истолковывают те или иные события. Так, оренбуржцы с гордостью отмечают, что Уфа когда-то подчинялась Оренбургу. Примерную дату закладки своего города они еще могут назвать, а вот о том, какое яростное сопротивление встретили его основатели со стороны коренного населения — башкир, никогда не слышали.

Чтением монографий, содержащих подобную информацию, такого рода толкователи себя не утруждают. Это удел специалистов и любителей. Поэтому остается уповать на художественную литературу, ибо исторические романы воспринимаются много легче и привлекают к себе более широкие читательские круги.

Хорошо понимая это, Яныбай Хамматов придавал таким книгам огромное значение. Он неустанно и целеустремленно изучал историю Башкортостана, с упорством старателя поднимая один пласт за другим. В процессе работы над документами писатель обнаруживал все новые и новые имена, достойные того, чтобы их увековечили. Так, работая над романом «Салават-батыр», он открыл для себя образ депутата Уложенной комиссии Бадаргула Юнаева, который не прекращал борьбу и после ареста Салавата Юлаева.

Яныбай Хамматов настолько им заинтересовался, что даже поговаривал о необходимости написать о нем отдельную книгу. И подобных творческих замыслов у него было предостаточно. Вот только невозможно было объять необъятное… Поэтому писатель искренне радовался, когда его коллегам удавалось восполнить тот или иной пробел в башкирской исторической прозе. Он с большим уважением отнесся к роману Гали Ибрагимова о Кинье Арысланове, от души приветствовал создание Гайсой Хусайновым книги о Батырше, с теплотой и благодарностью отзывался о произведениях Акрама Биишева и Роберта Баимова.

Иначе и быть не могло. Будучи сам великим тружеником, Яныбай Хамматов умел ценить самоотверженный и бескорыстный труд тех немногих, кто имел мужество браться за историческую прозу — за этот самый нелегкий и ответственный из всех литературных жанров, ибо он требует упорной, систематической и долгой скрупулезной работы, поиска и изучения необходимых документов, выстраивания сложной, многоплановой композиции, умения решать художественные задачи, сочетая вымысел с реальными фактами, и т. д.

Работа над объемным историческим романом поистине сродни подвигу, ибо она выматывает писателя, поглощая всю его энергию, духовные и физические силы. Я утверждаю это со знанием дела, ибо видела, чего стоила моему отцу каждая из его многочисленных книг. Но особенно тяжело ему далась работа над романом о Салавате. Решив, что читатель должен об этом знать, я посчитала нужным привести здесь фрагменты из его дневника.

16.01.1993.[1] Приступил к изучению и обобщению собранных о Салавате Юлаеве материалов. Материалов очень много, только вот как ими воспользоваться? Удастся ли мне написать после Злобина книгу о жизни Салавата?

22.01. Целыми днями просиживаю над материалами, связанными с Салаватом. Работаю без отдыха, из-за чего болят глаза и голова. По ночам мучает бессонница.

6.02. Долго пришлось заниматься обобщением материалов и мучиться над выстраиванием сюжета. Поэтому писать начал лишь сегодня. Я написал первую страницу произведения, которое будет называться «Салават-батыр».

10.02. Работа прервалась, поскольку пришлось съездить в Дюртюлинский район, где отмечалось 75-летие Назара Наджми. Побывали в его родной деревне Миништы и в райцентре. Праздник прошел замечательно.

13.02. Опять не удалось поработать над «Салаватом», так как в журнале «Агидель» мне велели просмотреть 125-страничный отрывок романа «Истоки Агидели» и перепечатать некоторые страницы.

19.02. После обеда сел писать «Салават-батыра». Из-за длительного перерыва продолжение никак не клеилось.

21.03. «Салават-батыр» пишется с большим трудом. Стоит только прерваться, и твои герои отдаляются от тебя, перестают подчиняться. Ко всему прочему еще и нездоров — ноги болят. От врачей и их лечения никакой пользы.

18.05. Боль в ногах все сильнее и сильнее. Но несмотря на это, я каждый день, завернув и обмотав их как следует, сажусь за стол и стараюсь писать. Из-за постоянной боли не могу связать мысли. А это напрямую сказывается на моем произведении. В такие моменты приходит мысль отказаться от работы. Но не могу. Какая-то неведомая сила сталкивает меня с дивана и принуждает, невзирая на все мои страдания, фиксировать то, что меня волнует и тревожит. До чего же мне мешает моя болезнь. Она лишает возможности всецело отдаться работе. А ведь еще необходимо как следует поработать над развитием образов, уделяя внимание их психологии и поведению.

16.06. После заседания правления (Союза писателей — Г. Х.) никуда не хожу, ни с кем не встречаюсь. Превозмогая постоянную боль в ногах, продолжаю писать о «Салават-батыре». Как только закончу рукопись, так и быть, лягу в больницу. Другого выхода нет.

9.07. Лечение пользы не принесло. Даже наоборот, боль в ногах только усилилась. И сегодня, так и не вылечив, меня отпустили домой. Кроме моей семьи, здоровьем моим никто за все это время ни разу не поинтересовался.

21.09. Этот проклятый год так тяжело мне дался и отрицательно сказался на моем творчестве. Боюсь, что «Салават-батыра» закончить не удастся.

В 8-м номере журнала «Агидель» напечатали первую половину романа «Истоки Агидели». Я прочитал, несмотря на невыносимую боль. Кажется, неплохо получилось.

17.10. Сегодня принялся за последнюю часть «Салавата-батыра».

23.10. Кончил заключительную главу. Аллага шюкюр. Только вот, пока не поправлюсь, печатать на машинке, видимо, не смогу.

25.12. До чего же надоело болеть! Даже сидеть не могу, ноги не выдерживают. Время проходит впустую. А ведь мне и без того жить немного осталось. Успеть бы хоть отпечатать «Салавата» на машинке.

27.12. Хотя и с великим трудом, но я все же начал печатать. Попутно редактирую, где-то сокращаю, а где-то расширяю. Поэтому машинописный вариант может и не совпасть с рукописным.

Простучав полчаса, я делаю перерыв — то лежу, то хожу.

1994 год

Великий Аллахы Тагаля! Помоги мне исцелиться и жить со своей семьей счастливо, без лишений.

16.01. Мне 69 лет. День рождения я отметил без посторонних в кругу своей семьи.

25.01. Каждый день печатаю на машинке «Салавата». В первое время работал по 3–4 часа, теперь же приспособился печатать в продолжение светового дня. При электрическом освещении не работаю. Печатание на машинке — очень болезненный, утомительный и трудоемкий процесс. Левая рука не подчиняется, пальцы немеют. По два раза в день делаю гимнастику, но без толку.

И все же занятия творчеством, хотя бы понемножку, доставляют мне огромную радость. Порою даже кажется, что творчество притупляет боль.

Так получилось, что многострадальный роман о Салавате стал самым последним прижизненным изданием писателя. Автор успел лишь подержать в руках сигнальный экземпляр книги и перелистать ее. Перечитать свой роман ему уже не довелось.

Земная жизнь Яныбая Хамматова оборвалась в конце сентября 2000 года, ровно через двести лет после кончины его героя — Салавата-батыра…

Гузэль ХАММАТОВА

Часть I

Обхожу я башкирский рай,

А душа парит, в небо взмыв.

Слышу я, как поет курай,

Пробуждая в сердце мотив.

Ш. Бабич

I

Есть ли еще на земле места прекраснее и восхитительнее Урала? Особенно на исходе весны, когда ожившая под приветливыми солнечными лучами земля сплошь покрыта нежной зеленью. Хрустит под ногами свежая сочная трава. Настоянный на ароматах молодой листвы и разнотравья воздух пьянит, волнует сердце, пробуждает в душе радужные мечтанья.

Сызмальства знает и почитает Салават все, что растет на этой благодатной земле. Он узнает по запаху любую былинку. И звуки, нарушающие утреннюю тишину, ему тоже хорошо знакомы. То блеют где-то невдалеке дикие козы, лопочут в зарослях возле реки зайцы. В ивняке кукует кукушка, трещат сороки, а возле самой тропинки копошатся в траве вездесущие воробьи.

Топот коня, на котором скачет опередивший Салавата отец его Юлай, всполошил суетливых пташек. И вся их шумливая стайка разом взметнула вверх, облепив в тот же миг ветки старой березы. Раздалось возмущенное чириканье.

Очарованный привычными и бесконечно дорогими картинами природы родного края, Салават едет неторопливо, то и дело придерживая коня. Но вот раздается голос отца, успевшего скрыться за перелеском:

— Улым, ты куда подевался? Поспешай!

Юноша встрепенулся и, подпрыгнув в седле, прокричал:

— Ну, коняшка, давай-давай!

Когда он нагнал отца, тот уже выезжал на большак. Салават осадил разогнавшегося скакуна.

— Атай, может, сделаем привал у Юрюзани? — предложил он.

— Никак искупаться захотелось, улым? — сразу же разгадал его намерение Юлай. — Ну что ж, раз такое дело, айда, освежимся, — быстро согласился он, сворачивая вправо.

Спешившись на лугу возле самой реки, отец и сын привязали лошадей к дереву, после чего осторожно вошли и разом окунулись в холодную бодрящую воду. Юлай стал плескаться ближе к берегу, на мелководье, а Салават бросился на середину, где было поглубже. Он резвился, барахтаясь и ныряя под воду. Энергично взмахивая руками, юноша греб против течения, потом переворачивался на спину и, замерев, сплывал вниз. Передохнув таким образом, он рывками двигался обратно. И так несколько раз подряд…

Юлай давно уже сидел на берегу, греясь на солнце и любуясь сыном. И в кого только он такой уродился — ладный, проворный, смекалистый да упорный?! Это ж надо же, даже против такого течения плыть приспособился!..

— Салауат! Слышь, улым? Хватит уже, выходи!

Как ни притягивала мальчишку вода, а ослушаться отца он не посмел.

— Сейчас, атай, я мигом, — крикнул он, ныряя напоследок, и, выплыв, сразу же вышел, отряхиваясь, на берег.

Вскоре отец и сын снова сидели верхом и продолжали прерванный путь.

Приглядываясь ко всему, что встречалось на пути, Салават стал опять понемногу отставать. Ну разве можно равнодушно проехать мимо посвистывающих сусликов, которые застыли возле своих норок, обследуя напряженным взглядом окрестности.

Между тем земля не успела просохнуть после недавнего дождя. Да и на поверхности листьев все еще поблескивают капельки. Порхают с цветка на цветок пестрые бабочки, угрожающе жужжат занятые сбором меда темные мохнатые шмели, а на осине, что стоит одиноко посреди поляны, устроился черноголовый дятел и без устали долбит ее ствол.

Салават ощутил, как его очарованная душа сливается с природой, а из его растревоженного сердца так и рвется наружу песня восторга:

Ровных нет, ай, да на Урале дорог.

А вдоль гор да молодой березняк.

Славя в песнях родной уголок,

Не могу я насладиться никак…[2]

Юлай тем временем успел уже отъехать на довольно почтительное расстояние, как его резвый скакун внезапно приостановился, навостряя уши и притопывая, и вдруг, ни с того ни с сего, мотнул головой и заржал. Сивый конь Салавата ответил ему и тоже встал.

Отец с опаской огляделся по сторонам.

— Видать, неладное почуяли… Давай-ка, улым, проедем в ту сторону, посмотрим, что там, — позвал он сына.

Однако кони заартачились, не желая трогаться с места. Их беспокойное ржание встревожило лошадей, что паслись возле озера. Вожак-жеребец громко фыркнул, выгнул шею, словно гусак, и стал собирать свой косяк. Не подчинившихся его призыву кобыл, мирно пощипывавших вместе с жеребятами траву, он начал подгонять, покусывая некоторых из них за крупы.

— Никак волки в уреме? — предположил Юлай.

— Волки? Да вроде бы не видать…

— Мы-то можем и не увидать, да вот лошади их завсегда чуют. Глянь-ка, как дергаются!

— Верно, нас испугались.

— Да нет. Мы тут ни при чем. Кабы из-за нас, они б давно с места сорвались, не топтались бы на одном месте. Не иначе, как ждут нападения. Вон, смотри, уже приготовились. Скучились вместе, голова к голове, а кулунов[3] посередке оставили. Пускай только попробуют волки напасть, они их задними ногами лягать начнут.

А те все не показывались. Молодняк и окружившие стригунков кобылицы притихли. Один лишь вожак, как и прежде, не находя себе места, беспокойно фыркал и нетерпеливо бил копытами.

Вскоре из лесной чащи показался оседланный конь. Заметив волочащегося за ним человека, одной ногой застрявшего в стремени, Салават вскрикнул:

— Атай, гляди!

Выскочивший им навстречу конь взвизгнул и шарахнулся от испуга в сторону, сбросив на землю окровавленное тело.

Юлай спрыгнул вниз. Подойдя к лежащему, он пощупал пульс и безнадежно махнул рукой.

— Наша помощь ему уже не понадобится, улым. Кончился…

— Знать бы, кто это, — сказал Салават.

— Судя по платью, из заводских башкортов. Его из ружья подстрелили. Пуля почти что в сердце угодила.

— А кто стрелял?

— Какой-нибудь солдат, кто ж еще!

— Яуыз![4] — с дрожью в голосе произнес Салават. — Что плохого сделал этот агай тому солдату?

Юлай не ответил ему. Лошади, сбившиеся в кучу, и те стояли неподвижно, как вкопанные. Но едва вдалеке раздались выстрелы, как они встрепенулись, заржали и тут же устремились всем табуном в степь. Под их копытами тряслась земля.

— Эй, Ход ай, что творится! — воскликнул Юлай. — Не зря лошади переполошились…

Отцовское настроение передалось и Салавату.

— Какие-то люди верхом едут! — заметил он вдруг.

— Где, где?

— Вон, смотри, с той стороны…

Приглядевшись к всадникам, Юлай побледнел.

— Так и есть, солдаты!..

— Чего им тут надо?

— Откуда мне знать, улым.

Отряд быстро приближался. Мчавшийся впереди унтер-офицер, едва не наскочив на Юлая, резко осадил взмыленную лошадь и, надрывая глотку, заорал:

— Кто такие?!

— Я — старшина Шайтан-Кудейской волости, — с достоинством представился Юлай, стараясь казаться спокойным.

— А документы есть? — поинтересовался тот, понизив голос.

— Есть.

Внимательно изучив предъявленное Юлаем свидетельство, унтер-офицер поубавил спеси.

— Здравия желаю, господин старшина, — приветствовал он, нарочито церемонно отдавая ему честь. — Мы разыскиваем рабочих, что с белорецкого завода сбежали. Вы не встречали никого из них по дороге?

— Живых не встречали. А труп видали. Он с лошади свалился и лежит вон там, среди ковыля, — тряхнул головой Юлай, показывая в сторону убитого.

Унтер-офицер спрыгнул вниз. Подойдя к телу, он брезгливо поморщился и откинул носком сапога безжизненно свесившуюся набок голову.

— Да-ась, точно-с, один из беглых, — убедился он и со злорадством заметил: — Значит, достала-таки его наша пуля! Так-то вот-с. От нас не скроешься! Из двадцати трех двенадцать владельцу завода мы уже вернули. Остальных тоже либо изловим, либо перестреляем!

— А много ли среди беглых рабочих башкортов? — осторожно осведомился Юлай.

— Они все до единого из башкирцев, — высокомерно произнес унтер-офицер. — Между прочим, согласно распоряжению его превосходительства губернатора Рейнсдорпа, в поимке беглых полагается участвовать и вам, господин старшина!

— Знаю, — коротко ответил тот.

— А коль знаете, извольте нам помогать…

— Поможем. Только сначала захороним тело…

— Вот еще, не вздумайте! — перебил его унтер-офицер. — Беглых хоронить запрещается. Пускай тут валяется! Либо сам сгниет, либо зверью на корм достанется… Честь имею! — небрежно козырнул он напоследок, уводя свой небольшой отряд прочь.

— Попробуй-ка с ними сладить, с хайванами[5] этими! — возмущенно проговорил сквозь зубы Юлай, провожая ненавидящим взглядом удаляющихся драгун, и, взобравшись в седло, кивнул Салавату: — Айда-ка лучше, улым, отсюда подобру-поздорову!

Глубоко потрясенные и подавленные этим происшествием отец и сын тронулись с места.

Путь их пролегал через небольшой бугор посреди степи. Поднимаясь, они заметили в вышине огромного орла. Широко распластав мощные крылья, он зловещей тенью парил в безоблачном небе. Выследив что-то зорким глазом, пернатый хищник, подобно пущенной умелой рукой стреле, мгновенно вонзился в густые заросли кустарника. И тут же с карканьем взлетело потревоженное им воронье.

Исчезнувший орел больше не показывался. Зато, откуда ни возьмись, появились другие его сородичи. Покружив немного, они, один за другим, стали слетать вниз. Хлопая крыльями, хищники приземлялись и с жадным криком на что-то набрасывались. Едва к ним присоединились вернувшиеся на прежнее место галки и вороны, между птицами завязалась драка.

— С чего это у них там такой переполох? — заинтересовался Юлай, направляя коня к кустам, за которыми шла шумная возня.

Появление всадников никого не вспугнуло. Птицы, не переставая галдеть, продолжали драться из-за какой-то добычи.

— Надо же, нас тут как будто и нет, — удивился Юлай.

— Может, хлопнуть одну для острастки? — предложил Салават.

— Давай, улым, стреляй. По-другому с орлами не справиться.

Получив разрешение отца, Салават натянул до отказа тетиву лука и выпустил стрелу, в ту же секунду настигнувшую матерого орла. Смертельно раненный, тот попытался было взлететь, но, одолев кое-как аршинов пять или шесть, не удержался и рухнул на землю. Бросив добычу, остальные птицы с криком разлетелись в разные стороны.

— Вот бы еще кого прикончить! — вошел в азарт Салават.

— Нет, улым, хватит. Лучше сам поостерегись. С орлами опасно связываться. Еще набросятся на тебя… — предупредил Юлай.

Склонившись над добычей, отец и сын в ужасе отпрянули. То было тело человека. Птицы уже успели растерзать труп, выклевать оба глаза.

— Вот злодеи!..

— Неужто орлы на такое способны — человека до смерти заклевать? — поразился Салават.

— Скажешь тоже — орлы! — горько усмехнулся отец. — Это солдатских рук дело! Убивают беглых рабочих и нарочно зверью на растерзание оставляют. Страху нагоняют, чтоб другим неповадно было. Слыхал ведь, что давеча унтер-офицер говорил…

Не сводя глаз с обезображенного трупа, Салават молчал, чувствуя, как сжимается не только его сердце, но и кулаки. Ненавистные каратели! Неужто нет способа отомстить проклятым? До каких же пор терпеть их произвол?!..

Не пожелав оставлять поруганное тело на корм волкам и стервятникам, отец с сыном засыпали его толстым слоем земли. Исполнив таким образом свой человеческий долг, они в еще более тягостном настроении поехали дальше.

II

Приехали на яйляу ближе к вечеру. Жены Юлая и других его сыновей, слуги и ребятня, заметив, что оба не в духе, притихли.

Салават не отставал от отца ни на шаг. Остальные домашние предпочитали держаться от них подальше. И лишь Мюния, ощущая себя, как старшая жена, полновластной хозяйкой, свободно ходила туда-сюда.

Когда Юлай с Салаватом вошли в главную юрту, она первым делом поднесла им по касушке кумыса, потом, продолжая энергично взбивать кумыс в деревянном кэбэ пахталкой из корня молодой березы, спросила:

— Ну, что скажешь, атахы[6]? Как съездили?

Не ответив ей, Юлай позвал работников. Объяснив, как найти место, где они с Салаватом повстречали днем военных, он велел им ехать туда, не мешкая, забрать оставленный на земле труп, отвезти на зыярат и предать его земле. Сделав распоряжения, хозяин обратился наконец к жене.

— Так ничего и не вышло, эсэхе[7]. Пустые хлопоты. Завод все равно будут строить, — махнул он рукой и, не желая больше разговаривать на эту тему, спросил: — Дома все в порядке?

— Аллага шюкюр[8], атахы, вроде бы все по-старому. Только… — замялась Мюния. — Только вот солдаты дважды наведывались. Каких-то беглых разыскивают. А после них тот старик пропал, что у нас скрывался.

— Не сказывал, куда собирается?

— Нет. Верно, побоялся беду на нас навлечь. — Мюния проворно разлила по тустакам[9] свежий кумыс и продолжала: — Еще на той неделе один урыс заезжал. При нем еще какой-то парнишка был… Узнал, что тебя дома нет, не стал останавливаться. Обещался на обратном пути заглянуть.

— А откуда он сам, не сказывал?

— Из Ырымбура.

— Имя не называл?

— Называл. Да вот только… Ну что ты будешь делать! Запамятовала я. На языке вертится, а вспомнить не могу… — Морща в досаде лицо, она потопталась на месте, потом отодвинула полог юрты и обратилась к возившейся возле казана младшей жене Юлая — матери Салавата: — Слышь, Азнабикэ? Случаем, не припомнишь, как того урыса звали, того самого, что из Ырымбура?

— Ты про Ырышкова спрашиваешь, который с сыном заезжал?

— Ну да, точно, Ырышкуф, — кивнула Мюния и хлопнула себя ладонью по лбу.

— А он не сказывал, по какому делу приезжал? — спросил Юлай.

— Нет.

Едва только Мюния вышла, Салават придвинулся к отцу.

— Ты знаешь того урыса, атай?

— Знаю.

— А он хороший или плохой?

Юлай не сразу ему ответил. Задумавшись над прямым вопросом сына, он теребил тронутую сединой бородку, бессознательно следя за осой, ползающей по краю деревянной миски.

— Уж и не знаю что тебе сказать, улым, — тяжело вздохнув, произнес наконец Юлай и неуверенно добавил: — Вроде бы явного вреда от Рычкова башкортам не было… Хотя с какой стороны посмотреть… Ведь он был в той самой экспедиции, которую Кирилов[10] снарядил. А Кирилов тот недоброе задумал — у нас, у башкортов, земли-воды наши исконные отобрать. Так вот, значит, Рычков с ним и приехал и так при нем безотлучно и находился[11]. А Кирилов, хоть и большим ученым слыл, еще тот был злодей. Он на башкортов карателей наслал, чтобы нашего брата как можно больше истребить, причем грамотных. В живых только самых темных да отсталых оставляли… Так что сам видишь, с какими людьми Рычков якшался.

— А куда ему было деваться, он ведь и сам урыс.

— Да я не о том, улым. Пускай с кем угодно водится. Это его дело. Только он, как ученый человек, должен был помешать карателям грамотных башкортов убивать и мечети сжигать вместе со всеми книгами и медресе[12]. Вот ведь что вытворял с башкортами Акбатша[13]. Из-за этого народ наш дичает, пропадает. А ведь когда-то нас было так много…

— Скажи, атай, а зачем Акбатша приказывал наши мечети сжигать и грамотных уничтожать?

— Всю вину за беспорядки в Башкортостане урысы-каратели вечно на грамотных валили. А башкорты уж много раз восстания подымали, то за Сеитом шли, то за Алдаром да Кусюмом, а потом за Карахакалом и Батыршой. И это только самые известные из всех. Акбатша все восстания подавил и перво-наперво с образованными башкортами расправился, вырезал их со всем родом, прямо с корнями выкорчевывал.

— А при чем здесь тот урыс, что без нас приходил? — все допытывался Салават.

— Как я уже говорил тебе, прямого вреда от Рычкова нам, башкортам, вроде бы не было… Так-то оно так, конечно, да вот только нельзя забывать, что он с самим Татищевым[14] дружбу водил и бумаги для князя Урусова[15] писал. Урусов же был зверь, а не человек. Лютый, хитрый и подлый. Он столько душ загубил! Башкортов, которые в восстании Карахакала участвовали, особая комиссия судила. Рычков тоже был в той комиссии. Я до сих пор храню у себя одну важную бумагу. Ее Рычков для того самого князя-кровопийцы писал.

Сказав это, Юлай слегка вспорол полу бешмета, извлек изнутри сложенный вчетверо помятый лист бумаги и бережно расправил его на коленях. После этого он стал неторопливо читать, словно обдумывая каждое слово.

В адресованном башкирам послании князь Урусов подчеркивал, что ни один народ никогда не поднимал столько крупных восстаний, как они. По этой-де причине были истреблены все грамотные башкиры, способные писать жалобы. И с тех пор каждый башкир считался врагом и преступником…

Он также не преминул напомнить, что от гнета Казанского, Ногайского и Сибирского ханств башкиры избавились за счет вхождения в состав России. Но вместо благодарности, верного служения ей и послушания они то и дело ропщут и бунтуют. Многочисленные восстания как раз и явились, по утверждению князя Урусова, причиной искоренения многих башкирских родов.

Не мог скрыть Урусов своего раздражения и по поводу того, что башкиры смеют употреблять при обращении друг к другу слово эфэнде, и упрекал в том, что они пытаются держаться на равных с русской знатью…

Написанное когда-то неведомым Рычковым по заданию князя Урусова обращение к башкирам Салават слушал с огромным вниманием и волнением, то и дело прося отца объяснить значение незнакомых ему слов. А когда Юлай умолк, юноша принялся расспрашивать его о том, что происходило в Башкортостане после подавления восстания Карахакала. И отец без утайки рассказал ему о тех страшных событиях во всех подробностях, поскольку сам был их свидетелем.

Кровожадный князь Урусов учинил над башкирами расправу, пытаясь полностью сломить их вольнолюбивый дух. Он преследовал не только наиболее образованных, но даже тех, кто умел, всего-навсего, писать свое имя, вырывая им языки или вырезая вместе со всем родом. Женщин и детей Урусов отправлял в рабство.

Однако, несмотря на все его усилия усмирить непокорных башкир, подавить их волю к свободе и независимости, искоренить тех из них, кто стремился к знаниям, ему не удалось довести свои черные деяния до конца. Сраженный тяжелым недугом, князь отправился вскоре на тот свет.

Прошло немного времени после его смерти, как башкиры вновь подняли голову. В 1755 году движение за возврат башкирских земель, за отстаивание мусульманской религии и культуры было начато муллой Батыршой Алиевым.

Но и этот бунт был подавлен царскими карателями со всей жестокостью. А руководил их действиями первый губернатор Оренбургской губернии Иван Неплюев.

Расправившись с повстанцами, Белый царь и его приближенные и вовсе перестали считаться с башкирским народом. Тесня местное население, колонисты бесцеремонно заселяли принадлежавшие ему земли, вырубали леса, отстраивая на вероломно захваченной территории крепости и один завод за другим.

Пока отец об этом рассказывал, Салават словно наяву видел жуткие картины насилия, разбоя и тяжело при этом вздыхал. Сердце его наполнялось нестерпимой болью.

— А Рычков? Он никого не убивал? — дрожащим голосом спросил он.

— Как будто бы нет, — тихо ответил Юлай.

— Ты говорил, он ученый человек…

— Еще какой ученый!

Немного подумав, Салават спросил опять:

— Атай, а к тебе он как относится?

— Ничего худого я от него пока что не видал. Когда губернатор Рейнсдорп меня вызывает, я встречаю у него иной раз Рычкова. И до того приветливо он с тобой разговаривает, прямо за душу берет. Только, сказать по правде, я все равно не очень-то ему доверяю. Кто знает, что у него на уме. Может, он замышляет чего и нарочно к нам подходы ищет, чтобы побольше выведать, настроение наше узнать.

— А когда он снова сюда заявится, как ты его встретишь? — не унимался Салават.

— С такими образованными людьми общаться нужно, улым. И потом, я ведь старшина. Я не должен терять доверие русских турэ[16]. Даже если я не согласен с ними, показывать этого никак нельзя… А что я чувствую, видя, как грабят мою страну, мало кто из них догадывается. Они, верно, думают, что я никчемный и бестолковый, преданный батше старшина. Потому никто так и не проведал, что я в свое время людям Карахакала и Батырши помогал. Аллага шюкюр, тогда пронесло. И впредь надобно осторожность соблюдать. Вот так и приходится жить, улым, угождая властям…

Вошла Мюния и, прерывая беседу отца и сына, сообщила:

— Обед готов, мойте руки.

Юлай вышел из юрты. Подойдя к средней жене, державшей наготове медный кумган, он ополоснул руки, вытер их насухо о чистое вышитое по краю полотенце, затем, устроившись на взбитой подушке, положенной на расстеленной прямо на земле кошме, промолвил «бисмилла» и потянулся к большому деревянному блюду, наполненному дымящимися кусками конины.

Вслед за ним принялись доставать мясо другие домочадцы, включая жен и сыновей с невестками. Лишь Салават, находившийся под тяжелым впечатлением от увиденного по дороге и только что услышанного, так и не смог притронуться к своей доле.

— Ты почему не ешь, сынок? — озабоченно спросила Азнабикэ.

— Не хочется, эсэй.

— Уж не захворал ли? — еще больше встревожилась мать.

— Ну что ты, эсэй. Зря беспокоишься. Я потом перекушу, когда и впрямь проголодаюсь.

— Как же так, улым? — удивилась Азнабикэ. — Столько верст верхом отмахал и не проголодался! Давай ешь…

Но тут вмешался Юлай:

— Зачем ты его принуждаешь, эсэхе? Оставь сына в покое. Ему, видать, кумыс аппетит перебил.

Салават вопросительно взглянул на отца.

— Атай! Кони наши, небось, застоялись. Может, их к реке свести?

— Дело твое, улым.

Салават отвел коней к уреме и, спутав им передние ноги, пустил пастись. Забота о скакунах не отвлекла его от грустных мыслей. Несмотря на то, что юноше было всего лишь четырнадцать лет от роду, он близко к сердцу принимал все, что происходило с его народом. Болью отзывалась в его душе его трагическая судьба. Со времен черного нашествия отчаянно борется он за свою независимость и за землю, принадлежавшую ему с незапамятных времен. А кровь все льется и льется без конца.

…Когда-то гордые, горячие и независимые, владевшие самыми разными ремеслами и склонные к знаниям башкиры мирно проживали в своем благодатном краю, в городах и кочевьях, не ведая ни нужды, ни страха. Но счастье отвернулось от них в одночасье. После опустошительного и кровопролитного татаро-монгольского нашествия по их землям прошелся мечом и пламенем беспощадный завоеватель Акхак-Тимур. Потом Башкортостан надолго оказался в подчинении Золотой Орды и татарских ханов.

Ничего хорошего не принесло башкирскому народу и присоединение к России. Жалованные Иваном Грозным грамоты, закреплявшие за башкирами право владения собственной землей, давно утратили свою силу. Зверства царских чиновников не имели границ. Из-за постоянных грабежей и разбоя, беспрестанных казней и безнаказанных издевательств и убийств число башкир резко сократилось. Народ окончательно обнищал. Упал его боевой дух.

О всевышний, о великий и единственный наш Аллахы Тагаля, скажи, за что башкирам выпала такая горькая доля?! Чем провинился пред тобой башкирский народ, чем прогневил тебя? Жил он безмятежно, как в раю, в своем благословенном крае среди дивной природы родного Урала, где в изобилии водились в девственных лесах самые разные птицы и звери, росли всевозможные растения, дававшие щедрые плоды, а реки были полны рыбы. Почему же он должен теперь страдать под гнетом невесть откуда явившихся чужеземцев?! Какой тяжкий грех совершил мой народ, чтобы навлечь на себя такую кару? Уж не в том ли вина башкир, что жили они сами по себе, вольные, как птицы, и чистые душой, как дети, ни на кого не нападая, никого не грабя и не убивая? Дай же нам силы, о великий Тэнгре, чтобы победить незваных пришельцев, очистить от них родную нашу землю!..

Долго молился юный Салават, воздевая руки к небу и взывая к помощи Аллахы Тагаля. Остановился он лишь в тот момент, когда почувствовал, что ему чуточку полегчало.

III

Хорошо понимая состояние Салавата, Юлай долго лежал на своем ложе в большой юрте, не смыкая глаз. Его мучили сомнения: а не зря ли он посвящал сына с ранних лет в подробности трагической истории их народа? Еще никому не удавалось изменить ее ход. И Салават не сможет. Тогда зачем было морочить парню голову?

В том, что сын, страстно любя природу родного Урала, проникается все большей ненавистью к захватчикам, повинен не только он, Юлай, но и его мать Азнабикэ… Впрочем, если бы только в родителях было дело. Таким уж он уродился — смышленым, расторопным да пытливым. Помнится, сызмальства каждый вечер приставал к матери с просьбами то байт рассказать, то сказку, то легенду или историю про какого-нибудь батыра. Без этого Салават никак не засыпал.

Малайке еще и семи не исполнилось, а он уже в скачках-бэйге участвовал. Да не просто так — ему непременно первым надо быть. А проиграв, мчался со стыда подальше от всех на простор, душу отвести.

Вот и сегодня Салават будто сам не свой. Сначала — переживания из-за того, что отцу не удалось помешать строительству завода на Симе. А когда уж он своими собственными глазами увидел, на что способны каратели, испытал самое настоящее потрясение.

Даже вернувшись к своим, на летнюю стоянку, не успокоился. И от еды отказался. Видно, никак не шел из головы растерзанный стервятниками труп. Забрал лошадей и ушел к реке. Знает ведь, что только природа и может его отвлечь и исцелить. Она и есть его главная отрада. Да еще песни. Чем бы ни занимался Салават — скакал ли верхом или резвился со сверстниками, уходил ли в горы — он не мог не петь.

Попытавшись представить себе любимого сына солидным мужем, Юлай подумал: «Вряд ли годы его изменят…» За этой мыслью пришла другая, сменяемая третьей… Тут уж и впрямь не до сна. Разом нахлынули тревожащие душу воспоминания, которые вернули его к давно минувшим дням.

Юлай Азналин происходил из Шайтан-Кудейской волости Сибирской дороги. Был он богат, умен и считался по тем временам человеком весьма образованным. Он снискал себе уважение не только у сородичей. Юлай пользовался расположением и доверием даже русских турэ, прослыв среди них одним из самых благонадежных башкир, поскольку старался вести себя осмотрительно, умея заранее обдумывать каждый свой шаг.

Азналина уважали. Как участник военных походов, проявивший в боях немалую доблесть и отвагу, он был отмечен властями наградами. Оренбургский губернатор Путятин[17] утвердил его в 1766 году старшиной Шайтан-Кудейской волости, намереваясь с помощью таких, как он, верноподданных превратить Башкортостан в одну из российских губерний.

Однако расчет на поддержку со стороны казавшихся ему лояльными башкирских старшин не оправдался. Обладая проницательным умом и умением продумывать все до мелочей, Юлай Азналин делал все, что было в его силах, чтобы сохранить за башкирским народом его вотчинные земли, отчаянно боролся за это.

Будучи истинным патриотом своей страны, в таком же духе он воспитывал и Салавата. Не скрывая своих чувств, душевной боли, Юлай при каждом удобном случае рассказывал мальчику о том, каким образом завоевывался их край. Безнаказанно вырезая и сжигая целые деревни, угоняя в полон женщин и детей, царские каратели раздавали освободившиеся участки пришлым — кильмешякам.

Отроком, в том же возрасте, что и Салават, Юлай еще не задумывался над многими вещами. А ведь уже тогда, несмотря на Жалованные грамоты Ивана Грозного, призванные охранять права башкир, русские заводчики обманным путем и не без помощи продажных старшин, успели отхватить огромную территорию. Впервые он забил тревогу в тот момент, когда узнал, что во владениях иудейских башкир на реке Эсем-Сим симбирский купец Твердышев приступил, в обход закона, к возведению завода.

Пытаясь остановить строительство, Юлай направил к Твердышеву своих людей. Те вернулись назад битыми. Но Азналин не угомонился. Он множество раз обращался к русским чиновникам, писал письма властям и много лет подряд судился с Твердышевым. Из-за этого ему пришлось пережить немало неприятностей.

Царские власти явно благоволили и потворствовали Твердышеву, и он все больше наглел. Скупив за бесценок в верховьях Агидели 179 десятин башкирской земли, он выстроил, в доле с Мясниковым, Белорецкий чугуноплавильный завод. К концу шестидесятых их компания владела уже двенадцатью заводами.

В алчности ему не уступали братья Демидовы, отец и сын Осокины, купцы Мосоловы, Красильниковы и прочие. Они выбирали для своих заводов и закладки новых поселений самые лучшие места с водоемами, богатые хвойными лесами и всевозможными полезными ископаемыми. Все это сопровождалось беспощадной расправой над местным населением. Захватчики-каратели дотла спалили тридцать одну деревню из тех, что располагались по берегам рек Кагы, Илякле и Узян, уничтожив при этом свыше двухсот человек, включая малолетних детей. С целью закладки Авзяно-Петровских заводов были согнаны со своих земель башкиры Тамъян-Тангаурской волости. На той же территории появились, один за другим, Зигазинский, Инзерский, Лапыштинский и Тирлянский заводы.

С разведкой земных недр у новых хозяев особых проблем не было, так как им активно помогало в этом коренное население. Башкирам помощь в открытии и освоении рудных месторождений ставилась в особую заслугу. Еще в ноябре 1720 года было обнародовано обращение Петра Первого с обещаниями богатого вознаграждения всем, кто будет способствовать освоению природных богатств края. Обманутые пустыми посулами, башкиры-рудознатцы добровольно показывали русским промышленникам известные им залежи железных, медных и золотоносных руд, как и места, где их предки занимались разработкой месторождений задолго до черного нашествия. Да и среди нынешних башкир свои рудопромышленники имелись.

Очень даже пригодились новоявленным хозяевам знания и опыт местных рудознатцев. Это обстоятельство стало важной предпосылкой того, что количество заводов на Урале очень быстро и неуклонно росло.

Пользуясь услугами башкир при поиске полезных ископаемых, власти всеми способами отстраняли местное население от кузнечного промысла. Держать кузницы, использовать железо в хозяйстве, производить оружие башкирам строжайшим образом воспрещалось. Не разрешалось им изготавливать даже наконечники для стрел, а потомственные кузнецы безжалостно истреблялись. При этом не владевшие никакими ремеслами простые башкиры нещадно эксплуатировались на рудниках, на железоделательных, медеплавильных и чугунолитейных заводах, на производствах по сжиганию каменного угля на самых тяжелых работах, не требовавших никакой квалификации, в основном в качестве ломовой силы. А за теми, кто отваживался бежать, организовывалась погоня. Таких либо возвращали хозяину, либо расстреливали на месте без суда и следствия.

Для работы на уральских заводах огромными партиями пригоняли и каторжников-колодников — воров, убийц и насильников. С каждым разом их количество увеличивалось. Вынужденные общаться с ними, некоторые башкиры пристрастились к водке, стали забывать привитые им законами ислама приличия, а уральская земля превращалась тем временем в колонию старообрядцев.

«Богата и щедра природа Урала. Видно, в этом-то и вся наша беда, — подумал Юлай и не смог сдержать вздох. — Кабы не было этого богатства, никто бы на наши земли, верно, и не позарился бы. И жили б мы себе припеваючи, как, бывало, наши далекие предки, разводили бы скот, возделывали бы свою землю, и не оказались бы в таком плачевном положении».

Не спится Юлаю, озабоченному страшной судьбой его народа. Да и разве уснешь с такими мыслями…

IV

Сон пришел к нему почти на заре. А заснул Юлай до того крепко, что даже не заметил, как поднялась и вышла из юрты Азнабикэ, не слыхал, как переговаривались снаружи женщины и кричала на все лады скотина. Пробудиться от позднего сна его заставил лишь внезапно раздавшийся неподалеку мужской голос. Он приоткрыл глаза и тут же зажмурился, приняв спросонья лучи утреннего солнца, проникавшие внутрь юрты сквозь открытый отдушник и щель возле входа, за отблески пожарища.

Юлай облачился в нарядный казакин, обвязался шелковым кушаком и вышел. Не обнаружив возле юрты ни души, он как будто успокоился. Однако, увидав пару оседланных лошадей, привязанных к изгороди, снова насторожился. Вот оно что! Оказывается, Юлай слышал чужой голос вовсе не во сне, а наяву. Кто же оставил здесь этих лошадей? И непонятно, куда подевались его жены.

— Э-эй, есть тут кто-нибудь?

— Я здесь, атахы, — откликнулась Азнабикэ, выходя из второй юрты.

— Ты не знаешь, чьи это лошади?

— Того урыса, которого Ырышкоф зовут.

— А сам он где?

— На речку пошел.

— Неужто и Салават там?

— Не только. Вся детвора следом побежала.

— А меня почему не разбудили?

— Жалко было. Ты ведь всю ночь без сна промаялся.

— Ну и что! В следующий раз так не делай, бисэкэй[18]. Буди, когда кто чужой заявится, — проворчал Юлай и отправился к реке.

Вскоре он показался вновь, ведя к юрте русских. Суетившаяся возле летней кухни Азнабикэ уже издали успела заметить, что у мужа приподнятое настроение. Его лицо так и светилось.

— Атахы, где накрывать? — обратилась она к Юлаю.

— Лучше на свежем воздухе.

Общительный Салават уже успел подружиться с младшим сыном Рычкова Николаем, взяв его под свою опеку. Они все время держались вместе. Дождавшись их, Юлай стал приглашать гостей к табыну.

— Милости просим, Петр Иванович. Давайте перекусим.

Юлай усадил Рычкова, как знатного гостя, на самое почетное место. После этого, согласно рангу и возрасту, стали рассаживаться по очереди и остальные.

Салават с Николаем уселись в другом кругу, чуть дальше от главного табына.

Взрослые почему-то хранили молчание, и Рычков решил начать первым, поинтересовавшись, сколько Салавату лет.

— Четырнадцать.

— Что вы говорите?! — изумленно воскликнул гость. — Значит, он порядком моложе моего самого младшего сына — Коленьки. — А с виду и не скажешь, здоровый у вас, однако, джигит!

— Да, слава Аллаху, сыночка моего он силой не обидел. Вот только бы счастьем не обделил.

— Ваш Салават где-нибудь учится?

— В медресе.

— А в Оренбург или Санкт-Петербург отправить не думали?

— Пускай сперва медресе закончит. А там видно будет.

Не смея участвовать в разговоре старшины с академиком, акхакалы помалкивали, но услыхав ответ Юлая, стали перешептываться:

— Что задумал этот урыс?

— Неужто он из нашего Салавата кафыра сделать собирается?

Заметив недовольство Юлая, мужчины опять притихли.

Позавтракав, всем табыном перебрались в тень раскидистого дерева, после чего Рычков стал расспрашивать хозяина об обычаях и жизненном укладе башкирского народа, о родовых подразделениях. Видя его неподдельный интерес, Юлай понял, что у гостя нет дурных намерений и, успокоившись, принялся охотно и подробно обо всем рассказывать.

— Прелюбопытное, однако, название у вашей волости — Шайтан-Кудей, — заметил вдруг Рычков. — Вы сами-то знаете, откуда оное есть-пошло?

— Так называется наш род. Издавна, с незапамятных времен.

— А его история где-нибудь записана?

— Нет, никаких записей я не встречал, — покачал головой Юлай. — История нашего рода и его названия передается устно из поколения в поколение. И, как сказывали старики, без шайтана тут не обошлось.

— Шайтана? — переспросил Рычков. — В самом деле?

— Ну да.

Черкнув что-то в толстой тетради, Петр Иванович снова устремил свой взор на Юлая.

— Ради бога, прошу вас, продолжайте!

Молодежь тоже заинтересовалась.

— Атай, расскажи! — попросил Салават.

Юлай не заставил себя упрашивать.

— Ну что ж, тогда слушайте… — начал он. И все присутствующие услышали такую легенду.

…Когда-то давным-давно жил-был один старый башкир. Отправился он как-то в лес. Понадобился ему для деревянных вил длинный и прямой ствол молодой березы. Ходит он по лесу, ищет подходящее дерево, а навстречу ему — охотник. Пошли они вместе. Пока шли, подружились и уговорились вместе заночевать. Как стемнело, старик вдруг заподозрил неладное. Ему показалось, что его товарищ ведет себя как-то странно. Сказав, что ему захотелось пить, охотник пошел к речке, а старик тем временем быстренько накинул на кучу хвороста свой секмень и, решив про себя — будь что будет, спрятался в кустах.

Вернулся охотник. И вдруг старик увидел, как из его рта вырвалось пламя, которое тут же охватило секмень, которым он прикрыл хворост. Убедившись в том, что это был шайтан, старик прицелился и выстрелил в него из лука. Раненый шайтан, припадая на одну ногу, бежал прочь. Старик стал его преследовать. Добравшись до берега, шайтан скрылся в пещере. Тот последовал за ним. Увидав в пещере двух плачущих навзрыд шайтановых жен, старик удивился.

— А где хозяин? — спросил он.

— Нашему хозяину неможется, — всхлипывая, отвечали жены.

— Пускай выходит. Дело у меня к нему.

— Он не может встать.

И тогда старик решил схитрить:

— Так ведь я за тем и пришел, чтоб его вылечить. Ну-ка, показывайте, где он.

— Сейчас, сейчас, покажем, — засуетились, обрадовавшись, жены и повели старика в глубь пещеры.

Смертельно раненный шайтан лежал, корчась от боли, и стонал. Старика он не признал.

— Ты кто? — слабым голосом спросил он.

— Человек. Хочу тебя убить.

— За этим ты сюда и явился?

— Да. Но если ты отдашь мне свою молодую жену, я тебя вылечу.

— Так и быть, забирай. Бери что хочешь, только вылечи меня.

Столковавшись с ним, старик вывел его жен из пещеры и после этого вернулся назад и расправился с шайтаном. Поджидавших снаружи женщин он решил обмануть.

— Хозяин заснул. Он будет долго спать. Тревожить его, пока сам не проснется, нельзя, — предупредил старик старшую жену шайтана и, забрав младшую, вернулся в свой аул.

С того момента стали они жить вместе. Все бы хорошо, да не давала старику покоя одна тайна: жена почему-то скрывала у себя что-то под мышкой, запрещала трогать.

Он какое-то время терпел, но в конце концов не выдержал. Однажды ночью, когда та крепко спала, он пощупал у нее под мышкой. Там оказалось отверстие, в которое можно было просунуть руку. Так он и сделал. Вытащил через него сердце, посмотрел и засунул обратно. И никому об этом ни словом не обмолвился. После того случая один за другим родились у этой пары четыре замечательных сына-батыра — сильные, ловкие да умные. Их потомство — Шайтан-Кудейский род — заселило земли между реками Юрюзань и Ай…

Вот о чем поведал Юлай своим гостям. Когда он кончил, Николай предложил отцу сходить на речку. Но тот не согласился и попросил Салавата проводить его.

Юлай поддержал Рычкова:

— Да, улым, ступай. Покажи нашему кунаку яйляу, познакомь его с нашей молодежью.

Как ни хотелось Салавату послушать, о чем будут говорить взрослые, но перечить отцу он не посмел.

— Ладно, атай, — быстро откликнулся он и тут же увел Николая с собой.

Вдоволь накупавшись, юноши разлеглись на берегу, обсыхая на солнце.

— Николай, вы охотились на перепелов с ручным ястребом? — спросил Салават.

— Нет. Но я думаю, было бы здорово посмотреть, как птица на птицу охотится, — загорелись у того глаза.

— Еще как здорово! Я могу показать.

— А что, разве у тебя есть ручной ястреб?

— Есть. Да еще какой!

— Скажи, а легко ли его приручить?

— Непросто, — признался Салават. — Но некоторые у нас даже за беркутов берутся.

— Неужто?

— Наших беркутов ценят. Одному человеку даже лошадь за беркута давали.

— И все же. Как тебе удается ястребов приручать?

— Для начала нужно птенца поймать, потом его норов узнать. С одной птицей сутками приходится возиться, каждое утро на улицу выносить, к хозяину приучать. Если кормишь его с руки кусочками мяса, он постепенно к тебе привыкает. Брать еду у чужого ястреб не должен. Потом ставишь во дворе насест и сажаешь его туда на целый день. Шуметь около него нельзя.

— Так ведь он может оттуда улететь… — засомневался Николай.

— А чтоб не улетел, его привязывают за ногу тоненьким шнурком. За неделю ястреб к тому месту привыкает. А как привыкнет, к охотничьей собаке приучают.

— И все?

— Нет, не все. Потом наступает черед второго испытания, самого главного. Хозяин отходит аршин на десять-пятнадцать и дает ему знак, чтоб он набросился на приманку. Если ястреб к охотнику вернется и, не коснувшись земли, усядется на вытянутую руку, считай — все, он к охоте готовый!

— Но ежели приманка ненастоящая, ястреб может улететь. Это ведь птица, как-никак… — сообразил Николай.

— Бывает, что и улетают, — согласился Салават. — Поэтому ловчих птиц проверяют на преданность хозяину. Устраивают иной раз между ними состязания.

По всему было видно, что молодой гость проявляет к птичьей охоте живейший интерес. Особенно пришлось ему по душе упоминание о состязаниях.

— Я смогу их увидеть? — спросил он.

— Сейчас не время.

— А-а… — разочарованно протянул Николай и тут же нашелся: — А разве у других людей нет ручных ястребов?

— Таких много. Только нужно дождаться осени.

— Зачем же так долго ждать? — не отставал Николай.

— Охотиться на перепелов пока нельзя. Они ведь сейчас птенцов выводят. Зачем рисковать ястребами впустую. Жалко.

Получив отказ, сын Рычкова расстроился, но не отступился.

— Я тебя очень прошу, будь другом. Покажи, как ястребы охотятся. И отцу моему полезно будет посмотреть. Уж из-за нескольких убитых перепелов Шайтан-Кудейский лес, я думаю, не оскудеет.

Салават вынужден был уступить настырному гостю. Помахав рукой, он крикнул плещущимся в воде мальчишкам:

— Эй, егеттэр! Сюда, живо!

Ребята выскочили на берег. Один из них тут же бросился к Салавату и, задыхаясь, спросил:

— Что случилось?

— Этот урыс просит, чтобы мы ему птичью охоту показали. Достань-ка штук пять-шесть бузянок[19].

— Да ты что! Как можно?! Они ведь яйца высиживают. Это ж грех!

— А что делать? — развел руками Салават. — Гостю ведь не откажешь. Может, найдете тех, что не высиживают?

Получив задание, мальчишки умчались ловить птиц, а Салават, определив место для состязаний, увел молодого Рычкова к юрте.

V

Петр Иванович, с большим увлечением слушавший Юлая, вынужден был остановить его и извиниться. Вскинув голову, он ласково посмотрел на подошедшего к нему сына.

— Ну как, Николай Петрович, хорошо ли провел время?

— Отлично, папенька. Просто замечательно! — сказал тот и восторженно добавил: — А еще Салават обещал птичьи запуски устроить. Вы пойдете смотреть?

Юлай раскрыл было рот, чтобы возразить, но не успел, поскольку Рычков тут же ухватился за приглашение сына, радостно воскликнув:

— Конечно! Как же можно пропустить такое?! Для меня это будет (сущей находкой.

Не посмев разочаровывать любознательного собеседника, Юлай нехотя поддержал его:

— Так и быть. Раз уж такое дело, придется показать нашим кунакам птичью охоту.

Отобедав и отдохнув немного в прохладной тени большого ветвистого дерева, хозяева и гости отправились смотреть вместе со всем народом состязания. Выйдя на середину поляны, Салават махнул рукой в сторону приезжих и громко объявил:

— К нам большие кунаки из Ырымбура пожаловали! И хотя сейчас, как вы знаете, не совсем подходящее время, мы решили уважить их просьбу и устроить ярыш. Покажем же им, как наши карсыга[20] охотятся. Мы отобрали на сегодня всего девять птиц. Хозяин лучшего карсыги барана получит, второму достанется козел, а остальным — тэм-тум[21]…

Люди одобрительно загалдели:

— Да поможет Аллах!

— И чей же карсыга сегодня победит?..

Салават, взявший на себя заботы о проведении состязаний, раздавал приказы направо и налево. На расстоянии примерно в тридцать аршин друг от друга были установлены длинные шесты с привязанными к верхушкам лоскутами красной ткани. Принесли клетки с перепелами. Юные охотники с ястребами на плечах съехались к одному из шестов. И тогда кто-то из стоящих на противоположной стороне, выпустил перепела из клетки. Тут же взлетел один из ястребов и устремился ему вслед. Он почти мгновенно нагнал перепела и вместе с добычей приземлился, поджидая своего хозяина.

Люди шумно выражали свой восторг:

— Ай, афарин!

— Просто здорово!

— Отличный ястреб у Селяусена! Не подкачал.

Другие ловчие птицы тоже выдержали испытание, доказав свою пригодность к охоте.

Из поколения в поколение неукоснительно соблюдался заведенный предками порядок проводить такие состязания с наступлением осени и отбирать для этого самых способных ястребов.

Даже после раздачи призов народ не торопился расходиться. Задрав головы, люди следили за полетом птиц, выпущенных по приказу Салавата на волю.

Остальных ястребов тоже освободили, развязав шнурки и сняв с лап бубенчики. Кто-то из наблюдавших снизу заметил:

— Ишь, как обрадовались, бедняжки!

— Глядите, глядите! — завопил другой. — Они как будто прощаются с нами. То улетают, то возвращаются.

— Птицы тоже понимают, что такое свобода! — глубокомысленно заметил третий, покачав головой.

Едва пернатые скрылись из виду, Петр Иванович ощутил в душе пустоту, словно только что чего-то лишился.

— А много ли убытка от такой охоты другим птицам? — поинтересовался он.

— Что вы. От ручных ястребов вреда намного меньше, чем от ружья или лука. Тот, кто палит из ружья, убивает птиц без всякого счета. А ястреб больше десяти-пятнадцати не осилит. Выдыхается, — объяснил Юлай.

Находясь под сильным впечатлением от всего увиденного, гости отправились вместе с хозяевами к юртам.

Вечером того дня, когда Юлай со всеми почестями проводил Рычкова и его сына в обратный путь, к большой юрте подошли несколько незнакомых башкирских парней. Склонив головы перед вышедшим к ним навстречу старшиной Азналиным, молодые люди обратились к нему с такими словами:

— Агай, мы явились к тебе за помощью.

— Умоляем тебя, выручи нас из беды!

— Мы с завода сбежали, и за нами солдаты охотятся, — наперебой жаловались они.

— А зачем бежали? Вы же сами на работу нанимались! — строго сказал Юлай.

— Откуда нам было знать, агай, что нас ждет!

— И с какого же вы завода? С того, что в Биларите[22]?

— Ну да, с того самого.

— На какой срок подрядились?

— На пять лет… Вроде бы всего год оставался. Да вот только уж совсем невмоготу стало. Мало того, что работа тяжелая, так ведь еще и измываются. А заработка даже на еду не хватает. Посмотрел бы кто, как и где мы живем! Ну а в каком тряпье ходим — сам видишь…

Не дослушав говорившего, Юлай спросил:

— Ты сам-то откуда родом будешь, кустым[23]?

— Из Тамъянского рода, агай. Из Куткура[24]. Зовут меня Хайрулла, а отца моего — Шаяхмет.

— Остальные тоже тамъянцы?

— Да нет. Из тамъянцев я тут один, — сказал Хайрулла и представил старшине своих товарищей: — Зайнулла — из Китайского рода, Хупитдин — из Кубалякского, а вон те — из аулов, что под началом старшины Кулуй Балтаса[25].

— И ни одного из Шайтан-Кудейской волости?

— Ни одного.

— Тогда зачем ко мне пожаловали? Нет чтобы к своим старшинам обратиться.

— Да какой от них прок, агай! А про Кулуй Балтаса болтают, будто он такой лютый, что похлеще хозяев завода будет. Сам же перед урысами лебезит, под их дудку пляшет.

— Х-м, ну а я к вам какое отношение имею?

— Не имеешь, конечно. Да только, кого ни спроси, все в один голос твердят, будто справедливее и добрее тебя никого нет. Потому мы и…

— Погоди, погоди, кустым, — перебил Юлай Хайруллу во второй раз. — Нечего меня так возносить! Я ведь тоже не святой.

— Пускай не святой, зато мы знаем, что кроме тебя нам никто не поможет, — возразил тот.

— И что же я должен, по-вашему, сделать? — спросил Юлай.

— Дай нам письменное разрешение на жительство в другом месте. Или хотя бы похлопочи за нас перед заводчиками, заступись.

— Нет у меня права такие бумаги чужим выдавать, кто из другой волости. И в заводские дела я вмешиваться не могу.

— И все ж попробуй, потолкуй с хозяином, агай. Не выйдет — так не выйдет, придется нам тогда в лес бежать и жить там.

Старшина Азналин знал, что столковаться с заводчиком Твердышевым невозможно, однако почувствовал, что уже готов поддаться на уговоры молодых рабочих.

— Ну, хорошо. Допустим, поеду я в Биларит. А дальше что? — с сомнением произнес он. — Вы ведь и сами знаете, какой у Твердышева крутой нрав. Он ни с кем не считается. Уж как ни бился я, чтоб строительство завода на Симе остановить, да все зря. Последнее слово все равно за хозяином завода осталось, за зверюгой этим. — Сказав так, Юлай велел накормить каскынов[26].

Их судьба не оставила его равнодушным. Наутро он поднялся чуть свет и стал будить Салавата.

— Улым, поедешь со мной в Идельбаши[27]?

— Конечно, атай, поеду, — не раздумывая, согласился тот, вскакивая с постели.

Подкрепившись завтраком, отец и сын собрались на скорую руку и, не мешкая, отправились вместе с беглыми рабочими по дороге, ведущей в Белорецк.

Когда до завода оставалось всего несколько верст, путники разделились. Оставив беглецов возле горной речки в у реме, Юлай с Салаватом поехали дальше.

За два года окрестности Белорецка сильно изменились. Сосновые леса между горами Марак и Тилмэй[28] заметно поредели, а на Агидели возвели для нужд завода запруду, растянувшуюся на несколько верст. Справа от нее, на пологом берегу, расположились заводские здания и доменная печь. Издалека виднелись четыре каменных постройки. На их фоне выделялись еще четыре выстроенные из красного кирпича корпуса. Из расположенных в них кузниц вылетали огненные искры. Было слышно, как работают приводимые в движение водяными мельницами тяжелые молоты.

Заметив, насколько поражен всем этим сын, Юлай объяснил:

— Двадцать пудов веса у этих молотов. Они сплющивают чугун, который выходит из доменной печи.

— А зачем вокруг завода и вокруг домов такие высокие заборы поставили?

— Должно быть, есть кого бояться…

Поездка в Белорецк оказалась неудачной. Как сообщил управляющий, Твердышев уехал в Уфу, где у него был особняк. А вопросы, касавшиеся беглых рабочих, он посоветовал решать с самим хозяином.

И тогда Юлай с Салаватом отправились в Уфу. Узнав, по какому делу явился к нему старшина Шайтан-Кудейской волости, Твердышев отказался вначале его принять. Но Юлай упорно стоял на своем, и владельцу завода пришлось-таки с ним встретиться.

Иван Твердышев вышел к нему сам.

— Вот ведь неугомонные какие! Столько лет со мной из-за Симского завода судились. Вам этого мало показалось. Теперь, ко всему прочему, в мою работу встреваете. Учтите, я вас еще самого к ответу привлеку за то, что вы беглых наемных работных людей выгораживаете, — пригрозил он и, резко повернувшись к ходокам спиной, быстро вошел в дом.

Так и не удалось Юлаю Азналину найти справедливость на своей собственной земле. Вернувшись восвояси, он сгоряча, несмотря на усталость, уселся писать письмо своему приятелю Рычкову.

VI

Ознакомившись с посланием старшины Шайтан-Кудейской волости Юлая Азналина, Петр Иванович Рычков немедленно отправился к оренбургскому губернатору.

— Ваше превосходительство! Убедительно прошу вас помочь уладить один вопрос.

Узнав, о чем идет речь, губернатор Рейнсдорп изменился в лице.

— Сперва этот Азналин сам меня всякими прошениями донимал, теперь через вас решил действовать. Сколько времени ушло на тяжбы из-за постройки завода, и вдруг на тебе, он уже и за беглых заступается!.. Весьма недостойное поведение для человека в звании старшины! А вы, уважаемый Петр Иванович, прошу меня извинить, тоже всяким преступникам потакаете…

— Позвольте, Ваше превосходительство! Насколько мне известно, старшина Азналин никаких преступлений не совершал, — возразил ему Рычков. — Это весьма достойная и влиятельная личность. Он пользуется в России достаточно большим авторитетом, хотя бы как доблестный участник наших военных походов. В башкирских восстаниях участия не принимал. Он исправно служил и не раз доказывал свою верность царю. Об этом мы с вами не должны забывать.

— Знаю, знаю, Петр Иванович, можете не утруждать себя. Все это мне доподлинно известно! — нехотя согласился губернатор. — Азналин действительно имеет репутацию человека благонадежного. До некоторых пор на него вполне можно было положиться. И мы, со своей стороны, видя в нем опору, неплохо к нему относились. Но нельзя же злоупотреблять нашим доверием. Что-то стал он чудить в последнее время. Далеко за примером ходить не станем, посудите сами, разве это входит в круг его полномочий — за беглых работных людей ходатайствовать? Нет у него никаких прав вмешиваться в дела Твердышева!

— Ваше превосходительство! Как говаривал, напутствуя меня сюда, мой батюшка, важно с тутошним народом задружить и на новых землях кулаками не размахивать. Нам тоже не след терять доверие таких лояльных людей из числа башкирцев, как Азналин. Ежели мы их от себя оттолкнем…

— Ну и что?! Чем нам это грозит? — запальчиво произнес Рейнсдорп, перебив Рычкова, и добавил: — Запомните, любезнейший Петр Иванович, пока я исполняю обязанности губернатора, они нам ничего не сделают. Я вот токмо одно не могу взять в толк: вам-то это зачем — башкирцев защищать? Вам — участнику экспедиции под предводительством главы Сената Ивана Кирилловича Кирилова и помогавшему князю Урусову в подавлении бунта Карасакала?! Как вы сами объясните столь странную перемену?

Слова губернатора задели Рычкова за живое.

— Попрошу вас, Ваше превосходительство, впредь со мной в подобном тоне не разговаривать. Это во-первых. Во-вторых, я должен вам заметить, что в пору моего участия в оренбургской экспедиции Ивана Кирилловича мне было всего-навсего двадцать лет с небольшим, а во время подавления бунта Карасакала — едва двадцать восемь исполнилось. И я, по молодости, многого еще недопонимая и не задумываясь над тем, что хорошо, а что плохо, лишь слепо исполнял чужую волю и подчинялся приказам моего начальства. Наконец, в-третьих… Тогда я еще не был ученым. Сейчас же мне, слава Богу, далеко за пятьдесят. И у меня вполне достаточно как жизненного опыта, так и научных знаний. Поэтому на башкирцев я смотрю уже совершенно иными глазами. За тридцать с лишним лет общения я хорошо изучил их быт, обычаи, нравы, привычки, национальный характер и с полным на то основанием смею утверждать, что башкирцы — это дети природы. Большинство из них по-детски простодушны и неиспорченны. У них чистая душа. Они не способны на подлость, а на добро всегда готовы ответить добром. В целом, это бескорыстный и бесхитростный народ.

— Вот уж ей-богу… — усмехнулся Рейнсдорп. — Отчего ж они тогда, такие смирненькие, постоянно бунтуют?!.

— Так ведь и русские крестьяне бунтуют, не так ли, Ваше превосходительство?! — отпарировал его ехидное замечание Рычков и, воспользовавшись наступившей заминкой, продолжил: — Мы, великороссы, в обход грамот, жалованных Иваном Грозным после присоединения Башкирии к России, беспрестанно тесним и грабим башкирцев, безнаказанно разворовываем и незаконно отнимаем у них земли, облагаем непосильными податями, лишаем свободы, продаем и покупаем их, беспощадно истребляем. Чтобы предотвратить новые выступления, мы додумались аж до того, что запретили людям близлежащих деревень общаться друг с другом. И они все это должны, по-вашему, терпеть? А вы попробуйте-ка поставить себя на их место, Ваше превосходительство!..

— Вот, оказывается, что у вас на уме, Петр Иванович, — побагровел губернатор. — От вас прямо-таки разит бунтарским духом и, кажется, даже посильнее, чем от самих башкирцев. Кабы я не знал вас, то, послушавши такие речи, пожалуй решил бы, что имею дело с одним из зачинщиков башкирских восстаний.

— Я — историк, Ваше превосходительство. И посему стараюсь судить обо всем, по возможности, непредвзято.

Рейнсдорп поморщил мясистое лицо и покачал головой.

— Genug[29]… Пора, очевидно, прекратить столь бессмысленный разговор, Петр Иванович, — сказал он и вызвал к себе секретаря губернской канцелярии.

— Петр Никифорович, подготовьте-ка от моего имени послание владельцу белорецкого завода господину Твердышеву. Приказываю оному помиловать беглецов…

— Будет исполнено, Ваше превосходительство, — по-военному четко ответил Чучалов, отдавая честь.

Несмотря на положительный исход, академик Рычков не испытывал к губернатору чувства благодарности. Распрощавшись с Рейнсдорпом, он вышел на улицу. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений и немного развеяться, Петр Иванович решил пройтись вдоль крепостной стены мимо Сакмарских, Орских, Яицких, Самарских да Водяных ворот.

Свежий воздух подействовал на Рычкова умиротворяюще. Теперь он мог позволить себе вернуться домой. Особняк его находился как раз напротив двухэтажного каменного губернаторского дома.

Отобедав, Петр Иванович прошел в свой кабинет и первым делом написал старшине Шайтан-Кудейской волости письмо, в котором сообщил ему о том, что удалось сделать по спасению беглых рабочих. Затем, плотно прикрыв дверь, чтобы ему никто не мешал, ученый приступил к обработке материалов, собранных им за два месяца посещения разных населенных пунктов.

Увлекшись любимой работой, он забыл не только о времени, но и окончательно избавился от неприятного осадка, оставленного беседой, состоявшейся в кабинете губернатора.

«Вот мое истинное призвание — запечатлевать все вокруг себя, что есть, и то, что было, — с удовлетворением подумал он, откинувшись на спинку кресла. — Память людская должна быть закреплена в слове летописца. Когда-нибудь и наше, нынешнее время, за древнее признавать будут. Вот тогда сгодятся и мои записки».

Разминая пальцы, Рычков думал о том, как воспримут его бескорыстный труд далекие потомки. Смогут ли они воочию представить себе то, что видел он во время своих долгих странствий, почувствуют ли вкус того, что ощущал он, описывая картины сего благодатного края.

Ему вспомнился почему-то тот загадочный утес, увиденный им во время плавания по реке Сим. Башкирское население связывает его с шайтаном и утверждает, будто издавна и по сию пору происходят в том месте странные вещи… Сколько же еще загадок таит в себе эта земля?!.

Вдруг скрипнула дверь. Увидев входящую в его кабинет жену, Рычков рассеянно улыбнулся.

— Чего тебе, голубушка?

— Пора ужинать, — сказала Алена Денисьевна.

Петр Иванович прибрал разбросанные по столу бумаги и только после этого вышел из комнаты.

Передохнув немного после ужина, он вернулся в кабинет. На этот раз Рычков развернул карту и, склонившись над ней, принялся наносить тут и там новые точки, снабжая их соответствующими топонимами.

Если подумать, с географических карт все как раз и началось, с его безобидного желания сопроводить их необходимыми пояснениями. Тогда Рычков и предполагать не мог, что все его справки, заметки и записки составят однажды огромный труд, который он назовет «Топографией Оренбургской».

Много внимания он уделял и продолжает по-прежнему уделять коренному населению этого края — башкирам, изучая их историю, быт, нравы и фольклор.

Привыкший видеть в хозяйствах русских улья с домашними пчелами, Петр Иванович не мог надивиться способности башкир к разведению бортевых пчел, отмечая их огромное количество по всей Башкирии. Ему приходилось описывать особенности сего промысла, подчеркивая, что в размножении бортевых пчел башкирцы очень искусны, и удивляясь тому, что от выдолбленных ими ульев «деревьям никакого вреда не делается».

«Башкирцы, у которых лесные места, от сих бортевых пчел получают себе великий доход… Много таких, из которых у одного по нескольку тысяч бортевых деревьев имеется…»

До сих пор не переставал восхищаться Рычков и местными лошадьми. А уж он-то, будучи завзятым путешественником, знал в них толк.

«Лошади башкирские издавна в России за крепких лошадей почитаются, между которыми резвые иноходцы бывают… Башкирцы как зимою, так и летом все свои табуны содержат на степи, ибо как бы ни глубок был снег, однако лошади его обвыкли разгребать, а по их названию тебенить ногою, и так подснежною травою, имея на себе от лета довольно жиру, содержатся; токмо для немногих лошадей, которых башкирцы в зимние времена для езды употребляют, заготовляют они сено, потому что степная лошадь с виду хотя и кажется не тоща, однако ж, будучи употреблена к езде дальней или тяжелой, вскоре слабеет…»

Почувствовав усталость, Рычков поднялся из-за стола и покинул кабинет. Услыхав в коридоре шаги, из соседней комнаты навстречу мужу вышла с газетой в руках Алена Денисьевна. Она показала написанную им статью о крапиве, опубликованную в последнем номере губернских ведомостей.

Супруги уютно расположились в гостиной на диване, и Алена Денисьевна приступила к чтению вслух. Это был один из любимых моментов их семейной идиллии, позволявший Петру Ивановичу отвлечься от напряженной работы и расслабиться. Дослушав до конца, Петр Иванович остался доволен.

— Надо же, напечатали без сокращений. Сказать по правде, статья удалась. Мне она самому нравится… — сказал он и, увидав, что жена одобрительно кивает головой, добавил: — Весьма полезная вещь. Мне хотелось, чтобы и другие народы узнали о том, как башкирки оное растение в быту используют, и взяли изложенные мною сведения на заметку. Лично я прежде и сам не знал, что из крапивы можно выделывать холсты, вить прочные веревки и канаты или нити для неводов.

— Что и говорить, Петруша, то была добрая затея. Вспомни-ка, дорогой, какую роль сыграла в свое время твоя статья об употреблении башкирками козьего пуха, — заметила Алена Денисьевна, прослывшая и сама искусной рукодельницей. — Благодаря твоим усилиям промысел пуховых шалей был освоен и поставлен в Оренбурге на широкую ногу. Так, может, на сей раз за крапиву возьмутся?

— Вот пускай и берутся. Для того и писал. Все, что есть полезного в природе, должно служить человеку, — сказал, поднимаясь, Петр Иванович и удалился в свой кабинет.

VII

Получив письмо от Рычкова, Юлай выехал в сопровождении Салавата в Белорецк.

Застыв на одном месте, Азнабикэ долго смотрела им вслед. Те уже успели скрыться из виду, а она все продолжала стоять, как будто пыталась разглядеть сквозь завесу оседающей дорожной пыли дальнейшую судьбу так быстро повзрослевшего сына. Давно ли Салават был беспомощным младенцем, всецело зависящим от нее, от матери! Теперь же он неотрывно находится при отце, который все свое время проводит в разъездах. И редкая удача — встретиться с любимым единственным сыном и прижать его к сердцу.

Когда мальчик впервые заговорил, теша всех своими милыми и смешными детскими высказываниями, началась война с Пруссией[30]. Юлай ушел воевать, и Салават полностью остался на попечении матери. Азнабикэ много занималась с ним, сама учила его читать и писать. Мать и сын были в те годы неразлучны. Поэтому влияние ее на мальчика, особенно в самом раннем возрасте, ощущалось во всем. От матери к нему перешли не только привычки, но и некоторые черты характера. А вместе с материнским молоком и колыбельными песнями впитал он любовь к Родине, к природе родного Урала.

В военных походах Юлай Азналин провел несколько лет, а вернувшись домой после долгой разлуки, не узнал любимого сына.

— Глазам своим не верю. Неужто это мой Салауат?! Когда я уходил на войну, он был совсем-совсем маленьким, — воскликнул он, чуть не плача, и стиснул мальчика в объятиях.

С тех пор они подружились, и Юлай стал повсюду возить Салавата за собой. Несмотря на столь близкие отношения с отцом, тот продолжал испытывать горячую сыновнюю привязанность и к матери — к Азнабикэ. Он с благодарностью и нежностью вспоминал проведенное рядом с ней детство, ее задушевные песни, через которые он постигал душу своего народа, проникался его вольнолюбивым духом и трагической, трудной судьбой.

Салават видел и хорошо понимал, что его мать была незаурядной женщиной. Пересказывая сыну усвоенные ею с детства сказки и байты, она и сама слагала кубаиры и мунажаты. А мальчик схватывал их на лету и потом доводил, с импровизациями, до сверстников…

Заметив склонность сына к творчеству, Азнабикэ старалась развивать его задатки. Она поручала ему самому сочинять байты и мунажаты, всячески поощряя проявившуюся в нем страсть к сочинительству.

Несмотря на большие способности, самой ей учиться в медресе не довелось. Обучением девочки занималась поначалу мать, а когда она подросла, то стала ходить к овдовевшей остабикэ[31]. Та давала ей читать разные книги и очень многому ее научила.

Однажды девушка, возвращавшаяся от своей учительницы-остабикэ, заметила среди толпы односельчан незнакомого ей парня. Скромно опустив глаза, она прошла мимо, но успела уловить, как тот негромко у кого-то спросил:

— Что это за девушка, чья дочь?

Ему что-то ответили, но она не расслышала. Вроде бы на том все и закончилось. Только ведь не зря говорят, что от судьбы никуда не уйдешь. В тот же день мимолетом увиденный ею незнакомец явился под каким-то предлогом к родителям Азнабикэ. Почуяв, зачем он пришел, девушка с перепугу метнулась в самый дальний угол дома.

Через некоторое время до ушей ее донесся крик отца:

— Кызым, пособи-ка матери с угощением.

Выходя из своего укрытия, Азнабикэ встретилась взглядом со смотревшим на нее в упор гостем. Вспыхнув от смущения, она тут же бросилась в сенцы, где хлопотала тем временем ее мать.

К застолью девушка не вышла. Когда мать стала настойчиво ее звать, отец, хорошо понимая состояние дочери, остановил ее:

— Не надо, эсэхе, не принуждай. Она сама знает, что делать.

— Ладно, ладно, не буду, — быстро согласилась с ним жена, и девушку оставили в покое.

Конечно, Азнабикэ было интересно, о чем же толкуют родители с гостем. Но сколько бы она ни прислушивалась к их негромкой беседе, так и не сумела ничего разобрать. В конце концов девушке это наскучило, и она побежала на берег реки, напевая на ходу песенку:

Ах, какая благодать — не описать.

А вдоль речки быстрой — заливные луга.

Наших дедов и отцов земля-мать,

Сердцу моему ты так близка.

Вернувшись домой, приезжего Азнабикэ уже не застала. Мать заметила, как дочь приуныла:

— Сдается мне, ты влюбилась, кызым…

— Ну что ты говоришь, эсэй! — возмутилась дочь.

— Не серчай, кызым, — ласково сказала мать и вдруг добавила: — А ты, небось, и не знаешь, кто он таков… Из Шайтан-Кудейской волости тот егет, из аула Юлай.

— И кличут его Юлай, — вмешался отец. — Он сын одного богача по имени Азналы.

— А зачем он к нам приходил?

— Не знаем. Не сказывал.

«Так я вам и поверила, хитрецы», — подумала про себя Азнабикэ.

С того самого дня потеряла она покой, живя ожиданием человека, которого и разглядеть-то толком не успела.

Однако Юлай все не приезжал. Прошло дней десять, прежде чем он дал о себе знать, заслав к Азнабикэ сватов. Та вначале было обрадовалась, но узнав, что он собирается взять ее к себе третьей женой, наотрез отказалась.

Не посчитавшись с ней, отец дал свое согласие. И девушке не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться родительскому желанию.

Свадьбу сыграли осенью, после чего Юлай увез молодую жену к себе.

В новой семье Азнабикэ быстро освоилась. Она старалась быть приветливой и предупредительной не только с мужем, но и с другими его женами. Это помогло ей быстро найти с ними общий язык. Поэтому молодую никто в доме не притеснял, не навязывал ей свою волю.

Каждый вечер, переделав все дела, женщины собирались вместе. Азнабикэ развлекала старших кюндаш[32] пением, рассказывала им байты и мунажаты, а иногда читала вслух какие-нибудь интересные книги.

Потом младшую жену Юлая Азналина стали приглашать на аулак — на вечерние посиделки, где собирались невестки-молодушки, девушки да тетушки-старушки. Все они с удовольствием ее слушали, не теряя при этом времени даром. Кто шерсть трепал, кто прял или носки вязал. А некоторые занимались вышивкой либо обтачиванием носовых платков.

Когда Азнабикэ рассказывала или читала грустные истории, не обходилось без слез. В таких случаях она умолкала, второпях подыскивая и выдавая им что-нибудь веселенькое. И только что плакавшие женщины начинали, как ни в чем не бывало, жизнерадостно хохотать.

Азнабикэ, обожавшая кубаиры, исполняла их с большим мастерством, с чувством и страстью, вызывая в сердцах своих подружек самый живой отклик.

Зловеще стонет одинокая сова,

Что странников подругой прослыла.

А луговая пыльная трава

Кому, скажи, постелью не была?

Птицам ненасытным на поживу

Где только головы батыры не сложили?

Страдал от ран и голодал.

В степи холодной ночью замерзал.

И кровь его священная лилась рекой.

Есть ли равный башкорту герой?..[33]

Общение с этой необыкновенной, одухотворенной и талантливой женщиной доставляло всем большую радость. В такой обстановке многие не замечали, как проходит время. Бывало даже, женщины засиживались едва ли не до зари и, очнувшись от криков первых петухов, нехотя расходились по домам.

Юлай в таких случаях никогда не журил жену. Он лишь участливо спрашивал, не утомили ли ее болтливые бабьи посиделки. А та отвечала:

— Нет, атахы, я не устаю. И другим — польза, и мне — отдушина.

— Вот и ладно.

С появлением Салавата выкраивать время на аулаки становилось все труднее. Все свое внимание Азнабикэ сосредоточила на сыне, воспитание которого стало главной целью ее жизни.

День за днем проходит год,

Салават все растет да растет.

Год за годом перебирая,

Крепнет удаль его молодая…

VIII

Накормив досыта вернувшихся из Идельбашы мужа и сына, взявшихся хлопотать за преследуемых властями беглых башкир, Азнабикэ принялась перемывать посуду. Закончив, она направилась было к выходу, но вдруг, вспомнив о чем-то, резко остановилась и, обернувшись к сыну, осторожно спросила:

— Улым, ты про Зюлейху-килен, часом, не забыл?

— Нет, эсэй, не забыл.

— Отчего же тогда не навещаешь ее?

Салават и сам стосковался по своей невесте.

— Да все недосуг. Дел полно.

— Дела — делами, а придется тебе уважить кэлэш, как-нибудь навестить ее, — сказала Азнабикэ.

— Верно эсэй говорит, нельзя девушку обижать, улым, — поддержал жену Юлай.

— Я и сам был бы рад к ней съездить, да отца ее видеть не желаю. Не могу я простить его за то, что он за людей из своей волости не заступился.

— Не тебе его судить, улым, — нахмурил брови Юлай. — Хороший ли, плохой ли, не забывай, что Кулый Балтас — наш сват и твой будущий тесть.

— У меня язык не поворачивается его кайным называть, атай! Этот человек — предатель, враг башкортов!

— Надо же такое сказать, язык у него не поворачивается! Нет, улым, негоже себя выше наших обычаев ставить. Ты ведь знаешь, так уж у нас заведено: укусил девочку за ушко, и все — с тех пор ты ее жених. Ты, улым, еще себя не помнил, когда Зюлейха твоей невестой стала. Мы с ее родителями вас благословили и, как полагается, тут же вашу помолвку отметили. Да что там рассуждать — я уж и калым заплатил…

Салавату нечем было возразить. Справедливые слова отца заставили его призадуматься. В самом деле, злость на старшину Балтаса не должна стать причиной охлаждения к его дочери, ведь она ни в чем не виновата. И тут же в голову Салавата закралось сомнение: да и разве стал бы его отец водиться с недостойным человеком?! А они ведь с юности дружат. Еще до войны с Пруссией Кулый Балтас сговорил лежавшую в пеленках дочку за малолетнего сына своего близкого друга Юлая, дал укусить мальчику ее за ушко. С тех пор они и считались женихом и невестой. А поскольку их родители частенько встречались, ездили друг к другу в гости, то и Салават имел возможность общаться со своей суженой.

Так-то оно так, но только после возвращения с войны дружба между Юлаем Азналиным и Кулыем Балтасом разладилась. Виной тому стала непомерная алчность свата. Кулый вознамерился завладеть лучшими землями в окрестностях родного аула, а вместе с ними — озерами, речками, пойменными лугами и лесами. По этой причине у него происходили постоянные стычки с односельчанами. И однажды те обратились к Юлаю, чтобы тот рассудил их по справедливости, помог им наконец уладить спорный земельный вопрос.

Стараясь не допустить междоусобицы и кровопролития, Юлай Азналин, на пару с другим человеком, предложил Кулыю провести жеребьевку. Хотели договориться так: кому достанется верхний конец палки, тому, мол, и владеть землей.

Сват отказался принять такое предложение. Рассчитывая на свой большой вес и на недюжинную силу, он изъявил желание решить вопрос при помощи поединка. Однако просчитался. В рукопашной борьбе его одолел батыр по имени Илекяй. Он-то и стал хозяином угодий. А потерпевший поражение Кулый обосновался в ауле Балтас[34] и с тех самых пор затаил на Юлая обиду.

Та размолвка сказалась и на отношениях их детей. Сколько бы ни тосковал Салават по Зюлейхе, как бы ни стремился к ней, неприязнь к ее отцу удерживала его.

И вот теперь Азнабикэ разожгла ненароком тревожащие его душу чувства. Не зная, как поступить, он переводил горящий взгляд с отца на мать.

— По-твоему я должен к ней съездить, эсэй?..

— Конечно, улым, поезжай, — с готовностью поддержала его Азнабикэ. — А то дождешься, что сват Зюлейху другому отдаст. Не посмотрит на то, что мы калым уплатили.

— С него станется! — добавил отец.

После этого уже ничто не могло удержать Салавата на месте. Он наскоро собрался и, оседлав черного иноходца, тотчас умчался.

Юноша скакал по проселочной дороге вдоль Юрюзани и только и думал что о Зюлейхе, осознав наконец, что без нее ему не жить.

Спеша к любимой, Салават старался нигде не задерживаться. Остановился он лишь с наступлением темноты, расположившись на ночлег недалеко от горной речки, а едва забрезжил рассвет, как вновь очутился в седле и поскакал, что есть духу, вперед.

Уже пополудни навстречу ему все чаще стали попадаться стада коров и табуны лошадей. Какой-то одичавший на тебеневке жеребец, заметив появление чужаков, согнал в одно место кобылиц с жеребятами, потом горделиво выгнув шею, угрожающе фыркнул и, развевая длинную гриву, решительно устремился навстречу Салавату. Внимание вожака привлек его черный иноходец.

— Что, драться захотел? А ну, прочь с дороги! — гаркнул на него Салават и, сорвав с плеча кремневое ружье, пальнул в воздух.

Жеребец метнулся с перепугу в сторону и, бросившись к своему косяку, погнал лошадей в лес.

Звук выстрела потревожил и другие гурты, приведя их в движение.

В ту же минуту из леса выскочили три всадника.

— Кто из ружья стрелял, ты? — спросил ехавший впереди остальных.

— Я, — ответил Салават.

— Неужто не знаешь, что лошадей пугать нельзя?

— Знаю. А что было делать, когда ваш гривастый айгыр против моего пошел.

Взопревшие от жары табунщики переглянулись между собой и рассмеялись.

— Ну тогда все понятно.

— По-другому с ним не сладишь.

— Он всегда такой. Чуть завидит чужого жеребца, бешеным становится!..

Разговорившись с табунщиками, Салават поинтересовался, далеко ли расположился на яйляу Кулый Балтас.

— Старшина Кулый — наш хужа. Он тут рядом устроился, поближе к шишмэ[35].

— Айда, мы тебя сами к нему проводим!

— Старшина мне не нужен. Вы лучше дочь его позовите, Зюлейху.

Табунщики все, как один, нахмурились.

— Ай-хай, егет, так не годится!

— У Зюлейхи ведь жених есть!..

У Салавата перехватило дыхание.

— Как?! — выдавил он из себя. — И за кого же ее сговорили?

— За сына старшины Шайтан-Кудейской волости.

Услыхав это, Салават аж вскрикнул от радости:

— Так ведь я и есть ее жених!

— Ну да!.. А как тебя зовут?

— Салауат.

Табунщики просияли от радости:

— Верно! Все сходится!

— Что-то ты давно у нас не показывался. Вот мы тебя малость и подзабыли!

— Хорошо сделал, что приехал. А то Зюлейха с ума сходит!..

— Да мы ее только что вместе с подружками видели. Вон там, под горой! — опомнился вдруг один из табунщиков.

— Спасибо тебе, агай! — обрадованно воскликнул Салават и дернул коня так, что тот встал на дыбы.

Заметив приближающегося незнакомца, девушки с визгом бросились в сторону яйляу.

— Не бойтесь, — крикнул он им вдогонку. — Я свой.

Зюлейха, узнав его по голосу, резко остановилась, схватилась за голову и тут же обернулась.

— Сала-у-ат!

— Зюлейха!..

Так они встретились и, не помня себя от восторга и счастья, укрылись от любопытных взглядов подружек, остановившихся под плакучей ивой, в уединенном месте в зарослях ольхи у ручья.

Не смея глядеть в грустные глаза невесты, Салават ступал молча, низко опустив голову. За ним шел на поводе его иноходец. Остановившись, юноша привязал коня к дереву и только после этого решился обнять девушку. Потом он крепко поцеловал ее и с чувством произнес:

— До чего ж я по тебе соскучился!

— Отчего же так долго не приезжал? — тихо спросила Зюлейха, трепеща в его объятиях. — А ведь я тебя так ждала, так ждала все это время! И днем, и ночью…

Не пожелав назвать истинную причину своего долгого отсутствия, Салават сослался на большую занятость.

— Так ты отцу помогал? Тогда понятно. Только ведь… — начала было с укором Зюлейха, но тот, ровно не обратив на это внимание, быстро проговорил:

— Да, отец уже много лет с заводчиками судится. И в этот раз по начальству ездили правды искать.

— Ну и как? Одолели?

— Да куда уж там! Не мы — их, а они — нас. Зря только время угробили.

— Вон как! Отец мой говорил, что вы уехали, а я не поверила, — кивнула Зюлейха, смахивая краем рукава слезинки.

— Он, поди, ругал меня…

— Нет, не ругал. Только вот за другого выдать грозился… Но я наотрез отказалась, и он отступился.

Салават знал Зюлейху много лет, но до сего дня не испытывал, находясь рядом с ней, особого волнения. И только долгая разлука показала ему, что она для него значит.

Глядя на девушку, он упивался ее красотой. Ее изящная фигурка и нежный голосок сводили его с ума, будили в нем бурную страсть.

— Ну нет, — с жаром воскликнул он. — Я так больше не могу. Увезу тебя с собой.

— Когда?

— Сегодня же!

— Вот так сразу? — изумилась Зюлейха. — Ой, Аллам, что же мне делать?!.

— Как это, сразу?! Мы ведь с тобой столько лет помолвлены!

— Оно, конечно, так, — согласилась девушка. — Только как же мы без благословения родителей уедем?

— Куда им деваться? Калым ведь уплачен!

— А разве можно обычай нарушать? — чуть слышно промолвила Зюлейха.

Салават не ответил. И тогда она, немного подумав, твердо заявила:

— Нет, обычай нарушать нельзя. Твои родители тоже должны дать нам свое благословение.

Понимая, что девушка права, Салават вынужден был с ней согласиться. Вдохновленный их трогательной встречей, он не удержался и нараспев прочел:

Я был малец, когда твоя родная мать

Дала тебе меня поцеловать.

Главу мою такыем украшала,

Зятьком любимым называла.

Я знаю, что от поцелуя моего

Не вспыхнуло твое лицо.

И с губ твоих не сорвалось ни звука.

Был я мал, и ты — невелика.

Дремали в тот миг ребячьи сердца.

Но детство кончилось, и я прозрел,

Едва тебя, красавицу, узрел.

Подобно солнцу из-за гор Урала

Зарею алой ты предо мной предстала…

Зюлейха тоже не осталась в долгу у жениха и, заглядывая ему прямо в глаза, мелодичным голосом пропела:

От зноя летнего струится воздух на лугу.

Когда же ветер наконец прохладою повеет?

Боясь нарушить тишину, молчу.

Да разве ж сердце я унять сумею?

Салават расчувствовался.

— Спрашивай — не спрашивай у своих родителей разрешения, все равно ты моя. И я не хочу ни от кого скрывать то, что у меня душе.

Знай же, Зюлейха моя, как я

В пламени любви своей сгораю.

Нужных слов не находя,

Пред тобою голову склоняю.

Мне бы в песнях воспеть тебя

И без устали о страсти твердить,

Я бы спел, да скованы уста.

От любви онемел мой язык.

Взволнованная пылким признанием юноши Зюлейха уткнулась ему в грудь и, всхлипнув, сказала:

— Атай-эсэй меня, верно, потеряли. Пойдем к ним, а?

— Так ведь я ж без гостинцев приехал, — спохватился Салават. — Как же я твоим родичам на глаза покажусь?!

— Ты и сам для них кустэнэс, — успокоила его Зюлейха и потащила за собой.

В тот же месяц сыграли большую и шумную свадьбу, после которой Салават увез юную жену к себе.

IX

Зюлейха выросла в достатке и родительской ласке, не ведая никаких забот. Но, несмотря на это, она была приучена к любой работе и поэтому с ролью килен в новой семье освоилась довольно легко. Ее не нужно было ни о чем просить. Никто ей ни о чем не напоминал. Зюлейха сама знала, за какую работу браться. Встав поутру, она, подхватив на бегу ведра и коромысло, спешила к речке, после чего ставила самовар и принималась готовить утренний ашхыу. С тем же усердием молодая килен занималась приготовлением обеда.

Пока в котле варилось мясо, Зюлейха ловко раскатала тесто и нарезала халму. Вынув из горячего бульона куски мяса и сложив их горкой в большой деревянный табак, она позвала свекровь:

— Кэйнэм, попробуй-ка. Может, еще чего в хурпу добавить?

Азнабикэ тут же откликнулась. Она зачерпнула ложкой жирный, наваристый бульон, приправленный перцем и разжиженным курутом, подула несколько раз и, попробовав, улыбнулась.

— Хорошо, киленкэй, в самый раз! Отцу Салауата, я думаю, тоже понравится, — одобрила она и тут же, нисколько не скрывая своего восхищения, спросила: — Кто ж тебя всему этому научил, милая моя?

— Эсэй, — зардевшись от смущения, ответила Зюлейха.

— Да уж, верно говорят — какова мать, такова и дочь, — заключила Азнабикэ и, расстелив на траве скатерть-ашъяулык, принялась разбирать и расставлять сэуэтэ вместе с деревянными ложками. Вдруг она приостановилась и, обращаясь к обеим кюндэш, занимавшимся раскладыванием на ылаше только что отжатого пресного курута, громко сказала:

— Сейчас обедать будем. Бросайте-ка свою работу и пособите нашей килен!

Мюнию такое обращение сильно задело.

— Ты что это, верно забылась, приказывать мне вздумала?! Будто не я старшая жена, а ты, — протараторила она, чуть не задыхаясь от возмущения.

Как раз в тот момент к большой юрте подошли Юлай с Салаватом. И Мюния, всем своим видом показывая, что она в семье главная, поднесла мужу медный кумган. Полив Юлаю на руки, она подала ему полотенце и, прежде чем он сел, взбила его подушку.

— Ну, атахы, занимай свое место, — торжественно произнесла Мюния.

Сама она расположилась справа от мужа. Рядом с нею пристроилась средняя жена, а Азнабикэ уселась по левую руку Юлая. Вслед за женами стали рассаживаться прочие домочадцы.

— Бисмиллахир-рахманир-рахим! — сказал отец семейства и первым потянулся к деревянному блюду с дымящимися кусками мяса. Дождавшись наконец, когда он выберет и возьмет свою часть, остальные словно ожили.

— Бисмилла, бисмилла, — торопливо приговаривали они, с вожделением протягивая руки к мясу. Каждый норовил отхватить кусок с косточкой.

И только Зюлейхе, обслуживавшей большую семью, было не до еды. Юлай, незаметно наблюдавший за непрерывной суетой юной килен, кое-как успевавшей раскладывать халму, разливать по мискам и разносить хурпу, какое-то время терпел. Однако вскоре, воспользовавшись тем, что Зюлейха удалилась за какой-то надобностью, он, обведя укоризненным взглядом жен и других невесток, пробурчал:

— Как же вам не совестно?! Расселись, будто в гостях, а Зюлейха-килен одна за всех отдувается! Смотрите у меня, чтоб этого больше не было!..

Мюния, решив ответить за всех, начала оправдываться:

— Так ведь она сама за все хватается, атахы! Мы уж и без того, ее жалеючи…

Юлай, резко повернувшись к старшей жене, тут же оборвал ее:

— Зачем чепуху несешь, эсэхе! Я ведь вижу, как ты в последнее время от работы отлыниваешь. Да и других трудиться не заставляешь. Совсем от рук отбились. Свалили все хозяйство на плечи Зюлейхи. Хотите, чтобы она надорвалась?!

— А почему она не просит помочь? — не унималась та.

— Зачем же ждать, когда попросит? Разве не ты у нас главная хозяйка? Никак забыла?!.

— Не забыла, атахы. А что я могу поделать, коли никто меня не слушается, — сказала Мюния и, поджав губы, выразительно глянула в сторону Азнабикэ. — Вон, младшая кюндэш все по-своему делает. Поди-ка, заставь ее…

— Ну хватит, эсэхе! Нечего препираться, — пресек ее в очередной раз Юлай, заметив приближение Зюлейхи, с трудом тащившей большущий самовар. При ней ему не хотелось спорить с женой.

Пока Мюния разливала чай, Зюлейха, воспользовавшись небольшой передышкой, подсела к Салавату и тоже поела.

Нагоняй, полученный Мюнией от мужа в присутствии всей семьи, надолго ее взбодрил. С того самого дня она с новой энергией взялась за бразды правления огромным хозяйством, распределив обязанности и заставив всех работать. Кобылиц доили теперь не только слуги, но и жены старших сыновей. Они помогали также свекрови сквашивать кумыс. В большую кадку-кебе, наполненную кобыльим молоком, невестки добавляли теплой воды вместе с закваской, после чего время от времени взбивали кумыс деревянной мутовкой.

Другие женщины занимались приготовлением ойоткана-катыка из снятого коровьего молока. Они кипятили в огромном казане эркет[36], затем складывали полученную массу в полотняные мешочки и, подвесив их на некоторое время на железные крюки, давали жидкости стечь. Потом свежий курут разделывался на части, которым придавалась округлая форма. Вслед за этим шарики выкладывались на размещавшиеся возле летней кухни ылаши и оставлялись там для просушки.

Раскрывая секреты этого древнего и жизненно важного промысла, Мюния постоянно внушала невесткам, что нельзя лениться и что курута на зиму необходимо заготавливать как можно больше, так как это очень сытный продукт, который ко всему прочему не портится.

— Кислым курутом хорошо мясную хурпу приправлять. И для желудка полезно, и силы дает против всякой хвори, — напоминала она.

Не сидели без дела и сыновья. Вместе с работниками они замачивали у озера луб. В их обязанности входило также участвовать в заготовке сена как для ездовых лошадей, так и для коров, овец и коз. Кроме того, они помогали ухаживать за посевами…

Время подобно быстротечной реке — уплывает незаметно. Опять сменяет только что наступившую было осень долгая снежная и морозная зима, а за ней приходит в свой черед весна, сулящая всем скорую летнюю благодать. И вновь большая семья Юлая Азналина, дождавшись живительной поры яйляу, устремляется вместе с другими односельчанами на приволье.

Каждый вечер, с наступлением сумерек, у костра, разожженного напротив большой юрты, собирается семья Юлая вместе с ближайшими родственниками и другими членами их рода. Быть главной на таких посиделках чаще всего выпадало большой затейнице Азнабикэ, в запасе у которой всегда имелось что рассказать. Она знала наизусть и очень выразительно передавала кубаир «Заятуляк и Хыухылыу», киссы «Бузъегет», «Юсуф и Зюлейха».

Ее слушали, затаив дыхание. Многие даже, переживая, плакали. Вместе с остальными роняла слезы, то и дело шмыгая носом, и впечатлительная Зюлейха. Готовая вот-вот разрыдаться, она прижалась однажды к Салавату и, всхлипнув, тихо проговорила:

— Как мне жалко Караяс! Она не пережила гибели любимого…

— Не принимай все так близко к сердцу, милая, — стал нежно утешать жену Салават. — Что поделаешь, такое ведь не только в легендах, но и в жизни частенько случается. Если из-за каждой такой истории плакать, слез не хватит. Учись не бояться испытаний и терпеть. Я знаю, зачем нам эсэй все это рассказывает: чтобы мы пример брали.

— Знаю. Я все это запомню и, как кэйнэм, буду рассказывать своим детям, Алла бойорха.

— Вот и ладно… Только не плачь. Считай, что это просто сказка, — с улыбкой произнес Салават и увел Зюлейху в безлюдное место на берег реки. Поверхность воды в свете полной луны приковывала взоры.

— До чего ж красиво! Глаз не оторвать! — не могла скрыть своего восхищения Зюлейха.

— Да, жить на свете и уметь наслаждаться жизнью — это уже само по себе счастье, — восторженно произнес Салават и привлек жену к себе, обвив рукой ее талию.

Кто сердце мне зажег сияньем красоты?

Не ты ли, Зюлейха? Сознайся, это ты!

Я много девушек видал тебя прекрасней,

Но о тебе одной и песни и мечты!

В твоих глазах огонь рассветов голубых,

И отблеск ярких звезд, и полдней золотых,

Красавицы-луны холодное сиянье.

Всего прекрасней полночь глаз твоих!

Как ручеёк с морской сливается волной,

Так, полюбив тебя, сливаюсь я с тобой.[37]

Зюлейха, вспыхнув, прикоснулась губами к уху своего юного мужа и страстно прошептала:

Разве могла красавица с Урала

Батыра-удальца не полюбить.

И батыру тому не пристало

Очарованную им позабыть…

Оживление возле главной юрты должно было означать, что люди начинают прощаться.

— Что, уже пора? — очнулась Зюлейха. — Нас, верно, уже ищут.

Обнявшись, молодые медленно побрели восвояси.

Приближаясь к юрте, они вдруг, к удивлению своему обнаружили, что собравшиеся вокруг жаркого костра родственники вовсе и не думали расходиться. Отстранив жену, Салават подскочил к отцу с вопросом:

— А кто тут давеча шумел?

— Сеу, потише, улым, не мешай матери рассказывать, — прошептал тот и тут же добавил: — Гонец был, из Ырымбура… Мы тут с ним малость потолковали.

— А зачем он приезжал? — насторожился Салават. — Тебя, что, к губернатору требуют?

— Да нет. Гонца Рычков прислал. Велел сказать, что из Питербура один важный ученый пожаловал. Собирается-де, изучать наше житье-бытье и всякие башкирские обычаи. Разрешения моего испрашивают, чтобы приехать.

— Ну и как? Разрешил?

— А почему бы и нет? Какой нам от этого убыток, улым? Даже наоборот. Пообщаемся с учеными людьми. Может, и мы у них чему-нибудь научимся, — сказал Юлай и махнул рукой. — Айда, пускай приезжают, раз хотят. Хоть узнают, как мы тут живем. Встретятся с нашими людьми, порасспрашивают о том, о сем. А там — кто их знает — может и напишут что про нас.

X

Приезд молодого академика Лепехина, совершавшего путешествие из Петербурга через Новгород, Москву, Владимир и Поволжье, оказался для Рычкова несколько неожиданным. Несмотря на это, он встретил Ивана Ивановича как подобает. Польза от встречи двух ученых получилась взаимной. Они много беседовали, а темы возникали сами собой.

Теперь вот представился случай свозить Лепехина, проведшего в этой поездке более четырех лет, к знакомому старшине Шайтан-Кудейской волости.

Гостеприимный Юлай Азналин оправдал надежды Рычкова, встретив его с Лепехиным самым достойным образом.

— Здравия желаю, кунаки дорогие, — радушно приветствовал именитых гостей старшина и, обойдя всех прибывших, с каждым из них поздоровался. Затем, махнув рукой на стоявшую среди берез большую юрту, он пригласил их к себе. Те привязали своих лошадей к изгороди, защищавшей жилую часть яйляу от нашествия скотины, и, озираясь по сторонам, стали проходить по очереди внутрь.

В юрте оказалось прохладнее, чем снаружи. Земляной пол был полностью застлан кошмами и коврами, поверх которых лежали взбитые подушки. На одну из них опустился в изнеможении притомившийся в дороге Лепехин. Рядом расположился Рычков, а за ними — согласно чину и старшинству — все остальные, включая сопровождавших обоих ученых людей, местных аксакалов и прочих представителей рода. Держа наготове медный кумган с тазиком, рассевшихся гостей обошел паренек, предлагая им вымыть руки, и подал каждому по чистому полотенцу.

Выполнив свои обязанности, подросток вышел, уступив очередь старшей хозяйке, непрерывно помешивавшей все это время кумыс. То и дело приговаривая вполголоса «бисмилла, бисмилла», Мюния принялась разливать пенящийся напиток по чашам и подавать их мужу с тем, чтобы тот сам раздавал их гостям. При этом строго соблюдался все тот же порядок. Первая сэуэтэ полагалась академику Лепехину, вторая — Рычкову, и так далее по очереди.

Не сумевший с непривычки оценить вкуса и замечательного качества свежеприготовленного кумыса Лепехин, пригубив напиток раза два, оставил чашу недопитой, зато другие, в том числе и Рычков, воздали кумысу должное, с большим удовольствием выпив по несколько сэуэтэ.

Тем временем Лепехин подозвал к себе маленького внука Юлая и протянул ему гостинец. Мальчик взял, но прежде чем попробовать, решил поделиться с другими детьми, не сводившими с лакомства жадных глаз. Не ожидавший этого академик восхищенно воскликнул:

— Надо же, какой добрый малыш!

— Мы наших детей с малых лет приучаем делиться друг с другом, — невозмутимо ответил ему Юлай.

Разомлевший от выпитого кумыса Рычков одобрительно закивал головой, но вдруг в глазах его промелькнула тревога.

— Выйти бы посмотреть, как там наши лошади… — сказал он сыну вполголоса.

— Не беспокойтесь, папенька, — ответил Николай, — матушка Салавата о них уже позаботилась.

— Как так? — поразился Лепехин. — Вокруг столько мужчин, а за лошадьми женщина присматривает?!

Юлай поспешил все ему объяснить:

— Обычай у нас такой. Заботу о лошадях кунаков берет на себя младшая жена хозяина. С нашей стороны это знак уважения к дорогим гостям. А кроме того, жена моя не одна с этим делом управляется. Салават своей матери помогает.

— Ну, разве что обычай… — неуверенно произнес Лепехин, пожимая плечами.

Так, еще во время обеда ученый получил первое представление об особенностях башкирского быта. Подкрепившись, мужчины уединились, и начался неторопливый разговор, во время которого Юлай обстоятельно отвечал на вопросы любознательного гостя.

В ходе общения он и сам кое-что узнал о новом знакомом.

В юности Лепехин изучал естественные науки в страсбургском университете. Защитив диссертацию и став в двадцать семь лет доктором медицины, в 1767 году он вернулся в Петербург, где вскоре был назначен руководителем одного из отрядов организованной Академией наук оренбургской экспедиции. За короткий период Лепехин преодолел длинный маршрут, посетив Сызрань, Саратов, Царицын, озеро Эльтон, Астрахань, Гурьев. После этого он направился к верховью Яика, а затем добрался до расположенного на берегу реки Агидель пригородка под названием Табынск.

— За несколько месяцев мне пришлось посетить множество рудников, до тридцати заводов, — задумчиво произнес Лепехин.

— Побывали, как я думаю, на Белорецком, на Саткинском, на Лапыштинском да Тирлянском заводе, в Авзяне, в Зигазе, Инзере? — перечислил Юлай.

— Да, там тоже удалось побывать и с работными людьми пообщаться.

— Ну и как? — поинтересовался старшина и, не скрывая душевной боли, сказал: — Хочу ваше мнение узнать. Как, по-вашему, то, что у нас здесь творится, законно? Приходят чужаки и захапывают наши земли-воды, вырубают хвойные леса. Самих башкортов на заводах принуждают работать. Хозяева над ними измываются, а тех, кто убегает, преследуют и убивают без суда. Это справедливо?

— Да нет, конечно, какая уж там справедливость, — нехотя согласился с ним Лепехин. — Токмо, должен вам заметить, вопрос этот не ко мне. Это во-первых. А во-вторых, на тех заводах ведь не одни башкирцы работают.

В таких же условиях живут и русские работные люди…

— Прошу прощения, Иван Иванович, — не унимался Юлай. — Но вы ведь большой ученый. И как ученый человек, вы не должны оставаться равнодушным к судьбе нашего народа. Вы хорошо знаете, что люди, про которых вы говорите, — не рабочие, а каторжники. Это воры и убийцы, которых сперва к смертной казни приговорили, а потом царским указом помиловали. Разве можно равнять преступников с безвинными башкортами?! Но самое страшное для нас то, что эти бандиты портят наших людей, учат их пить, курить и всяким другим мерзостям…

— А вот владельцы заводов, напротив, на башкирцев жалуются, — возразил Лепехин. — Говорят, что они-де работе препятствуют, портят и ломают машины да к тому же дым какой-то пускают, отравляя воздух, и тем самым подрывая здоровье работного люда.

Молчавший до сих пор Рычков не выдержал и решил вставить свое слово:

— Мне об этом тоже известно, Иван Иваныч. Рабочие Верхне-Авзянского завода несколько раз к губернатору с жалобами обращались, будто бы башкирцы их каким-то дымом отравляют.

— Эти жалобы кто-нибудь проверял?

— Проверяли, но пока что ни одна из них не подтвердилась.

— Вот ведь как! — возмутился Юлай. — А все равно слухи распускают.

Лепехин, видя как переменилось настроение у хозяина, поспешил перевести разговор на другую тему.

— А что, — спросил он, — башкирцы только скотоводством промышляют?

«Этот урыс только о своих беспокоится. Какой нам от него прок?» — с обидой подумал Юлай, но, вспомнив о законах гостеприимства, решил поддержать кунака, ответив на его вопрос:

— Не только. Каждая семья еще и хлеб выращивает — ровно столько, сколько ей требуется. Особенно у нас любят овес и ячмень.

— А как насчет озимых?

— Для озимых наша земля не годится. А вот степные башкорты рожь да пшеницу помногу сеют.

— Сабантуи каждый год проводите?

— Конечно.

— А в какое время?

— В степях — после сева, а в горной и лесной местности — на несколько дней раньше.

— Если до следующей весны не уеду, обязательно побываю на Сабантуе, — пообещал, воодушевляясь, Лепехин.

— Ну раз уж вам так хочется на нашем Хабантуе побывать, мы вам сможем кое-что показать.

— В самом деле? — обрадовался, как мальчишка, молодой академик, позабыв про свой сан… — Еще бы не хотеть. Грех отказываться от такого предложения!

Юлай, уже не в силах на него сердиться, улыбнулся.

— Чего не сделаешь ради гостя! Как у нас говорят, чего желает кунак — того хочет Тэнгре. Сделаем! — сказал Юлай и послал за Салаватом.

Тот явился сразу.

— Зачем звал, атай? — спросил он.

— Тут такое дело, улым. Гости мечтают на Хабантуе побывать. Мы могли бы им показать, как он проходит. Вот я и решил устроить небольшой праздник. Как ты думаешь, осилим?

— Дней пять на подготовку дашь, атай?

— Ну что ж. Гости, как я понял, не так скоро в обратный путь собираются. Времени, я думаю, нам хватит. Так что начинайте.

Салават тут же созвал своих товарищей-однолеток. Посовещавшись, они с жаром принялись за работу. И к концу второго дня все было готово.

* * *

Уже на рассвете третьего дня мелюзга, малай-шалай, сновала верхом на великолепных скакунах по всей территории яйляу взад и вперед, надрываясь от истошных криков.

— Идите на бэйгэ! Все — на бэйгэ!

— Несите подарки для победителей!

— Не осрамимся перед большими гостями!..

Люди толпами повалили к месту, где должно было состояться торжество в честь приезжих. Дождавшись, когда народ соберется, Салават отдал приказ начинать.

Узнав, что среди присутствующих есть представители родов тамъян, катай и кыпсак, Юлай удивился.

— Они-то как прознали, что у нас сегодня праздник?

— А что в том плохого, что они здесь? — спросил Рычков.

— Да нет, как раз наоборот, очень даже хорошо, — ответил Юлай. — Только знать бы, получили ли они разрешение своего начальства.

— Неужто для того, чтобы участвовать в таких игрищах, чье-то разрешение требуется?

— Это не мы придумали. Так Белый царь с губернатором повелели, — объяснил Юлай. — После подавления бунтов Карахакала и Батырши… Нет нашему народу теперь никакого доверия. Без разрешения старшины люди не могут ни йыйыны[38] собирать, ни сородичей навестить, которые в соседних аулах проживают.

— А что, такое и в самом деле может случиться? Я имею в виду новые выступления башкирцев.

— Ничего не могу сказать, — ответил Юлай, отводя глаза в сторону.

— Вы-то сами не побоялись почему-то состязания проводить…

— Еще бы! В своей волости я пока что хозяин, — с достоинством произнес Юлай и, немного подумав, добавил: — И потом. Я не думаю, что их превосходительство губернатор был бы против. Ведь мы все это ради вас затеяли, ради уважаемых ученых.

— Ну да, конечно, — быстро согласился с ним Рычков. — Мы вам так за это благодарны!

Лепехин в их беседе участия не принимал. Академик с увлечением наблюдал за происходящим. Его занимали не столько сами лошадиные бега, сколько зрители, с неподдельным восторгом и азартом следившие за их ходом. Громкими возгласами они подгоняли как побеждающих, так и отстающих. «Сколько же эмоций, какой выплеск энергии!» — отмечал про себя ученый. — «А какие лица! В них столько радушия и света».

Он не мог не обратить внимания на то, что все мужчины пришли на праздник в опрятных светлых одеждах. Те, что побогаче, надели поверх нарядные стеганые камзолы. И никого, кто был бы без головного убора. На одних — войлочные колпаки, на других — богато украшенные тюбетейки-каляпуши да кэпэсы.

Еще наряднее приоделись женщины. Их яркие костюмы были расцвечены кораллами и украшены монистами из множества серебряных монеток. На всех — разноцветные украшения. Такая красота, что глаз не отвести. Будто цветы на лужайке. У молодых женщин, снох да невестушек, в ушах — сережки, а волосы заплетены в две длинные косы с подвесками-сулпы на концах.

У кого-то сзади — чехлы-накосники в виде широких лент с монетками. На некоторых — головные уборы, называемые кашмау, украшенные, как и все остальное, серебряными монетами и кораллами. Молодой академик взял себе на заметку, что лаптей ни башкирки, ни башкиры не носят. Они предпочитают кожаную обувь или суконную, но тоже с кожаным низом.

Лепехин с нескрываемым интересом разглядывал и старался запомнить детали непривычных его глазу башкирских праздничных нарядов.

Наблюдая за поведением башкир, он все больше убеждался в том, насколько вольнолюбив этот народ.

Ничто не ускользало от его пристального внимания. Вон там, возле реки готовится угощение для участников состязаний. В казанах на таганах варится мясо, рядом пыхтят медные самовары.

Лепехин не стоял на одном месте. Он переходил от одного кружка к другому и, вытягивая шею, разглядывал из-за спин зрителей артистов, демонстрировавших свои таланты. В одном кругу исполнялись частушки-такмаки с приплясом, в другом играли на курае, в третьем соревновались сэсэны-сказители. А вот и кюрэш — борьба силачей…

Тем временем к Рычкову пробрался сквозь толпу его сын. Петр Иванович поинтересовался, где Салават.

— Он там, чуть подальше — махнул рукой Николай. — Готовит еще один заезд — состязание среди победивших.

У тех, кто это слышал, загорелись глаза от воодушевления.

— Какая замечательная идея — выявить лучшего из лучших, — заметил кто-то из гостей.

— Постой-ка, а почему повторные скачки в другом месте проводить надумали? — спохватился Рычков.

— Говорят, здесь места маловато. Развернуться будет негде.

— А почему нас о переносе не предупредили?

— Вот как раз мне и велено было вас пригласить, — сказал, усмехаясь, Николай.

— Ну так пойдемте же скорее!..

Предвкушая настоящие профессиональные бега, собравшаяся толпа зрителей возбужденно гудела.

Завидев приближающихся гостей, восседающий на саврасом скакуне Салават отделился от группы наездников и поехал им навстречу.

— Ну как, можно начинать? — спросил он.

— Иншалла, в добрый час! — ответил Юлай.

Дотошный Лепехин успел заметить, что на спинах скакунов нет ничего кроме тонкого войлока.

— Странно, а почему лошади без седел?

— Так нужно. Седла, как бы крепко их ни закрепляли при помощи подхвостника и подпруги, все равно во время скачки назад сдвигаются и очень сильно лошадям мешают… — объяснили ему через толмача.

— Так ведь у джигитов, наверное, как бы получше выразиться… при этом заднее место отбивается.

— Чтобы не отбивалось, сзади к штанам мягкий войлок пришивается. За счет такой нашивки да потника джигиту уже не так больно.

— Должен признаться, для меня это открытие, — сказал Лепехин, помечая что-то в записной книжке.

И тут раздался звон колокольчика, возвещая о начале нового заезда.

Когда Салават подъехал на своем скакуне к остальным наездникам, Юлай, провожавший сына пристальным взглядом, не смог утаить от гостей своей тревоги:

— Хоть бы без всяких козней обошлось.

— Да какие могут быть козни по отношению к Салавату? — изумился Николай.

— Всякое бывает. На удачливого всегда завистник найдется. Такой может, как будто невзначай, разогнавшегося коня по спине плеткой огреть. Тот от неожиданности скорость сбавит, и все…

— Неужто на нечестных у вас управы не найдется?

— А кто в такой куче да спешке разберет, чей был кнут? Некоторые норовят пнуть соседнего скакуна в бок, и это плохо кончается. Он тут же сил лишается и скакать дальше уже не может…

Колокольчик зазвонил во второй раз. И в тот же миг стоявшие ровным рядом лошади рванули с места, взметнув копытами клубы пыли. Не успели зрители опомниться, как ретивые скакуны в мгновение ока скрылись среди растущих за холмом деревьев.

Пока их не было, гостей обнесли свежим, прохладным кумысом. Ждать наездников пришлось недолго. Проскакав положенные двадцать верст, они повернули обратно.

И вот вдалеке снова показался столб пыли, который с бешеной скоростью приближался к толпе зрителей.

Завидев скачущего впереди всех Салавата, они дружно захлопали в ладоши. Раздались восторженные возгласы:

— Конь Салауата пришел первым!

— Салауату — главный приз!

Юлай, испугавшись, что его сына сглазят, поморщился.

— Еще не известно, кто победит. В самом конце его может кто-нибудь обскакать.

Но люди, не придав его словам никакого значения, продолжали славить Салавата.

— Точно, он первый!

— Другим его уже не догнать! Они вон как отстали…

Да, Салават никому не уступил своего первенства. Не останавливая своего разгоряченного коня, он на всем скаку выхватил платок из руки одной из встречавших его, как победителя, девушек. Проехав после этого еще немного, джигит постепенно замедлил ход. Развернув доставшийся ему в подарок белый, вышитый по краю шелковыми нитками платок, Салават поворотил коня и подъехал к той девушке.

— Как твое имя, хылыукай? — ласково спросил он, склоняясь к ней.

— Гюльбазир, — ответила та, смущенно улыбаясь.

— Из какого ты рода? Чья дочь?

Ее тихий ответ потонул в общем гвалте. Салават переспросил и узнал, как зовут отца Гюльбазир. Однако поговорить с ней ему так и не удалось. Вынужденный сопровождать гостей, батыр отъехал, а сам тем временем продолжал думать о приглянувшейся ему девушке. Из-за этого он прослушал, о чем те говорили. Находясь под впечатлением этой мимолетной встречи, он даже не ощущал всей радости от своего блистательного успеха.

Не дожидаясь, пока народ угомонится, Салават, отпросившись у отца, решительно направился к стайке девушек, среди которых стояла красавица Гюльбазир. Но и на этот раз им помешали пообщаться друг с другом. Едва они начали разговаривать, как явился Николай.

— Салават, пошли, тебя зовут! — сказал он, и тот, наскоро кивнув девушке на прощанье, нехотя удалился.

Даже вернувшись в свою юрту, юноша все никак не мог успокоиться. Подойдя к Зюлейхе, только что уложившей в сэнгэльдэк их маленького сына, родившегося всего несколько месяцев тому назад, он притянул ее к себе и, приобняв за плечи, нерешительно произнес:

— Бисэкэй, ты не станешь сердиться, если я тебе кое-что сейчас скажу?

— А что ты мне хочешь сказать? — насторожилась жена.

— Даже не знаю, как быть. Боюсь, рассердишься, — продолжал сомневаться Салават.

Милое лицо Зюлейхи омрачилось.

— Говори — не говори, а я все равно чую, что ты на кого-то глаз положил… — упавшим голосом произнесла она.

— Да, — признался, краснея, Салават, — мне одна девушка понравилась. — Если ты не будешь против, я возьму ее второй женой.

— Значит, ты меня разлюбил? — жалобно спросила Зюлейха и, закрыв руками лицо, зарыдала.

Тот в отчаянии заметался по юрте.

— Я тебя очень прошу, не плачь, вытри слезы! Если ты не дашь своего согласия, я ни на ком не женюсь. Я тебя как любил, так и буду любить.

Зюлейха продолжала всхлипывать.

— Ладно, все, я не женюсь! — отказался было от своей затеи Салават, но, немного подумав, снова принялся уговаривать жену. — Ты ведь и сама понимаешь, все равно мне когда-нибудь придется второй женой обзаводиться. Такой уж у нас обычай. Говори, бисэкэй, что будем делать. Может, как-нибудь договоримся по-хорошему, а?

Наплакавшись, Зюлейха на какое-то время затихла, потом, тяжело вздохнув, грустно покачала головой.

— Да, твоя правда. Лучше не жди, пока я состарюсь. Женись, покуда я молодая… — рассудила она. — Ничего не поделаешь. Такая уж у нас, у женщин, доля…

Сказав это, Зюлейха подняла на мужа заплаканные глаза и спросила:

— Сказал бы хоть, кто твоя зазнобушка.

— Гюльбазир, — ответил Салават и рассказал, когда и при каких обстоятельствах ее встретил.

— А чья она дочь?

— Человека по имени Хагынбай.

Только Зюлейха раскрыла было рот, чтобы еще о чем-то спросить, как снаружи послышался голос Юлая.

— Улым, ты тут? — спросил он.

— Да, атай, — с готовностью бросился Салават к выходу.

Как оказалось, его хотел видеть академик Лепехин, которому не терпелось расспросить юношу об обычаях, связанных с молодежными игрищами.

Увидев Салавата, стоявший рядом с Рычковым Иван Иванович поспешил ему навстречу и с ходу заговорил:

— Прошу прощения за то, что пришлось вас потревожить. Но растолкуйте-ка мне, миленький, вот что. Вот вы победили сегодня в обоих состязаниях, верно? А ежели бы, положим, одновременно с вами за белый платок еще один джигит ухватился. Как же вы в таких случаях победителя определяете?

— Выходим вдвоем на майдан и меряемся силами. Все очень просто. Кто окажется сильнее, тот и победитель, — объяснил Салават.

Академик задал ему еще несколько вопросов и, получив подробные разъяснения, вежливо поблагодарил. В результате их беседы Лепехину удалось пополнить уже имевшиеся у него записи.

Он описал, как проходит борьба между молодыми людьми. Как и русские силачи, они не хватают друг друга за плечи, а борются, взявшись за пояс, используя при этом традиционные приемы… Платок, который необходимо выхватить из руки девушки, не обязательно должен быть дорогим. Главное в том, чтобы подцепить его, опередив других, и уже не выпускать из рук. Лепехин отметил, что в этих местах бытует такое правило: подарок для победившего батыра готовит самая красивая девушка в ауле… По завершении состязаний народ обращается к Аллаху с просьбой о хорошем урожае, после чего затевается пир. Молодежь развлекается, устраивая всяческие игры, вроде пробежек с яйцом на ложке, которую держат в зубах, борьбы и тагана — игры с танцами…

Довольно подробно описал Лепехин, как проходят у башкир сами летовки. Ему удалось установить, что на летних кочевках население живет семьями. Или же родственники сами образуют одно «джейлау». Для летовок всегда выбирают место возле реки либо другого источника, а вокруг юрт возводят изгородь, дабы закрыть доступ к ним скотине. По утрам животных выгоняют на пастбище, причем один вид отдельно от другого. Дойка кобылиц и коров происходит также по отдельности. Из коровьего молока взбивается масло, готовится сухой курут. Айран, приготавливаемый путем разбавления водой кислого катыка, используется в качестве напитка. Из кобыльего молока делают кумыс, представляющий собой среди прочих один из основных продуктов питания…

Оба русских ученых были чрезвычайно довольны приемом, оказанным им гостеприимными и добродушными башкирами Шайтан-Кудейской волости, и поэтому не торопились уезжать.

Однажды Юлай созвал сородичей на совет.

— Агай-эне, акхакалы! Наши знатные гости интересуются, как мы отыскиваем соколиные гнезда и приручаем птенцов. Особенно сын нашего знакомого Петра Ивановича Рычкова горит желанием приручить какого-нибудь птенца и просит ему помочь. Вам решать, что делать.

Первым взял слово мулла Арыслан.

— Я вот что скажу, йэмэгэт[39]: для башкорта желание кунака — священно.

— Воистину так, — поддержали его остальные.

На следующий день, спозаранку, с возглавляемой Салаватом группой всадников гости тронулись в путь.

Поначалу им пришлось ехать сквозь непроглядный туман. Постепенно густая завеса рассеялась, и всю округу залило ярким солнечным светом. Однако ближе к полудню небо заволокло темно-серыми облаками, и вскоре стал накрапывать дождь. Погода вконец испортилась. Проезжая по тропинке, идущей вдоль крутого берега, Лепехин вдруг почувствовал, как напряглась его лошадь. Словно почуяв опасность, она стала прясть ушами и мотать головой, то и дело всхрапывая. Все это выглядело очень странно, поскольку другие лошади вели себя спокойно.

— Пойду-ка я лучше пешком, — сказал Лепехин, слезая с седла.

— Путь неблизкий, Иван Иванович. Быстро устанете, — предупредил его Салават и предложил гостю на время обменять его лошадь на свою.

Академик не стал противиться. Однако и на этот раз произошло то же самое. Лошадь, предоставленная ему молодым хозяином, забеспокоилась, задергалась, а та, что была под Салаватом, напротив, затихла.

— Послушай-ка, дружок, кажется, твоя лошадка еще построптивее моей будет! Вот-вот меня на землю сбросит, — пожаловался Лепехин, похолодев от ужаса.

— Может быть, все дело в вас самих? — предположил Рычков.

— Во мне?! — ухмыльнулся тот и, пожав плечами, неуверенно произнес: — Неужто назад возвращаться придется?

Но Рычков не согласился.

— Не стоит пороть горячку, Иван Иваныч. Давайте-ка сперва попытаемся установить причину. Иначе вы не сможете ехать ни вперед, ни назад, — сказал он, заглядывая Лепехину в глаза. — Может, вашей лошадке дождь не по нраву?

— Помилуйте, дорогой Петр Иванович! При чем тут дождь, когда конь Салавата ведет себя точно так же.

— Ну так я и говорю, причина все-таки в вас.

— Что-то я вас не совсем понимаю, Петр Иванович, — недоумевал Лепехин.

Рычков внимательно оглядел своего молодого приятеля с головы до ног и затем спросил:

— Скажите-ка мне вот что, друг мой. Из какой кожи пошиты ваши сапоги?

— Я как-то не задумывался над этим. По-видимому, из коровьей…

Рычков спешился и принялся тщательно обследовать одежду Лепехина, как и его снаряжение. И очень скоро выяснилось, что причиной беспокойства животных стала сумка, сшитая из шкуры дикого кабана. Пропитанная дождевой влагой шкура хищного зверя источала сильный запах, тревожа лошадей.

Обнаружив причину странного поведения обоих животных, приятели обернули сумку сухой тряпкой и упрятали в мешки, вложив их один в другой. После этого академик мог спокойно ехать дальше.

Двое суток путешественники блуждали по каменистым ущельям и ложбинам Каратау. Время от времени со скал срывались камни и с шумом скатывались вниз. Некоторые из них оказывались под копытами лошадей.

Предстоящую ночь решили провести в лощине у подножия одной из высоких скал, недосягаемые вершины которых были скрыты под пеленой тумана. Рядом протекала река. Стреножив лошадей, путники развели у самой у ремы костер, вскипятили в медных чайниках воду. После чая занялись разными делами. Кто-то укреплял аркан для подъема в горы. Другие щепали лучины-сыраки, ладили остроги, чтобы с наступлением темноты поохотиться на крупную рыбу.

Тем временем Николай вместе с отцом расспрашивали Салавата о его планах на будущее, а академик Лепехин описывал в дневнике при свете костра самые последние впечатления.

Скалы по обе стороны реки напомнили ему развалины древних городов, так как некоторые из них похожи на башни и на колонны. С восхищением наблюдал Лепехин за тем, с какой ловкостью пробираются башкиры по отвесным скалам, и особо отметил в записях башкирских лошадей, которые «так легки, что с высоких крутизн, иногда и по самой узкой тропе спускаются».

Темной ночью началась рыбная ловля. Пойманные при помощи острогов хариусы оказались все, как на подбор, длиною с локоть. Отведав испеченной на углях рыбы, путники попили чаю с матрюшкой[40] и улеглись спать.

Рано на рассвете крепко спавшего Лепехина разбудили чьи-то громкие возгласы. Он встрепенулся, приподнял голову и, плохо соображая спросонья, вяло спросил:

— Что случилось? Медведи, что ли?

Не получив ответа, он резко вскочил и, протерев глаза, пригляделся. Рядом никого не оказалось. Куда же все подевались? Лепехин не знал, что и думать.

Сотрясаясь от страха, он стал прислушиваться. Люди продолжали кричать. Среди их истошных криков он стал различать перестук падающих и скатывающихся камней, а также удары друг о друга каких-то железных предметов. Озираясь по сторонам, Лепехин заметил неподалеку знакомых всадников и узнал находившегося среди них Рычкова.

— Петр Иванович, — кинулся он к нему. — Объясните же, наконец, в чем дело? Неужто хищники объявились?

— Ой, да бог с вами, Иван Иванович! Все в порядке, — улыбнулся Рычков, подъезжая к нему поближе. — Это просто-напросто перекличка. Таким манером башкирцы выясняют, на которой из вершин соколиные гнезда имеются. — Он замолчал и, переведя взгляд в сторону, показал рукой на ближайшую скалу.

— Вон, поглядите, самка сокола из гнезда выпорхнула! Это уже третье по счету гнездо, Иван Иваныч!

— А почему меня не разбудили?

— Салават пробовал, да вы от него отмахнулись.

— Надо же, черт побери, какого зрелища я лишился! — всплеснул руками Лепехин. — И где ж теперь Салават?

— С птицеловами.

— А чем они там занимаются?

— Ищут подступы к гнезду, — ответил Рычков.

Вскоре появился и сам Салават в сопровождении охотников.

— Доброе утро, Иван Иванович, — приветствовал он Лепехина и спрыгнул на землю.

После утреннего чаепития началась подготовка к восхождению. Джигиты хорошо знали, что добыча, за которой они собираются отправиться, будет нелегкой, потому что соколы выбирают для гнездовья наиболее отвесные скалы. А это самые труднодоступные, опасные для человека места.

Когда приготовления были закончены, Салават разделил участников на две группы. Одну из них он оставил у подножия скалы, намереваясь увести вторую с собой.

— Ну, а нам к кому примкнуть? — спросил Рычков.

— Сами решайте, Петр Иванович, — сказал Салават и, немного подумав, добавил: — Я думаю, вам нужно остаться здесь.

— Почему?

— Потому что это очень опасно…

— Пожалуй, ты прав, — быстро согласился Рычков, вспомнив о своем почтенном возрасте. — Мы вас внизу подождем.

Однако Лепехин замахал руками.

— Вы как хотите, Петр Иванович, а я полезу. Я непременно должен видеть все собственными глазами!

— Тогда и я с вами, — оживился Николай.

Петр Иванович погрозил сыну пальцем:

— Николенька, ты никак забыл, что мы обещали перед отъездом нашей матушке? Она приказывала нам вместе держаться.

— Да, — поддержал его Салават, — вам тоже лучше остаться.

Молодому человеку пришлось сдаться. Пристроившись рядом с отцом, он с нескрываемой завистью смотрел вслед удаляющимся всадникам.

Добравшись до нужного места, Салават и его группа стали взбираться вверх по протоптанной тропке.

Пробравшись сквозь бурелом, они поднялись на взгорье. Открывшаяся их взору полянка была вся в цветах и походила на пестрое блюдце. Дальше путь пролегал меж огромных, размером с избу, валунов. Копыта то и дело постукивали о рассыпанные повсюду камешки. Оказавшись спустя некоторое время на тропинке, петлявшей среди гладких отвесных глыб, люди вынуждены были карабкаться вверх, уцепившись за конские хвосты.

«Другие лошади здесь ни за что бы не прошли», — подумал про себя Лепехин, еще раз убедившись в выносливости башкирской породы.

К полудню добрались до гребня горы. Преодолевая страх, Лепехин окинул взором открывшееся пространство. В небе над отвесной скалой зависла пара орлов. Внизу раскинулось широкое поле, казавшееся сверху голубым. Даже отсюда можно было различить горную речку, рассекавшую все это пространство на две равные части.

— Не надо вниз смотреть, Иван Иванович, а то голова закружится, — предупредил Салават.

Почувствовав на самом деле головокружение, Лепехин отпрянул назад.

— Что-то в горле пересохло, — пожаловался он. — Нет ли где поблизости родника?

— Есть, сейчас там будем, — сказал Салават.

Вскоре путники действительно вышли к источнику, бьющему из-под темной глыбы. Напившись студеной водицы, они закусили курутом и казылыком[41].

Первым поднялся со своего места Салават.

— Ну, передохнули маленько? — спросил он и велел всем взяться за веревку.

Когда конец аркана с петлей был спущен до самого гнезда, находившегося в расщелине скалы, Салават, держась за ту же веревку, стал медленно спускаться вниз, осторожно переступая с одного камня на другой.

Ухватившись обеими руками за ствол дерева и морщась от страха, Лепехин с напряжением следил за каждым его движением. «И зачем мы только все это затеяли? — каялся он. — Один неверный шаг, и юноша может сорваться в пропасть. Пропадет ни за что ни про что. Какое ребячество, какая непростительная беспечность с моей стороны! Ведь знал же, чем такие походы заканчиваются. Башкирцы, которые за гнездами лазают, либо калечатся, либо вовсе погибают. Вовек себе не прощу, ежели с Салаватом что случится».

Терзаясь запоздалым раскаянием, Лепехин окончательно струсил. С перепугу ему показалось, что камень под его ногами начал соскальзывать. Он отдернул руки от дерева и попятился назад.

— Мочи нет, как страшно. Я уже не в силах на все это смотреть, — прошептал в отчаянии академик.

— Вы только к краю близко не подходите, — посоветовали ему.

— Ладно, я буду сидеть смирно на одном месте, — стараясь унять дрожь, ответил Лепехин и поинтересовался: — А где теперь Салават?

— Уже до гнезда добрался, — сообщил ему Селяусен.

И тут парни стали возбужденно переговариваться.

— Гляньте, самка сокола из гнезда вылетела!

— А там недалеко еще и орлиное гнездо оказалось!

— Ай, один из ыласынов на Салавата нацелился!

— Стреляйте скорее, — прокричал Селяусен и сам же пустил в птицу стрелу. Однако промахнулся.

Его товарищи и оставшиеся внизу джигиты, не сговариваясь, стали орать и метать в хищников стрелы.

— Есть! — крикнул кто-то. — Один упал.

— И второй тоже…

Не решавшийся подходить близко к обрыву Лепехин громко вздохнул.

— А Салават? Как там Салават?

— Положил двух птенцов в туксай[42] и потихоньку к орлятам подбирается, — сказал Селяусен.

— А что с орлами?

— Одного убили. А того, что ранили, нижние подобрали.

Лепехин все еще продолжал тревожиться за Салавата.

— Ну, как он там, еще не добрался?

Когда ему сообщили, что Салават уже забрал птенцов, причем не только соколят, но и маленьких орлят с собой прихватил, он искренне обрадовался:

— Вот молодец! Настоящий герой!

Вдруг кто-то вскрикнул:

— Одного выронил!

— Ой, как жалко!

— А чего жалеть? Летать он толком не умеет. Вот и попал к нашим прямо в руки.

— Это ж надо же! Такой кроха, а как сопротивляется! Трепыхается и клюнуть норовит…

Закончив свое дело, Салават начал осторожно спускаться.

Его товарищи, приумолкнув, неотрывно следили за ним. Не сводя глаз с подрагивающего каната, привязанного другим концом к стволу укоренившейся на вершине скалы сосны, Лепехин застыл на своем месте, не решаясь произнести ни слова.

Когда привязанная к дереву веревка наконец ослабла, раздались возгласы облегчения:

— Аллага шюкюр, Салават добрался до места живым и невредимым!

— Снова доказал всем, какой он батыр!

Иван Иванович был безгранично рад тому, что поход за птенцами закончился для Салавата благополучно.

— Да, он и впрямь герой! — без всякого лукавства похвалил его Лепехин.

Увлекшись происходящим, ученый и находившиеся вместе с ним на вершине джигиты, не заметили, как прошло время. А между тем солнце стало уже клониться к закату. Заметив, как быстро надвигается тьма, путники засуетились.

— Хватит возиться, а то несдобровать!

— Да, надобно уходить отсюда, покамест не стемнело.

Лепехин не понял причины их беспокойства.

— Зачем спешить? В крайнем случае, можно ведь и тут заночевать.

— Нельзя, — возразил Селяусен.

— А почему?

— Здесь даже летом по ночам очень холодно.

И действительно, очень скоро все почувствовали, как похолодало. А тем временем горные вершины стали обволакиваться тяжелыми, мохнатыми тучами. Все больше сгущаясь, они оседали на склонах хребта.

«Да, башкирцы отлично знают суровый нрав своего Урала. За множество веков они сумели приспособиться к его природе. И, судя по всему, тревожились не напрасно», — убедился Лепехин. Рассуждая таким образом, он быстро взобрался в седло.

Медлить было нельзя. Только вот куда подевалась та еле заметная тропинка, по которой они сюда пришли? Быстро смеркалось, и все хуже становилась видимость. С надвигающейся темнотой усиливался страх. Все понимали, не рассчитаешь, куда ступить — и ты пропал!

Вдобавок ко всему, легкая летняя одежда не спасала тело от насквозь пронизывающего ветра и холода. А на ночлег устроиться негде. Поэтому дорогу нужно было найти во что бы то ни стало.

Пробовали зажечь бересту, но это не помогло — тропинки словно не бывало.

— И что ж нам теперь делать? Так и будем, как слепые, блуждать в потемках? — дрожащим голосом спросил Лепехин, уже в который раз сожалея о том, что он не остался внизу с Рычковыми.

— Сами мы уже ничего не сможем сделать, — признался Селяусен, — поэтому придется вверить судьбу нашим лошадям. Только на их нюх и надеюсь.

Беспризорный конь Салавата пошел первым. За ним последовали другие.

— Не будем от них отставать, Иван Иванович, — сказал Селяусен, поддерживая обессилевшего от страха академика.

— А как остальные? Где все?

— Они тоже, как и мы, идут за своими лошадками.

Продираясь вслепую между глыб, камней и корней деревьев, Лепехин чувствовал себя прескверно. Боясь споткнуться, он старался ступать осторожно, хорошо понимая, что, ударившись, можно убиться или слететь в черную пропасть.

— Не бойтесь, Иван Иванович, лошади идут уверенно, — сказал Селяусен, не терявший присутствия духа.

Вдруг впереди раздался радостный возглас:

— Вот она, наша дорожка! Нашлась!

Академик возблагодарил Господа и троекратно перекрестился.

Да, лошади оправдали надежды людей, выведя их на потерянную тропинку. Благодаря их чутью путникам удалось благополучно миновать самые трудные места.

Почувствовав под ногами траву, все приободрились и решились ехать верхом. Полагаясь на нюх своих лошадей, всадники уже не думали о том, куда они их вывезут. А когда препятствий стало поменьше и дорога — поровнее, люди и вовсе успокоились.

— Слава тебе Господи, кажется, пронесло, — прошептал Лепехин и под мерный шаг своего коня незаметно задремал. Сколько он так проехал, умудрившись не выпасть из седла, он не смог бы сказать. Очнулся Иван Иванович от дружного лошадиного ржания.

— Где это мы? — спросил он, придя в себя, и вдруг заметил впереди жарко пылающий костер. Узнав среди сидящих Рычкова, Лепехин вскрикнул от радости: — Да это же наш лагерь!

— С благополучным вас возвращеньем, Иван Иваныч, — улыбнулся ему Рычков.

Остальные тоже потянулись к подъехавшим, шумно приветствуя их.

— Рады вас видеть живыми-невредимыми!

— А мы и не чаяли вас так скоро увидеть.

Не обращая внимания на эти восклицания, Лепехин сделал резкое движение в сторону Салавата, стоявшего рядом с Селяусеном и Николаем.

— Я восхищен вашей храбростью, друг мой! Вы — истинный герой! — с пафосом произнес академик, обнимая молодого человека.

— Тоже мне геройство — достать птенцов из гнезда?! — усмехнулся польщенный его похвалой Салават. — С этим у нас любой егет может справиться.

Птицеловы недолго отсыпались. Едва забрезжил рассвет, как они уже были на ногах. После завтрака Салават стал раздавать вчерашнюю добычу. Соколят он вручил Рычкову, одного из двух орлиных птенцов отдал Лепехину, а второго подарил своему другу Селяусену Арысланову.

— А что нам с большим орлом делать? — спросил тот.

— Его я себе оставлю. Сначала попробую выправить перебитое стрелой крыло, а потом на волю выпущу.

— Вряд ли от лечения будет толк, — засомневался Рычков. — В Оренбурге собираются музей открывать. Хорошо бы из этого орла чучело изготовить.

Однако молодые ребята отнеслись к его предложению с неодобрением.

— Это ведь матка! Жалко убивать.

— Давайте отпустим ее. Нам и птенцов хватит.

— Предоставим ее судьбе. Коли суждено ей жить, крыло и без лечения заживет…

Послушавшись своих товарищей, Салават распутал птице лапы и отпустил ее. Волоча за собой свисающее крыло, орлица вскоре скрылась в лесной чаще. Лепехин, проводивший ее восхищенным взглядом, громко воскликнул:

— Надо же, какая мощная птица! Один клюв да когти чего стоят!

Остальные с ним согласились.

— Что верно, то верно! Попадись ей только в когти — так просто не вырвешься!

— Если б вы видели, как орлы коз да овец умыкают!

— Не только коз и овец, они и детишек не щадят!

— Зачем же тогда надо было такого хищника отпускать?! — удивился Николай.

— Отпустили и ладно! Пускай теперь сама о себе заботится, — махнул рукой Салават, а у самого перед глазами стояли орлы, с жадностью терзающие труп убитого.

Когда путешественники вернулись на яйляу, Юлай устроил в честь проводов именитых гостей мэжлес[43].

Дорогих кунаков потчевали кумысом и национальными блюдами, поили чаем с душистым липовым медом, потом развлекали, как водится, большой культурной программой, включая игру на курае и кубызе, песни и пляски.

Старшина Юлай тоже не остался в стороне. Раззадорившись, он спел песню об Урале, не забыв также рассказать гостям про героев Сеита, Кусюма, Алдара и Батыршу.

Слушая его, Лепехин то и дело записывал что-то в свой путевой дневник, приговаривая:

— Замечательно, просто замечательно!

Рычкову же, напротив, рассказы Юлая пришлись не по душе. «Неужто он запамятовал, что упоминание о Карасакале и Батырше запрещено? Или он нарочно про них рассказывает?..»

Юлай, словно прочитав его мысли, осекся.

— Чего это я разболтался! Давайте-ка сэсэна нашего послушаем, — сказал он, бросив взгляд на сидевшего поблизости старца. — Ну как, агай, покажешь свое искусство нашим кунакам?

Тот как будто только этого и ждал. Он тут же затянул дребезжащим голосом озон кюй[44]. К его протяжному пению потихоньку присоединился и курай.

Издалека, ай, издалека видны,

Белы камни горы Ирэндек…

Лепехин слушал старика и продолжал описывать в дневнике свои впечатления.

Певец не только воспевает деяния старейшин рода, он также пытается изображать с помощью голоса, жестов их повадки, показывает, как они вели себя в бою, как обучали воевать своих товарищей, как побеждали врагов, лишались сил от ран и прощались с жизнью. Собравшиеся, в большинстве своем, при этом плакали. Но стоило только старцу завести «Кара юргу», как слез словно не бывало. Эта песня считается у них самой веселой. Исполняя ее, старик притопывал ногами. Потом он попытался передать содержание песни с помощью разных телодвижений.

После пляски началось другое представление. Несколько человек показали свое умение подражать голосам разных зверей и птиц. В этом они настолько преуспели, что их голоса невозможно было отличить от настоящих.

Венцом байрама стали упражнения башкир по стрельбе из луков. Как описывал Лепехин, «они метили стрелами как в поставленную цель, так и в башкирцов, которые столько имели проворности, что в известном расстоянии могли увертываться от пущенной стрелы. Иные пускали стрелы, стоя на земле, а удалые, расскакавшись во всю конскую прыть, метили стрелою в поставленный предмет».

Академик подчеркнул, что до таких игрищ допускаются лишь мужчины. Женщинам принимать участие в увеселениях, особенно в присутствии чужих, не разрешается. Они могут наблюдать за происходящим лишь со стороны, находясь на некотором отдалении. Участвовавшие в празднике башкиры расходятся с шумом. И этим все кончается — никаких скандалов или разборок потом уже не возникает…

Мэжлес кончился, страсти поутихли. И только тогда Петр Иванович Рычков нехотя поднялся со своего места.

— Однако пробил и час расставанья. Пора в путь-дорогу.

— В самом деле, пора, — вздохнул Лепехин, кивая головой. — Благодарствуем за самый радушный прием. Спасибо всем!

Тепло распрощавшись с башкирами, гости, отягощенные обильным угощением, взгромоздились на своих лошадей и не спеша тронулись в путь.

XI

В условленный час Салават вышел к реке и стал поджидать Гюльбазир. Когда девушка показалась, выпорхнув, словно птичка, из прибрежных лесных зарослей, он едва не задохнулся от волнения, чувствуя, как сердце выскакивает из груди.

— Гюльбазир!.. — сдавленно произнес Салават.

Спешившая на свидание юная красавица, увидев его, тоже оробела и резко сбавила шаг. Не посмев приблизиться к молодому человеку, она остановилась в шаге от него. Так и простояли они, не сводя друг с друга глаз, безмолвно и словно не дыша. Их соединяли только руки.

Первым нарушил молчание Салават. Обжигая девушку страстным взглядом, он пропел:

Даже ястреба ловчего в птицу

Не запустишь боле трех раз.

Трижды кланялся твоему отцу я,

Не к лицу мне просить много раз.

Гюльбазир, ответив ему в тон, напомнила, что у него уже есть одна жена:

Нежность девушки, батыр, —

как цветок, ранимая;

От дыхания кюндаш

Увянет, как от инея.

— Гюльбазир, любимая, не бойся! От кюндаш Зюлейхи вреда тебе не будет, — стал успокаивать девушку Салават. — С ней я уже поговорил. Она дала свое согласие! Я вас не обижу — ни тебя, ни ее. Только вот твои отец с матерью почему-то против… Скажи, как нам быть.

— Одного разговора с моими родителями мало. Если ты и впрямь меня так сильно любишь, пошли к ним такого свата, чтобы сумел их уговорить, — недолго думая, ответила девушка и тут же убежала.

— Гюльбаз-и-ир!.. — крикнул ей вдогонку Салават, но она так и не обернулась. Он стоял и смотрел ей вслед до тех пор, пока та совсем не скрылась из виду.

«Она права, — вздохнув, сказал вслух джигит. — Я найду такого свата, перед красноречием которого они не смогут устоять». С этой мыслью он, не мешкая, отправился к отцу и матери, чтобы сообщить им о своем намерении взять вторую жену.

Внимательно выслушав сына, Азнабикэ осторожно спросила:

— А сама-то она согласна за тебя замуж пойти? Это я про Гюльбазир…

— Она-то согласна… Да только родители ее не поддаются, — чуть не плача пожаловался Салават. — Я и сам к ним ходил, просил, и Гюльбазир пробовала уговорить…

— А вот этого не надо было делать, улым. Не положено самому к родителям девушки ходить, — недовольно заметила Азнабикэ и махнула рукой. — Ну да ладно, чего уж там. Дело сделано. Остается теперь на счастливый исход надеяться.

Юлай сидел молча. Обдумав все, как следует, он не спеша начал:

— Вот что я скажу тебе, улым. Хагынбая, отца той девушки, я хорошо знаю. Суровый он человек, упрямый да к тому же крохобор. С ним нелегко будет сладить… Но ты не вешай носа. Пошлем к нему человека, посулим через него богатый выкуп-мэхэр, и Хагынбай, думаю, согласится.

— А когда пошлем, атай? — спросил, оживляясь, Салават.

— Не надо горячиться, улым. Сперва вернемся на кышлау[45], а там видно будет. Все в руках Аллаха!

— А мы скоро отсюда уедем?

— Послезавтра, Алла бойорха…

Отец сдержал свое слово: в один из последующих дней семья Азналиных вернулась домой, а к концу первой недели Юлай отправил к Хагынбаю свата-яусы с целью добиться разрешения на свадьбу Салавата с его дочерью.

На роль свата отрядили человека по имени Султанмурат. Когда он появился, Гюльбазир пришла в смятение. Сердце отчаянно заколотилось, щеки запылали. Не в силах скрывать своего состояния и не зная, каким будет исход, она забилась подальше. Однако ушки держала на макушке, стараясь не пропустить ни слова.

Голос у яусы был не очень громкий, а говорил он вкрадчиво и еле слышно. Расспросив вначале хозяина о семье, о житье-бытье, о родичах, о хозяйстве, посланец, в соответствии с заведенным с древности порядком, приступил к изложению цели своего визита. Говорил он цветисто, с прибаутками:

У тебя есть пташка на шелковом шнурке,

У меня есть ястребок на ремешке.

Просить красотку к тебе пришел я,

Коня-скакуна одолжил у суная[46] я

Со звенящей сбруей и с бухарском седлом.

С открытым лицом вступил я в твой дом.

Если будешь железом, я стану огнем,

Чтоб расплавить его, я явился.

Притаившаяся в своем углу Гюльбазир с напряжением ждала, что ответит на такое обращение ее строптивый отец.

Прокашлявшись, тот начал так:

Ковыляешь и хромаешь,

палку ты не выпускаешь

и штанину опустил…

Кто тебя сюда впустил?

Где ты взял такую клячу?

Плешь под драной шапкой пряча,

задрал рыло до небес.

Ты откуда, молодец?

Что вынюхивает здесь

твой кривой, помятый нос?

Ищешь падали, паршивый пес?

Вздумал грязное лицо слезой умыть

или глотку конским салом набить?

А может тумаков отведать

да по башке получить?

Сказывай, какого надо рожна,

Молодого сватаешь иль старика?[47]

Султанмурату надоело выслушивать его оскорбления:

— Постой-ка, кордаш[48], давай с тобой по-человечески потолкуем! Ежели будем продолжать в том же духе, так ни о чем и не договоримся.

— Что хотел, то и получил! Сам ведь с прибауток начал, — огрызнулся Хагынбай. — Давай, выкладывай. Я тебя слушаю. Зачем пожаловал?

— Вот и ладно. А слово мое таково, кордаш: соблюдая наш обычай, пришел я сватать твою Гюльбазир за одного егета.

— За кого именно?

— За сына старшины Шайтан-Кудейской волости Юлая.

— За Салауата, что ли?

— Точно, за него самого!

Хагынбай даже думать не стал, тут же отрезав:

— Вот еще! Чтоб единственную дочь да второй женой кому-то отдавать?! Не бывать такому!

— Эх, кордаш, да такого толкового зятя, как Салават, тебе днем с огнем не сыскать!

— Я и сам знаю, что он достойный егет. Из хорошего рода… — сказал Хагынбай, немного смягчившись.

— А коль знаешь, за чем же дело стало, кордаш? Почему упорствуешь?

Однако хозяин ни на какие уговоры не поддавался.

— Хоть и разудалый у вас жених, а второй женой свою дочь я за него ни за что не отдам, и все тут! — твердо заявил Хагынбай.

Услыхав такой ответ, Гюльбазир едва не лишилась чувств. У нее закружилась голова. Где ж найдет ей отец жениха, который был бы лучше, пригожее Салавата? Он ведь знает, как ей этот парень люб. За что же ей такое наказание?! Хоть бы эсэй вступилась!.. Впрочем, о чем это она? Когда такое бывало, чтобы отец к мнению матери прислушивался…

Тем временем настырный сват-яусы только усиливал напор:

— Вижу я, кордаш, совершаешь ты большую ошибку, лишая счастья законную дочь свою. Как бы каяться потом не пришлось. Станешь локти кусать, да поздно будет. Если отдашь дочь за Салавата, не прогадаешь. Его ждет большое будущее. Когда-нибудь он заступит на место своего отца, станет старшиной Шайтан-Кудейской волости. А, может, еще и дальше отца пойдет, ежели на то будет воля Аллаха. Потому как в Ырымбуре у Юлая полным-полно своих людей. К нему аж из Питирбура академики недавно погостить приезжали! Не забывай, что он и с самим губернатором якшается.

— Вот ведь привязался! — проворчал Хагынбай. — Заладил одно и то же!

Но сват не видел другого выхода, кроме как продолжать настаивать:

— Я ведь добра твоей дочери хочу, кордаш.

— Все, хватит, не желаю тебя больше слушать! — гаркнул Хагынбай.

Надежды Гюльбазир рухнули… «Все! Не быть мне теперь замужем за Салаватом», — сказала она себе, заливаясь слезами.

Всхлипывая, она не сразу заметила, как ее отец и Султанмурат-яусы, понизив голос до шепота, стали о чем-то договариваться. Как ни силилась Гюльбазир, так и не сумела ничего разобрать. Она вконец отчаялась. Эй, Ходай, что же теперь со мной будет? И чего это они так долго шепчутся?!

По долетавшим до ее слуха отрывочным словам Гюльбазир вдруг поняла, что речь зашла о калыме. «Видать, торгуются…», — решила она и, как оказалось, не ошиблась.

Миролюбивый тон отца, постукивание и позвякивание посуды, расставляемой матерью, — все говорило о том, что дело близится к счастливой развязке. Но девушке все еще не верилось. Кто знает, может быть, угощая посланника, родители хотят загладить свою вину перед ним…

После чая отец с гостем вышли, громко переговариваясь, на улицу. Едва за ними захлопнулась дверь, Гюльбазир выскочила из своего укрытия и сразу же кинулась к матери с расспросами.

— Эсэй, яусы уже ушел?

— Да, кызым. Отец пошел его провожать, — ответила мать.

— Неужто он согласился выдать меня за Салауата?

— Согласился… За хороший мэхэр. Уж и сделку отметили, кызым.

Не зная, как выразить свою радость, Гюльбазир бросилась к матери на шею.

— Эсэй, эсэкей!.. — приговаривала она, нежно целуя мать. — Я такая счастливая!..

— Да, кызым, сбывается твоя мечта, — приласкала та ее.

— О никахе уже договорились?

— Договорились, кызым. Теперь будем ждать его родителей. Как только они отдадут больше половины выкупа, назначим день никаха.

— А когда они к нам приедут?

Мать не успела ей ответить. Заслышав шаги мужа, она замахала руками и принялась за мытье посуды. Гюльбазир незаметно юркнула в другую комнату.

XII

С того самого дня начались приготовления к встрече будущих сватов — кода с кодагый. И она вскоре состоялась. Одно было плохо: увидеть любимого Гюльбазир в тот раз не удалось. С родителями его не было. Таков обычай.

Юлай и Азнабикэ делали все, чтобы ускорить предстоящее событие. Родители невесты пригласили муллу и попросили двух парней быть шахитами во время никаха.

В этом торжестве принимали участие женатые братья Гюльбазир и прочие близкие и дальние сородичи.

Во время мэжлеса не забыли помянуть, как водится, и усопших. Назвав поименно покойных предков-прапредков, как и знакомых единоверцев-мусульман, мулла прочел в память о них особую молитву из Корана, начав, по обыкновению, со слов «Ля иляхи иляллах ва Мухаммаду-расулюллах…»

Прослушав несколько сурэ, Юлай поднялся со своего места. Согласно обычаю, он перечислил перед присутствующими, что дает за своим сыном по случаю никаха, а именно: пару лошадей, две коровы, четырнадцать коз-овец, три платья, занавески-шаршау, сапоги, платки, кашмау и елян. Все это предназначалось для невесты. Одна из двух лошадей полагалась ее отцу, а другую должны были пожертвовать для свадебного пира.

После того, как обещанный выкуп был отдан родителям невесты, мулла, следивший за исправным соблюдением всех правил обряда, возблагодарил Всевышнего и приступил к проповеди:

— Рабби наш, дабы жили мы на земле в красоте и благочестии, передал нам через посланников-пророков и через священные книги Ислама свою волю. И мы обязаны, следуя за пророком Муххаматом, выучить упоминаемые в книгах священные слова-напутствия и жить, исполняя данные нам заветы, праведно, укрощая свои пороки. В Кор'эн-Кариме много наставлений, полезных для нашей жизни… Предостаточно и аятов, связанных с никахом. «Женитесь!» — велит нам Аллах, наш Всевышний — слава ему. «Совершение никаха — один из моих заветов. Кто его не выполняет, тот не может считаться моим последователем», — говорил пророк Мухаммат, саллаху галяйхия-ассалям. «Женитесь, плодитесь, растите детей своих, и в судный день я буду гордиться числом своих приверженцев». Слава Аллаху — Альхамдулиллахи, велико ныне и да приумножится число мусульман во всем мире…

Участники мэжлеса, то и дело поднося ладони к лицу, дружно повторяли после каждой проповеди «Амин».

— Иншалла, пусть нам будет суждено воспитывать детей наших в мусульманской вере!

— Услышь и прими священные молитвы наши, о Величайший из великих Аллахы Тагаля!

Мулла прокашлялся, прочищая горло, и поправил чалму.

— Согласно вере нашей, Исламу, ни у кого нет права отдавать дочь замуж насильно, — предупредил он, строго взглянув на Хагынбая, и не преминул его спросить: — Скажи мне, раб Аллаха Хагынбай, ты отдаешь дочь свою сыну Юлая Салавату в законные жены по ее желанию?

— Да, — поспешил заверить его Хагынбай. — Видит Аллах, я отдаю свою дочь за сына Юлая Салауата по ее собственной воле.

К его словам с готовностью присоединились и шахиты-свидетели:

— Верно, Гюльбазир идет замуж по своей охоте!

— Никто ее не принуждал!

Выслушав сторону родителя невесты, мулла обратил свой взор на Юлая:

— Достопочтенный Юлай Азнали углы, берешь ли ты Гюльбазир для сына своего Салауата в качестве законной жены?

— Да, беру, — бодро и уверенно отвечал Юлай.

Его слова подтвердили, в свою очередь, и свидетели-шахиты.

Удостоверившись еще раз, что выкуп-мэхэр за невесту отдан сполна, мулла прочел несколько наставлений молодоженам и участвовавшим в никахе молодым парам.

Дождавшись, когда он кончит, Хагынбай, которому не давала покоя судьба дочери, выходящей замуж в качестве второй жены, осторожно спросил:

— Хэзрэт, а что делать моей дочери, ежели ее муж захочет третью жену взять? Можно ли ему запретить?

— Нельзя, — ответил мулла. По шариату мужчине дозволено иметь четырех жен. Только он обязан выполнять при этом некоторые условия. Ко всем женам он должен относиться одинаково. Положим, у мусульманина две жены. Если он провел один день с одной женой, то на второй должен быть с другой. Покупая какую-нибудь вещь одной жене, он дарит точно такую же или равноценную второй. Так же и с домами. У каждой из его жен может быть свой дом… Как завещал нам Мухаммат-бэйгэмбэр: «О добродетелях ваших будут судить по вашим женам». Пусть Аллахы, субхана ва тагаля, даст мир и благополучие семьям нашим. Да суждено нам будет воспитывать детей наших в благочестии. Амин!

После того как родители Салавата и Гюльбазир обнесли гостей подарками, мулла спросил потихоньку у Хагынбая:

— Если я не ошибаюсь, дочери твоей семнадцать?

— Да нет, пятнадцать исполнилось.

— Значит, придется записывать не никах, а ижап-кабул[49], — сказал он, беря в руки тетрадь с карандашом.

После мэжлеса Салават впервые вступил в дом Гюльбазир на правах зятя-кейяу, сделав родителям жены богатые подношения: тестю — жеребца, теще — шубу из шкурок лисьих и куньих лапок, корову для свадьбы да двадцать рублей деньгами. А самой кэлэш[50] преподнес платье, платок, серебряное колечко, душистое мыло и деньги. Ночь они провели вместе.

Вымывшись поутру в бане, Салават отправился к себе. Продолжение туя было назначено на третий день, который приходился на конец недели.

В урочный час родители Гюльбазир вышли к калитке, чтобы встретить сватьев и прибывших вместе с ними сородичей.

— Айдук — добро пожаловать!

— Уж как мы вас ждали, как ждали!

После чаепития Хагынбай, оставив у себя зятя и его родителей, развел остальных гостей по другим избам, заранее договорившись с хозяевами.

Когда все было готово для застолья, гости вновь потянулись к дому Хагынбая. Поджидая запаздывающих, пришедшие пораньше кунаки с удовольствием общались, неторопливо расспрашивая друг друга о жизни, о скотине-имуществе. Тон задавали, в основном, акхакалы. Те, что были помоложе, сидели, помалкивая. Только с дозволения старших они могли время от времени вставить словцо, да и то лишь в тех случаях, когда приходилось отвечать на их прямые вопросы.

Как только все собрались, хозяин прервал разговоры, обратившись к гостям с предложением вымыть руки.

По знаку Хагынбая служивший у него в работниках молодой парень внес медный таз и кумган, наполненный подогретой водой, и поднес их самому почетному гостю — Юлаю. После этого он перешел к мулле.

Когда устроившиеся на нарах мужчины омыли руки, медный таз с медным кумганом перекочевали на женскую половину.

Тем временем Салават и Гюльбазир тихо сидели возле сувала за занавеской.

Сказав «бисмилла», мулла прочел подходящее к случаю сурэ из Корана, и только после этого гости осмелились притронуться к пище. Протягивая руки к деревянным блюдам, они стали доставать куски конины, вежливо предлагая друг другу казы, и с наслаждением потягивать из чашей наваристую хурпу, приправленную зеленью лука, разжиженным курутом и перцем.

Спустя некоторое время подали олюш[51]. Обслуживающий гостей аяксы[52], согласно обычаю, потчевал их не только кушаньями, но и прибаутками:

Девочкам — крылышки,

Мальчикам — ножки,

Хозяину — голову,

Жене его — грудку.

Кунаку — жирный хвостик.

Тем, кто делил, — трех уток,

Тем, кто терпел, — грудки.

Голова мужчинам будет,

Шейки женщины получат,

И пускай себе грызут.

Окорочка джигитам дам.

Девушкам мослы раздам.

Сыну, зятю — что побольше,

Килен, дочке — чуть поменьше.

Для затравки — черепушка,

Мякоть — каждому и тушка!

Одним словом — угощайтесь!

Не успели отведать олюша, как внесли бишбармак. Видя, каково приходится объевшимся гостям, аяксы, как бы «войдя в их положение», предложил:

— Йэмэгэт, может разомнемся малость?

— Без этого никак нельзя, — ответил за всех мулла.

В планы хозяина это не входило.

— Как же так? Бишбармак ведь остынет.

— Ничего страшного, долго ли согреть. А вот у нас уже сил на еду не осталось.

И Хагынбай вынужден был уступить.

Пока гости отдыхали, мать Гюльбазир стала раздавать припасенные для стороны зятя подарки: мужчинам — рубашки, полотенца, женщинам — отрезы на платья или платки.

— А тебе самой что сватья подарили? — полюбопытствовал кто-то.

Хозяйка с готовностью достала и принялась не без гордости демонстрировать подаренные ей Салаватом вещи. Увидав шубу, обшитый позументом елян, сарыки со стегаными голенищами и разную посуду, женщины заахали.

— Надо же, какое богатство!

— Не поскупился кейяу на подарки, самые отменные привез!

— По подаркам как раз и видно, кто есть кто!..

Переевшие гости не спешили к застолью. Под звуки курая певец исполнил такмак, построенный на игре слов:

Ялсы, Ялсы, Ялсыгол,

Ярыипсанда яусы бул, —

Ярыипсанда яусыл бул, —

Яшма йогклап, Ялсыгол.[53]

К солисту разом присоединились и остальные:

Аргамака б тебе обогнать.

Не по нраву девицам лень,

А станешь коня выбирать,

Бери того, что в безветренный день

сам ветер поднять горазд

и с ветром поспорить рад.

После веселой песни на середину комнаты вышел здоровый детина.

— Раз такое дело, давайте-ка как следует разомнемся! Эй, агай, подуй-ка в свой курай! — сказал он, притопывая на месте, и когда кураист заиграл мелодию «Карабая», он встряхнул свое грузное тело и тут же пустился в пляс.

Оказавшись лицом к лицу с одной из Стоящих впереди молодушек, хлопавшей, как и все остальные, в ладоши, джигит, склонил голову и стал пританцовывать, зазывая в круг. Женщины загалдели:

— Давай, давай, килен, танцуй!

— Нечего за спины других прятаться!..

Подруги вытолкнули ее вперед. Та, покраснев от смущения, попыталась увернуться, но не тут-то было. Ее снова выгнали на середину.

Нарядно одетая женщина перестала упираться. Постукивая каблучками, она завертелась в танце, позабыв обо всем на свете.

— Хай! Ну и дает наша енгэ!

— Эх, миленькая, невестушка ты наша маленькая!

— Айда, енгэ, топни разок, топни другой, топни так, чтоб спина зачесалась, чтобы кровь по всему телу разгулялась! — подзадоривала женщину молодежь, дружно хлопая в такт музыке.

Освоившись и привыкнув друг к другу, местные и гости веселились от души, отплясывая то по отдельности, то попарно. Они так разошлись, что не сразу услышали приглашение к табыну.

— Йэмэгэт, прошу всех рассаживаться! — громко повторил аяксы.

Отирая платками вспотевшие лица и обмахиваясь, гости вернулись на свои места, после чего вновь стали подавать подогретый бишбармак.

За едой было выпито много бузы и меда. Но несмотря на это, никто не стал отказываться и от чая. Гости пили, с удовольствием поглощая «тэм-тум» — всевозможные лакомства: тюпэрэ, сэк-сэк и бауырхак, мед, эрэмсек, смешанное с вишней топленое масло, пресный курут, красный творог, блинчики, лепешки.

Тамаде не понравилось, что гости молчат.

— Попрошу не забывать, йэмэгэт, что у нас байрам. Ешьте досыта, пейте вдоволь да всласть, но только и душу свою потешьте! — напомнил он им и обратился к Хагын-баю: — Давай-ка, хужа, развлекай своих кунаков!

— Уж не спеть ли?

— Спой!

— Что ж, попробую, — сказал Хагынбай и завел песню, посвятив ее гостям:

Ястреб сизый да ястреб белый

Взапуски промчатся над горой.

Еда, питье — еще не повод для веселья.

Праздник славен песней, смехом и игрой.

Гости дружно поддержали хозяина:

В белых тапанах добрый вкус у кумыса,

До чего ж щедры твои кобылицы!

Пить будем, петь и веселиться,

И пусть возрадуется с нами хужа.

Пир продлился целых три дня.

* * *

Когда все разъехались, Гюльбазир стала собирать свои вещи.

Покидая отчий дом, она с каждым тепло попрощалась, а отцу с матерью пропела грустную песенку:

Ай, то ли в лесу, то ли в поле,

Выросла на полюшке калинушка.

Дай ты мне, эсэй, благословение —

Подросла твоя кровинушка.

Ай, ай-й-й…

Выйди к дочери любимой, атакай,

Опереться на свое плечо ей дай.

Вижу я, устали плечики держать,

В дом чужой меня ты вышел провожать.

Когда Гюльбазир умолкла, запели пришедшие на проводы девицы:

Паслась ты, вольная, не ведая уздечки,

Вся в браслетах, бусах да в колечках,

Покинешь нынче ты своих подруг —

На поводке тебя уводят вдруг.

Пропев песенку, подружки преподнесли Гюльбазир подарки на память, кто — полотенца-рушнички, кто — платочки, нитки да украшения. Близкие родственники снабдили ее деньгами и живностью-скотинкой.

Так завершился прощальный обряд проводов новобрачной. Подруги нарядно разодели ее и усадили в арбу. Салават поехал верхом. Когда повозка тронулась, женщины долго шли за ней следом, утирая слезы.

XIII

Салават по-молодому страстно любил обеих своих жен, живя в покое, довольстве и благополучии. Но ощущать всю полноту счастья он не мог, зная и видя, как иноземцы топчут, грабят и терзают башкирскую землю, как мучаются в неволе и гибнут его соплеменники. Знакомые с детства протяжные, заунывные песни, которые пела ему мать, Салават воспринимал теперь по-новому. Через них он всем сердцем ощущал боль от тех страданий, которые пришлось вынести его народу за всю его трагическую историю.

Веками боролись его предки и сородичи за свободу, беспрестанно бунтуя, поднимая одно восстание за другим. И каждое такое выступление стоило башкирскому народу тысяч жизней. Батыры-повстанцы жестоко истреблялись сонмищами царских карателей, над их матерями, сестрами и женами глумились, детей продавали в рабство, дома сжигались, зачастую вместе с их обитателями, а опустошенные земли присваивались все прибывавшими и прибывавшими из центра чиновниками, помещиками-алпаутами и военными. Разве можно предаваться неге в такое страшное время? Надо ведь что-то делать…

Однажды Салават решил поделиться своими сокровенными мыслями и тревогами с отцом. Выслушав сына, тот низко опустил мохнатые брови и, оглаживая черную с проседью бороду, погрузился в раздумье.

— Я хорошо понимаю твое настроение, улым, и поддерживаю твои благородные намерения, — вздохнув, произнес наконец Юлай. — Но мы бессильны. Где уж нам с солдатами тягаться!.. Хотя, кто его знает, может, представится когда удобный случай. Вот тогда и посмотрим. А покамест следует вести себя смирно и крайне осторожно. И потом, не забывай про то, что Акбатша с губернатором к нам пока что благоволят.

— Благоволят! — горько усмехнулся Салават. — А почему ж они тогда позволяют хозяевам заводов земли наши захватывать?! Да солдат выгораживают, которые здесь бесчинствуют.

— Что верно, то верно, улым, — согласился с ним Юлай. — Но только от выступлений наших не будет никакого толку. Один лишь вред! Учись терпению, улым.

Сознавая, что отец прав, Салават изо всех сил старался обуздать свой непокорный дух, не кипятиться по мелочам и не выплескивать наружу скопившуюся и клокотавшую в его душе ненависть.

Он по-прежнему учился в медресе и занимался хозяйством, но едва выдавалось свободное время, использовал его для военных упражнений.

Уводя своих сверстников на открытое место за пределы аула, Салават посвящал их в секреты боевого искусства, которым овладел благодаря отцу — бывалому воину. Он с большой охотой учил товарищей стрелять из лука в цель.

Как-то, сидя верхом на лошади, он на всем скаку метнул стрелу в мишень, умудрившись попасть при этом прямо в центр.

Наблюдавшие со стороны за развлечениями молодежи акхакалы пришли в восторг:

— Надо же, какой ловкач, в самую середку попал!

— Что тут скажешь, егет — не промах, да и других учить горазд!

— Не будь он таким строгим да требовательным, разве оставлял бы его Юлай заместо себя на время отлучки! Почему-то других сыновей не привлекает, а этому доверяет.

— Точно!..

Один из старейшин выдернул кое-как застрявшую в мишени стрелу и, измерив глубину пробитого ею отверстия, покачал седой головой.

— Ай-ха-а-ай, ну и силища, однако, у нашего Салауата!

— А уж как пригож! До чего ж к лицу ему голубой елян да как ладно сидят на ногах его белые итеки… — нахваливали его акхакалы.

Смутившись, Салават отошел к Селяусену.

— Ну, дускай, теперь твой черед из лука стрелять!

Зацепившись одной ногой за стремя, Селяусен с первой же попытки ловко вскочил в седло.

— Айда, коняшка, давай-ка и мы с тобой себя покажем, — крикнул он и, присвистнув, помчался по поляне. Доскакав до леса, он развернулся назад и, натянув тетиву, выпустил из лука стрелу.

— Хай, афарин! — раздался возглас всеобщего одобрения.

— Глядите-ка, и его стрела в самую середку угодила!

Однако оценив глубину отверстия, акхакалы признали первенство за Салаватом.

— Салауат-то наш времени даром не теряет, постоянно у своего отца что-нибудь перенимает. А уж Юлай знает в военном деле толк, поднаторел в дальних походах, — сказал один из них.

— Так-то оно так, только ведь сынок его и сам по себе егет что надо. Не обидел его Аллах силушкой, — вмешался другой. — Помяни мое слово — как возмужает, не будет ему равных…

Салават делал вид, будто не слышит, о чем разговор. Обтерев мокрый лоб краем рукава, он расстегнул ворот и подергал на груди рубашку, обмахивая потное тело.

— Ух и духотища!.. Тяжело во время у разы упражняться. Без еды еще быстрее выдыхаешься.

— Без еды-то еще можно продержаться, а вот без воды совсем худо — глотка пересохла, — пожаловался Селяусен.

— Сколько уже выдержали, перетерпим как-нибудь. Не так уж много времени до ужина осталось.

— Может, хватит на сегодня?

— Вы идите, а я тут еще немного побуду, — сказал Салават.

Когда товарищи разошлись, он, оставшись вдвоем с помощником, не дав себе передышки, взобрался с ногами на хребет лошади и стал учиться скакать стоймя.

— Ага, на этот раз я ни разу не свалился, — радостно воскликнул он. — Попробуем-ка теперь еще один прием отработать.

— А ты не хочешь научиться скакать вниз головой, хужа? — спросил хезмэтсе[54].

— Нет, я думал освоить другой прием.

— Какой?

Отойдя подальше, Салават приказал парню разогнать жеребца в его сторону. Тот испугался.

— А он не затопчет тебя невзначай?

— Не затопчет, делай, что велено!

Куда деваться подневольному? — Пришлось повиноваться. Хезмэтсе запрыгнул на своего коня и поскакал, направляя второго лихого скакуна прямо на Салавата. Черный айгыр помчался во всю прыть. Доскакав до хозяина, он, едва не задев его, резко уклонился в сторону. В тот же миг Салават кинулся к нему и, изловчившись, уцепился за конскую гриву. Айгыр потащил батыра за собой. Совершив несколько шагов вприпрыжку, тот проворно вскочил на ходу, за счет силы своих рук, прямо в седло и ринулся вперед, подгоняя скакуна.

— Живее, коняшка, быстрей-быстрей!

Дома батыра с нетерпением поджидали жены. Приласкав их обеих и маленьких сыновей, он глотнул воды и приступил наконец к трапезе:

— Ля илляхи илляллаху…

После вечернего намаза Салават решил заняться чтением. Придвинувшись поближе к пламени свечей, он стал перебирать стопку книг в бархатных и кожаных переплетах. Если прежде Салавата интересовали мунажаты великих Фирдауси, Саади и Навои и он даже пытался выучить некоторые из них наизусть, то теперь он увлекся произведениями Джами «Саламан и Абсаль» и древнебашкирского поэта Кул Гали «Кысса-и Йусуф».

Салават всей душой прочувствовал дастан Низами Ганджуи «Хосроу и Ширин». Его потрясли любовь красавицы Ширин и шаха Хосроу и чувства скульптора Фархада к Ширин. И он никак не мог смириться с перерождением Хосроу, воспылав к предателю самой настоящей ненавистью.

Читая о его коварстве, Салават невольно сравнивал жизнь людей той эпохи с судьбой башкирского народа, делая важные для себя выводы. В общем, с каждой прочитанной книгой Салават открывал для себя все больше и больше нового. Не довольствуясь литературой, которую ему приходилось брать у муллы Арыслана, он при случае выписывал нужные книги из дальних мусульманских стран.

Узнав об интересе Салавата к наукам, Юлай возмечтал отправить его, при посредничестве академика Рычкова, учиться в Петербург.

Связи с Рычковым Юлай не терял. На исходе зимы в Шайтан-Кудейскую волость приехал по его приглашению его младший сын.

Тянувшийся к общению с образованными людьми Салават от души радовался их новой встрече.

— Здорово, что вы к нам опять приехать надумали, — сказал он Николаю, пообещав ему показать окрестности.

— Спасибо, дружище. Больше всего мне хотелось бы проехаться по зимнему лесу, — ответил тот.

— Договорились, я повезу вас в лес, дорогой кунак, — кивнул Салават.

— А имеется ли там какая-нибудь сторожка?

— Избушка есть, зимовье охотников.

— Что ж, тогда давай завтра же и отправимся, — предложил гость.

— Ладно, — согласился Салават и, подозвав к себе работника, велел ему подготовить самых отборных лошадей.

— А мне с вами ехать? — спросил хезмэтсе.

— Нет, не нужно. Ты лучше о сене позаботься. Заготовь побольше, чтоб коням хватило, да оставь рядом с избой.

— Сена там и так вдоволь, — заверил тот.

Перед отъездом Юлай, пришедший проводить молодых людей, отвел сына в сторону и потихоньку предупредил его:

— Не вздумай, улым, с кунаком своими потаенными мыслями делиться. Не забывай нашу поговорку: «с урысом дружи, а топор за поясом держи».

— Не забуду, атай, не тревожься, — поспешил успокоить его Салават.

— А вы надолго собрались? — поинтересовался отец уже в полный голос.

— На недельку — на полторы, — на ходу бросил тот, спеша к приятелю.

Оседлав лошадей, они тут же тронулись, увлекая за собой навьюченную припасами яловую кобылицу.

Даже после того как прекратились акман-токманы, теплее не стало. Весна запаздывала. От морозца перехватывало дыхание и немного першило в горле. Время от времени налетал резкий ветер, заставляя путников зябко ежиться.

Пока ехали, Николай выспрашивал, какие звери водятся в здешних лесах.

— О, в наших лесах, слава Аллаху, столько живности! Чего только у нас нет! — похвастался Салават.

— А волки не донимают?

— Случается, шныряют в зимнюю стужу возле аулов.

— Еще бы, ведь они до домашней скотинки весьма охочи, — заметил Николай.

— Нет, — возразил Салават, отрицательно покачав головой, — волки очень умные. Они знают, что им за это будет, поэтому вблизи аулов никого не трогают. Здесь они постоянно начеку.

— Мне тоже, между прочим, приходилось слышать, что, общаясь с людьми, волки умнеют, — сказал Николай. — А ведь и вправду, животные, которые никогда не сталкивались с человеком, его не боятся. Я читал, например, что белый медведь человека не боится. А вот олени, лоси, кабаны, бурые медведи, зайцы, лисы и разные птицы даже человеческого голоса и запаха пугаются.

— Тут нечему удивляться. Человек с давних пор на них охотится. Страх впитался в кровь и передается из поколения в поколение. И такое бывает не только у зверья, но и у людей. Знаете, что говорят наши башкирские женщины своим детям, когда те плачут? Они их пугают: «Тихо, вон урыс идет!» И вот так уже лет двести. Этот страх у нашего народа в крови, — с горечью рассуждал, увлекшись, Салават, но вспомнив родительское наставление, спохватился и постарался замять нежелательный разговор: — Человек быстро к хорошему привыкает и перестает бояться, когда ему ничто не грозит. Взять наши семьи. Мы же не враждуем между собой. Отношения у нас, Алага шюкюр, хорошие. — Заговорив об этом, Салават снова переключился на животных, но и тут не смог воздержаться от намеков: — Слыхал я про слонов… Когда люди стали в слонов из ружья палить, те стали на них набрасываться.

Николай то ли постарался сделать вид, что не расслышал нечаянно вырвавшихся у Салавата слов, то ли на самом деле не придал им значения. Он, как ни в чем не бывало, продолжал рассуждать на интересующую его тему.

— Мне приходилось слышать, что иной раз животные, спасаясь от опасности, бросаются за помощью к людям, — сказал он.

Салават, обрадовавшись, что его неосторожность не возымела никаких последствий, с готовностью откликнулся:

— Конечно! Я и сам был свидетелем! В прошлом году я случайно увидал, как орел за ласточкой охотился. Та, бедная, не знала, как от него избавиться. Металась то влево, то вправо, а когда уже не осталось никакого выхода, бросилась вниз и схоронилась в кустах рядом со мной. А в другой раз случилось так, что на моих глазах ястреб хабантургая[55] преследовал. Так он кинулся ко мне прямо на грудь. Я и прикрыл его ладошкой. Как только ястреб улетел, я решил выпустить птичку. А она так вцепилась в мое платье, что я еле-еле ее отодрал. Кажись, даже коготки поломались.

После этого оба замолчали. Воспользовавшись наступившей заминкой, Салават подъехал к плетущейся сзади кобыле, чтобы поправить закрепленный на ее спине груз. Подтянув и перевязав заново ремни, он вернулся назад и снова поехал рядом с Николаем.

— А еще один интересный случай мне Селяусен рассказывал, — продолжал Салават. — Как-то, когда были они с отцом в лесу, Селяусен заметил прямо на зеленой траве какую-то тень. Он пригляделся и увидал орла, который волка преследовал. И что вы думаете? — Волк с перепугу под арбу бросился. Орел уже улетел, а он все сидит, с людей глаз не спускает.

— Они его не убили?

— Что вы! Зверя, которому помощь требуется, у нас не убивают. Даже хищника.

Они снова умолкли. Миновав ряд высоких стройных берез, приятели выехали на широкую поляну.

— Гляди-ка, гляди! — неожиданно вскрикнул Николай. Салават повернул голову и возле кустов увидел лося. Вот это да! Обойдя кустарник с другой стороны, лось, почему-то скособочившись, пошел навстречу всадникам.

Салават придержал коня и стал ждать.

— Нет чтобы убежать, так он к нам идет.

— Я ничего не понимаю, — растерянно произнес Николай.

— И я. Странно…

Лошади тоже забеспокоились, прядя ушами и с опаской озираясь по сторонам.

Когда лось приблизился, Салават и Николай заметили с ним двух волков. Один вцепился ему в холку, другой — в заднюю ногу. Недолго думая, Николай схватился за ружье.

— Стойте, уберите ружье. Не стреляйте, а то лося пораните, — остановил его Салават, заряжая лук. Он натянул тетиву, но, боясь попасть в бедное животное, долго целился, не решаясь выпустить стрелу.

Занятые своей добычей волки не обращали на людей никакого внимания. Опустив голову, с трудом передвигавшийся лось время от времени дергался, пытаясь сбросить с себя хищников. Но справиться с ними ему было не под силу.

Когда между людьми и лосем оставалось аршин двадцать, Салават наконец выстрелил. Его стрела угодила в голову волка, тащившегося за лосем по снегу. Смертельно раненный, тот выпустил ногу и затрепыхался на снегу. Второй стрелой Салават убил другого волка.

— Какой ты, оказывается, меткий! — восхищенно произнес Николай. — Мо-ло-дец!

Салават, воспринявший его похвалу как должное, не спускал глаз с застывшего посреди дороги лося. Так потрепали беднягу, что смотреть жалко.

— Другие волки на него не могут напасть? — спросил Николай.

— А давайте отвезем вещи в избушку и вернемся, — предложил Салават.

Добравшись до охотничьего домика, они наскоро перекусили, задали лошадям охапку сена и договорились, что поедут на лыжах.

— Вначале нужно проведать нашего лося, — сказал Салават.

— Я тоже так думаю, — откликнулся Николай.

Надев лыжи, они поехали назад, однако лося на прежнем месте уже не застали. Следы на снегу показывали, что бедный зверь пошел той же дорогой, по которой он притащил на себе волков. Скорее всего он отправился восвояси, чтобы залечить раны. А вот и то самое место, где на него с двух сторон напали волки. Снег здесь сильно утоптан. Лось изо всех сил старался их сбросить, но не смог и протащил их на себе почти две версты. Раза три или четыре он падал, пытаясь придавить их своим телом. Но все было напрасно. Не зная, как избавиться от хищников, лось был вынужден выйти на зимник, надеясь, по-видимому, на помощь людей…

Измотанные вконец Салават и Николай возвращались в избушку уже в потемках. Они вскипятили на огне сувала воду и, попив горячего чаю, улеглись спать.

На следующий день оба проснулись с мыслью о лосе.

— Куда же он все-таки запропастился? — ломал голову Рычков. — Может, опять поищем?

— Айда, коли хочется, — вскочил Салават.

Они обнаружили потерявшееся животное лишь на третий день возле стога сена.

— Это же наш лось! Живой и невредимый!

— Значит, долго жить будет…

Молодые люди с рассвета до сумерек объезжали на лыжах окрестности, беспрестанно восхищаясь красотой пробуждающегося от зимнего сна Урала.

— Я просто чувствую дыхание природы этого края, — восторженно воскликнул как-то Николай, всей грудью вобрав в себя пахнущий весной воздух.

— Да, Урал — это целый мир, — вторя ему, сказал Салават. — Здешних богатств не счесть. И на земле, и под землей. Оттого и все наши беды. Со времен Чингисхана и Батыя иноземцы на наш край зарятся, не оставляют нас в покое…

Не может Салават не думать о том, что происходит вокруг. Клокочут в душе чувства и рвутся наружу песней:

На склонах Уралтау, хай, да сплошь леса,

Так густы, что не пропустят света дня;

Что за судьба у нашего народа, что за напасть —

Как нам врагов отвадить, как прогнать?

Многое напоминает ему о том положении, в котором оказался его родной край. Даже тот же лось, который стал для впечатлительного Салавата олицетворением его народа, в то время как кровожадные волки — воплощением безжалостных захватчиков. Правда, лося им удалось отбить, а вот непрошенные пришельцы мертвой хваткой вцепились в священный Урал и гложут его, словно кость, и сосут, будто мозг вытягивают. Если и дальше так будет продолжаться, все это может кончиться тем, что они выживут башкортов из их собственного дома…

Отстав от Рычкова шагов на десять-пятнадцать, Салават потихоньку запел:

Славен мой Урал

Высотою скал.

Гребни горных круч

Блещут из-за туч.

Месяц серебрит

Ручейки долин,

Сосны и гранит,

И снега вершин.

Солнце золотит

Сосны и гранит,

Ручейки долин

И снега вершин.

Надо мной шатром

Неба синева,

Шелковым ковром

Вся в цветах трава.

Славит соловей

Песнею своей

Лес, громады гор

И степной простор.

Я гляжу на мир,

Полный вольных дум

Слышу леса шум.

Славен мой Урал,

В самоцветах весь!

Взвейся выше скал,

Об Урале песнь![56]

«Урал, конечно, прекрасен, да вот жизнь безобразна…», — с грустью подумал он.

Кажется, Николай почувствовал, какое у его попутчика настроение… Пусть Салават напрямую не высказывается, но вполне возможно, что он таит злобу на отца Николая, замешанного в учиненной князем Урусовым расправе над взбунтовавшимися башкирами. Как бы то ни было, теперь Рычковых уже не в чем винить.

С шумом пролетела над головами молодых людей стайка румяногрудых снегирей. В этих краях они появляются с первым снегом, а с наступлением весны торопятся в Сибирь. Среди сухих стеблей репейника, выпирающих из-под снега, копошатся красноголовые щеглы, а черные дрозды общипывают тем временем алые грозди рябины. Поклевав вкусных сочных ягод, они с шумом перелетают на ветки ближайшего дуба, но вскоре, передохнув, снова набрасываются на рябину. Когда к ним присоединяются хохлатки, шуму становится еще больше. Все эти птицы живут в лесу. Но они всего лишь гости. И гостят они на Урале, пока есть чем поживиться.

Николай с увлечением наблюдал лесную жизнь, приглядываясь то к одному явлению, то к другому.

— Вон дикие козы! — радостно воскликнул он и тут же восторженно добавил: — А чуть дальше — заяц!

Сопровождавший приятеля Салават радовался вместе с ним. Сама природа, живительный чистый воздух исцеляли его душу, отвлекали от будоражащих невеселых мыслей.

— А это чей след? — спросил Николай, рассматривая углубления в снегу.

— Рыси, — не задумываясь, ответил Салават. — Под этим карагачем она поджидала свою добычу.

— Пойдем по ее следу?

— Айда, — согласился Салават и съехал вниз. — Посмотрите-ка туда!..

След шел вдоль берега понизу, значит, она собиралась через санную колею перейти. Побывала возле поваленной ветром осины, покружила-покружила, нюхая заячьи следы, и двинулась дальше. Дошла до кустов и зачем-то в сторону прыгнула.

Николай обратил внимание на две ямки в снегу.

— Что за птица здесь побывала? Отпечатки крыльев виднеются…

— Эти лунки рябчики оставили… Теперь все понятно, рысь на рябчиков бросилась, но не поймала, — определил Салават и, немного помолчав, предложил возвращаться назад.

— А мне хочется посмотреть, чем рысья охота закончится, — сказал Николай, умоляюще посмотрев на него. — Давай, пойдем по ее следу!

И молодые люди поехали по следу хищника. Салават то и дело останавливался, подробно рассказывая приятелю, что делала побывавшая то тут, то там рысь.

…Оказавшись у лесных зарослей возле горной речушки, она замедлила шаг. Видно, учуяла какое-то животное. Перейдя на другую сторону, она остановилась примерно в тридцати аршинах от троицы взрослых лосей. Молодая, видать, рысь. Побоявшись приблизиться, она долго стояла, наблюдая за ними на расстоянии. Лоси тем временем обгладывали побеги осины. Рысь, так и не решившись на них наброситься, направилась в глубь леса. Возле валежника она снова задержалась. Потом прошла вдоль поваленной сосны. Перескочив через ствол, рысь сделала еще несколько шагов и запрыгнула в дупло вырванной сильным ветром вместе с корнями огромной березы. Именно здесь хищнице удалось, наконец, успешно завершить охоту. От бедных рябчиков, нашедших в дупле приют, остались на снегу лишь кончики крылышек да пятнышки крови. Утолив голод, рысь прикорнула на некоторое время под раскидистой сосной.

— Все, кажется, след потерялся, — заметил Николай.

— Значит, на какое-то дерево забралась, — сказал Салават и тронулся с места.

Николай, обогнав его, устремился к уреме. Заметив возле не замерзающей даже в зимнюю стужу речки взрыхленный снег и бороздку, он остановился и, присмотревшись, крикнул:

— Тут чья-то нора.

— Шэшке — норки, по-вашему, — без труда определил подоспевший Салават.

По оставленным юркой зверюшкой следам он догадался, что, бегая вдоль речушки, та пыталась поймать рыбу. Но было видно, что у нее ничего не получилось. И тогда норка стала рыскать среди деревьев, раскинувших свои корни в воде, охотясь за мышами.

— Интересно, удалось ли норке хоть чем-то поживиться? — спросил Николай.

— Нашла ли она здесь добычу, не знаю, зато вон там ей уж точно повезло. Видите, остатки на снегу валяются?

— И кто же стал ее жертвой?

— Похоже, полевая мышь…

Увлекшись изучением звериных следов, они не заметили, как наступили сумерки. Приятели вернулись в избушку, затопили су вал. После ужина Николай достал записную книжку и при свете огня принялся за описание увиденного днем.

— Для отца стараетесь? — спросил Салават.

— Да нет, для себя.

— Зачем? Вы же военный. Никак надумали ученым стать по зверью?

— Ну, допустим, не по зверью, но такая мысль у меня есть — всерьез наукой заняться, — мечтательно произнес Николай и вдруг спросил: — А ты сам-то в Оренбурге или Петербурге учиться не думаешь?

— Думаю, конечно… Только где б я ни учился, хочу одного — сочинять, дастаны слагать.

Воспитанный с пеленок в духе почитания восточной поэзии, Салават на самом деле мечтал посвятить свою жизнь творчеству. Сказалась материнская закваска. Мир поэзии так и притягивал его к себе. Еще в пору отрочества, имея даже небольшой жизненный опыт, Салават стал задумываться над серьезными вещами — о судьбе родного народа и любимого Урала — и пытался выразить свои мысли и чувства в стихах:

Родные луга, родные леса,

Родные реки, родные поля,

Родная земля, прекрасный Урал,

Священный ты мой Урал.

Простерся, небес касаясь, Урал,

Пою неустанно горы твои.

Я вечно б смотрел на вершины скал,

И вечно бы песни тебе я пел.

На верного друга-коня вскочу,

Ветром взлетев, помчусь воевать,

Врагам я ни пяди не уступлю,

Не дам  им землю свою топтать.

— Когда мы отсюда уедем? — спросил Николай, поднимая голову от своих записей.

— Когда угодно.

— Надеюсь, пару дней мы еще здесь пробудем?

— Смотря по погоде… Видите, как потеплело? Коль и дальше так пойдет, дорогу развезет.

— Ну да, конечно. Мне ведь до Оренбурга еще добираться, — вспомнил Николай и решил не откладывать отъезд.

Салават не стал его отговаривать.

XIV

Проводив Николая Рычкова в Оренбург, Салават сразу же уехал на тебеневку, чтобы проверить перезимовавший гурт. На обратном пути он то и дело останавливался, чтобы полюбоваться оживающей природой. Заставившая себя ждать весна наступала стремительно. Под жаркими лучами солнца освобождалась и покрывалась нежной зеленью земля. Возвращавшиеся из теплых краев птицы, суетясь и крича, вили гнезда.

Одну из елей облюбовали воробьи, перелетавшие с чириканьем с одной ветки на другую. На стоящей возле самой дороги сосне устроился пестрый дятел. Постучав длинным клювом по высохшей ветке, он издал клик и упорхнул в ту сторону, откуда доносилось воронье карканье.

«Эх, не удалось показать Николаю тетеревиные и глухариные игры!» — пожалел Салават.

Вернувшись домой, молодой отец подхватил на руки сыночка и, растормошив его, стал играть, заставляя его подпрыгивать у себя на коленях и при этом приговаривая:

— Хатес, хатес, хатес ток, ты мой маленький сынок…

В это время появился Юлай.

— Улым, худые вести из Ырымбура.

Салават замер, уставившись на отца.

— Какие вести?

— Ко мне один человек из Ырымбура заезжал, про большую заваруху в Яицком городке рассказывал. Генерал Траубенберг, тот самый, с которым я в прошлом году за калмыками гонялся, велел казаков схватить за то, что народ баламутили. Но по дороге в Ырымбур их отбили. Тамошние казаки собрались после этого и стали генералу свои требования высказывать. А тот ни в какую. Прождали казаки дня три. Пока ждали, на улицах да на берегу костры жгли, чай распивали. Потом взяли иконы, кресты и к генералу всей толпой повалили. А тот стал палить в них из пушек. Много людей полегло, остальные разбежались в разные стороны. Но нашелся один смельчак, не испугался и с криком бросился, размахивая шашкой, против пушек. А за ним — остальные казаки. Генерала и еще кое-кого в куски изрубили, а тех казаков, что за него были, в зиндан заперли. Не поздоровилось тамошнему атаману Тамбовцеву и старшинам. Казаки их закололи, а после пошли богатых грабить.

— Страшное дело! И когда это случилось? — поежившись, спросил с волнением выслушавший рассказ отца Салават.

— В этом году, в январе.

— И что?.. Теперь нас пошлют на расправу с яицкими казаками?

— Да нет, такого приказа от губернатора Рейнсдорпа пока что не поступало. Сказывают, будто Абей-батша[57] велела из Москвы генерала Фреймана послать. Не сегодня завтра он уже должен в Яицком городке быть.

— Значит, прольется кровь.

— Много крови, — вздохнув, сказал Юлай. — Хоть бы башкортов в покое оставили. Гренадеры пощады не ведают!

— Навряд ли, атай. Если бы губернатор на нас рассчитывал, то не стал бы подмогу из Москвы требовать. Не верит он башкортам, — заключил Салават, нахмурив брови.

— Как знать, улым, как знать… — задумчиво произнес Юлай. — Пускай уж нас не впутывают, храни нас Аллах. Яицкие казаки, видать, тоже не сидят сложа руки. Одних гонцов они к Абей-батше послали, во всем своего атамана да генерала Траубенберга винят. А других — к казахскому хану. Просят помочь, когда Фрейман нагрянет.

— Если казахи согласятся, может и нам вмешаться? Надо же когда-нибудь начинать… — сказал Салават.

— Погоди, улым, не горячись, — прервал его отец. — Мы ведь еще не все знаем. Может, мне в Ырымбур съездить?

— Я и сам могу туда сгонять, атай. Заодно кой-какую обновку для детишек прикуплю да племянникам гостинцев привезу.

— Что ж, поезжай, коли так, — согласился отец.

* * *

Приехав в Оренбург, Салават первым делом разузнал, где проживает академик Рычков и, не откладывая, направился к его одноэтажному кирпичному дому, располагавшемуся в самом центре города.

На его стук вышла русоволосая женщина в длинном сером платье с кружевным воротничком.

— Вам кого? — спросила она, и узнав, что перед ней Салават, мило улыбнулась. — A-а, добро пожаловать, проходите.

— Благодарствую.

Впустив его в просторную переднюю, женщина представилась:

— А меня Аленой Денисьевной величают. Я — жена Петра Ивановича.

Сказав это, она постучала в одну из дверей и крикнула:

— Петруша, выгляни-ка. К тебе гость пожаловал.

Рычков вышел в полутемный коридор и, приглядевшись, узнал Салавата.

— Ба-а, кого я вижу! — радостно воскликнул он, бросаясь к нему с объятиями. — Дорогой мой!..

Не привыкший к такому обращению посторонних Салават невольно отстранился, но тут же протянул вперед обе руки.

— Как поживаете, Петр Иванович?

— Слава Богу, — ответил Рычков и вдруг поморщился, когда Салават пожал ему руку.

— Ой, ой, не жмите так сильно…

— Простите, Петр Иванович! — сконфузился тот.

— Теперь-то уж нетрудно поверить в то, что Салават-батыр медведя кинжалом заколол! — сказал он, переглядываясь с женой.

Пригласив гостя в свой кабинет, Рычков предложил ему массивное кожаное кресло.

— Прошу вас, присядьте!

— Рэхмэт!

— Как поживают отец-мать, жены, детишки и другие родственники?

— Слава Аллаху, пока все живы-здоровы, — ответил Салават и сообщил, что приехал на базар за покупками.

— Хорошо, очень хорошо…

Пока они перебрасывались с Рычковым первыми фразами, Салават успел заметить, что во внешности шестидесятилетнего ученого произошли изменения. Его карие глаза потускнели и казались грустными. Количество оспинок-щербинок вокруг носа как будто бы прибавилось. Зачесанные назад длинные волосы стали такими же седыми, как и его парик, в котором он появлялся на людях. Из-за опущенных плеч и сутулости он уже не казался таким высоким.

— А вот и наш Коленька! — обрадовался Рычков внезапному появлению младшего сына.

Николай прошествовал прямо к Салавату. Тепло поздоровавшись с ним, он вопросительно взглянул на отца.

— Папенька, вы мне позволите увести от вас нашего гостя?

— Разумеется, — кивнул Петр Иванович и прошел за свой письменный стол.

Покинув кабинет, Салават почувствовал себя более непринужденно.

— Как у вас просторно и красиво! Одна комната, я думаю, величиной с избу будет, — не скрывал он своего восхищения.

— Его губернатор Рейнсдорп для своей службы за казенный счет отстроил. Позже он переехал вместе со своей канцелярией в двухэтажное здание напротив, а этот дом отцу отдал, когда наша семья сюда из Спасского перебралась, — объяснил Николай.

— Неужто губернатор такой щедрый? — поразился Салават.

— За чужой счет легко быть щедрым! — усмехнулся тот. — Свой собственный дом он ни за что не подарил бы. Не такой народ, эти немцы.

— Как, разве губернатор немец? — еще больше удивился Салават.

— Ну да, немец, — подтвердил Николай и с иронией добавил: — Добрейшей души человек… Попробуй-ка сунься к нему, когда он не в духе. Вон когда яицкие казаки взбунтовались, так он, как бы помягче выразиться, перестарался малость. А расхлебывать все уже ныне покойному генералу Траубенбергу пришлось.

— Кому-кому? — не поверил своим ушам Салават. — Тому самому генералу, который в казаков из пушек стрелял?

— Вот как? Значит, и ты о нем слыхал? — в свою очередь удивился Николай. — А ведь я знавал его. В прошлом году, весной, когда волжские калмыки с семьями в киргиз-кайсацкие степи подались, в погоню за ними генерал-майора Траубенберга отрядили…

— Мне отец про него рассказывал. Он ведь тоже в тот поход ходил, — заметил Салават.

Николай растерянно посмотрел на него, словно пытаясь что-то вспомнить, и, махнув рукой, промолвил:

— Ну да, конечно… Кстати, в корпусе генерала Траубенберга мой старший брат Андрей состоял, подполковник. Потом и я к ним присоединился. Академик Паллас поручил мне киргиз-кайсацкие степи изучить. Посчитал, что с войском надежнее будет…

Он не успел докончить, так как Алена Денисьевна пригласила всех за стол.

После ужина Николай повел Салавата осматривать город, рассказывая ему по дороге о том, что произошло в Яицком городке после январских событий.

Как оказалось, направленному Военной коллегией из Москвы трехтысячному корпусу генерал-майора Фреймана удалось в начале июня разбить казачье войско на реке Янбулат. Отвоевав и заняв Яицкий городок, Фрейман учинил над пленными расправу. Предприняв целый ряд неотложных мер по наведению порядка, он переправил большую часть повстанцев в Оренбург, где ими занялась специальная следственная комиссия. В итоге шестнадцать из главных зачинщиков были наказаны кнутом и, клейменые, с вырезанными ноздрями, отправлены на Нерчинские рудники. Около сорока казаков после битья кнутом сосланы вместе с их семьями в разные места на поселение. Кого-то определили на русско-турецкую войну, остальных главарей разжаловали в солдаты. Имущество виновных конфисковано с целью возмещения причиненных ими убытков. Кроме того, казаков принудили к непосильным денежным штрафам. После подавления бунта жизнь в Яицком городке круто переменилась.

Беседуя, приятели прошли вдоль пятикилометрового крепостного вала мимо дюжины бастионов. Молодой Рычков сообщил, что высота вала достигала местами двенадцати футов[58], а то и более.

Салават заметил, что в Оренбурге достаточно много церквей, а дома — не только деревянные, но и каменные. В них располагались самые разные губернские и городские службы, конторы. Внутри города находился четырехугольный каменный гостиный двор, при котором действовал ежедневный базар. А работавший с лета до поздней осени известный всем Меновой двор располагался примерно в двух верстах от города за Яиком. Туда-то как раз и отправился Салават на следующий день, чтобы понабраться свежих новостей, послушать, что говорят о потрясших его событиях в народе.

Внешне в городе было вроде бы спокойно, но что-то все равно настораживало. Так и казалось, что покой этот мнимый, сродни затишью перед бурей. Жаждая разузнать как можно больше, Салават едва ли не до самого конца базарного дня проторчал на рынке, слоняясь по рядам и, переходя от одной лавки к другой, прислушивался к разным разговорам, внимательно ко всему присматривался. Перед самым закрытием он натолкнулся в уединенном месте на пожилого казака с пышной окладистой бородой и пристал к нему с расспросами. Тот с опаской осмотрелся по сторонам и торопливо перекрестился.

— То ли еще будет, мил человек! Так ли еще мы их тряхнем! — проговорил он вполголоса, и пока Салават собирался с мыслями по поводу услышанного, незаметно улизнул, затерявшись в толпе расходящегося базарного люда.

Часть II

I

Получив приказ графа Чернышева[59] о принятии срочных мер для поимки бежавшего в июне 1773 года из казанской тюрьмы донского казака Емельяна Пугачева, выдающего себя за бывшего императора Российского Петра Федоровича Третьего, губернатор Оренбургского края Иван Андреевич Рейнсдорп метал громы и молнии:

— Unsinn! Чушь! Какой безумец до такого додумался — себя Петром Третьим объявить, в то время как покойного государя нет в живых аж с шестьдесят второго года! На кого оный рассчитывал? И неужто граф Чернышев всерьез полагает, будто кто-то поверит в сей бред?! Нет у нас беглого казака по имени Емелька Пугачев. Нет и быть не может! — решительно заявил он, с размаху поставив подпись под текстом ответного письма для Военной коллегии. Не откладывая, он отправил его с курьером в Петербург.

А тем временем Пугачев привел свой полутысячный отряд к Яицкому городку и, убедившись в неприступности хорошо укрепленной со времени подавления мятежа крепости, двинулся дальше вверх по Яику. Назначенный еще генералом Фрейманом комендант Симонов, не отважившись преследовать его своими силами, надумал просить помощи у Рейнсдорпа. Но прямой связи с Оренбургом уже не было.

Овладев без боя несколькими укреплениями и пополнив свой отряд за счет добровольцев, самозванец дошел двадцать первого сентября до Илецкого городка, жители которого, ослушавшись своего атамана, встретили его со всеми почестями. Расправившись с непокорным начальством, приняв новое пополнение и прихватив с собой пушки, Пугачев нацелился на Рассыпную.

В самый разгар этих событий к Рейнсдорпу явился, ни свет ни заря, секретарь губернской канцелярии. Пренебрегая этикетом, Чучалов прошел прямо в его опочивальню.

— Ваше превосходительство, проснитесь, ради Бога! Дело не терпит отлагательств, — попытался растормошить он губернатора.

Ничего не соображая спросонья, потревоженный генерал с трудом разомкнул заплывшие веки, приподнялся на локтях и заорал:

— Donnerwetter![60] Не морочьте мне голову. Какие еще могут быть дела в столь ранний час?! Дела днем делаются! Пожар, что ли, где случился?..

— Пострашнее пожара, Ваше превосходительство! — дрожащим голосом ответил секретарь.

Поняв, что произошло что-то из ряда вон выходящее, губернатор резко поднялся и, спустив ноги на пол, уселся на краю кровати.

— Говорите, я вас слушаю, — упавшим голосом произнес он.

— Тот самый донской казак, что себя за царя Петра выдает, сбежав из казанской тюрьмы, успел в наши края пробраться и местных казаков взбаламутить…

— Ах, оставьте, я этому не верю! — в досаде отмахнулся Рейнсдорп и обхватил обеими руками разламывающуюся от боли голову.

— Весьма сожалею, Ваше превосходительство, но это правда. Уж вы мне поверьте, — умоляющим тоном произнес Чучалов. — Казаки под началом Пугачева Будоринский форпост захватили, у Яицкого городка побывали и даже Илецкий взять успели…

— Urn Gottes willen![61] И откуда у вас такие сведения?

— От офицера, прибывшего из Яицкого городка.

— А почему меня прежде не оповестили?

— Донесение от коменданта Симонова шло окольными путями и на неделю запоздало.

— Где ж теперь ваш офицер?

— В приемной дожидается. Позвать?

— Не надо, — мрачно сказал губернатор, окончательно приходя в себя после вчерашних обильных возлияний. Он молча нырнул в атласный стеганый шлафрок и, затягивая на ходу пояс, вышел к ожидавшему его офицеру.

Рейнсдорп внимательно выслушал сбивчивый рассказ взволнованного посланника.

— Да, плохи, видать, наши дела. Я-то уж думал, что после учиненного суда мы у них напрочь отбили охоту бунтовать… — вздохнул он, отпустив офицера. — Как же нам теперь быть, как поступить?

— Надобно нарочного в Петербург послать, Ваше превосходительство. Пускай подкрепление пришлют, — ответил секретарь канцелярии.

— Вы так полагаете? — неуверенно спросил генерал, склоняя лысую голову на обнажившуюся из-за распахнувшегося халата волосатую грудь. — Может, вы и правы, но я боюсь, что меня там неправильно поймут. Я ведь только на днях депешу отправил с подтверждением, что Пугачева у нас нет. И ежели я нынче свой же рапорт опровергну, вы представляете себе, в каком положении я могу оказаться?!.

— А что делать, Ваше превосходительство? Иного выхода я не вижу, — сказал Чучалов, пожимая плечами, и осторожно добавил: — Ради бога, я вас умоляю, возьмите себя в руки. — Он немного помолчал и вдруг воскликнул: — Кстати, я пригласил воеводу с товарищем и еще кое-кого. Они ждут ваших распоряжений.

Рейнсдорп застыл в нерешительности на месте. Без парика, с всклокоченными по обеим сторонам лысины волосами и в домашнем халате он выглядел, против обыкновения, неопрятным и приземистым. Его выпиравший живот впервые показался Чучалову таким огромным, а ноги — тощими, как у цыпленка.

— Ваше превосходительство, нам нельзя медлить, — напомнил он генералу.

— Однако, каков разбойник сей Пугачев, сколько страху нагнал! — невесело усмехнулся тот и, задумавшись на мгновенье, с сомнением спросил: — Неужто тот казак и в самом деле для России столь серьезную угрозу представляет?

— Кабы не представлял, вряд ли бы граф Чернышев так всполошился, Ваше превосходительство.

— О, я хорошо знаю президента Военной коллегии. И, замечу вам, у графа есть такая наклонность — излишне все драматизировать. Посему, покамест мы все как следует не выясним, предаваться панике не будем.

Секретарь, досадуя в душе на нерасторопного губернатора, топтался на месте, лихорадочно придумывая, как бы его переубедить.

— Ваше превосходительство, — осмелился он возразить ему в который раз, — ежели мы не примем срочных мер, все укрепления по яицкой линии окажутся не сегодня завтра в руках Пугачева.

— Donnerwetter! — снова чертыхнулся, негодуя, генерал. — Неужто некому с негодяем справиться?!

— Вся беда в том, что казаки сами ворота открывают и сотнями на его сторону переходят. Эдак бунтовщики, чего доброго, и на Оренбург замахнутся.

Настойчивость секретаря канцелярии возымела, наконец, должное действие, заставив Рейнсдорпа осознать всю меру опасности, исходящей от самозванца.

— Увы, с большой неохотой, но я вынужден признаться, Петр Никифорович, что вы правы, — сказал он, порывисто вставая, и вскоре скрылся за дверью, ведущей в его апартаменты.

Ивану Андреевичу Рейнсдорпу было не до завтрака. С усилием крякая, натянув на ноги ботфорты и облачившись в нарядный мундир, он вышел в коридор и, нахлобучивая на ходу парик, поспешил к военным, загодя приглашенным предусмотрительным Чучаловым.

Представ перед собравшимися, губернатор несколько раз причмокнул и начал:

— Господа, хочу предупредить вас сразу, у нас нет времени рассиживаться. Дело приняло самый неожиданный и весьма серьезный оборот!.. — От волнения у генерала перехватило дыхание. Он приостановился, судорожно втягивая в себя воздух, потом, немного придя в себя, принялся обрисовывать сложившуюся обстановку. Окончательно успокоившись, он вспомнил о своем высоком сане и, надувшись, как индюк, отдал первые распоряжения.

Озадачив своих помощников, губернатор с пафосом напутствовал их:

— Принять все меры для борьбы с бунтовщиками!.. Действуйте! С богом!

Сразу же после того, как участники совещания разошлись, к старшинам башкирских волостей и дорог были посланы в срочном порядке гонцы с предупреждениями о появлении шаек Емельяна Пугачева, выдававшего себя за императора.

II

Не прошло и получаса с того момента, как курьер вручил Юлаю Азналину приказ губернатора, и вот уже скачут к аулу, вздымая дорожную пыль, еще двое всадников.

Юлай, созвавший было сородичей на совет, завидев приближающихся с невообразимой скоростью конных казаков, запнулся на полуслове.

— Что еще стряслось?

Подъезжая к толпе башкир, казаки осадили взмыленных коней, и один из них громко спросил:

— Нет ли среди вас старшины Шайтан-Кудейской волости Юлая Азналина?

— Я тут, — отозвался Юлай и подошел к незнакомцам.

— Вот вам манифест, — сказал верховой и вручил ему бумагу.

— Какой такой манифест?

— Царев.

— Про что?

— Как прочитаете — узнаете, — бросил через плечо казак, поворотив коня назад. Не успели башкиры опомниться, как оба всадника растворились в быстро удаляющемся облаке пыли.

Народ застыл в ожидании, не сводя глаз с только что доставленной бумаги.

— Это тоже от губернатора? — спросил мулла.

Оставив его вопрос без ответа, Юлай протянул послание Салавату:

— На-ка, улым, почитай, что там батша пишет!

— Так ведь здесь по-русски написано.

— Ну и что. Как написано, так и читай. Потом разъяснишь, что к чему.

Салават вначале быстренько пробежал глазами текст, потом приступил к неторопливому чтению.

«Самодержавного амператора нашего, великого государя Петра Федаравича всероссийского и прочая, и прочая, и прочая!

Во имянном моем указе изображено Башкирскому народу: как вы, други мои, прежним царям служили до капли своей до крови, деды и отцы ваши, так и вы послужите за свое отечество мне, великому амператору Петру Федаравичу. Когда вы устоите за свое отечество, и ни источет ваша слава от ныне и до веку и у детей ваших. Будите мною, великим государям, жалованы… И каторые мне, государю, амператорскому величеству Петру Федаравичу винныя были, и я, государь Петр Федаравич, жаловаю я вас: рякою с вершин и до усья и землею, и травами…

Я, велики государь ампиратор, жалую вас Петр Федаравич.

1773 года сентября 23 числа».

Не разобравшие ни слова акхакалы окружили Юлая и Салавата и засыпали их вопросами.

— Про что написано?

— Абей-батша сама эту бумагу писала?

— Не томите. Объясните по-нашему, что это за письмо.

Салават поднял руку, требуя тишины.

— Абей-батша тут ни при чем. Это письмо Петр Федорович Третий написал, бывший император, — начал он.

— Вот те на! Тот батша вроде бы давным-давно помер!

— Нет, Петр-батша выжил, — уверенно сказал Салават. — Он долго скрывался, потом до наших краев добрался и объявил Абей-батше войну.

— Ну хорошо. Положим, он победит, отнимет у нее тэхет[62], а нам-то, башкортам, какой от этого прок?

— Тут про все написано, — отвечал Салават, тыча пальцем в манифест. — Петр-батша обещал нам волю дать и земли-воды наши вернуть.

— Иншалла! — воскликнул кто-то. И толпа возбужденно загудела.

— Услышь, Ход ай, наши молитвы!

— Неужто нам и впрямь суждено опять своей земле хозяевами быть?!.

Много повидавший в должности старшины Юлай хорошо понимал, что радость его сородичей преждевременна.

— Вы как та самая килен, что свекрови платье сшить обещала, не успев еще ни нити спрясть, ни ткани соткать. Рано нам радоваться, йэмэгэт. Я ведь только что вам указ губернатора показывал. А он так прямо и говорит, что тот атаман — ялган батша[63].

— Кому ж тогда верить? — вздохнул Арыслан-мулла, разводя руками.

— Время покажет, — не раздумывая, ответил Юлай.

Люди притихли. Салават, чувствуя, что отец прав, засомневался. И правда, кому же теперь верить, Рейнсдорпу или обещаниям Петра-батши?

В поисках истины Салават объездил все окрестности, но так ничего и не выяснил. Те, кто был за царицу, уверяли, что человек, взбаламутивший казаков, вовсе не Петр-батша и что настоящая фамилия его Пугачев. Казаки же утверждали обратное, будто бы их атаман как раз и есть скрывавшийся до сих пор бывший российский император Петр Федорович Третий.

Видя, что Салават не находит себе места и сторонится их, Зюлейха и Гюльбазир терялись в догадках. Заподозрив неладное, они вынуждены были обратиться к свекрови:

— Кэйнэ, что-то твой сын охладел к нам в последнее время.

— Может, он себе еще одну жену приглядел?

Азнабикэ удивилась:

— С чего вы это взяли?

— Ну как же. Толком с нами не разговаривает, про детей как будто забыл. Не ласкает, как прежде, — сказала Зюлейха.

— Да, что-то непонятное с ним творится, — закивала головой ее кюндаш Гюльбазир.

— А вы не пробовали с ним переговорить? — невозмутимо спросила свекровь.

— Так ведь он к нам даже не подходит.

Азнабикэ обхватила за плечи обеих и с улыбкой сказала:

— Ладно, невестушки. Не горюйте. Сперва я сама все разузнаю, а потом к вам загляну.

Она тут же вышла на улицу и пошла искать Салавата.

— Улым, — окликнула она, увидев сына.

— Да, эсэй?

— У тебя все хорошо? Ты не захворал?

— Не захворал. А почему ты спрашиваешь?

— Потому как я вижу, что ты сам не свой.

— Да нет, эсэй, я такой, как всегда.

— В том-то и дело, что не такой, улым. Изменился ты в последнее время. Ты, часом, не влюбился?

Салават низко опустил голову и, не смея взглянуть матери в глаза, спросил:

— Зачем тебе это, эсэй?

— Ну как же, улым! Ведь я мать. Я должна знать, о чем сын мой тужит. И невестки за тебя беспокоятся.

— Нет причины, чтобы беспокоиться, ни у тебя, ни у них. Зюлейху и Гюльбазир я не разлюбил и ни в кого больше не влюблялся. У меня совсем другие заботы, эсэй.

— Какие? — встревожилась Азнабикэ.

— Никак не могу допытаться, кто такой Пугачев, которого все клянут. Может, он и впрямь батша?

— Ах, вон ты про что, улым. Мне про того человека отец твой рассказывал… — тихо сказала мать и покачала головой. — Эй, балам, нам-то с тобой какая разница, настоящий он батша или нет.

— Как же, эсэй! — горячо воскликнул Салават. — Он ведь слово дал вернуть нам, башкортам, наши земли-воды и волю. Да я за такого человека в огонь и воду пойду, если потребуется. Жизни своей не пожалею, эсэй!

Я не знаю Пугачева,

Не видал его лица.

Он пришел к нам в степи с Дона.

Кто же он: казак ли, царь?

Все равно: батыр он русский,

За народ он, сердцем яр.

Бьет чиновников царевых,

Генералов и бояр.

Он дарует нам свободу На родной земле везде.

Может птицей виться в небе,

Плавать рыбою в воде.

И тогда своей землею

Будет править сам башкир,

И на вольные кибитки,

Словно песнь, прольется мир![64]

Азнабикэ не стала с ним спорить.

— Великая у тебя цель, улым, — сказала она, с почтением и нежностью глядя на сына, и тихонько пропела ему:

Ух да ох — одинокая стонет сова —

Странника печальная подруга.

Кому только ложем она не была,

Трава пустынного луга?

Оседлав аргамака, жестокий хан

Кого пешим не водил за собой он?

И где только голову не слагал

Башкорт-егет, славный герой.

За пазухой птица вьет гнездо,

Комары да мухи в усах кишат,

Батыр, бесстрашно принявший бой,

На поле брани остался лежать.

Если верный конь будет рядом со мной,

Если доброго молодца встречу в пути я,

Не скажу, что друзей нет,

что враги — толпой.

Цепями сковать себя я не дам

и не склоню головы,

Недаром зовусь я батыром.

Драться буду до победного крика

иль до последнего вздоха,

Отважно биться, не ведая страха.

Благословенья испросив у Аллаха,

За врагом пойду

и за все ему отомщу.

— Я понял, что ты на моей стороне, эсэй, — обрадовался Салават, с благоговением прослушав кубаир. — Спасибо тебе, родная моя, за поддержку!

— Да поможет тебе Аллах свершить задуманное, улым, — Азнабикэ потрепала сына по щеке и поспешила к невесткам, чтобы поскорее успокоить их.

III

Узнав о том, что Емельяну Пугачеву удалось-таки взбудоражить яицких казаков, Екатерина Вторая пришла в ярость.

— Уж десять с лишним лет минуло, как не стало безумца нашего — Петра Федоровича, а от самозванцев прямо-таки житья нет. Мало их было, так вот нате-ка вам, еще один такой выискался! Облапошил таких же, как он сам, невеж да к бунту склонил.

Сказав это, царица распорядилась изловить и наказать преступника.

Когда до Екатерины Алексеевны дошли вести о том, что тот по-прежнему находится на свободе и все больше наглеет, она не на шутку встревожилась. Императрица понимала, что если Пугачева не схватят в самые короткие сроки, мятеж может принять еще больший размах.

Ища выход из сложившейся ситуации, Екатерина не переставала недоумевать: ее несчастного мужа нет в живых с 1762 года, а казаки как будто никогда о том и не слыхивали. А может верить не хотят? После кончины Петра Третьего был подготовлен манифест, с которым должны были ознакомить среди прочих и жителей Оренбургской губернии. Она и сейчас отчетливо помнит, как ставила свою подпись под текстом, в котором было отмечено, что, несмотря на все усилия лекарей, долгие годы страдавший геморроидальными коликами бывший император Петр Третий оставил по воле Господа этот свет.

Яснее ясного, к этому вроде бы уже нечего добавить. Это документ. Однако Екатерина Вторая, взошедшая на престол вместо свергнутого и удавленного ее приспешниками мужа, была не властна над упорно распространяемыми в народе слухами о загадочной кончине царя. Поэтому многие продолжали считать его живым. Имя Петра III стало символом недовольных властью. Бунтовщики им воспользовались, а доведенный до крайней нужды народ охотно поверил в царское происхождение Емельяна Пугачева.

«Что за невежи безмозглые! — негодовала Екатерина. — Не в состоянии отличить неотесанного, грязного мужика от императорской особы! Когда же наконец этот темный российский народ станет просвещенным?!»

Ломая голову над тем, каким путем усмирить взбунтовавшихся яицких казаков, императрица забылась, перенесясь мыслями в далекое прошлое.

…Екатерине было пятнадцать, когда она приехала со своей матушкой в Россию, где ей предстояло сочетаться брачными узами с наследником царского престола Петром.

Уже в ту пору она вынашивала честолюбивые замыслы, сознавая, что для их осуществления необходимо завоевать в чужой стране авторитет. Продумав план действий, будущая императрица первым делом взялась за освоение русского языка.

Ее старания не остались не замеченными. «Молодая принцесса показывает великую охоту к знанию русского языка и на изучение его ежедневно по несколько часов употреблять изволит» — было напечатано в «Санкт-Петербургских ведомостях».

Произвело впечатление на публику и принятие невестой престолонаследника православия. Это произошло в июле 1744 года, после чего саксонская принцесса София-Фредерика-Августа Ангальт-Цербстская стала Екатериной Алексеевной.

Взойдя на трон, она повела решительную борьбу за рост российского влияния. «Желаю и хочу только блага стране, в которую привел меня Господь. Слава ее сделает меня славною…» — с такой мыслью взялась она за управление Россией.

Успехи Екатерины, сумевшей расширить границы империи, совершенно очевидны. Так почему же народ не желает видеть и признавать то, что ей удалось сделать во благо государства российского?

Впрочем, какой с мужичья спрос?! Разве грубая чернь в состоянии оценить по достоинству выдающиеся заслуги просвещенной монархини… — пыталась успокоить себя императрица, настраиваясь на приятные ее сердцу воспоминания о тех счастливых днях, когда все только начиналось — о днях ее триумфа, вступления во власть, о которой она мечтала долгих восемнадцать лет.

…В Москву Екатерина приехала за несколько дней до коронации, назначенной на двадцать второе сентября. В тот день улицы, по которым двигался ее кортеж, было трудно узнать. Фасады старинных зданий и арки были украшены красивыми турецкими и персидскими коврами, а местами драпированы разноцветными тканями. Вдоль мостовой выстроились солдаты. Над их головами колыхались на легком ветру полотнища знамен, придавая происходящему пущей торжественности.

Кроме конной гвардии и многочисленного войска, Екатерину сопровождала свита из двадцати восьми ее сподвижников, для которых были выделены шестьдесят три кареты с запряжкой из трехсот девяноста пяти лошадей. Поезд отдельно следовавшего наследника состоял из двадцати семи экипажей, для которых потребовалось свыше двухсот пятидесяти лошадей.

О появлении царского экипажа возвестили церковные колокола. И в ту же самую минуту загрохотали пушки, начиная праздничный салют. Он сопровождался дружной ружейной пальбой и громогласным солдатским «виват!».

Толпы народа, заполонившие все ближайшие улицы, были ошеломлены всей этой невообразимой шумихой и невиданным великолепием. Затаив дыхание, люди разглядывали обитые бархатом и украшенные золотом и серебром многочисленные кареты, медленно продвигавшиеся в сторону Кремля.

Кремль встретил процессию блеском золотых соборных куполов, крестов и торжественным перезвоном медных колоколов. Когда экипаж Екатерины подъезжал к группе застывших в ожидании церковнослужителей, раздался еще один мощный залп из восьмидесяти пяти пушек, к которому присоединились восторженные крики толпы.

Сверкающая золотом и драгоценными каменьями, в пышном, роскошном наряде с длинным шлейфом, поддерживаемом пажами, императрица вступила на ярко-красный ковер и величественной походкой двинулась к Успенскому собору. Войдя внутрь, она прошествовала к алтарю, где ей предстояло пройти обряд принятия Святых Таинств. Руководил священнодействием архиепископ в присутствии других представителей высшего духовенства.

Присяга над Евангелием происходила на глазах огромного количества приглашенных на торжество знатных особ.

В конце церемонии Екатерина в царском венце, на изготовление которого было затрачено десять фунтов серебра с фунтом золота, и в горностаевой мантии восседала на высоком обитом парчой с золотой вышивкой и тесьмой троне, держа в правой руке скипетр, а в левой — золотую державу. По завершении обряда в Грановитой палате Кремля был устроен парадный обед.

Екатерина Вторая не могла опомниться от счастья. Ее голубые глаза, светлые волосы, обрамлявшие высокий, открытый лоб, и белозубая улыбка излучали безмерную радость.

Новоявленная императрица старалась держаться просто. Она участвовала в разных играх, смеялась и даже танцевала. Забавляясь, Екатерина ни на мгновенье не забывала о своей роли и не позволяла себе полностью расслабиться. Танцуя в паре с рослым и дородным кабинет-секретарем Храповским, она спросила у него, понизив голос:

— Что скажешь, голубчик, много ли народу на улице?

— Тьма-тьмущая, Ваше величество, — ответил ей тот.

— А как насчет порядка?

— Все хорошо, Ваше величество. Угощения вдоволь, так что народ тоже празднует. И монет золотых да серебряных роздано от вашего имени немало.

— Вот и славно, пускай люди вместе со мной порадуются, — сказала Екатерина и, отослав Храповского с каким-то поручением, тут же нацелилась на обер-полицмейстера Рылеева.

Пока они танцевали, не спускавшие глаз с Екатерины царедворцы перешептывались между собой:

— Танцует отменно!

— Где же она этому училась?

— Верно, у себя в Германии…

Торжества растянулись недели на две. И все это время Екатерина упивалась своим триумфом. «Невозможно вам описать радость, какую здесь бесчисленный народ оказывает при виде моем: стоит мне выйти или только показаться в окне, и клики возобновляются», — с восторгом писала она из Москвы графу Кейзерлингу.

Однако вскоре императрицу постигло разочарование. Уже весной она ощутила опасность, исходившую со стороны недовольных ею военных. Да и среди духовенства обнаружились ярые ее противники. Больше других порицал Екатерину архиепископ Ростовский Арсений Мацеевич. «Государыня наша не природная и не тверда в законе нашем», — говорил он.

А летом 1764 года был раскрыт заговор, имевший целью посадить вместо нее на царство и объявить российским императором давнего узника секретной камеры Шлиссельбургской крепости — наследника престола Иоанна Антоновича[65].

Екатерина Алексеевна никого не пощадила. Царевич Иоанн, с младенчества томившийся в заточении в темном каземате, был заколот. Организатора заговора офицера Мировича казнили, а его сообщников подвергли разным телесным наказаниям и сослали в Сибирь на каторгу.

Расправившись с заговорщиками и устранив претендента на занятый ею престол, императрица немного успокоилась. Но у Екатерины оставался еще один соперник — ее собственный сын Павел Петрович, на которого делали ставку те, кто был настроен против нее. Поэтому ей приходилось соблюдать все меры предосторожности, чтобы удержать власть в своих руках.

Однако от крупных неприятностей императрицу это не спасло. Ей постоянно напоминали о покойном муже. Очередной самозванец объявился спустя одиннадцать лет после убийства Петра Федоровича Третьего. Воспользовавшись его именем, донской казак Емельян Пугачев стал собирать вокруг себя народ, заявляя о своих правах на престол.

«Покамест мы не подавим казацкий бунт да не казним бездельника, предав его суду, Россия не угомонится», — с этой мыслью Екатерина вызвала к себе графа Чернышева.

Военный министр Чернышев входил в ее кабинет с опаской, едва ли не на цыпочках. Ожидавшая его императрица сидела, облокотясь обеими руками на стол. Одна бровь у нее была приподнята, а голубые глаза так и сверлили насквозь. Подобное выражение не предвещало ничего хорошего.

Граф подскочил к Екатерине, подобострастно облобызал небрежно протянутую белую ручку, источавшую аромат изысканных духов, после чего попятился назад и, склонив голову набок, кротко произнес:

— Что будет угодно Вашему величеству?

— Извольте доложить, граф, какие у нас нынче новости из Оренбурга, — потребовала та.

— Покамест ничего хорошего, Ваше величество, — слегка заикаясь, вынужден был признаться министр.

— Да неужто некому злодеев усмирить? Где наши войска? Почто бездействуют, хлеб казенный задарма переводят?!

Не выдержав колючего взгляда императрицы, Чернышев опустил глаза и промямлил:

— Многие из людей генерал-поручика Рейнсдорпа к бунтовщикам примкнули. Да и оренбургские казаки, судя по всему, не вполне благонадежны… — граф помедлил, подбирая нужные слова, и насилу выдавил: — В общем, не стану скрывать, Ваше императорское величество, положение в тех местах критическое.

— Как так критическое?! Они, что, этой сволочи испугались? — возмутилась Екатерина, уперев правую руку в бок.

— Не то чтобы испугались, но…

— Вот что, граф, довольно юлить! — бесцеремонно оборвала Чернышева императрица, глядя на него исподлобья. — Я желаю знать, что предпринято вами для подавления смуты!

— Если позволите… — пролепетал окончательно струсивший Чернышев, но Екатерина не дала ему договорить и на этот раз.

— Почему губернатор Рейнсдорп не принимает никаких мер? Чем он вообще там занимается?! Как прикажете понимать то, что злодей по сию пору на свободе разгуливает?

— Ваше величество, я бы не сказал, что генерал-поручик сидит сложа руки, — осмелился возразить военный министр. — Он делает все от него зависящее, дабы остановить самозванца. Против мятежников, едва ли не сразу, был направлен из Оренбурга отряд в четыреста человек под командованием бригадира барона Христиана Билова. По требованию Рейнсдорпа комендант Яицкого городка подполковник Симонов отрядил в подкрепление оному команду под началом майора Наумова. Были задействованы также находящиеся в подчинении ставропольской канцелярии пять сотен вооруженных калмыков. Привлечен корпус командира Верхнеозерной дистанции бригадира барона Корфа.

— И что дала переброска частей с одного места на другое?

— К несчастью, Ваше величество, предпринятые губернатором меры пока что не дали должных результатов. Взяв двадцать четвертого сентября Рассыпную, уже двадцать шестого бунтовщики овладели Нижнеозерной крепостью и направились к Татищевой. Справедливости ради надобно заметить, крепость та была укреплена на совесть. Однако до нас дошел слух, будто бы добравшийся до нее бригадир Билов услыхал ночью пушечную пальбу и в панике отступил. Губернатор Рейнсдорп потребовал, чтобы он вернулся назад, но Билов ослушался его приказа. Правда это или нет, судить не берусь, но то, что отряд Билова разбит, — факт очевидный.

— А что подкрепление?

— Бригадир Корф, кажется, каким-то образом умудрился в стороне остаться. Калмыки, как я слыхал, бежали. Ну а майор Наумов, посланный комендантом Симоновым на соединение с Биловым, не дойдя до места, отправился в Оренбург и рапортовал губернатору об успешном наступлении Пугачева.

Екатерина Алексеевна еще сильнее сдвинула брови.

— Значит, отряд бригадира Билова не совладал с бунтовщиками… И когда же Татищева пала?

— Двадцать седьмого, Ваше величество.

— Да-с, и впрямь стремительное наступление. А известно ли, куда теперь злодеи направляются?

— Все так же, вверх по Яику, вестимо, — ответил министр. — И по-прежнему прирастают свежими силами. Вон, и татищевские казаки вместе с атаманом Смирновым к самозванцу примкнули, и сотник Падуров — депутат Уложенной комиссии — со своими людьми. Таких бунтовщики милуют, а вот с теми, кто сопротивление оказывает, кто верность присяге Вашему императорскому величеству выказывает, расправляются нещадно. Кого картечью расстреливают, кого вешают, кому голову отрубают…

— Изверги, — с дрожью произнесла Екатерина. — Немедля выслать губернатору Рейнсдорпу подмогу, а то, неровен час, и Оренбург падет.

— Слушаюсь, Ваше величество, — с готовностью откликнулся граф Чернышев и по-военному вытянулся. — Я уже позаботился о том, чтобы из Казани на помощь Рейнсдорпу были отправлены четыре отряда. Пятый тоже готов выступить. Но этого мало. Генерал-поручик Рейнсдорп просит разрешения Вашего величества бросить на мятежников башкирцев.

Екатерина Алексеевна промолчала. Закрыв обеими руками лицо, она застыла на месте. После продолжительного раздумья она неожиданно резко вскинула голову и потянулась за лежащей на краю стола золотой табакеркой. Не меняя сурового выражения лица, императрица вдохнула понюшку табака. Чихнув несколько раз кряду, она смерила министра надменным взглядом.

— О башкирцах вспомнили! — злобно усмехнулась она. — Неужто вы забыли про их бесконечные восстания?

— Никак нет, Ваше величество, — ответил граф. — Помню-с. Однако же следует принять во внимание, как я полагаю, и их верную службу во благо государства Российского. Известно, что далеко не все башкирские старшины поддержали в свое время Карасакала и Батыршу.

— Что бы вы там ни говорили, любезнейший Захар Григорьевич, а я все равно башкирцам не верю, — отмахнулась от него Екатерина. — Вряд ли стоит делать на них ставку. Сие неразумно. Вы думаете, они забыли, с какой жестокостью с ними после подавления последнего восстания расправлялись? Если я не ошибаюсь, сожгли до семисот деревень да чуть ли не до осьми тысяч человек вырезали… Уж они-то, поверьте мне, не преминут попользоваться случаем, чтобы отомстить нам.

— Осмелюсь возразить вам, Ваше величество. Я думаю, напротив, они получили хороший урок, сделав из оного надлежащие выводы.

— Хотелось бы, чтобы вы оказались правы, граф, — нехотя сказала императрица. — Что ж, придется попытаться склонить их на нашу сторону… Доложите губернатору Рейнсдорпу о моем согласии привлечь башкирцев. Обещаю им за усердие особливое наше благоволение.

— Будет исполнено, Ваше величество! — поспешил заверить ее Чернышев, втайне радуясь тому, что ему удалось так легко отделаться. Поклонившись, министр развернулся и бодро зашагал было к выходу, как тут его снова окликнули.

— Постойте-ка, граф!

— Слушаю, Ваше величество, — растерянно произнес Чернышев, в ужасе пятясь назад.

— Я забыла осведомиться, доставили ли семью Пугачева в Казань?

— Так точно-с, Ваше величество. На днях должны допросить.

— Ну что ж, тогда я вас больше не задерживаю.

Едва за графом закрылась дверь, как Екатерина Алексеевна, в порыве поскорее излить кому-нибудь душу, уселась за стол писать письмо Вольтеру.

IV

Губернатор Рейнсдорп, уповавший на помощь башкир, не замедлил воспользовался разрешением Екатерины бросить их на мятежников, угрожавших Оренбургу.

Получив указ, старшина Шайтан-Кудейской волости Юлай Азналин тут же созвал совет рода.

— Верно говорят, от судьбы никуда не денешься. Не хотели мы в это дело ввязываться да видно не суждено нам в стороне отсиживаться, — с горечью сказал он и попросил Салавата разъяснить по-башкирски суть полученного указа.

Начав с увещеваний, Рейнсдорп перешел к щедрым посулам и завершил послание недвусмысленной угрозой:

«…В противном же сему случае можете подвергнуть себя высочайшему ея императорского величества гневу, какой противники из народа башкирского пред сим уже видели и еще в свежей памяти у вас находится».

Когда Салават перевел текст указа, Юлай обвел вопросительным взглядом сородичей:

— Ну как, йэмэгэт, все поняли, о чем речь?

Стоявший в первом ряду седой старик, опиравшийся обеими руками на суковатую палку, тяжело вздохнув, прошамкал беззубым ртом:

— Понять-то поняли… Только вот что меня тревожит: а ну как окажется, что этот Бугасай и в самом деле батша? Как бы чего потом не вышло. Не пожалеть бы. Мы ведь не знаем толком, что к чему. Потому лучше пока не вмешиваться. Если уж урысы друг с другом поладить не могут, куда уж нам, башкортам, между ними встревать?

Другой акхакал с ним не согласился.

— Ай-хай, как-то нехорошо получается, — покачал он головой. — Пока мы еще разберемся, настоящий он или ялган-батша… Кто его знает! А вот ослушаться Абей-батши мы не имеем права.

Юлай с ним согласился.

— Верно говоришь! За два-три дня соберем отряд и отправим его к Стерлитамаку в распоряжение Богданова-эфэнде, — сказал он и определил место, откуда молодым джигитам предстояло выступить в поход.

Когда все разошлись, Юлай, оставшись наедине с сыном, печально вздохнул.

— Вот ведь как все вышло, улым. Хотим мы того или нет, а придется нам-таки с казаками воевать.

— Ты сам отряд поведешь, атай?

— Нет, улым. Стар я для этого. Командовать отрядом будешь ты, — ответил Юлай. — Только прошу тебя, постарайся быть осторожным. Покуда не выяснится, что это за человек, рисковать попусту не стоит. Терять доверие властей нам невыгодно.

— Я все понял, атай, — кивнул Салават.

В назначенный старшиной день отобранные в отряд парни один за другим потянулись к месту сбора, к той самой поляне в конце аула, где обычно проходили их боевые учения и бэйге. Салават деловито осмотрел и проверил припасы и снаряжение — луки, колчаны со стрелами, дубины, копья, сабли, после чего скомандовал «по коням» и велел построиться.

Юлай не вмешивался. Он стоял среди толпы провожавших и молча наблюдал за действиями сына, испытывая за него законную гордость. Салавата нельзя было назвать рослым, но он был осанистым, плечистым, крепким и гибким. В движениях и во взгляде умных, проницательных глаз сквозили решительность и напористость. Смуглое сосредоточенное лицо казалось волевым и не по годам суровым. Довершал облик молодого командира настоящий батырский наряд — богатая отороченная пушистым лисьим мехом шапка, кольчуга, утепленный белый секмень, на ногах сапоги с длинными голенищами, за плечами туго набитый стрелами колчан, лук и прочее вооружение. Он словно рожден для того, чтобы быть впереди своих сверстников и защищать от врага родную отчизну.

Под стать батыру и его бравые товарищи. Выстроив всадников ровными рядами, Салават подъехал со своим отрядом к односельчанам. Спрыгнув вниз, он легко подхватил на руки и нежно прижал к груди дочку Минлеязу, потрепал по голове сначала одного сына, потом другого. Простившись с женами, родными и прислугой, Салават подошел к родителям и, низко поклонившись им, сказал:

— Благословите меня, атай-эсэй!

— Доброго пути, улым. Да пребудет с тобой во всех благородных деяниях твоих Аллахы Тагаля, — напутствовал его Юлай.

Азнабикэ молча выступила вперед. Она поднесла Салавату наполненную кумысом чашу и, пока он пил, успела пропеть посвященную ему песню:

Растила я тебя, сынок, да видела,

саблю острую зрела я в твоей руке.

Растя тебя, сынок, я знала, чуяла:

С врагом сразиться суждено тебе…

Ай хай, в груди моей сердце горит,

студеной водицы вы на него плесните,

А как вступят в дом наш враги,

лук да стрелы в руки возьмите…

Салават тоже ответил песней:

Стрелы меткие — наконечники стальные,

Сверкая и свистя, летят вперед.

Батыр, священный свой долг исполняя,

За честь отчизны идет в поход.

Нам бы только пробиться сквозь сосняк,

Ветки вцепятся — мы их обрубим.

А как пойдет на нас смертельный враг,

Коль повезет, мы на земле его в куски изрубим.

Еще раз поклонившись отцу-матери, Салават ловко запрыгнул в седло и махнул рукой соратникам:

— Поехали!

— Хызыр-Ильяс вам в путь! — кричали им вдогонку провожавшие.

До Стерлитамакской пристани сотенный отряд Салавата Юлаева добрался довольно быстро. Ожидавший пополнения командир — коллежский асессор Павел Богданов — встретил их, не скрывая радости.

— Молодцы, в самый раз подоспели! Я дам вам в придачу двести конных башкирцев. Передохните малость и отправляйтесь в распоряжение генерала Кара, посланного к нам на помощь из Москвы. Постарайтесь нагнать его как можно быстрее.

— Генерала Кара? — удивившись, переспросил Салават. — А где его искать?

— Его войско, должно быть, уже к Оренбургу подбирается…

* * *

Возглавляемая Салаватом Юлаевым конница держала путь по направлению к Оренбургу.

Завидев на полдороге двигавшийся навстречу большой отряд, Салават приказал остановиться.

— Кто бы это мог быть? Едут, вроде бы, со стороны Биккула… Надобно выяснить, — сказал он и, прикрепив к концу сабли лоскут белой ткани, помчался к приближавшимся казакам. Поравнявшись с атаманом, Салават прокричал: — Вы кто будете?

— Мы-то?.. — ухмыльнулся атаман и важно представился: — Казаки его величества царя Петра Федоровича Третьего!

— А он настоящий царь? — спросил взволнованный батыр.

— Ить дурной! Ишо сумлевается! — сплюнув, ответил атаман. — Наш Петр Федорыч и есть бывший расейский ампиратор, точной государь. Петр Федорыч до поры до времени таился, Емелькой Пугачевым прозывался, а ноне под своим именем объявился, чтоб народ поднять да законные права на престол заявить… Между прочим, обещался он и вам, башкирцам — тем, кто ему верою и правдою служить станет, земли да вольности вернуть.

Атаман задел Салавата за самое живое.

— А где его найти, царя Питрау? — поинтересовался он.

— Уж коли вам с ним встретиться охота, так тому и быть, айда с нами, — быстро нашелся атаман.

Поколебавшись немного, Салават примкнул со своим отрядом к казакам.

Проехав верст тридцать или сорок и переправившись через речку, они увидели большое селение.

— Уж не там ли Питрау-батша? — сообразил Салават.

— Угадал, до штаба Петра Федорыча уж недалече, — сказал атаман и припустил коня. Проехав по улице, он остановился перед большим деревянным домом, возле которого стояли казаки, а среди них выделялся широкоплечий, стройный бородатый человек в обшитом золотым позументом зеленом кафтане. Обут он был в ярко-красные сапоги, а на голове его красовалась богатая бобровая с бархатным верхом шапка. К нему-то и направился спешившийся атаман. Приблизившись к Пугачеву, он опустился на колени и почтительно склонил голову.

— Ваше величество, я привел с собой старшину Шайтан-Кудейской волости Салавата Юлаевича. Он пожелал служить вам!

Пугачев оживился. В больших, но раскосых глазах его заиграли искорки.

— Ты по своей воле на службу ко мне явился али как? — спросил он, вперив в Салавата пристальный взгляд.

— Сам решил.

— И сколь же тебе годков, хлопчик?

— Двадцать, — бодро доложил Салават и тут же поправился: — На тот год будет…

Услыхав его ответ, Пугачев широко улыбнулся.

— Вот бы побольше мне таких молодцев!

Оказавшись в ставке Емельяна Пугачева и немного освоившись, Салават так и не смог найти ответ на мучивший его еще совсем недавно вопрос, на самом ли деле он является тем, за кого себя выдает. Только теперь это было для него не так уж важно. Он видел в нем человека справедливого, сообразительного да умного.

…За народ он, сердцем яр,

Бьет чиновников царевых,

Генералов и бояр…

Самому Емельяну Пугачеву было за тридцать. На желтоватом худощавом лице его виднелись оспинки. Аккуратная черная густая борода с небольшой проседью, остриженные, как у простых казаков «под горшок», темные волосы делали его солиднее, и на вид ему можно было дать все сорок.

Сойдясь с «царем» поближе, Салават отважился спросить у него при случае:

— Ваше величество, а что вы про башкортов думаете? Как к ним относитесь?

— Про то, как я к башкирцам отношусь, в моем манифесте прописано, — сказал тот и, немного погодя, пояснил: — Мне бы, родимый, токмо престол отвоевать, а уж я бы у вас в долгу не остался. Дам башкирцам волю, отыму у заводчиков и возверну им исконные земли. И пущай живут себе на здоровье на приволье да радуются. Тем, кто служить ко мне самоохотно явится, обещано особое мое благоволение. Воздастся им за их верную службу мне, Петру Федоровичу, во благо государства Расейского, во имя деда моего Петра Первого.

Салават с трепетом выслушал многословные заверения Пугачева и проникся к нему еще большим доверием.

— Благодарствую, Ваше величество. Башкорты об этом только и мечтают, — не скрывая своей радости, сказал Салават и поклялся, что будет служить ему до конца.

— Верю я тебе и башкирцам твоим! — воскликнул тронутый до слез Пугачев и, притянув его к себе, крепко обнял и расцеловал.

С той самой минуты Салават Юлаев, как и Кинья Арысланов, вошел в круг его доверенных лиц.

Впоследствии Емельян Пугачев не раз делом докажет верность данному батыру слову, руша и сжигая незаконно отстроенные на отобранных у башкир землях заводы.

С жителями завоеванных поселений самозванец поступал по-разному: по большей части прогонял, кого-то оставлял у себя, а непокорных и провинившихся убивал.

Еще до прихода в ставку Салавата, после взятия одной из крепостей к Пугачеву подвели захваченного в плен капитана Головина.

— Ваше величество, мерзавец ентот над кашеваром своим измывался. Дозволь, батюшка, имущество оного в прибыток войска изъять, а самого вздернуть.

— Валяйте, — махнул небрежно рукой Пугачев и, спустившись с лошади, прошествовал к воротам крепости, перед которыми собралась встречавшая его хлебом-солью местная голытьба.

Едва он приблизился, как поджидавшие его мужики мигом сорвали с себя шапки и повалились ему в ноги.

— Помилуй нас, царь-батюшка!

В то же мгновенье зазвонил церковный колокол.

— Вставайте, детушки! — сказал Пугачев.

Люди, один за другим, стали подниматься с колен и, прикладываясь по очереди к его руке губами, слезно жаловаться на распроклятую свою жизнь.

Наслушавшись их сетований, «батюшка» быстро и легко восстановил справедливость: хозяев-душегубов повелел повесить, а их добро поделить поровну между беднотой и казаками.

Ближе к вечеру в занятом Пугачевым купеческом доме затеяли, как водится, пирушку. В самый ее разгар явились стражники, ведя с собой немолодого человека в бедной, потрепанной одежде.

Высвободившись из объятий прилюдно лобызавшей его девки, Пугачев поднялся со своего места и, пошатываясь, прошел к двери.

— Кого там еще привели? — недовольно спросил он.

— Хлопушу, — ответил один из стражников.

Пугачев широко раскрыл помутневшие глаза и завертел головой.

— Не знаю я никакого Хлопуши. Повесить на первом же суку!

Стражники зашумели:

— Ваше величество, нельзя Хлопушу казнить!

— Помилуйте его, Христа ради!

— Хлопуша — мужик надежный! Я его знаю, — вставил свое слово Максим Шигаев. — За свой век отведал он немало лиха. Клейменый да кнутом битый, не единожды с сибирской каторги убегал. А намедни его с ренбурхского острогу выпустили…

Пугачев слушал их, таращаясь то на одного, то на другого.

— Из острогу, говоришь? — переспросил он, пытаясь разобраться, что к чему. Потом подозрительно прищурился и с ухмылкой произнес: — Вот так прямо взяли да выпустили?!

— Государь-батюшка, меня к вам губернатор с манифестом самолично послал, — вмешался наконец задержанный.

Не владевший грамотой Емельян Пугачев, не потрудившись даже заглянуть в протянутую ему бумагу, скомкал ее и сунул в карман штанов.

— Думаешь, мне неведомо, об чем губернатор твой пишет? — махнул он рукой и, вглядевшись в изуродованное лицо Хлопуши, спросил: — Послу хай, а как тебя по правде кличут?

— Афанасий Тимофеич, фамилия — Соколов.

— Ба, а Хлопушей как заделался? Уж не оттого ль, что много народу ухлопал?

— Оно конечно, хлопать приходилось, царь-батюшка. Да токмо прежде меня Храпушей прозывали…

— Ну да, таперича уразумел. Мудрость невеликая, потому как ты и есть храп[66], — махнул рукой Пугачев. — Крепко пометили тебя, однако ж, бояре… — посочувствовал он и, вдруг оживившись, добавил: — Ты мне, брат, лучше вот что скажи. Не желаешь ли ты послужить расейскому ампиратору Петру Федоровичу Третьему, то бишь мне?

— С превеликой охотою, ваше величество! — отозвался Хлопуша, сверкая глазами, отражавшими отблески огней горящих свечей.

— А генерала Рейнсдорпа не убоишься?

Хлопуша выпрямился и, не мигая, ответил:

— Плевал я на енерала! Я вам служить желаю!

— А не сбежишь?

— Никак нет, батюшка! — сказал Хлопуша и стал неистово клясться, что будет служить ему отныне и вовек верой и правдой.

Пугачев вначале осклабился, потом вдруг не выдержал и расхохотался, хлопая его дружески по плечу.

— Ну полно, братец, верю, верю! Чую я, мы с тобой поладим. Такие, как ты, мне дюже нужны, — признался он и плеснул новичку полную чарку водки, которую тот, не сходя с места, залпом осушил.

Пугачев одобрительно кивнул — дескать, наш человек, после чего велел накормить его и дал немного денег, наказав купить новое платье.

Атаману Овчинникову это не понравилось. Едва Хлопуша вышел, как он бросился к Пугачеву с упреками:

— Государь, зря ты ентому каторжному доверился. Уйдет, как пить дать — уйдет. Сперва вынюхает тут все, как да чего, и был таков, напрямки — к енералу, что его подослал. Вздернуть бы плута, покамест не поздно…

— Да чего ты, Андрюха, на его взъелся? По всему видать, Хлопуша — мужик добрый. А и убежит, какой с него спрос. Не велика потеря. Чать, от одного армия наша не оскудеет…

— Ну а с бумагами как быть, которые при ем были? — не унимался Овчинников. — Окромя указа, что губернатор тебе передать велел, он ишо три с собой притащил. Для казаков писанные, чтоб тебя за государя не признавали… Зачем-то по карманам разным рассовал…

— Так ведь Хлопуша самолично их и выложил, не стал утаивать, — с раздражением заметил Пугачев, беря в руки губернаторские бумаги. Пробежав одну из них глазами, как будто читает, он разорвал враз все три листа и швырнул их огонь. — Видал? Вот и вся недолга. Остались казаки без генеральских указов. Уж теперь-то твоя душенька довольна?

Овчинников обиделся.

— Поступай, как знаешь, ваше величество. Воля твоя. Мое дело — предупредить…

Как оказалось впоследствии, Пугачев не ошибся, поверив незнакомцу. Претерпевший за свою жизнь немало лишений и наказаний Афанасий Тимофеевич Соколов, по кличке Хлопуша, подосланный Рейнсдорпом с целью просветить наивных казаков и с их помощью изловить самозванца, многократно оправдывал его доверие. Вместе с жителями деревень, расположенных по берегам реки Хакмар, и вверенными ему людьми он захватил Бугульсанскую и Стерлитамакскую пристани и прошелся по заводам, отстроенным на отнятой у башкир территории, снабдив пугачевские войска оружием, порохом, пушечными ядрами, одеждой и провизией.

Не засиделся в ставке и Салават. Пугачев поручил ему заняться активным вовлечением в борьбу башкирского населения, а сам тем временем пошел на Оренбург.

V

Узнав о неотвратимом приближении войск Пугачева, губернатор Оренбурга Рейнсдорп едва не лишился чувств. Выйдя из оцепенения, он первым делом распорядился подготовить стены и укрепления к обороне, перенести в город из небольших крепостей боевое снаряжение, продовольствие и фураж. Приняв экстренные меры, генерал созвал на совещание главных чиновников.

— Господа, мы с вами оказались в наитруднейшем положении. Как вам известно, главные силы русской армии задействованы на русско-турецких фронтах и брошены на наведение порядка в Польше, — сказал губернатор, задыхаясь. — По этой самой причине центр не может обеспечить нас достаточным подкреплением. Ну а что касается рот, направленных по приказу его сиятельства графа Чернышева из Санкт-Петербурга и Москвы, то лишь сам господь бог ведает, когда оные до нас доберутся! Между тем казачество наше не вполне благонадежно. Участились случаи массовой измены. Войско же самозванца, соответственно, приумножается. Жду прибытия генерал-поручика Деколонга с сибирским корпусом, отрядов казанского губернатора фон Бранта и формирований коменданта Троицкой дистанции бригадира Фейрвара, но надеяться на их скорую помощь пока что не приходится. Такие вот обстоятельства, господа… Давайте же сообща подумаем, как нам быть, что делать. То ли нам своими силами против бунтовщиков от Оренбурга оттеснить, то ли помощи извне дожидаться?

Мнения участников совещания разделились. Голоса тех немногих, кто считал недостойным отсиживаться в крепости и выступал за начало боевых действий имеющимися в наличии резервами, не нашли поддержки противоположной стороны. Большинство было напугано успехами противника и, выражая сомнение в благонадежности гарнизонных солдат и казаков, высказалось против выведения их из Оренбурга.

Рейнсдорп послушался последних, но когда пугачевцы напали на Меновой двор, вынужден был выслать против них отряд, которому удалось отразить их атаку. Через несколько дней войско вновь выступило из города, чтобы сразиться с повстанцами, но было встречено массированной пушечной пальбой. Не выдержав натиска, оренбургские казаки отступили.

Не желая рисковать своими людьми понапрасну, Пугачев, подошедший вплотную к стенам города, на штурм не решился.

— Спешить не станем. Попробуем их измором взять. Тогда и зачнем, — сказал он и, приказав взять город в кольцо окружения, отправился со своими приближенными в находящуюся неподалеку Бердскую слободу[67].

В просторном доме казака Константина Ситникова для него были приготовлены «царские покои» среди обитых сусальным золотом стен и с соответствующей пышной обстановкой: дорогой мебелью, коврами, зеркалами и всевозможной утварью, доставленными из летних усадеб губернатора и прочей оренбургской знати. При «его императорском величестве» состояла «гвардия» из двадцати пяти яицких казаков.

Проснувшись как-то поутру, Пугачев почти целый час провел в молитвах, беспрестанно крестясь на образ в переднем углу. Потом он долго простоял перед портретом цесаревича Павла Петровича, рядом с которым красовалось «государево» знамя.

— Как тебе живется-можется, сынок, наследничек мой единственный? — жалобно вопрошал он. — Кабы не мать твоя окаянная, немка Катерина, разве б скитался я так, разве б мучился! Однако ж обещаю тебе, отрада моя, все равно мы с тобой когда-нибудь вместе сойдемся. Жди меня, кровинка моя! Как возверну себе престол великого деда мово Петра Первого, так заживем мы с тобой, Павлуша, припеваючи, не ведая ни печали, ни забот!..

Казаки, наблюдавшие издали эту сцену, прослезились.

— До чего ж царь-батюшка по сыну своему стосковался!

— Токмо об нем, сердешный, и думает, — перешептывались они.

Делая вид, будто он ничего вокруг себя не замечает, Пугачев приник к портрету и запечатлел на изображении Павла долгий поцелуй. Потом он прошел к поджидавшим его в соседней комнате помощникам, и они вместе вышли из дому.

Снаружи было сыро, холодно и ветрено. Шел мокрый снег.

В каждую избу понабилось казаков. Кому места в домах не хватило, приспосабливали под жилье бани, сараи да амбары. Остальные, в том числе и башкиры, рыли в спешном порядке землянки.

— Каково ж им будет в таких логовищах зиму зимовать! — сочувственно заметил Пугачев. Шагавший рядом с ним Зарубин-Чика кивнул головой.

— И вправду, Ваше величество, трудновато придется! Один у нас выход — поскорее Ренбург взять.

— Не пори горячку, — сказал ему атаман Овчинников. — Надобно сперва подмоги дождаться. Вон, Кинзя Арсланов обещался людей с собой привесть.

— А может ему не с руки показалось столь народу собрать? — засомневался Зарубин-Чика.

— Кинзей не из тех, кто слова на ветер бросает, — уверенно произнес Пугачев. — Он меня уж который раз выручал! Окромя писаря Идерки, Кинзей со своим сродственником Кутлукильдой, почитай, с самого начала у меня на службе. Они первые на мои указы откликнулись да сами же манифесты мои развозили.

— Так-то оно так, токмо примечаю я, как наше бездействие казаков губит, — вздохнул Зарубин-Чика.

И тогда Овчинников, разделявший его тревогу, предложил:

— А мы сделаем так, чтобы им недосуг было дурака валять. Пускай покамест постреливают время от времени… Что скажете, Ваше величество?

— Я согласный, — махнул рукой Пугачев и отдал приказ начать стрельбу.

Осаждаемые тут же ответили мятежникам встречным огнем…

Тем временем Пугачев собрал тысячу с лишним стрелков и, тайно проведя их берегом к городским стенам, велел палить из всех орудий. Стоявшие начеку егеря стали тут же отстреливаться и постепенно перешли в наступление. Не ожидавшие этого пугачевцы пошли на попятный, отступив к церкви.

Наутро, несмотря на промозглую погоду, казаки занялись перетаскиванием пушек на новые позиции. Одну установили на церковной паперти, другую втащили на колокольню, остальные разместили на пригорке, примерно за версту от города. После этого перестрелка возобновилась.

К вечеру подул студеный, пробирающий до самых костей ветер. Началась метель. Не выдержав, мятежники вынуждены были прекратить огонь и вернуться в слободу.

Генерал Рейнсдорп незамедлительно воспользовался наступившей передышкой и приступил к починке поврежденных сооружений. Определив наиболее важные в стратегическом плане точки, он занялся расстановкой вверенного ему военного гарнизона.

За всю ночь генерал ни разу не сомкнул глаз. Только он было собрался прилечь, как к нему явился с каким-то срочным донесением секретарь канцелярии.

— Ваше превосходительство, у нас есть сведения, что число людей в лагере самозванца не только не снизилось, а напротив, удвоилось.

Прикорнувший прямо в верхней одежде на диване губернатор быстро вскочил и тут же плюхнулся обратно.

— Как прикажете понимать? Почему удвоилось? — растерянно моргая, спросил он.

— Кинзя Арсланов собрал башкирцев и привел их в стан мятежников.

— Сколько же всего народу в слободе, вы знаете?

— По последним донесениям наших лазутчиков, в настоящий момент там находятся восемь тысяч триста душ, пять тысяч из них — башкирцы.[68]

— А что старшины? Где гонцы, коих мы к ним посылали?

— Гонцы наши до башкирских волостей не добрались. Мятежники их перехватили и поубивали.

Генерал Рейнсдорп закрыл лицо руками и медленно покачал головой.

— Urn Gottes willen… Час от часу не легче. Стало быть, связи с башкирскими старшинами мы тоже лишились. Положение у нас, как я вижу, становится безнадежным. Что же с нами теперь будет? Если осада надолго затянется, продовольствия нам может не хватить. А начнется голод, народ в городе уже не удержишь…

— Я всецело разделяю ваши опасения, Ваше превосходительство, — сказал Чучалов. — Что может быть страшнее голода…

— Есть ли связь с Каргалами?

— Увы… — мрачно произнес секретарь, разводя руками. — Если верить перебежчику Юсупу Ибрагимову, с полтысячи каргалинских татар тоже собираются присягнуть Пугачеву. Остальные жители добровольно отправили в лагерь на продажу сено, муку, пшеницу и прочий провиант, причем по весьма сходной цене.[69] То же самое говорил, кстати, и захваченный нашими людьми казак Анисим Трофимов…

После того как Чучалов вышел, губернатор разом обмяк и так и просидел какое-то время, не шелохнувшись. Когда он поднял голову, то заметил застывшего в дверном проеме адъютанта.

— Чего ждем-с?

— Распоряжений, Ваше превосходительство, — вытянувшись в струнку, сказал тот. В его голосе генерал различил не только заискивающие нотки, но и сочувствие.

Скользя рассеянным взглядом сверху вниз, Рейнсдорп оглядел адъютанта с головы до самых каблуков лаковых ботфорт и, зацепившись взглядом за шпоры, уставился на них так, словно видел такое в первый раз.

— Пожалуй, я немного передохну, — задумчиво произнес губернатор, не отрывая глаз от торчащих шпор. — Ежели что, немедленно разбудить!

— Слушаюсь, Ваше превосходительство.

Как только дверь за адъютантом затворилась, генерал вновь, не раздеваясь, развалился на диване и тут же захрапел.

А вот секретарю канцелярии поспать так и не удалось. Переделав несколько срочных дел, он вышел в коридор. У входной двери Чучалов неожиданно столкнулся с начальником правления Оренбургских соляных дел Рычковым и очень этому удивился.

— Что, Петр Иванович, и вам не спится?

— Мне бы с его превосходительством повидаться, Петр Никифорович.

— А что случилось?

— Слава Богу, пока ничего, — сказал Рычков. — Я об отечественной истории пекусь. И в данный момент меня личность Пугачева занимает, как и все, что с ним связано. Хотел бы ознакомиться с имеющимися у вас документами и сведениями.

— Прошу прощения, Петр Иванович, но таковые мы покамест не разглашаем. Его превосходительство не велят. Вот ежели они позволят…

— Я уж который раз сюда наведываюсь, да ему все недосуг меня принять. А ведь мне очень нужны эти материалы… Для книги, к работе над которой я приступил.[70]

— Сожалею, но пока ничем не могу вам помочь. Его превосходительство только недавно отдохнуть прилегли. Поэтому не будем их сейчас беспокоить. — Чучалов немного помолчал, потом укоризненно покачал головой. — Эх, Петр Иваныч, мне бы ваши заботы… — Сказав это, секретарь завел Рычкова в свой кабинет и спросил: — Кстати, а что именно вас интересует?

— Да буквально все…

— Как я понимаю, в том числе и то, что происходит сейчас в стане этого злодея?

— Боже мой, само собой! — с жаром воскликнул ученый.

— Ну что ж, Петр Иванович, пожалуй, дерзну помочь, исключительно из уважения к вам и ради науки. Только придется взять с вас слово, что никто о нашем с вами разговоре не узнает, — сказал Чучалов и вкратце поведал ему о последних событиях.

…Численность разместившегося в Бердинской слободе войска Пугачева с каждым разом увеличивалась. В свободное от ежедневных учений время повстанцы совершали набеги на окрестные селения, грабя имения местных дворян, помещиков и чиновников, либо кутили, развлекаясь с супругами и дочерьми казненных офицеров.

Не уступал казакам и сам «государь». Взяв в жены юную красотку Устинью, он пустился во все тяжкие, однако даже в пьяном угаре умудрялся не терять бдительности. Пугачев постоянно проверял дозоры, беспощадно наказывал нарушителей военной дисциплины. Несколько казаков были даже повешены. С пленными офицерами и помещиками расправлялись с еще большей жестокостью. Казни совершались каждодневно. Овраги в окрестностях были уже завалены трупами…

— Каков душегуб! — воскликнул потрясенный рассказом Чучалова ученый и спросил: — Кстати, а разве он не был доселе женат?

— Устинья — его вторая жена, — сообщил секретарь. — Первую зовут Софья Дмитриевна. Она родила ему пятерых детей. Двое умерли. Старший из трех оставшихся в живых — сын Трофим. Ему лет десять. А еще две младшие дочери есть — Аграфена и, кажется, Христина.

— Где же они теперь?

— По особому указанию ее величества государыни-императрицы всю семью препроводили в Казанскую тюрьму.

— Выходит, у злодея одновременно две жены? Как же сие понимать? — недоумевал Петр Иванович.

— А чему тут удивляться? Раскольник, как сказывают, в церковь не ходит и, стало быть, веру нашу не признает, — презрительно усмехнулся Чучалов.

— Ну да, конечно, вы правы-с, — со вздохом ответил Рычков.

Секретарь канцелярии вдруг зябко поежился, потом встряхнулся и слегка потянулся.

— Прошу меня извинить, Петр Иваныч, — сказал он, медленно поднимаясь с места. — Но я вынужден признаться, что сильно утомился. Ежели я не передохну хотя бы самую малость, днем на службе от меня не будет никакого толку…

Рычкову не оставалось ничего другого, кроме как вежливо откланяться.

— Премного благодарен вам, Петр Никифорович! Остальное, смею надеяться, вы доскажете позже.

Дома его с нетерпением поджидала Алена Денисьевна.

— Почто не спишь, Аленушка?

— Помилуй, Петруша. Да как же я могу спать, когда тебя дома нет!

— Так я и знал, — устало произнес Рычков, целуя жену в лоб.

Только он начал раздеваться, как раздался пушечный залп и в тот же момент зазвенели стекла окон. Вслед за первым раздался второй, потом третий…

Прислушиваясь к звукам канонады, Рычков вначале замер, потом вдруг опомнился и бросился в переднюю.

— Я непременно должен быть с солдатами!

— В такую-то стужу? — встревоженно спросила Алена Денисьевна.

— Для меня крайне важно писать все с натуры, быть слышателем и самовидцем всего происходящего…

Рычков проворно сунул ноги в валенки, нахлобучил на голову меховую шапку, сдернул с вешалки шубу и, запахиваясь на ходу, выскочил наружу.

VI

Тем временем Салават переезжал из одного аула в другой, набирая башкир в войско Пугачева, и однажды навестил Селяусена.

— Как поживаешь, дускай[71]? — кинулся к нему тот, не скрывая своей радости.

— Хорошо, — ответил Салават.

— И каким же ветром тебя к нам в Бушман-Кыпсак занесло?

— Да вот, Петр-батша послал народ собирать. А отец твой, Кинья-агай, просил меня к тебе по пути заехать, сказать, что тебя батша к себе требует.

— Так ведь и трех суток не прошло, как я там был, — удивился Селяусен. — Случилось что?

— Да нет, пока все по-старому. Просто у батши до писарей большая нужда, кто по-нашему писать умеет.

— А ты?

— Нет, брат, такая работа не по мне. Я хочу сам с войсками Абей-батши сражаться.

— И Бугасай, как я вижу, согласился тебя отпустить?

— Еще бы. Башкортам он всегда рад, особенно конным. Он мне поручил указы повсюду развозить, своих да инородцев против войск Абей-батши настраивать. А про тебя сказывал, будто ты вместе с отцом наловчился фарманы[72]писать. Батша знает, что с фарманами сподручнее к народу обращаться.

— Ну и как, удается тебе людей привлечь?

— Скажу честно, многие сомневаются, не верят, что Бугасай настоящий батша. Да и яицких казаков, которые их раньше грабили, побаиваются.

— Ничего не поделаешь, придется нам всем — и башкортам, и другим — с казаками объединяться. Другого выхода у нас нет. Одним не управиться. Без помощи Бугасая от царского ярма мы ни за что не избавимся. Только он может нам помочь земли наши назад вернуть.

— А ты сам… Сам-то ты веришь, что он настоящий батша? — спросил Салават.

Его вопрос застал Селяусена врасплох. Он немного подумал и, пожав плечами, сказал:

— Нам-то с тобой какая разница, настоящий он или нет? Главное для нас то, что он против Абей-батши воюет. Это нам на руку. С такой опорой легче будет с чужаками справиться…

Обсудив с приятелем вопросы, касающиеся будущей судьбы башкирского народа, Салават поехал дальше, а сын Киньи Селяусен отправился после недолгих сборов в «царскую ставку».

По пути он заехал в несколько аулов, надеясь завербовать в свой отряд как можно больше соплеменников. Он изо всех сил старался убедить их поддержать Пугачева. От них же Селяусен наслышался о выдающихся успехах Салавата, о его доблести и бесстрашии. Емельян Пугачев сразу же оценил мужество и способности молодого человека, произведя его в полковники.

«Надо же, про то, что в ставке творится, доложил, а о своих подвигах умолчал», — отметил про себя Селяусен.

Салават действительно не щадил себя. Он стремился делать все от него зависящее, чтобы приблизить победу над ненавистным царским режимом, поскорее очистить дорогой его сердцу родной Урал от захватчиков. Почти каждая волость, где ему довелось побывать, готовила и снаряжала своих людей на подмогу пугачевцам. Большинство башкирских старшин поддались на уговоры Салавата, дав согласие примкнуть к восставшим. И лишь немногие отказались их поддержать, сохранив верность властям.

Согнанный и изгоняемый с исконных своих земель, ограбленный, унижаемый, притесняемый и беспощадно угнетаемый русскими помещиками, владельцами заводов и чиновниками, задавленный непосильными податями и беспросветной нуждой башкирский народ активно вливался в пугачевское движение.

VII

Не остались в стороне от происходящих событий и старшины тринадцати волостей Исетской провинции. Глава Мякатинской волости[73],башкир по имени Бадаргул, прославился еще во времена восстания Батырши.

Пугачеву было известно, каким огромным влиянием и уважением пользовался среди башкир Зауралья Бадаргул Юнаев — депутат Уложенной комиссии от Исетской провинции. Поэтому появление старшины Мякатинской волости в ставке стало для него большим событием. Он был польщен.

Несмотря на это, Пугачев отнесся к Бадаргул у поначалу с некоторой настороженностью, встретив его прямым вопросом:

— Зачем пожаловали?

Бадаргул Юнаев отлично знал себе цену и вел себя с достоинством, без какого-либо заискивания.

— Как депутат, я подавал в Уложенную комиссию наказ зауральских башкортов. Но все без толку. Правители с нами не считаются. Вот я и пришел к вам, Ваше величество, в надежде, что вы нам поможете. Я решил поддержать вас.

— Ага, вот значит как, Уложенная комиссия на ваш наказ наплевала… И в чем суть оного? — деловито осведомился Пугачев.

Довольный проявленным с его стороны вниманием старшина Юнаев приступил к изложению содержания наказа.

— Вначале мы напомнили, что башкорты вошли в Рясяй по своей воле. С тех пор наши люди исправно служили, геройски защищали ее от врагов, ходили с русской армией в походы на Азов, в Ригу и Пруссию. Полгода прослужили наши люди на военной линии Оренбурга, и каждый — со своим оружием, парой лошадей и харчем. В том наказе мы просили улучшить положение служилых и жаловались на то, что пришлые люди вотчинные земли у башкир отнимают. А чтобы заводчики, помещики, дворяне и чиновники больше земли наши не трогали, чтобы узаконить то, что у нас осталось, мы потребовали выдать нам бумагу. Еще мы просили подати на воду и ручные мельницы отменить, поскольку они мешают нам земледелием заниматься. И торговать хотим без пошлин… Сами видите, требования наши серьезные, жизненные…

— Да, что там говорить, наказ важный, — заметил Кинья.

Пугачев тоже одобрил.

— Наказ ваш — не блажь. Надобно записывать то, что нам Юнаев рассказывает, — сказал он и протянул Арысланову лист бумаги. — То, что здесь будет написано, войдет в следующий мой императорский указ. Понятно?

— Понятно, — с готовностью откликнулся тот.

— Вот и ладно! — кивнул Пугачев и снова обратился к Бадаргулу: — Ну, господин Юнаев, продолжайте, я вас слушаю.

— В указе нужно отметить, что власти должны учитывать наши обычаи, — Юнаев задумался, собираясь с мыслями. — В четырнадцатом пункте наказа зауральских башкир сказано об управлении Башкирией. Отменить требование испрашивать разрешение волостного старшины или губернатора на посещение родителей или родственников, что в соседних аулах проживают. Требуем, чтобы выдали паспорта, чтобы писарями к башкирским старшинам из числа самих башкортов ставили, а не инородцев, потому как те придумывают невесть что, небылицы всякие.

— А много среди башкирцев пригодных для такого дела? — поинтересовался Пугачев.

— Да полным-полно, Ваше величество! — всплеснул руками Юнаев. — Мы так и написали в своем наказе, что ученых людей в команде у каждого старшины сыскать можно. Это все царские чиновники, это они не хотят наших людей писарями в башкирские волости назначать. Они ведь знают, кто им нужен, и посылают к старшинам всяких соглядатаев. А те обо всем оренбургским начальникам докладывают, о каждом нашем шаге. Мало того, на содержание чужих писарей с самих же башкортов деньги взимают. Вот тебе и справедливость!

— Скажите-ка мне еще вот что, — спросил внимательно слушавший его Пугачев, — какая разница между исетскими башкирцами и теми, что в Уфимской провинции проживают?

— Разница? — удивился Бадаргул. — Мы — один народ. И двадцать второй пункт наказа обсуждали вместе. Это только сказать легко, а я целых пять раз выступал с этим наказом в Уложенной комиссии и подробно разъяснял каждое наше требование. Но нас не слушают. Еще бы, мы ведь против чиновников выступаем, которые на землях наших разбойничают. А цари их покрывают…

— Я ведь не зря про Уфимскую провинцию спросил. Узнать хотел, как вы к старшине Тайнинской волости относитесь, к Ишбулатову Токтамышу. Он вроде тоже депутат. Вы с ним заодно али как?

Юнаев не торопился с ответом, так как испытывал к Ишбулатову двойственное чувство. С одной стороны, он был доволен, что тот поддержал некоторые выдвинутые ими в наказе требования, особенно те, что касались торговли, но с другой стороны, он не мог простить ему участия в подавлении восстания Батырши.

— Даже не знаю, что сказать, — пожал плечами Бадаргул. — Не сразу поймешь, что у Токтамыша на уме. Непростой он человек, рудой промышляет, вроде русских заводчиков. Широко развернулся. Куда уж ему за бедных заступаться?! Правительству продался, в свое время помог карателям с Батыршой расправиться, бунт подавить. Да и сейчас против восставших башкортов выступает.

— А когда вы с им в последний раз виделись?

— Я был у него не так давно, упрашивал Вашему величеству помочь. Так он отказался и меня отговаривал.

— Ну а вы, стало быть, советов их не послушались, верно? — весело рассмеялся Пугачев и крепко пожал Юнаеву Руку.

— Не послушался, потому как вся наша надежда на вас. Я думаю, что вы нас, башкортов, не обидите, когда трон себе вернете, — сказал тот. — Вы уж не забудьте про наш наказ, Ваше величество.

— Не сумлевайтесь, не забуду и постараюсь все в точности исполнить, — заверил его Пугачев. — Дайте токмо срок. Как прогоню эту изменщицу, греховодницу Катерину, зашлю ее в монастырь, так и обустрою все по-своему. Назначу вас головой Уложенной комиссии, и да будет все по-вашему.

— Благодарствую, Ваше величество, — с чувством воскликнул тронутый до слез Юнаев.

Увлекшись, Пугачев продолжал в том же духе:

— Вы, господин Юнаев, достойны всяких похвал и высокого звания. Такому большому человеку в чине фельдмаршала быть подобает! — С этими словами он повернулся к писарю Почиталину: — Слыхал, Иван? Записывай немедля. А то мало ли чего, кабы не упустить чего опосля…

— Записано, царь-батюшка. В точности, как вы сказали!

— Большой рахмат, Ваше величество, — еще раз поблагодарил Юнаев, приложив руку к груди и с почтением склонив голову.

Емельян Пугачев испытывал немалое удовлетворение от того, что ему удалось привлечь на свою сторону столь авторитетную и знатную личность, как депутат Бадаргул Юнаев.

— Господин фельдмаршал, — обратился он к нему, — как мы с вами тады порешим? Вы у меня в ставке остаетесь али сами по себе воевать изволите?

— По мне лучше в своей волости народ поднимать, — ответил ему Юнаев. — А вы как, Ваше величество? Дозволяете?

— Добро, господин фельдмаршал, добро! Вертайте назад в свою вотчину и громите вражину.

— Слушаюсь, Ваше величество. Есть громить!

Проводив Юнаева, Пугачев послал за Хлопушей, вернувшимся в слободу с пушками, отлитыми на Авзянском заводе.

— Ну, каков настрой, Тимофеич?

— Отлично, Ваше величество!

— Тады вот что я тебе скажу, братец. Зарубина я на Уфу бросил, а тебе генерала Кара поручаю, что ноне со своим войском возле Каргалы ошивается.

— Будет исполнено, государь!..

После отъезда Хлопуши Пугачев еще раз попытался взять штурмом Оренбург. А поскольку и эта попытка не удалась, предпочел бросить все силы против генерала Кара.

VIII

Салават Юлаев успел забыть, как совсем еще недавно ломал голову над вопросом о происхождении Пугачева. Теперь уже неважно, кто он — настоящий император Петр Третий или беглый Донской казак. Главное для него заключалось в том, что человек, ставший предводителем разраставшегося народного движения, обещал башкирам вернуть волю и отнятые у них земли-воды. Поэтому Салават всячески доказывал ему свою преданность, поднимая народ на борьбу против враждебных правительственных войск. Вместе с тем росла и слава батыра. Она опережала его самого. И где бы Салават ни появлялся, его повсюду встречали как народного героя.

— Ай-хай, Салауат-батыр! — приветствовали его соплеменники.

— Сам Салауат-батыр к нам пожаловал!

Слухи о его дерзости, отваге и героических подвигах облетели уже все башкирские жительства. Башкиры стали почитать его как своего вождя. Салават же, как мог, старался оправдать доверие народа. Чем дальше, тем больше крепла в нем уверенность в том, что под его началом башкирам удастся объединиться и отвоевать у чужаков исконные свои земли.

— Мы разобьем войска Абей-батши, — уверял он привечавших его людей. — А чтобы ускорить час нашего избавления, мы должны поднять не только башкортов, но и татар, мишарей, типтярей, сирмешей[74] и чувашей — тех, что в нашем Башкортостане проживают. Плохо только, пока что не все за нас. Кое-кто из казацких старшин против народа на стороне Абей-батши воюет. Да и из простых казаков половина с ними заодно. Из шести десятков тысяч работных шестидесяти четырех заводов лишь шесть тысяч в восстании участвуют. На других заводах многие тоже против бунта. К тому же не все наши башкирские баи нас поддерживают. А сколько тех, кто туда-сюда мечется, не знает, к кому примкнуть! Так что придется нам с вами пока что на свои силы рассчитывать и вести себя очень осторожно.

— Истину говоришь, Салауат-батыр!

— Жизни свои положим, чтобы народ наш и страну нашу от бед-напастей спасти! — с горячностью поддержали зажженные его пламенными речами смельчаки.

Отправив на подмогу Пугачеву очередную партию своих сторонников, вооруженных луками со стрелами, копьями, вилами, косами и дубинами, Салават спешил дальше — поднимать на борьбу жителей других волостей.

В одном из аулов Ногайской дороги он случайно услыхал о том, что отряд походного старшины Тамьянской волости полковника Каскына Хамарова после взятия Табынска готовится к наступлению на Уфу, и тут же решил наведаться к нему. Стремясь поддержать боевой дух соратников, Салават в дороге пел. И песня его звучала, словно оран[75]:

Я спросил у соловья:

— О чем песнь твоя?

Он ответил мне,

Дал такой ответ:

— У зверья есть лес,

У птиц — небо да высь,

У рыб — глубь да вода,

У звезд — облака.

Что же есть у тебя?

Ты себе не хужа.

А твои стада

Отберет батша…

Формирование войска под Уфой происходило в деревне Чесноковка. Добравшись до места, Салават соскочил вниз и, всучив поводья коноводу, первым делом разыскал Каскына Хамарова, руководившего уфимским повстанческим центром.

— Как живешь-здравствуешь, дускай?

— Пока терпимо! — улыбнулся Каскын, протягивая Салавату руку, и тут же спросил без обиняков: — А ты что тут делаешь? Неужто тоже захотел в наступлении на Уфу поучаствовать?

— В самую точку попал! Вот только хватит ли у нас сил?

— Силы-то немалые, — ответил Каскын. — В моей команде, кроме башкортов, мишари, татары да сирмеши есть, даже крестьяне-урысы Казанской дороги. Уфу мы уже окружили. Никого не впускаем и не выпускаем. Тех, кто пытается оттуда выбраться, отстреливаем. Простых солдат стараемся оставлять у себя.

— А кто Уфу обороняет?

— Гарнизон, воевода Борисов… — начал было перечислять Каскын и вдруг оживился: — А ты знаешь, что про нас пишут? — Сказав это, он зачитал касавшиеся башкир места из донесения, посланного из Уфимской провинциальной канцелярии в Сенат: — «…башкирцы уфимского уезду большими толпами под самым уже городом и не более как десяти верст на лошадях верхами и проезду никому не дают… И осталось ожидать их башкирского скорого нападения и на самый город Уфу».

— Жалуется… Неважные, видать, дела у защитников Уфы, — рассудил Салават.

Вскоре повстанцы начали палить из пушек, вызвав ответные залпы со стороны городского гарнизона.

Успевший во время перестрелки переправиться на правый берег Агидели Салават Юлаев взмахнул над головой кривой саблей.

— Башкорты мои! За землю нашу святую, родимую, за волю! — прокричал он что было сил и, увлекая за собой конников, первым бросился в атаку.

Выступившие за крепостные ворота, располагавшиеся в равнинной части, казаки тоже приготовились к бою.

Мчась им навстречу, Салават приказал своим людям стрелять из луков. Стрелы сразили очень многих из казаков, но те и не думали сдаваться. Сгруппировавшись у ворот, уфимские казаки противостояли наступавшим.

Как только обе стороны столкнулись, завязалась битва. Салават отчаянно сражался в самых горячих точках. Воодушевляя своим примером остальных, он безжалостно громил врагов. Пронзив копьем замахнувшегося на него саблей офицера, Салават принялся крушить окруживших его казаков тяжелой дубиной. В результате боя значительная часть защитников была перебита, уцелевшие поспешили укрыться в крепости.

Преследовавшие их башкиры оказались перед закрытыми воротами. Преодолеть без лестницы высокие дубовые стены они не могли и поэтому вынуждены были прекратить столь удачно начатый штурм. Главные силы Каскына Хамарова, помогавшие конникам Салавата, попав под сильный огонь, вынуждены были отступить.

На рассвете следующего дня по приказу уфимского воеводы Борисова лагерь повстанцев был обстрелян из пушек, после чего казаки сами начали наступление. Однако их подвели лошади, отощавшие из-за большого недостатка в сене и овсе. Не в состоянии двигаться вперед, они валились наземь одна за другой. Защитникам крепости пришлось отказаться от своей затеи.

— Пока не прибудет подкрепление, о вылазках нечего и думать. Будем отсиживаться внутри, — решил воевода Борисов. — Ежели и другие крепости в таком же положении, считайте, что мы пропали. Надобно как-то связаться с ними, гонцов разослать.

Коменданту Уфы Мясоедову такое предложение пришлось не по нраву.

— Какой от этого прок?! Тут не то что гонцы, целое войско сквозь такое кольцо не пробилось бы.

— А как же нам быть в таком случае?

— Ждать. Может, как-нибудь уладится, — сказал Мясоедов.

Однако расчет его не оправдался. Не в состоянии прорвать блокаду, уфимский гарнизон держался из последних сил. Конфискованные у населения припасы распределялись между солдатами. Но доля каждого оказывалась смехотворно малой. Некоторые не брезговали уже конскими трупами. Отведавшие обжаренных кусков мертвечины люди заболевали. Начинался мор.

Ждать подмоги было пока неоткуда. Посланные с просьбой о помощи гонцы перехватывались башкирскими дозорами.

В середине декабря 1773 года в Чесноковку прибыл «его высокографское сиятельство» Зарубин-Чика. Обойдя старшин, он с каждым из них тепло поздоровался, а Салавату Юлаеву передал особое распоряжение Пугачева.

— Царь-батюшка Петр Федорович повелел тебе на Осинскую и Сибирскую дорогу перебираться, чтобы тамошнее население подымать да уральские заводы громить.

— Сперва Уфу взять надо бы, — попробовал возразить ему Салават.

— Дельце сие царь-батюшка мне поручил, — сообщил тот.

Салават и сам не любил простаивать на одном месте и, получив новый приказ Бугасая-Пугача, не мешкая, отправился в путь.

Отослав Салавата Юлаева, Зарубин-Чика созвал башкирских старшин на сход. Он доложил им, какую задачу возложил на него государь, направив к Уфе. Ивану Зарубину надлежало возглавить повстанческое движение Башкортостана и превратить Уфу во второй центр мятежников.

— Ежели мы Оренбург да Уфу оттяпаем, за нами весь народ валом повалит. Тады уж Катерине точно несдобровать, — бодро сказал пугачевский атаман и с ходу приступил к раздаче распоряжений.

Полковник Каскын Хамаров был назначен его заместителем. Главного полковника, походного старшину Караная Муратова Зарубин отрядил в западную часть Башкортостана, а повстанческих полковников и старшин Канбулата Юлдашева, Ибрагима Мрясова, Абдулсаляма Мемеделина оставил под Уфой. Многонациональный отряд Ивана Губанова разместился к северу от Уфы.

После совещания Зарубин-Чика направил в Уфимский гарнизон своего представителя с требованием сдать город. Не получив ответа, он, после нескольких неудачных атак, стал готовить большой штурм, в котором должны были принять участие все десять тысяч находившихся под его началом человек.

К наступлению на Уфу, кроме башкир, были привлечены представители разных народов, включая катавских, катав-тамакских, верхоторских, симских, белорецких и архангельских крестьян, а также солдат.

Генеральный штурм города оказался безуспешным. С большими потерями повстанцы вынуждены были отступить к Чесноковке. И лишь тогда Зарубин-Чика понял, почему ему не удалось взять Уфу. Причиной поражения явилось то, что он упустил из внимания территорию по берегу Карай дели, оставив ее без контроля. Власти города не преминули воспользоваться этой оплошностью и сумели наладить поставки продовольствия, дров и сена. Узнав об этом, Зарубин схватился за голову и, оценив сложившуюся ситуацию, бросил к реке отряд Каскына Хамарова.

Получив от Салавата Юлаева новое подкрепление — тысячу человек, в числе которых был и его отец Юлай Азналин, Зарубин-Чика предпринял еще один штурм. Но и тот не увенчался успехом.

— Кажись, военную тактику менять придется! — сказал Зарубин и решил дождаться того момента, когда местный военный гарнизон сам сдаст блокированный со всех сторон город.

Продолжая держать Уфу в осаде, Зарубин-Чика не терял связи с Салаватом Юлаевым, Абдеем Абдуловым, Батыркаем Иткининым и другими начальниками отрядов, занимавшимися пополнением повстанческого войска из числа жителей Бирска, Осы, Красноуфимска, Кунгура и Соликамска.

IX

Направлявшийся со своим отрядом в сторону Кунгура Салават Юлаев остановился в Красноуфимской крепости, откуда с некоторых пор в ставку стали поступать известия о распрях между местным начальством и казаками, и созвал их на сход.

— Я — полковник Салават Юлаев, — представился он. — Я говорю с вами от лица царя Петра Федоровича. Царь-батюшка прослышал, что у вас тут непорядок, что живете вы тут как кошки с собаками, и сильно гневается. Вот он и прислал меня сюда к вам все уладить. На есаула Овчинникова народ жалуется, оттого батюшка приказал мне заместо него Макара Ивановича Попова атаманом поставить, а в помощники ему — есаула Чигвинцева, — объявил Салават и, зачитав указ, составленный им вместе с Пугачевым, предупредил: — Все, что тут написано, соблюдать в строгости. Беспорядки прекратить, торговлю водкой и солью упорядочить, а часть казаков на помощь государю отрядить!..

Приняв на себя новые полномочия, ровесник Салавата Макар Попов и бывалый казак Матвей Чигвинцев приосанились и четко, по-военному, ответили:

— Будет исполнено!

С этого момента они с рвением принялись за дело. В тот же день атаман Попов собрал и направил в распоряжение Пугачева группу казаков под командованием сотника Барабашкина. Затем он отдал приказ об отправке ядер и нескольких пушек в расположение штурмующих Челябинск отрядов башкирского старшины Ильсегула Иткулова и фельдмаршала Юнаева.

Учредив новую власть и определив целый ряд серьезных мер по наведению порядка в крепости, Салават с чувством исполненного долга отправился отдыхать в отведенную ему и его ближайшим соратникам квартиру.

Заметив за изгородью возившуюся со скотиной симпатичную русскую девушку, он вспыхнул.

— Здорово, красавица!

— Здрасте! — ответила та, не отрываясь от работы.

— Ты, верно, дочь хозяина?

— Да.

Назвавшись, Салават спросил у девушки:

— А как тебя величать?

— Наташа.

— Какое у тебя имя красивое! Как сама…

Наталья зарделась от смущения и, не зная, как избавиться от приставаний Салавата, крикнула:

— Матушка, выйди-ка!

Неплотно затворенная дверь скрипнула, распахнулась, и из сеней показалась дородная баба.

— Чего тебе, дочка?

— Тот самый башкирец пришел, которого к нам на постой определили. Вон он стоит…

— Раз пришел, пускай заходит, — сказала хозяйка, бросив на Салавата быстрый взгляд. — Добро пожаловать, молодой человек, дверь не заперта!

Поблагодарив женщину, постоялец прошел внутрь.

Отужинав при свете «слепой» лампы-коптилки, Салават вместе со своими помощниками разместился в задней комнате, а сами хозяева устроились в проходной.

Джигиты едва успели улечься, как тут же уснули. Лишь Салавату не спалось. Ворочаясь на скрипучем деревянном лежаке, он заново переживал бурные события минувшего дня. Восстанием охвачен теперь весь Башкортостан, и уже можно надеяться на то, что очень скоро армия Абей-батши будет разбита и что башкорты вновь обретут желанную свободу. Бугасай займет трон, вернет им их земли, и заживут они вольной жизнью, не ведая бед. Поскорей бы! Ради этого он, пугачевский полковник Салават Юлаев, готов пожертвовать очень многим. Он будет делать все, что ни потребует от него Бугасай-батша…

Услыхав, как отворилась входная дверь, Салават вздрогнул и насторожился. Кто мог явиться сюда среди ночи?

Он прислушался. Вроде бы тихо. Все вокруг спят. Пора бы и ему угомониться. Да вот только мешает что-то заснуть. Как же это он не догадался на ночь караул выставить?

Так и не поняв, то ли кто зашел, то ли кто вышел, Салават решил, что не уснет, пока все не выяснит, и поднялся с постели. Он оделся, затем, осторожно ступая, чтобы не разбудить безмятежно спавших товарищей, выбрался из комнаты и прокрался в сени. Различив при свете луны силуэт застывшей на пороге Наташи, Салават удивился.

— Что случилось?

— Ничего. Просто стою, на звезды любуюсь, — тихо ответила она.

Салават встал рядом с девушкой, поднял глаза кверху и, воззрившись на круглый, ясный месяц, тоже замер. Темное небо, усыпанное звездами, показалось ему таинственным и в то же самое время зловещим. Он стоял, вслушиваясь в ночную тишину, изредка нарушаемую пофыркиванием лошадей. Было слышно, как в хлеву похрустывает сеном домашняя скотина. Вдруг где-то вдалеке жалобно завыла голодная и закоченевшая на трескучем морозе собака. Когда она умолкла, снова все стихло.

Салават метнул страстный взгляд на освещенное холодным лунным светом лицо девушки и, учащенно дыша, спросил:

— И чего тебе не спится, милая?

— За батю свово тревожусь.

— А где твой батька?

— Месяца два тому назад куда-то с казаками ускакал. И с тех пор о нем ни слуху ни духу. Ровно в воду канул…

— Не горюй. Вот увидишь, вернется твой батя живой и невредимый. Кабы случилось чего, вы б давно о том узнали. Плохая весть, как говорится, впереди хорошей ходит.

— Вот и я так думаю, — ответила с дрожью Наташа.

— Никак замерзла?

— Да нет…

— Отчего ж тогда трясешься?

Она не откликнулась. Салават еле держал себя в руках. Непривычная красота девушки, поблескивающие лунными бликами глаза, выбившиеся из-под платка пряди пышных светлых волос, близость ее молодого тела сводили с ума, заставляя все сильнее колотиться его сердце.

— А то давай я тебя согрею, — сказал он вдруг ласково, притягивая Наташу к себе. Та попробовала было вырваться из его горячих объятий, но потом вдруг передумала сопротивляться.

— Стыд-то какой! — прошептала она. — А ну как матушка увидит?

— А мне все равно, увидит она или нет, — сказал Салават, крепко прижимая девушку к своей груди и, коснувшись горячими губами ее уха, с нежностью произнес: — Что же делать, коли ты мне по сердцу пришлась…

Эта лунная ночь сблизила Салавата и Наталью друг с другом.

Однако общение их длилось недолго. Пятнадцатого января 1774 года, проведя в Красноуфимске три насыщенных важными делами дня, Салават Юлаев стал спешно готовиться вместе со своим войском к отъезду. Он загрузил сани провизией и двадцатью пудами пороха.

Перед тем как выехать, Салават встретился тайком с Натальей.

— Крепко запала ты мне в душу, милая. Хочешь, заберу тебя с собой? Муллу позовем. Ты в нашу веру перейдешь. И заживем мы с тобой как муж и жена по нашим, по мусульманским, законам. Говори скорее, ты согласная?

Наташа отрицательно покачала головой.

— Чтобы я да третьей женой к тебе пошла! Не бывать тому! Сперва разведись со своими, тада и поглядим…

— Нет, не могу я их бросить, — наотрез отказался Салават. — Зюлейху и Гюльбазир я тоже очень люблю!..

— А вот я делить тебя с другими бабами не собираюсь, — твердо заявила Наталья и, закрыв руками лицо, неожиданно заплакала.

С трудом ее успокоив, Салават сказал напоследок:

— Подумай, любимая, хорошенько подумай. Мой совет тебе: послушайся меня, не пожалеешь.

— Да я уж свое слово сказала: третьей женой я к тебе ни за что не пойду, — упиралась она.

— А ну как родишь, да без мужа? Как же ты тогда?

— Не знай… — пожала плечами Наталья и вздохнула. — Э-эх, кабы время другое! А то вон ведь как все с ног на голову перевернулось.

— И не говори. Тяжелые времена… А жизнь-то все равно идет. — Салават немного помолчал и несмело добавил: — Есть у меня до тебя одна просьба, Наташка.

— Какая ишо просьба?

— Давай с тобой так уговоримся: родишь девочку, она — твоя, а сын пускай мой будет.

— Ладно уж. Так тому и быть, — легко согласилась Наташа.

Салават страстно прижал ее к себе и, покрыв жаркими поцелуями лицо девушки, впился в ее пухлые губы. Очнувшись, он резко оторвался от нее, резво вскочил в седло и помахал рукой.

— Прощай, милая!

— Будь здоров, Салаватка!

Простившись с подругой, батыр поскакал к месту сбора. Объехав свой отряд, он двинулся на соединение с башкирским старшиной Батыркаем Иткининым, осаждавшим Кунгур.

В пути Салават не мог обойтись без песни.

Погляди-ка на небо, джигит:

Видишь, ворон высоко летит?

Выше ворона сокол парит.

Выше сокола к богу ушел

Птичий царь — остроглазый орел!

Не достанешь орла — высоко!

До батыра тебе далеко,

Он тебя одолеет легко!

Но мужайся, джигит молодой,

Смело в бой, и победа с тобой!

Враг не вынесет наших мечей,

Враг не вынесет наших коней,

Не истопчет он наших степей,

И слетятся сто зорких орлов

Поглядеть, как ты рубишь врагов![76]

Пение Салавата придало бодрости приунывшим было конникам, кое-как сносившим лютую январскую стужу. Они с большим трудом пробирались сквозь глубокие сугробы. Преодолев небольшой холм с редкими деревьями, войско выехало на бескрайнюю белую равнину. Солнце до боли слепило глаза.

Стянув толстую рукавицу, Салават приложил правую руку к глазам и, жмурясь от яркого полуденного света и слепящей белизны снега, огляделся по сторонам. Всмотревшись в даль, он увидел небольшое селение, через которое им предстояло проехать.

— Сдается мне, что у Туганака толпа собралась, — сказал он.

— Верно, я тоже вижу каких-то людей на краю аула, — подтвердил толмач Адил Бигишев.

— Значит, кто-то задумал встать у нас на пути, — предположил Салават и, велев на всякий случай приготовиться к бою, сказал: — Пускай только попробуют, не будет им пощады!

Вопреки ожиданиям, Салавата с войском радушно встречали их сторонники-башкиры.

Мчится Салават-батыр верхом,

Конь резвится под седлом.

С копьем на весу он, как птица, летит,

Стрела его даже камень дробит.

Мчится Салават-батыр верхом,

Бьется рядом с самим Пугачом.

Врага не страшась, он всегда впереди,

Как кремень, сердце в его груди.

После этой песни взору Салавата предстал выступивший из толпы башкирский старшина Галиакбер Ганиев.

— Хай, Салауат-батыр! Прослышали мы, что ты в наши края направляешься, вот и вышли всем народом тебя встречать. Рахим, рахим, кунаки дорогие, пожалуйте в наш Туганак. Попотчуем вас, чем можем.

— А как вы узнали, что мы через ваш аул проезжать будем? — поинтересовался Салават.

— От хужи азбизного завода. Он ведь тут недалече находится.

— А где сам хужа?

— Удрал. Вас испугался. А все его добро крестьяне-урысы разобрали, — сообщил старшина. После этого он расквартировал воинов, а Салавата с помощниками увел к себе.

Пополнив свое войско за счет проживавших в окрестных аулах башкир и тех самых русских крестьян, что расхитили имущество владельца асбестового завода, Салават Юлаев приказал собираться в путь.

Овладев благодаря поддержке местного населения Юговским заводом, башкирский старшина Батыркай Иткинин держал в осаде городок Кунгур. Прибывшего на помощь Салавата он встретил с распростертыми объятиями.

— В самый раз поспел, браток. А то дела у нас тут были неважные, — сказал Иткинин и попросил его допросить нескольких горожан, которых он содержал под стражей в русской деревне Усть-Тюрне.

— А сам почему не допросил?

— Так ведь у нас тут нет никого, кто по-русски умеет, — признался Батыркай и велел вывести пленных из подвала.

Один из захваченных в плен русских парней бросился к Салавату в ноги, умоляя:

— Не убивайте меня, бога ради. Я жить хочу!..

— Ответишь на наши вопросы, никто тебя не тронет, — пообещал Салават, покусывая верхнюю губу.

— Все что хотите расскажу, токмо не губите…

— Вот и отвечай. Как думаешь, жители Кунгура и их начальники без боя сдадутся?

— Навряд ли.

— А почему?

— Потому как в городе полно пушек да и пороха тоже. А вот начальников там мало осталось. Многие разом все побросали и тайком бежали.

— И воевода бежал?

— Он тоже…

— А кто ж заместо него остался?

— Купчина один, по фамилии Хлебников.

Салават передал то, что только что услышал, Иткинину и сказал:

— Ну как, все понял? Теперь надо обмозговать, что нам делать. То ли штурмовать, то ли дожидаться, пока они сами не сдадутся.

Сдвинув шапку на лоб, тот в растерянности почесал затылок.

— Уж и не знаю, что тебе сказать… Если штурм начать, многие из нас погибнут. Может, пошлем этих ребят в город и потребуем через них сдачи?

— Пожалуй, стоит попробовать, вдруг согласятся, — сказал Салават и, написав на имя кунгурского воеводы ультиматум, вручил его посыльным с тем, чтобы они доставили бумагу воеводе и принесли его ответ. Те с радостью согласились.

Однако президент магистрата Иван Хлебников, принявший на себя руководство обороной городка, отвечать на послание не стал. И Салават Юлаев предложил начать наступление.

Батыркай Иткинин не поддержал его, сославшись на неудачный опыт Емельяна Пугачева и Зарубина, которым так и не удалось до сих пор, несмотря на все усилия, взять приступом ни Оренбург, ни Уфу.

— Не хочу понапрасну людьми рисковать. Это грех! Наши воины, ай-хай, как еще нам пригодятся! — пытался отговорить он Салавата.

Но тот заартачился:

— Мы что, так и будем на одном месте топтаться?! Вон люди из окрестных аулов сено нам таскают, последними припасами делятся, лишь бы мы город поскорее взяли, а тут… Зачем срамиться перед ними!

— Кто за горячее хватается, тот обжигается, — спокойно возразил ему Иткинин. — Все равно они, рано или поздно, сдадутся. А пока предлагаю вот что: нужно направить в Кунгур еще кого-нибудь и потребовать от воеводы отпустить из тюрьмы наших сторонников — работных людей и крестьян.

— Неужто ты думаешь, что он нас послушается?

— Кто его знает, может, и послушается…

— И кого же мы пошлем в этот раз?

— Одного священника с Юговского завода с парой крестьян-урысов. Они согласны идти.

— Ну что ж. Будь по-твоему. Давай попробуем. Посмотрим, что из этого выйдет, — нехотя уступил Салават, беря в руки бумагу и карандаш. — Я сейчас еще один ультиматум начеркаю.

Однако и эта повторная попытка оказалась неудачной. Юговский священник и оба крестьянина бежали из города, но были схвачены одним из карательных отрядов Башмакова и по приказу Хлебникова казнены.

Узнав об этом, Салават пришел в бешенство.

— Не стану я больше тебя слушать! — закричал он на Иткинина и сгоряча поднял своих людей в атаку.

Воины Салавата бросились вперед. Защитники города встретили их дружной пальбой. Ядра взрывались одно за другим, кося мчавшихся во всю прыть всадников. Поверхность земли покрывалась окровавленными телами раненых и разорванными трупами убитых.

Озабоченный таким поворотом Салават выскочил вперед и на полном ходу прокричал:

— Башкорты мои, вперед! За мной!

Воодушевленные его отвагой башкирские джигиты, невзирая на потери, бросились вслед за ним.

Появление башкир под стенами города посеяло панику среди солдат. Отчаянно вопя, они подались назад, и офицерам стоило немалых усилий привести их к порядку. Спрятавшись за сугробами и деревьями, солдаты начали стрелять по наступавшим из ружей. Однако напор не ослабевал. Башкиры отступили лишь после того, как были задействованы главные силы гарнизона.

Салават тяжело переживал неудачу, виня во всем нерешительного Батыркая Иткинина.

— Если бы мы вместе выступили, такое не случилось бы.

— Даже с моим отрядом мы не смогли бы ничего сделать. Ты сам убедился, Кунгур пока что крепко стоит, — возразил Батыркай.

— Брось! Просто ты — трус, заячье сердце!

Батыркай оскорбился.

— Да какое у тебя право так меня обзывать?! Зачем же мне людей на верную погибель посылать? — все еще продолжал упорствовать он, но в конце концов не выдержал и сдался, согласившись принять участие во втором штурме Кунгура. Однако гарнизону удалось отразить и эту атаку.

Лишившись едва ли не половины своего отряда, Батыркай горько раскаивался в том, что поддался на уговоры.

— Нет, не быть нам с тобой в одной упряжке, Салауат. Оба мы горячие да норовистые. Лучше я в другом месте повоюю, — хмуро произнес Иткинин и, наскоро распрощавшись, увел своих людей сражаться с действующими в его волости карательными отрядами.

Девятнадцатого января под Кунгур прибыл помощник Зарубина-Чики Иван Кузнецов. Надеясь переманить на сторону Пугачева местных жителей, он отправил им послание. Убежденный в том, что те не сдавались из страха перед башкирами, он пообещал им свою поддержку и покровительство. Однако и этот прием не возымел никакого действия. И тогда командир решил идти на приступ.

Повстанцы обложили город с двух сторон. Сам Кузнецов зашел вместе с вверенными ему русскими крестьянами и казаками с южной стороны, Салават с конницей — с северной, пустив в ход пушки, ружья и стрелы.

В результате интенсивной атаки артиллерии стена и ворота были пробиты. Засевшие внутри защитники города отчаянно отстреливались. Им удалось не только отразить наступление, но и отбросить повстанцев назад, на прежние позиции.

На следующий день, двадцать четвертого января, отряды Салавата возобновили штурм, но он тоже не увенчался успехом. Пока разрабатывался план нового наступления, на помощь гарнизону подоспел стрелковый полк под командованием опытного в военных делах секунд-майора Гагрина.

Иван Кузнецов, оставив войско, уехал в Чесноковку. Раненный в одном из боев Салават Юлаев тоже не мог оставаться под Кунгу ром. Доверив командование отрядами двум башкирским старшинам, он отправился домой.

Целый ряд обстоятельств привел к тому, что повстанцам пришлось в скором времени снять осаду и отступить. Те, кто попал в руки карателей, были подвергнуты жестоким пыткам и казням.

X

Происходящее на востоке внушало императрице постоянную тревогу. Оттуда к Екатерине Алексеевне поступали одно неприятное известие за другим. Посланные на усмирение повстанцев войска под командованием генералов Кара и Фреймана разгромлены. Натолкнувшийся на засаду полковник Чернышев попал со своими людьми в плен. Не принесла удачи ноябрьская попытка прорвать блокаду Оренбурга силами отрядов обер-коменданта Валленштерна, а также сумевшего пробраться в город корпуса бригадира Корфа. И чем больше поражений, тем многочисленнее ряды мятежников, тем опаснее самозванец. Было из-за чего переживать. Если не удастся удержать Оренбург и Уфу, эти преступники спалят, пожалуй, всю Россию и до Петербурга доберутся…

Назначив командующим правительственными войсками вместо осрамившегося бездарного Кара генерал-аншефа Бибикова, Екатерина Вторая дружески его напутствовала:

— Александр Ильич, голубчик, вся надежда на вас. Не щадите сволочей. Предоставляю вам полную свободу действий!

— Постараюсь с честью оправдать ваше доверие, Ваше величество, — отчеканил Бибиков. Озадаченный столь серьезным поручением, он, даже не заметив протянутую императрицей руку, с растерянным видом двинулся к выходу.

В тот же день генерал-аншеф отбыл из Петербурга.

По прибытии в Казань Александр Ильич Бибиков изъявил желание встретиться с местной знатью. Ему доложили, что население в большинстве своем, включая дворян, покинуло город. Не сразу удалось разыскать и губернатора.

Отдав первые распоряжения, уставший с дороги Бибиков отправился в отведенный ему под постой дом, чтобы хотя бы немного передохнуть. Перекусив, он собрался было прилечь, но не успел ввиду неожиданного появления губернатора.

Запыхавшийся Брант не смог вначале вымолвить ни слова. Кое-как отдышавшись, он, заискивающе заглядывая императорскому посланнику в глаза, поздравил его с новым назначением и жалобно пролепетал:

— Александр Ильич, молю о снисхождении, не сердитесь на меня, Бога ради. Вы уж простите меня за то, что я не встретил Ваше высокопревосходительство, как подобает. Дело в том… — Губернатор запнулся и вдруг выпалил: — Это не моя вина. За сей подлый народец я не берусь отвечать. Кабы не разбойники, то я…

— Кабы не разбойники, то и меня бы здесь не было, — перебил его Бибиков, презрительно усмехаясь. — По-вашему выходит, что не вы, а я повинен в том, что творится в вашей губернии.

— Боже упаси меня вас в чем-либо обвинять. Это все Рейнсдорп. Это он не захотел меня поддержать, — продолжал оправдываться Брант.

— Как можно, генерал?! — возмутился Бибиков. — Ссылаться на оренбургского губернатора, по меньшей мере, неуместно, ибо генерал-поручик Рейнсдорп сам острую нужду в помощи испытывает. — Он смерил фон Бранта строгим взглядом и с осуждением заметил: — Вы, как я вижу, токмо о своей губернии печетесь, а до прочих вам, стало быть, и дела нет. Между тем злодея должно истреблять во всех местах одинаково, где бы оный ни показался…

Губернатор опустил глаза.

Не дождавшись ответа, Бибиков лукаво прищурился и осторожно промолвил:

— Я вот о чем подумал, дорогой Яков Ларионович. А не пора ли вам в отставку?

— Прошу прощения, любезнейший Александр Ильич, но осмелюсь вам напомнить, что вопрос об отстранении меня от должности губернатора дозволено решать лишь самой государыне-императрице… — с видом оскорбленного достоинства произнес тот.

— Да будет вам известно, что ее величество, направляя меня сюда, предоставила неограниченные полномочия, — подбоченясь, надменно произнес Бибиков.

Не ожидавший этого генерал фон Брант вначале опешил, потом вдруг встрепенулся и, приложив обе руки к груди, взмолился:

— Ради бога, простите, ваше высокопревосходительство! Виноват-с. Не знал… Но мне очень хотелось бы остаться на своем посту. Я чувствую, что покамест в силах послужить отечеству и ее величеству государыне-императрице Екатерине Алексеевне… Я…

Видя, как унижается перед ним немолодой губернатор, Бибиков немного смягчился.

— Ну полноте, Яков Ларионович, успокойтесь! Пока что никто не собирается вас трогать. Оставайтесь на своем посту. Но ежели в самое ближайшее время не наведете во вверенной вам губернии порядок, тогда уж не взыщите…

— Понимаю, Ваше высокопревосходительство, понимаю! Обещаю вам, я приложу все усилия… — поспешил заверить Бибикова фон Брант, тряся головой и расшаркиваясь.

После встречи с казанским губернатором Бибиков велел разыскать и собрать оставшихся в городе чиновников и помещиков.

— В столь тревожный и ответственный момент государыня-императрица Екатерина Алексеевна уповает на нашу с вами помощь, — начал главнокомандующий и, объяснив собранию, с какой целью он явился в Казань, приступил к обсуждению насущных задач.

Ожившие от присутствия Бибикова представители казанской знати без лишних слов поддержали его предложение подготовить и вооружить за счет собственных средств дворянское ополчение — из расчета один человек с двухсот душ. Командование комплектуемым Казанским конным корпусом было поручено генерал-майору Александру Леонтьевичу Ларионову. Казанский магистрат снарядил гусарский эскадрон.

Дворянство Симбирска, Саранска и Пензы тоже не осталось в стороне, набрав и снарядив в помощь регулярным войскам по два отряда конников. Всего же к началу вступления в зону восстания генерал-аншефу Бибикову удалось собрать шестнадцатитысячную армию при пятидесяти орудиях.

Ознакомившись с местной обстановкой и складывающейся ситуацией, командующий наметил несколько основных направлений наступления правительственных войск. В сторону Бугуруслана должен был выступить генерал-майор князь Петр Михайлович Голицын. По Старо-Московской дороге вдоль Самарской линии предстояло идти генералу Павлу Дмитриевичу Мансурову. Для укрепления правого крыла этой линии были выделены части под командованием майора Муфеля и подполковника Гринева. Корпус под началом генерала Ларионова Бибиков направил к Уфе. Для освобождения Мензелинска и очистки дороги на Бугульму он отрядил пехотный полк под началом своего племянника — полковника Юрия Богдановича Бибикова. Команды секунд-майора Гагрина и подполковника Папава были брошены в сторону Кунгурской крепости. Защита Пензы и Саратова поручена двум стрелковым полкам.

Рассредоточив таким образом предоставленные в его распоряжение силы, главнокомандующий стал с нетерпением ожидать результатов. Прибывший в Казань в конце декабря, уже в середине февраля он докладывал императрице о победоносном шествии ее войск. Вскоре Александр Ильич убедится в поспешности своих выводов, но на тот момент у него были некоторые основания для торжества. Особенно радовался он успехам своего племянника.

Юрий Бибиков выступил из Казани во главе пехотного полка четвертого января. Захватив с боем и спалив три деревни, на двенадцатый день он уже направился к Заинску. Отогнав от городка повстанцев, командир жестоко отомстил местному гарнизону, дерзнувшему сдать Заинек повстанцам.

Покоряя одно селение за другим, гусары полковника Бибикова беспощадно, огнем и мечом, расправлялись с их жителями. Второго февраля каратели вошли в Мензелинск, десятого — в Нагайбак, а одиннадцатого взяли Бакалы. Окрыленный легкими победами, Юрий Бибиков направился в Бугульму, куда стягивались войска, которым предстояло идти к Оренбургу. Однако вскоре после его отъезда пугачевцам удалось отвоевать Нагайбак.

Обеспокоенный Александр Ильич Бибиков, забыв про отдых, требовал, чтобы ему постоянно и своевременно обо всем докладывали. Поэтому посетители шли к нему, сменяя друг друга. То один гонец с реляцией заявится, то другой, а вслед за ним и третий… И так без конца.

Разрозненные донесения не могли удовлетворить генерал-аншефа. Вызвав к себе начальника военного штаба, он потребовал от него более обстоятельного отчета.

— Нет ли каких вестей от князя Голицына и генерал-майора Мансурова? — с ходу осведомился Бибиков.

— Есть, Ваше высокопревосходительство. Генерал-майор Мансуров освободил Бузулукскую крепость и с изрядными трофеями пошел к Сорочинской. Там они встретились одиннадцатого марта с генерал-майором Голицыным и оттуда направились к Оренбургу. А вот корпус генерал-майора Ларионова, судя по всему, до Уфы пока не добрался.

— И где же он застрял?

— У Бакалов задержался.

Если первая новость была встречена Бибиковым с радостью, то вторая вызвала у него приступ гнева.

— Каков, однако, копуша сей Ларионов! И чего он медлит?! Я ведь не посмотрю на то, что оный мне сводный брат, найду на него управу, — прокричал он и, немного подумав, принял решение заменить его командиром полка карабинеров подполковником Иваном Михельсоном.

После того как генерал-аншеф Бибиков распорядился о передаче под его начало корпуса, молодой офицер двинулся без промедления по направлению к Уфе.

В Бакалах он был уже восемнадцатого марта. Приняв на себя командование, энергичный и опытный в военном деле Михельсон решительно повел корпус вперед. Путь их пролегал через Тюрюш, Кара-Якупово, Арово…

Уведомленный о том, что уфимский гарнизон ждет подкрепление, предводитель второй «армии» Зарубин-Чика позаботился о срочной отправке ценного имущества, включая казну, из Чесноковки в Табынск и приготовился к встрече с неприятелем.

В свою очередь Михельсон заблаговременно узнал, что в селе Жуково обосновались две тысячи повстанцев, и устремился в сторону Чесноковки.

Основные силы были стянуты Зарубиным к деревне Зубовка. Он бросил на приближающегося противника семь тысяч с лишним человек, включая лыжников и кавалерию. Рассчитывая окружить Михельсона, Зарубин-Чика рассредоточил свое войско на группы и приказал ударить по карателям со всех сторон. Повстанцы отчаянно бились, стремясь зайти неприятелю в тыл.

После четырех часов интенсивного пушечного обстрела Михельсону удалось вывести пугачевскую артиллерию из строя, обеспечив тем самым переход к атаке. Зарубин-Чика ввел тем временем башкирскую конницу. Всадники с гиканьем врезались в строй одинаково одетых и хорошо вооруженных вражеских солдат. Но вскоре на помощь авангарду майора Харина подоспела вражеская кавалерия, вдвое превышавшая числом башкирскую. Положение геройски сражавшихся батыров резко осложнилось, однако они даже не помышляли о том, чтобы покинуть поле боя. Все бились насмерть.

Засевшие в Зубовке повстанцы, истратив все стрелы и заряды, вынуждены были в спешном порядке бросить свои позиции и отступить к Чесноковке. Но там их уже поджидали без боя захватившие деревню солдаты майора Харина. Многих из уцелевших после массированного обстрела мятежников они изрубили на части.

Когда все кончилось, подъехал подполковник Михельсон. Майор бодро отрапортовал ему о результатах. Потери правительственных войск оказались неизмеримо меньшими, чем у пугачевцев, у которых с полтысячи человек погибли, а свыше полутора тысяч угодили в плен.

— Ваше высокоблагородие, злодейская толпа разбита. Остались пушки и много всякого другого оружия.

— А где же главари? — осведомился Михельсон.

— Злодей Зарубин-Чика с несколькими атаманами бежал в сторону Табынска, — доложил Харин и, показав на башкирского старшину и выборного атамана Чесноковки, спросил: — А с этими что делать прикажете?

— Повесить! Заводских крестьян распустить по домам, — распорядился Михельсон и, не задерживаясь, помчался по следу Зарубина в направлении Табынска.

Когда до городка было уже рукой подать, Михельсон неожиданно приостановил коня и с опаской огляделся по сторонам, прислушиваясь.

— Что-то подозрительно тихо, — заметил он. — Нет ли тут засады?

Сопровождавший подполковника уфимский воевода Борисов покачал головой:

— От сих лиходеев чего угодно ожидать можно-с.

— Нет, так дело не пойдет, — нервничал Михельсон. — Я не желаю ехать вслепую. Сначала нужно все как следует разузнать. — Сказав это, он отправил вперед разведчиков.

Те не заставили себя долго ждать. Приехавший вместе с ними из Табынска есаул Медведев доложил командующему об обстановке в городке.

— Ваше высокоблагородие, у нас вам нечего опасаться. Народ готовится встречать вас с хлебом-солью.

Михельсон удивился.

— А как же Зарубин? Разве ж его там нет?

Есаул прищурился, пряча под усами лукавую улыбку.

— Граф Чернышев… — начал было он, но вдруг осекся и поправился: — Прошу прощения, Ваше высокоблагородие, главарь душегубцев Зарубин-Чика находится в Табынске…

— Вот как? А почему тогда тихо? — грозно надвинулся на него Михельсон.

— Как же не быть тишине, Ваше высокоблагородие, коль Зарубин да дружки евоные на цепи сидят.

Командующий потерял всякое терпение.

— Ничего не понимаю! Что ты там болтаешь, есаул? Ты мне можешь все толком объяснить?!

Есаул сначала побледнел, потом покраснел.

— Слушаюсь, Ваше высокоблагородие, — прокричал он с перепугу, отдавая честь, и принялся рассказывать о том, что произошло в Табынске.

Как оказалось, Зарубин-Чика со своими товарищами, бежав из Чесноковки, остановился по дороге в Табынск у приказчика Богоявленского медеплавильного завода с тем, чтобы перекусить. Асабин с женой, договорившись между собой, опоили незваных гостей водкой. Когда тех развезло до бесчувствия, они связали их по рукам и ногам и приказчик отвез их в Табынск.

— И что же, злодеи все еще там находятся? — продолжал сомневаться командующий.

— Так точно-с, Ваше высокоблагородие, главари разбойничьи у нас, — с гордостью подтвердил есаул.

Подполковник Михельсон решился, наконец, ехать дальше. Завидев толпу горожан, встречавших его с хлебом и солью, он окончательно успокоился.

Спустя некоторое время к нему приволокли закованных в кандалы по рукам и ногам Зарубина-Чику и его товарищей.

— Отправить злодеев в уфимскую тюрьму под усиленной охраной, — приказал Михельсон, брезгливо оглядев пленников с головы до ног, после чего отдал распоряжение о награждении приказчика Асабина и жены его Марии пятьюстами рублей.

* * *

В Уфе Михельсону была предоставлена хорошая квартира. Обустроившись, он первым делом сел писать рапорт генерал-аншефу Бибикову.

«Ваше высокопревосходительство Александр Ильич!.. Довожу до Вашего сведения, что после того как обосновавшиеся неподалеку от Уфы в деревне Чесноковка бунтовщики были нами истреблены, а главари оных заключены в тюрьму, в Уфимской провинции восстановлено спокойствие. Только здешние башкирцы подчиниться нам и сложить оружие не желают. Пока не знаю, коим образом можно усмирить за короткий срок сих горячих, злых и прославившихся своей безрассудной отчаянностью и дерзостью башкирцев. Пленить их невозможно, ибо, не желая сдаваться живыми, они бьются до самого конца, пока не истекут кровью. Они прячутся по чуланам и подвалам, а когда за оными приходят наши солдаты, дабы арестовать, бесстрашно кидаются на них с саблями, копьями или дубинами…»

Услыхав, как осторожно открывается дверь, Михельсон отвлекся, приподнял голову и увидел заглядывающего в его комнату коменданта Мясоедова.

— Вы по какому делу ко мне, господин полковник? — спросил Михельсон.

— Прошу прощения за вторжение, Иван Иванович, но как прикажете поступать с прибывающими отовсюду делегациями? Хотел бы знать, пускать их в город или нет.

— Имеются ли среди них башкирцы?

— Башкирцев пока что не видать. Однако я, со своей стороны, настоятельно рекомендовал бы вам принять двух мишарских старшин — Миндея Тупеева и Султанмурата Янышева. Они привели с собой пятисотенный отряд.

— Вот это да, просто замечательно! — радостно воскликнул Михельсон, потирая ладони, и тут же выразил желание встретиться с обоими.

XI

Емельян Пугачев, не ведавший о событиях, разворачивавшихся под Уфой, известие о приближении князя Голицына к Оренбургу воспринял без паники.

— Нас им не одолеть. А в случае чего, мы к Зарубину в Чесноковку подадимся, — рассудил он и не поддержал предложение Хлопуши выступить навстречу неприятелю.

— И что ж нам теперича делать? Дожидаться, покудова князь с гарнизоном сойдется и наступление зачнет? — спросил тот.

— А мы и не станем дожидаться. До того, как князь Голицын досель доберется, попробуем по-быстрому Оренбург взять, — сказав это, Пугачев велел готовиться к штурму. Повстанцы подступали к городу несколько раз подряд, но все атаки были отбиты.

Поняв, в конце концов, что до прибытия колонны Голицына ему Оренбургом не овладеть, Пугачев оставил под осажденным городом тысячу человек, а основные силы увел в сторону Татищевой крепости.

— Окопаемся в крепости и как-нибудь отобьемся.

Приняв такое решение, Пугачев распорядился вместо разрушенных прошлой осенью им же самим деревянных укреплений навалить побольше снега. Валы залили водой, чтобы заледенели.

Приняв все необходимые меры для защиты крепости, Пугачев созвал своих полковников. Он доверил им самые ответственные позиции и предупредил:

— Смотреть в оба, соколы мои! Упаси господь, ежели вражеские лазутчики проведают, что мы тут. Потому следите, чтобы не было шума. Приглядывайте за своими людьми. Чтобы ни гу-гу!

Как только полковники разошлись, в крепости воцарилась гнетущая тишина. Даже собачьего лая не было слышно. Внутри полным-полно людей, а если посмотреть снаружи, вроде и нет никого.

Ближе к вечеру, когда заходящее солнце еле-еле пробило гущу серых облаков, к Пугачеву явился полковник Шигаев.

— Ваше величество, враг через овраг перебрался и в нашу сторону идет, — сообщил он.

— Вижу, брат, вижу, — сказал тот и попросил Шигаева следить за соблюдением тишины и порядка.

Посланным полковниками Падуровым, Твороговым и Витошновым связным Пугачев тоже велел проявлять крайнюю осторожность и незаметно следить за приближающимся к крепости неприятелем. Когда они ушли, «император» прошел в церковь и, поднявшись на колокольню, спросил у пономаря:

— Хорошо ли отседова окрест видать?

— А то как же, царь-батюшка, видать, ишо как видать, — покачал головой тот.

Тем временем к крепости подбирались примерно до четырехсот вражеских солдат. Подпустив их саженей на пятнадцать-двадцать, Пугачев махнул пономарю рукой.

— Давай!..

Едва только раздался звон церковного колокола, как затаившиеся в крепостных башнях повстанцы начали обстрел кавалерии. Всадники стали падать один за другим. Уцелевшие стали спасаться бегством.

— Ура, победа! — возопили повстанцы.

Однако сам Пугачев не разделял их радости.

— Рази ж то победа? Теперича придется нам с их главными силами сразиться. Вот тады и поглядим, — мрачно произнес он и приказал готовиться к отпору.

«Царь-батюшка» знал, что говорил. Не прошло и получаса, как невдалеке показались войска князя Голицына. Они быстро приближались к крепости.

— Палить из всех пушек! — скомандовал Пугачев.

Противник тут же ответил им встречным огнем.

Видя, что затянувшаяся на несколько часов перестрелка никакого результата не приносит, Голицын направил против повстанцев левый фланг генерала Фреймана.

Разгадав его замысел, Пугачев бросил против гренадеров пехоту, выход которой прикрывали семь пушек. Не считаясь с потерями, командующие правительственными войсками беспрестанно гнали солдат вперед. Чтобы не допустить бегства, Голицын и Фрейман сами действовали на передовой. Захватив пушки пугачевцев, наступавшие ринулись на ледяные укрепления и прорвались внутрь.

Одолеваемые со всех сторон мятежники, не выдержав упорного натиска, начали разбегаться.

Понимая, что крепость ему уже не удержать, Пугачев подозвал к себе Овчинникова:

— Родименький мой, ты уж как-нибудь продержись, поднатужься, а я тебе в помощь резерв пришлю, — пообещал он.

— Езжай, батюшка, покуда дорога свободная, да хранит тебя Господь, — ответил ему атаман, после чего Пугачев выбрался через лаз из крепости и, преодолевая сугробы, стал пробираться в сторону Берды. Погнавшимся за ним следом Чугуевским казакам достать его не удалось.

Добравшись до слободы, «царь-батюшка» отхлебнул вина и зарыдал, колотя себя кулаком в грудь.

— Оплошал я, ох, как оплошал!.. Надо было мне, никого не слушая, прямиком на Казань идтить, а оттудова до самого Питера!..

— Что случилось, то случилось. Былого уж не воротишь, Ваше величество, — попытался утешить его Кинья Арысланов. — Чего теперь каяться!

— Да как же мне не каяться… А что делать прикажешь?

— Пошли на Урал. Пополним наши войска. Харчами запасемся да сеном-овсом для лошадей. И люди наши пускай в теплых избах отогреются.

Пугачев колебался.

— Мы окружены. Голицын не пропустит нас на Урал. Вот и думай таперича, что делать.

— Думай — не думай, а до завтра нам в Берде никак нельзя оставаться. Не то попадем в руки врага.

После долгих раздумий Пугачев нехотя уступил.

— Да, утром Голицын будет уже здесь… Знать бы, жив ли полковник Овчинников, которого я в Татищевой оставил.

Эта доверительная беседа происходила наедине при тусклом свете коптилки. Вдруг в комнату заглянул сухощавый, жилистый казак. Не зная, с чего начать, он переминался с ноги на ногу, теребя окладистую бороду.

— Извиняй, царь-батюшка!.. — с трудом произнес он наконец и опасливо оглянулся назад.

— Чего тебе?

Казак так и застыл в дверном проеме, не решаясь тронуться с места. Трясясь от страха, он не спускал с Пугачева глаз, таращась на его кудластые волосы, всклокоченную бороду и изможденное лицо.

— Не прогневайся, царь-батюшка!.. Хотел я тебе поведать кое-что…

— За чем же дело стало? Выкладывай!

— С глазу на глаз бы, царь-батюшка, — дрожащим голосом произнес тот.

— От полковника Арсланова у меня секретов нету, — отрезал Пугачев.

И только после этого казак Григорий, как он назвался, посмел подойти поближе и, вздохнув свободнее, затараторил, торопясь поскорее выговориться:

— Христом-богом тебя молю, царь-батюшка, поостерегись. Лихие люди супротив тебя недоброе замышляют да других подстрекают. Хотят тебя по рукам-ногам повязать да к губернатору свезти. Ишо полковника Шигаева уговорить пытаются.

— Ты сам-то как про то прознал? — сдвинув брови, спросил Пугачев.

— Подслушал… Я своими ушами слыхал, как казаки промеж собой сговаривались тебя губернатору сдать. Верь мне, царь-батюшка! Не соврал я, вот те крест! — божился казак.

— А что полковник Шигаев, поддался ли на ихние уговоры?

— Про то не ведаю, царь-батюшка. Я не стал дожидаться, что дале будет, сразу к тебе побег, чтоб упредить заговорщиков.

Пугачев выдал казаку двести рублей и немедля вызвал к себе Шигаева. Едва полковник показался в дверях, он, не дожидаясь, когда тот подойдет поближе, крикнул:

— Ну сказывай, Максим Григорьич, уломали тебя заговорщики али нет?

— Какие заговорщики, Ваше величество?

— Пошто прикидываешься, полковник! Знаю я про сговор, про то, что казаки меня губернатору выдать задумали. Сказывают, будто и ты с ими заодно, — соврал Пугачев, испытующе глядя Шигаеву прямо в глаза. — Так чего ж стоишь, вот он я! Давай, вяжи меня, вези к Рейнсдорпу! — с усмешкой сказал он, протягивая обе руки вперед.

Шигаев глянул на Пугачева исподлобья и твердо сказал:

— И не думал вас предавать, Ваше величество. А то, что кое-кто из казаков меня уговорить пытался, скрывать не стану. То правда.

— Так ты, стало быть, не поддался?

— Кабы поддался, рази пришел бы я сюды, Ваше величество.

— И то верно… — покачал головой Пугачев и тут же вскинулся: — А пошто ты тада не велел схватить окаянных?

— Так ведь оне сказали, будто пошутили, будто бы спытать хотели.

— И ты поверил?

— Выходит, что поверил, Ваше величество, — разводя руками, сказал полковник.

— Ну, и кто ж тебя уговаривал, хотел бы я знать.

— Бородин Григорий да Моргунов…

Пугачев распахнул дверь и крикнул:

— Привесть сюды Бородина с Моргуновым!

Посланные за ними стражники вернулись ни с чем.

Казаков не нашли. А вскоре выяснилось, что они бежали сразу же после того, как Шигаева вызвали в штаб.

Пугачев был вне себя от ярости.

— Вот сволочи!.. Иуды! Чего удумали — меня губернатору продать и покой себе заработать! Неужто забыли, кто я таков?! Ну, погодите же у меня, сынок мой Павел Петрович всем вам ишо покажет. У-ух, собаки, ух, ироды! — орал он, бегая взад-вперед по комнате и потрясая кулаками. Дойдя до портрета Павла, он остановился перед ним. — Свет мой Павел Петрович, кабы не сгубили тебя супостаты проклятые, да хранит тебя господь! Потерпи, сынок, вот скину продажную бабу Катерину, так тебя на царство посажу, а сам от престола откажусь. Мне бы токмо до Питера добраться! Сперва немка ента окаянная меня всего лишила, а опосля объявила, будто умер я. И народ ей поверил. Даже казаки, и те меня не признают, генералу сдать грозятся…

Кинья Арысланов, слушая нескончаемую речь Пугачева, нервничал, видя, как впустую уходит время.

— Ваше величество, государь Петр Федорович, — потеряв терпение, напомнил он, — поспешим. Ехать пора!

Бросив взгляд на образок в переднем углу, Пугачев наскоро перекрестился и оглянулся на Арысланова.

— И вправду, поспешать надобно, — сказал он, после чего распорядился погрузить в сани весь свой скарб и поднимать народ.

Разбуженные среди ночи мужики не разобрали спросонья, что к чему, и началась суматоха.

— Что стряслось?

— Царевы войска напали, что ли?..

Тут к Пугачеву подскочил его адъютант, командующий артиллерией Федор Чумаков.

— Ваше величество, казаки выпивки требуют.

— Ишо чего! Ни капли! — крикнул тот и приказал выбить у бочек с вином днища, а деньги из казны и разную утварь раздать.

Не успел Чумаков выйти, как пожаловал Хлопуша.

— Я до тебя с просьбой, Ваше величество.

— Говори, я слушаю.

— Не хочу, чтоб жинка моя с сынком в руки к Голицыну угодила. Дозволь мне их в Сакмару отвезть.

— Я тебя понял. Твоя правда. Не с руки будет бабе за нами с дитем таскаться. Как поедешь, забери с собой и мою Устиньюшку Петровну. Подбрось по дороге к ейному отцу. А покончим с князем Голицыным, обратно всех возвернем. Только ты не тяни, управляйся по-быстрому. А как управишься, догоняй.

— Слушаюсь, Ваше величество, — сказал Хлопуша и, крепко пожав протянутую Пугачевым на прощанье руку, удалился.

Больше им не довелось встретиться. По дороге в Сакмару Хлопуша заехал в Каргалы к своему знакомому. Проведавший о том татарский старшина арестовал его и отправил в Оренбург.

Спустя месяц, остановившись как-то во время скитаний по степи с остатками своего войска в одном из башкирских аулов, Емельян Пугачев случайно узнал об участи, постигшей его преданного товарища.

Примерно в то же время нагнала Пугачева вторая важная новость. Ему сообщили, что девятого апреля в Бугульме скончался от лихорадки генерал-аншеф Бибиков. Новым главнокомандующим был назначен генерал-поручик князь Федор Федорович Щербатов.

XII

Получив послание с известием о нашествии правительственных войск, о поражениях пугачевцев и просьбой о срочной помощи защитникам Красноуфимска, Салават Юлаев испытал настоящее потрясение.

— Если мы не поможем Бугасаю, если не остановим карателей, нам ни за что не отбить земли нашей у кильмешяков[77], — сказал он и стал спешно собираться в дорогу.

В доме начался переполох.

Зюлейха и Гюльбазир бросились к Салавату и, прильнув к нему с обеих сторон, запричитали:

— Не уезжай, атахы!

— Дождался бы хоть, когда раны заживут как следует.

Салават сгреб их в свои объятия и с нежностью произнес:

— Не горюйте, женушки мои! Терпели ведь как-то до сих пор, так потерпите еще немножко. Вот очистим нашу страну от карателей, даю слово, если на то будет воля Аллаха, впредь никогда из дому надолго не отлучаться.

Склонившись к крутившимся под ногами детишкам и приласкав каждого из них по очереди, он подошел к отцу с матерью и низко склонил перед ними голову. Пожелав им здоровья, Салават вскочил в седло.

Азнабикэ поднесла сыну чашу с кумысом, и пока тот пил, пропела ему свою прощальную:

Растила я тебя, сынок, да видела,

саблю острую зрела я в твоей руке…

Не успели домашние опомниться, как Салавата и след простыл. Вместе с ближайшими соратниками он поехал по ближайшим волостям собирать народ.

Двенадцатого марта во главе двухтысячного войска Салават Юлаев вступил в Красноуфимск, в окрестностях которого обосновался к тому времени в ожидании повстанцев отряд подполковника Александра Папава.

Заночевав у Натальи, наутро Салават Юлаев встретился с местными казаками, чтобы уговорить их присоединиться к нему, и на следующий день три тысячи человек выступили под его началом навстречу карателям.

За конницей неприятеля двигалась пехота. Стремительный натиск повстанцев заставил их ряды смешаться и отойти назад. Однако закрепить первый успех Салавату не удалось. Опытный вояка Папав, осведомленный об отсутствии у мятежников пушек и о недостатке ружей, решил использовать свое преимущество в артиллерии и начал массированный обстрел повстанцев. В таких условиях их уже не могли выручить ни отвага, ни умелые действия молодого способного командира. Не в силах сопротивляться вооруженному до зубов противнику, отряд Салавата вынужден был отступить, рассеявшись отдельными группами по разным направлениям.

О том, что каратели оставят их в покое, нечего было и думать. Предвидя скорое нападение, Салават быстро подтянул свои силы к аулу Бугалыш, где находилась его ставка. Мост через речку пришлось разломать, а въезд загородить, натаскав в спешном порядке несколько возов сена. За ними укрылись люди, готовые встретить неприятеля. Тот не заставил себя долго ждать. Папав со своим отрядом подоспел туда уже на третьи сутки после первого сражения под Красноуфимском.

В этом бою успевший набраться в предыдущих баталиях военного опыта Салават ярко проявил свой полководческий талант, показав всем, что он умеет самостоятельно руководить большим количеством людей, координируя их действия и добиваясь всеобщего подчинения. Обладая безошибочным чутьем и применяя гибкую тактику, он принимал верные решения. Помогали батыру его дерзость и напористость, кипучая энергия, молодой задор и высокая цель.

При таких посылах да при наличии конницы, будь у отряда Салавата пушки и достаточно ружей, он сумел бы, пожалуй, справиться даже с вымуштрованными командами противника. Но воевать против боевой огнестрельной техники с луками-стрелами и чем попало — все равно что плевать против ветра.

Потерпев поражение, Салават-батыр вновь отправился по башкирским волостям, убеждая башкир из родов Тамъян, Бурзян, Тангаур, Табын, Усерган, Катай, Юрматы и Кыпсак идти воевать вместе с ним против войск Абей-батши.

Как-то раз, в разгар набора в свой отряд воинов Салават навестил и старшину Кыр-Таныпской волости. Кулый Балтас встретил зятя любезно, хотя и настороженно.

— Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! Кейяу дорогой, какими судьбами? Как сватья поживают, как там доченька моя, Зюлейха? Все ли в порядке? — с ходу забросал его вопросами тесть.

— Алл ага шюкюр, кайным, пока все хорошо.

Остальные тоже шумно выражали свою радость.

— А чего ты у ворот застыл, Салауат, почему не проходишь? — удивленно спросил Балтас.

— Так ведь я не один.

— И тебе, и егетам твоим у нас места хватит, кейяу. А кому не хватит, у других разместим.

— Не то время, чтобы гостить, кайным. Недосуг. Я к тебе по делу заехал.

— Как так, недосуг? — изумился Кулый Балтас, всплеснув руками. — В кои-то веки к тестю заглянул и тут же бежишь, даже чаю не испив? Ну не грех ли это, кейяу?!

— Нет, кайным, не грех! А вот то, что ты Бугасаю помогать отказываешься, о судьбе своего народа не беспокоишься, это и есть самый настоящий грех!

Старшина Кулый Балтас был известен не только своей хитростью, изворотливостью, коварством, но и трусостью. Едва в Башкортостане начались беспорядки, как он тут же, подчинившись приказу императрицы, снарядил отряд и отправил его в распоряжение губернатора Рейнсдорпа. В то же самое время ему не хотелось портить отношения и со своими.

— Куда уж мне в эти дела соваться! Сил нет, поясницу ломит… Думал я людей собрать, так они не слушаются.

— Значит, для губернатора ты сумел отряд наскрести, а Бугасаю твои люди помогать не желают? — с ехидцей спросил Салават.

— В том-то и дело, что не желают, кейяу. Никак не могу их уговорить… — прикинувшись простачком, промямлил Кулуй и развел руками.

— Ну уж коли твои люди тебе подчиняться не хотят, какой же ты старшина после этого? Скажу-ка я Питрау-батше, пускай указ напишет…

Кулуй Балтас затрясся от злости.

— Не имеешь права меня моего чина лишать!

— А я тебе покажу, что имею! И не вздумай противиться, не то я тебя в острог свезу, а заместо тебя другого человека старшиной поставлю.

Кулуй Балтас понял наконец что с Салаватом шутки плохи, и принялся лебезить перед ним.

— Ладно, ладно, кейяу, сделаю все, как велишь. Ты только подскажи, чем мне Бугасаю пособить.

— Чем пособить, говоришь? Привези часть скотины, которую ты в лесу прячешь. Вырой золото и серебро, что на берегу Карыша[78] закопал!

— Такого богатства у меня отродясь не водилось, — пролепетал Кулуй Балтас, чуть не плача.

— Не прикидывайся бедненьким, кайным. Не отпирайся, я ведь знаю, что ты все припрятал! Мне твои люди доложили.

— Пустое болтают, говорю тебе. Если не веришь, то сам…

Но Салават, не желая больше слушать, лишь досадливо от него отмахнулся.

— Ну хватит! Если не привезешь к утру то, что я требую, тогда уж пеняй на себя, кайным, — пригрозил он и, увлекая за собой свой отряд, припустил коня.

Выехав за околицу, всадники проскакали еще несколько верст и у подножия небольшого холма устроились на привал. Здесь Салават написал от имени царя Петра Федоровича манифест и разослал по окрестным аулам гонцов.

Наутро в лагерь повстанцев один за другим потянулись со всех концов Кыр-Таныпской волости люди. Только старшины не было видно. Салават послал за ним группу верховых. Те очень быстро вернулись и сообщили, что Кулуй Балтас бежал в расположение отряда Михельсона. Салават был вне себя от ярости.

— Вот тварь продажная! Перевернуть все его хозяйство вверх дном, найти припрятанные ценности и отправить их в ставку Питрау-батши, — приказал он сотнику.

В стан Салавата прибывали не только молодые джигиты, но и вызвавшиеся участвовать в восстании пожилые мужчины. Когда вокруг отряда собралась целая толпа, он обратился к войску с воззванием.

— Акхакалы, агай-эне, соратники мои! После восстания Батырши прошло без малого двадцать лет. Надеясь на посулы Абей-батши, мы все это время держались, не выступали. Делали то, что приказывали нам русские турэ. Требованиям их не противились, отдавали последнее. Но жадность урысов не убавилась, они притесняют нас так, что дальше некуда. Русские баи, пользуясь нашей беспечностью, заполонили весь Башкортостан. Сотнями, тысячами они угоняли наш скот. Не проходило и дня, чтобы они не убивали наших мужчин, не глумились над женщинами, не отправляли детей на чужбину… Один только майор Бахметов с трехсотенной командой сколько аулов дотла спалил, а проживавших там башкортов расстрелял вместе с ребятней. Нет больше сил терпеть зверства царевых прислужников. Поэтому мы поднялись против них. Мы не имеем права сложить оружие, пока не добьемся полного освобождения!..

— Правильно!

— Смерть — за смерть, кровь — за кровь!

— Пока мы, башкорты, не избавимся от гнета урысовых баев, воли нам не видать! — шумели люди.

Салават перевел дыхание и продолжил:

— Преступлений карателей не счесть… Еще раньше, до этого бунта, они утопили в Яике ни за что ни про что почти три тысячи башкирских парней. Таких отважных батыров, как Ал дар, Кильмет, Алыпей, Юлдаш, Амин, пытали и казнили в Мензелинском остроге, а в Шлиссельбургской темнице погиб, бросившись на штык, Батырша. Мы должны отомстить людям Абей-батши за страшную смерть наших батыров и с помощью Бугасая, Питрау-батши, очистить наш священный Урал от карателей!..

Едва он закончил, из толпы раздался чей-то голос:

— А верно ли говорят, будто Бугасай ялган батша?

Салават не осмелился дать прямой ответ на заданный ему вопрос.

— Бугасай за справедливость борется. Он слово дал нам волю вернуть, как и земли-воды, отнятые у нас холуями Абей-батши. Вот почему мы должны ему помогать!

— Да, ради такого благого дела помочь стоит! — поддержали люди.

— Посадить Бугасая на трон, очистить наши земли от ненавистных карателей — вот что сейчас для нас самое главное!..

Требуя тишины, Салават потряс зажатым в кулаке кнутом.

— Не тот батыр, кто на празднике соперника с ног валит. Истинный батыр — тот, кто впереди идет, кто за собой народ свой ведет, кто врага не у страшась, победой докажет, что он достоин называться сыном своего отечества.

Кто в борьбе на сабантуе

Всех сильнее — не батыр.

Кто и скачет и танцует

Всех ловчее — не батыр.

Кто на битву за свободу

Свой народ ведет — батыр!

Кто, разбив врагов, народу

Звонко песнь споет — батыр![79]

Салават обвел пристальным взглядом растянувшуюся у подножия холма огромную толпу, потом запустил руку в карман и извлек из него кусочек угля.

— Вы знаете, что это такое? — спросил он, показывая уголек с недоумением взиравшим на него людям. — Это то, что осталось от башкирского аула, который сожгли дотла душегубы-каратели. Этот кусочек угля свидетель всего, что там случилось. При нем рекой лилась кровь, при нем убивали без числа башкирских джигитов, угоняли женщин и детвору, чтобы раздать их русским баям-алпаутам. Целуя этот кусочек, клянусь мстить врагу до последнего вздоха, бороться за свободу, за родину, не щадя жизни своей! Все поклянемся друг другу — ант[80]!

И множество голосов повторило вслед за Салаватом:

— Ант!

— Ант!

— Ант!..

* * *

За весь апрель в Башкортостане и Кунгурском уезде ему, как и действовавшему в тех же местах атаману Белобородову, удалось собрать немалые силы.

Изрядно пополнивший свой отряд Салават не скрывал радости:

— Теперь уж мы наверняка победим.

Его люди тоже были воодушевлены, и кто-то даже запел:

Агидель — река быстрая,

Река быстрая, вода студеная.

Там над кручею батыр сидит,

Про батшу батыр все думает,

Про батшу, про дуб да золото.

Коль уронишь в воду золото,

Не всплывет оно, пойдет на дно.

Сбросишь вниз бревно дубовое —

К морю унесет река его…

Думай, думай же, полковник молодой,

Мысли нам свои, егет, открой…

Вслушиваясь в слова песни, отряд ехал молча.

В полдень Салават объявил привал. Отпустив лошадей пастись, люди разожгли костры. Вскипятив в медных чайниках воду, они уселись пить чай.

XIII

К тому времени Емельян Пугачев тоже обосновался на северо-востоке Башкортостана, перебазировавшись туда с остатками своего войска после мартовских неудач.

Первыми, кто откликнулся на призывы вступать в набираемые им отряды, были башкиры — наиболее преданный Пугачеву народ. Благодаря активной деятельности Салавата Юлаева и отдельных старшин они целыми толпами шли к Бугасаю-батше.

Большими партиями стекались в его лагерь приписные, помещичьи, заводские крестьяне и работный люд, подходили возглавляемые его соратниками отряды. Главное войско разрасталось, повстанческое движение стремительно набирало силу.

Обеспокоенное этим командование правительственной армии направило в гнездо мятежников подполковника Михельсона. Выступив из Уфы в двадцатых числах апреля, он прибыл туда лишь в начале мая, с трудом преодолев весеннюю распутицу.

Воспользовавшись задержкой команды Михельсона, Пугачев успел сколотить многочисленное войско и еще до прибытия карателей покинул Белорецкий завод, который служил ему ставкой с середины апреля по начало мая, и ушел на восток в сторону Магнитной. Поэтому первый удар неприятеля принял на себя Салават Юлаев, руководивший повстанческим движением на севере и северо-востоке Башкортостана.

Стычка с подполковником Михельсоном произошла уже на следующий день после того, как тот переправился через реку Сим. Испробовав с помощью небольшого отряда силу вражеской кавалерии, Салават не стал рисковать всей своей конницей и отступил. Но через сутки противники столкнулись вновь. Тот бой, как и предыдущий, происходил в окрестностях Симского завода.

Салават Юлаев поджидал Михельсона в поле у реки Устьканда. При приближении неприятеля он начал наступление, дав команду палить из пушек. И в тот же момент с противоположной стороны на надвигавшуюся массу обрушился ответный ружейный и пушечный огонь. Несколько башкирских джигитов из первых рядов упали, а тем временем оставшиеся без седоков лошади продолжали мчаться вперед вместе с наступавшими.

Каратели, разделившись, ударили одновременно по правому и левому флангам повстанцев. Но те, несмотря на потери, не ослабляли напор.

Возглавлявший обученное и хорошо вооруженное войско, подполковник Михельсон не ожидал такого мощного сопротивления со стороны «кучи» мятежников. Бывалый воин, он не мог надивиться отваге башкир, которые предпочитали умереть, нежели сдаться.

Оказавшийся впереди глубокий ров вынудил салаватовцев замедлить ход. По перекинутому через него мостику можно было переправляться только поодиночке. Остальным пришлось пробираться низом.

Презрев опасность, Салават сновал от одной группы к другой, подзадоривая своих людей и поражая дерзостью самого Михельсона.

— Башкорты мои, алга!.. — кричал он. — Наши кони и не такие ямы видывали!..

Преодолевавшие ров джигиты, как разъяренные львы, с криками бросались на врага. Под упорным натиском повстанцев солдаты и артиллеристы стали поворачивать назад. Засевшие в деревне тоже обратились в беспорядочное бегство, бросая оружие, которое досталось выигравшим первый бой.

Понимая, что продвижение вперед на изнуренных лошадях невозможно, Салават вынужден был отказаться от преследования. Михельсон же не замедлил этим воспользоваться. Вновь стянув воедино разрозненные части, он сам перешел в наступление, и сражение возобновилось с новой силой. На этот раз пришлось отступать повстанцам.

Большинство из них успели перебраться через овраг. И только несколько человек продолжали отбиваться. Среди них был Якуп Тлеумбетов. Увидев, что он попал в окружение, Салават развернулся и, с лету преодолев ров, бросился выручать товарища.

Стараясь не подпустить к себе солдат, Якуп вертелся на одном месте, отмахиваясь от них длинной дубиной с железным концом. «Видать, хотят его живым взять…», — подумал Салават и стал подгонять сопровождавших его джигитов:

— Не отставать, ребята!

Прорвав кольцо окруживших Тлеумбетова солдат, он уложил нескольких из них. Остальных добивали его товарищи.

— Поживее, Якуп, надо уходить, — крикнул Салават и поворотил коня к оврагу.

В этом сражении Михельсон смог по достоинству оценить не только храбрость, но и искусство молодого командира. Именно благодаря своему умению менять тактику в зависимости от обстоятельств Салават сумел уберечь свой отряд от полного разгрома.

Удалившись на безопасное расстояние, он проанализировал обстановку и понял, что с уцелевшей половиной войска ему с Михельсоном не справиться.

«Когда сабля бьется о саблю, клинки и у той и у другой тупятся. Вот и у людей так: в постоянной игре со смертью, в бесконечных сражениях с врагом затухает их боевой дух. Если все сызнова начнется, джигиты не устоят…» — рассуждая таким образом, Салават решил дать своему отряду отдых, уведя его подальше от глаз Михельсона. Однако было ясно, что тот не оставит их в покое.

И в самом деле, царский военачальник, вознамерившийся уничтожить отряд Салавата во что бы то ни стало, отправился на его поиски, чтобы устранить эту досадную помеху на пути к основной цели — к Главному войску самозванца. Он ожидал встретить башкир на левобережье Юрюзани, но поскольку их там не оказалось, переправился на другой берег и забрел в какой-то безлюдный аул. Потеряв след Салавата, Михельсон решил заняться поисками самого Пугачева и взял направление через Саткинский завод к Верхояицкой крепости.

По дороге он натолкнулся на неплохо вооруженный отряд старшины Биктимира Уразаева и в бою с ним еще раз смог убедиться в доблести башкирских воинов.

XIV

Оторвавшись от Михельсона после проигранного восьмого мая сражения, Салават едва успел распорядиться об отправке всех раненых в один из близлежащих аулов, как было замечено появление группы неприятельского войска. За ней показалась другая, потом — третья, четвертая…

— Бежать уже не успеем, — сказал Салават, увидев, с какой скоростью они надвигаются, и велел приготовиться к бою. — Подпустим солдат поближе и обстреляем из луков. Держите наготове сукмары и копья.

Чем неотвратимее враг, тем сильнее в теле дрожь, тем крепче стиснуты зубы и кулаки… И вот тут кто-то растерянно вскрикнул:

— Так ведь это наши!

К всеобщему удивлению, мчавшиеся навстречу конники действительно оказались своими.

— Ба, да это же отряд Юлая-агая!

— Точно, его!

— Вот те на!

Узрев среди приближающихся всадников своего отца, Салават несказанно обрадовался.

Обманув Михельсона, который, отказавшись от преследования, взял курс на Верхояицкую крепость, он подался назад к Симскому заводу. Пока ехали, они с отцом вспоминали про наказ Бугасая разорять незаконные поселения.

— Разгромим заводы, а крестьян да работный люд отпустим, — говорил Пугачев. — Чего им тут делать, на бояр спины гнуть. Пущай в другом месте счастья ищут. Гоните их взашей со своей земли!

Его слова до глубины души потрясли Салавата, готового отдать жизнь за родную отчизну. Не веря своим ушам, он переспросил:

— Как, гнать всех до единого?

— Ну да! А ежели кто сопротивляться станет, применять силу!

— Может, кого оставлять — из тех, кто нам помогал? Хоть на время…

— Заводским нельзя верить! Они царевым войскам помогали. Неужто забыл, полковник? — возразил Пугачев и, распалившись от негодования, прокричал: — Никакой пощады! Без всякого сумления и промедления гнать их отсель до Кунгурского уезда, пущай там селятся, где придется! А не то вам, башкирцам, земель своих не видать!

Кинья Арысланов с готовностью поддержал его намерение.

— Его величество прав. Он хорошо знает, что башкорты — его главная опора.

Добравшись до места Салават и его отец, выполняя приказ Пугачева, захватили Симский завод, где сожгли контору, кабаки, лавки и документы. Местные крестьяне от имени «императора Петра Федоровича» были освобождены от крепостной зависимости и зачислены в повстанческий отряд.

Юлай Азналин, едва ли не десять лет судившийся с ненавистным промышленником из-за незаконного строительства завода на территории его волости, проявил в той операции особое рвение.

Пока он был в отлучке, семья Юлаевых подверглась нападению со стороны своры казаков. Запугав женщин, они заставили их снять все золотые украшения, после чего потребовали денег.

Парализованные страхом старшие жены Юлая и не думали сопротивляться. И только мать Салавата Азнабикэ, не испугавшись, отстаивала каждую вещь. Не добившись признания, где хозяин прячет свои деньги, казаки рассвирепели. Один из них выхватил из ножен саблю и замахнулся ею на бедную женщину.

— Сказывай, где деньги! Не скажешь — изрублю!

— Руби, яуыз! — в отчаянии прокричала Азнабикэ, обрушивая на них проклятия.

— Успеется, — передумал вдруг казак, запихивая саблю обратно в ножны. — Сперва мы тебя помучаем да так, что мало не покажется… — Сказав это, он подскочил к сувалу, схватил кочергу и сунул прямо в пылающий огонь. Накалив железяку докрасна, он поднес ее к лицу женщины и перед тем как приложить, злобно процедил сквозь зубы: — Ты у меня ишо пожалеешь!

И тут раздался вопль старшей жены Юлая:

— Постой! Она не знает… Я знаю, где деньга!

Отстав от Азнабикэ, казаки подступили к застывшей у сувала Мюнии:

— Ну, чего ждешь?! Давай, неси да поживее!

Трепеща от страха, та спустилась в погреб и вскоре вернулась с мешочком в руках.

— Эта деньга моя муж вся жизнь копил… — произнесла она дрожащими губами.

— И сколь же их там?

— Шесть сто пятьдесят рублев серебра да золота.

— Так, можа, в погребе ишо чего найдется, — ухмыльнулся молодой казак и только было собрался полезть вниз, как вдруг появился сам Юлай. Увидав, что все в доме перевернуто вверх дном, он вскипел.

— Как посмели?! Вы что творите, почтенные казаки?! Или не знаете, что я и народ Шайтан-Кудейской волости с первых дней на стороне царя Петра Федоровича? Для его людей у нас всегда двери открыты… Зачем же вламываться?! Да вы хоть про полковника Салавата Юлаева слыхали?

— А то как же! Кто ж про его не слыхал… — сказал один из налетчиков.

— Ну так вот, Салават Юлаев — мой сын. По приказу царя Питрау мы с Салаватом заводы рушим. А тут нашу избу разоряют. Неужто вы думали, что у меня столько же добра, сколько у душегубца Твердышева?!..

Сконфуженные казаки не знали, как загладить свою вину.

— Откудова нам было знать, что это семья самого Салавата Юлаева!

— Знали бы, разве б сунулись сюды. И пальцем бы никого не тронули…

Юлай не стал с ними ссориться.

— Да чего уж там… Забудем.

* * *

Покончив с Симским, Салават нацелился на Катав-Ивановский завод. Когда до него оставалось несколько верст, из-за расположенного впереди холма показалась группа всадников. Они быстро приближались навстречу, и по их одежде уже можно было догадаться, кто это такие. На каждом был секмень, белая шапка, на ногах — сарыки с суконным верхом.

— Башкорты из рода кубаляк, — определил ехавший рядом с Салаватом есаул.

Подоспевший раньше других джигит остановил коня и поклонился:

— Салауат-батыр, нас к тебе Бугасай послал.

— Неужто Питрау-батша нас к себе требует? Случилось что? — с тревогой спросил тот.

— Случилось. Только в двух словах не расскажешь… Сначала вроде бы все хорошо было. От Деко лонга он все время уходил да еще несколько крепостей по пути захватил. Но тот все равно его достал, так ударил, что Бугасай еле ноги унес. Он-то и человек пятьсот с ним спаслись, но раз в десять больше полегли и в плен угодили. Солдаты уж больно шибко лютовали. Было у Бугасая десятка три пушек, так он с одной остался… У генерала Деколонга, видать, тоже дела неважнецкие были, и он не стал его преследовать. После той бойни он по новой войско верстать начал.

— Ясно. Значит, ему подмога нужна. Где он сейчас?

— Пошел в сторону Силябе, да на пути у него Михельсон встал.

XV

Михельсон с восторгом воспринял известие о сокрушительном поражении войска самозванца. Решив опередить обескровленного Пугачева и отрезать ему путь в сторону Челябинска, он поспешил занять удобные позиции.

Едва завидев на рассвете двадцать второго мая, как с противоположной стороны навстречу его частям движется в организованном порядке большое войско, подполковник невольно вскрикнул от радости:

— Неужто?!.. Да это же корпус генерал-поручика Деколонга!

Его слова тут же были подхвачены офицерами. Они бросились поздравлять друг друга.

— Подкрепление идет!

— Ну теперь-то уж мы зададим канальям!..

— Сможем, наконец-то, вздохнуть спокойно!..

Михельсон приготовился к торжественной встрече корпуса генерала Деколонга. Однако ехавшее по ту сторону овражка войско неожиданно свернуло в сторону Чебаркульской крепости.

— Как сие понимать? — изумился Михельсон. — Неужто генерал-поручик нас не заметил?

— Не мог не заметить, — отозвался начальник штаба.

И тогда в голову Михельсона закралось сомнение.

— Надобно разобраться, в чем тут дело, — сказал он и отправил вслед за удаляющимся войском группу конников.

Вернувшиеся вскоре порученцы сообщили, что генерал-поручика с его корпусом нет нигде и в помине, зато в сторону Чебаркульской крепости движется многочисленное войско Пугачева.

Никак не ожидавший этого Михельсон не поверил.

— Что за чушь! Быть такого не может… Злодей разбит и вряд ли вновь с силами соберется, — растерянно пробормотал он, но, подумав немного и сказав себе: «Чем черт не шутит!», скомандовал: — Немедленно ехать через лес и перекрыть дорогу самозванцу! Поспешим, господа офицеры!..

…Увидев мчавшуюся во всю прыть кавалерию Михельсона, Емельян Пугачев остановился и выслал наперерез ей башкирских джигитов. Авангард неприятеля, состоявший из «верных» мишарей и башкир, в панике повернул назад.

— Ага-а, испужались!.. — злорадствовал Пугачев. — Вдогонку за вражиной! Разорвать на куски!

Следом за конными башкирами бросились и остальные. Когда пугачевцы столкнулись с основными силами, которыми командовал сам Михельсон, началась настоящая резня.

Несмотря на отвагу повстанцев, исход битвы предрешило численное преимущество и хорошее вооружение противника. Из двух тысяч повстанцев Пугачев потерял половину убитыми и захваченными в плен. Опасаясь полного разгрома своего войска, он отдал приказ к отступлению. Кавалерия Михельсона преследовала повстанцев до наступления темноты.

На ночлег каратели устроились в Чебаркульской крепости. А наутро пугачевцев и след простыл. На какое-то время Михельсон потерял самозванца из виду. О его местонахождении вначале знали очень немногие, в их числе — Бадаргул Юнаев и еще двое старшин, которые помогли ему не только укрыться от рыскавших повсюду неприятелей, но и набрать новых людей для его войска.

Благодаря башкирам Пугачев был в курсе относительно передвижений правительственных «деташементов», что позволяло ему до поры до времени избегать стычек с ними.

Двадцать шестого мая Михельсон занял Златоустовский, после чего перешел на Саткинский завод, где занялся пополнением конницы, боеприпасов и заготовкой съестных припасов.

Пугачев знал, что каратели используют уральские заводы именно для таких целей, и, желая лишить врагов опорных пунктов, безжалостно разорял и уничтожал их. Такая же участь постигла Златоуст. Вступив туда через несколько дней после ухода Михельсона, он распорядился сжечь заводские корпуса, а жителей забрал в свое воинство.

Поступая так, Пугачев доказывал башкирам, что он верен своему слову и делает все, чтобы вернуть им исконные земли. Со своей стороны, Салават Юлаев продолжал активно вербовать людей в его войско. К тому времени популярность батыра в народе была настолько велика, что о нем сложили уже немало песен.

Изловить куницу желая,

По лесам я бродил и средь скал.

А батыр Салават сын Юлая

Навстречу врагу скакал.

Оседлав гнедого айгыра,

На путь боевой вступал,

Самый доблестный из батыров

Песней громкой народ созывал.

Вдоль Узеня джигит удалой

С отрядом своим спешил,

Щитом прикрывшись, меткой стрелой

Врагов наповал разил.

Так привечали Салават-батыра. А он отвечал:

Я спою, а вы послушайте…

Если спросите, друзья,

Что даст нам Пугач,

Что сулит нам батша,

Я отвечу вам так:

Поля, реки, леса

Вернуть он сулит.

Волю дам, говорит.

А воля излечит любого.

Могуч наш батша,

Его слово — закон,

Исполнять спеши.

Пусть бояре потонут в своей крови!

Кто считает себя батыром,

Тот не дрогнет в бою,

Раны страшные ему нипочем

И меч самого Азраила[81]!..

С волнением слушая назидательные песни Салавата, народ шумел:

— Не щадить проклятых кровопийц бояр, вешать их! Кончать все их добро. Порушим и сожжем их заводы!

— Салауат, мы пойдем за тобой в огонь и воду!

— Веди нас, Салауат-батыр, веди на врага!..

«Нет, не угас еще боевой дух нашего народа!» — с гордостью отмечал про себя окрыленный такой поддержкой Салават.

Живи и здравствуй, мой народ,

Подобно зверям в степи и в лесах,

Как рыба в струях прозрачных вод

И птицы вольные в небесах…

Свободу вернуть всем нам суля,

Зовет нас на бой Питрау-батша!..

Но не везде были готовы помочь Салавату. Жители аула Карлысан отказались участвовать в восстании. Прослышав об этом, Салават явился к ним с группой вооруженных всадников и первым делом велел собрать всех мужчин.

— Для вас, что, слово Питрау-батши не закон?! Почему не явились ко мне, когда я приказывал? Хотите, чтобы всякие чужаки на нашей земле хозяйничали?! — накинулся на них Салават.

Никто из толпы не откликнулся на его упреки.

— Чего молчите?

— Умоляем тебя, Салауат-батыр, не впутывай ты нас. Если мы пойдем за Бугасаем, Абей-батша нас с земли сметет, — осмелился выйти вперед какой-то крепыш.

К нему присоединились и остальные.

— Да храни нас Аллах в такое страшное дело встревать!

— Урысовы баи нам житья не дадут, мстить станут!

— Мы по своей воле жить желаем!..

Видя, что никакие уговоры на карлысанцев не действуют, Салават окончательно вышел из себя.

— По своей воле, говорите?! Да какая уж там воля, когда нашу святую землю каратели топчут? Тот, кто отказывается нам помогать, — изменник!

После этого Салават велел схватить главных горлопанов, запереть их в амбаре и отстегать как следует плетьми. Вырывавшиеся изнутри крики и рыдания терзали его сердце, но он старался успокоить себя: «Когда решается судьба моей родины, я не могу поступать иначе. Именно такие крутые меры сейчас и нужны, не то и другие начнут отказываться…»

Карласанцы поняли, что во имя цели тот ни перед чем не остановится, и были вынуждены повиноваться.

Досталось от Салавата и Хусаину Айсину, назначенному к тому времени старшиной Шайтан-Кудейской волости вместо потерявшего доверие властей Юлая Азналина. Весть о том, что Айсин отрядил в распоряжение Михельсона двадцать конных башкир, он воспринял с негодованием. Намереваясь наказать предателя, Салават отправил в свою волость Якупа Тлеумбетова с полуторасотенным отрядом.

XVI

Использовав небольшую передышку, обосновавшийся на Саткинском заводе Михельсон пополнил оскудевшие запасы, привел в порядок потрепанную команду, оружие и лошадей. Собравшись с силами, он стал искать встречи с отрядом Салавата, чтобы истребить его раз и навсегда. С этой целью он направился к реке Ай.

Салават тоже был не прочь сразиться с ним и поджидал его у переправы. Он заранее приготовился к предстоящей встрече, выбрав наиболее выгодные позиции и предварительно уничтожив паромы.

Подоспевший к берегу в предпоследний день мая Михельсон вознамерился сразу же перебраться на другую сторону. Но его людям не удалось не только приступить к форсированию, но даже приблизиться к реке. При первой же попытке сделать это с противоположного берега взметнулся рой бесчисленных стрел и обрушился на передние ряды карателей. Началась перестрелка, завершившаяся лишь с наступлением сумерек.

Увидав, что солдаты Михельсона, так и не сумев перейти реку, разожгли на берегу костры и расселись вокруг, чтобы перекусить, Салават немного успокоился.

— Аллага шюкюр за то, что надоумил нас переправу кончать. Проклятые кафыры пока что на том берегу застряли, — сказал он своим джигитам и разрешил им заняться приготовлением ужина.

По всему было видно, что люди Михельсона улеглись спать. На их стороне установилась такая тишина, что сомневаться в этом даже не приходилось.

Противники разделены рекой, а ночное небо, усыпанное несметными звездами, одно на всех. Вон какая-то звездочка-искорка пролетела и тут же, вспыхнув, сгорела. Необыкновенно тихо вокруг. Слышно лишь, как плещется под крутым яром вода реки Ай и покачиваются обдуваемые слабым ветерком ветки деревьев…

Очарованный таинством ночи, Салават-батыр лежал на спине, заложив руки за голову, и думал о судьбе родной земли.

Страны Урала краше

Я отродясь не видал.

Зачем ему столько ущелий

Среди недоступных скал? —

Чтоб от врагов свирепых

Своих укрывать детей,

Чтобы было им надежно,

Как в объятиях матерей.

Услыхав вблизи шорох, Салават вздрогнул:

— Кто тут?

— Это я, улым.

Абау, и впрямь отцовский голос!

— Почему не отдыхаешь, атай?

— Что-то неспокойно у меня на душе… — прошептал отец. — Думаю, как бы тамошние чего не выкинули.

— Караулы мы выставили, так что не волнуйся, атай.

— Да как же мне не волноваться, улым. Враг хитрющий да бывалый. Кабы эти люди втихую через речку не перебрались.

— Без мостов да паромов, что ли?..

— Э-э-э. Да кому надо, тот и без парома обойдется. Им бы только отыскать где помельче, и тогда все — пиши, пропало.

Отцовская тревога передалась и Салавату.

— Да, не зря говорил Аллахы Тагаля, мол, береженого сберегу, — согласился он и отправил ребят обследовать берег.

Вскоре Салавату доложили, что группе солдат удалось найти брод и при помощи канатов перетащить на противоположный берег часть пушек. Пораженный этой новостью, он вскочил на ноги.

— Готовьтесь к бою, — распорядился Салават и, взлетев на коня, помчался к тому месту, откуда грозила опасность.

Едва дождавшись конца недолгого мрака летней ночи, Михельсон приказал своему войску форсировать реку где в брод, а где вплавь. Повстанцы открыли огонь. Но несмотря на все отчаянные попытки, им не удалось задержать карателей. Те достигали берега под прикрытием своей артиллерии.

Башкиры обрушились на прибывающего противника со всей силой, вступив с ним в бой. И вот уже среди ржания лошадей, призывов и окриков командиров все чаще и чаще стали раздаваться стоны раненых.

Покашливая от едкого дыма, напоминавшего запах подгоревшего молока, Салават отчаянно сражался в самых горячих точках. Рубя вокруг себя вражеских солдат, он беспрестанно взывал к своим:

— Не щадите дошманов! Кончайте их!..

Увернувшись от набросившегося на него солдата, Салават изловчился и снес ему саблей голову, после чего заколол второго и кинулся на третьего. Остальные тоже бесстрашно бились, оттесняя неприятеля назад к реке.

Столь жесткий напор выдержит не всякий. Кое-кто из солдат обратился в бегство, другие попрыгали в воду.

— Дошманы уходят! — закричали джигиты.

— Победа!

Однако ликовать было рано. Пока повстанцы занимались очисткой берега, солдаты, успев занять лощину, обеспечивали переправку главных сил. И вскоре Михельсон смог перейти в наступление. Пехоту он направил в горы, кавалерию — к ущельям, откуда велась непрерывная стрельба.

Люди Салавата долго и упорно сопротивлялись. Как всегда, они сражались отважно, внушая противнику невольное уважение. Но силы были неравны, и это позволило карателям согнать стрелявших с занятых ими позиций. В том бою Салават потерял одного из своих соратников — старшину Айлинской волости Таиша Чаныкаева.

Стремясь сберечь оставшихся в живых, он вынужден был отступить, уведя свой отряд вниз вдоль реки.

Первое время Салават ехал молча, но вскоре не выдержал и запел:

По большой да по дороге чье-то войско идет,

Сам Пугач-батша, глянь, то войско ведет.

Нам бы только покончить с ненавистным врагом,

Вот тогда все мы вновь свободно вздохнем.

Когда он умолк, к нему громко обратился один из его ближайших помощников:

— Салауат-батыр, а может и мне Спеть?

— Ну что ж, Айтуган-агай, пой, коли хочешь.

Опустив поводья, Айтуган запел свою песню, которая была посвящена Салавату.

Пестрое крыло, ай, да белое перо,

у птицы Уралтау, у орла,

Наш Салават, хай, да с Бугасаем, —

Народам многим голова…

Салавату было очень приятно от того, что его славят наравне с Пугачевым.

— Афарин!.. Ай-хай, хорошо поешь, Айтуган-агай! Еще бы и про него самого песню сочинил.

— Про кого? Про Бугасая, что ли? И про него у меня песенка сложена, — воскликнул тот и пропел:

Есть на свете батша Бугасай, говорят,

Бобровая шапка на нем, говорят.

По Яику да по Хакмару пройдясь, говорят.

Всю страну взбудоражил он, говорят.

— Надо же, и эта хороша, очень нужная песня, — похвалил Салават. — Споешь ее Бугасаю при случае, ладно?

— Спою. Почему не спеть. А когда мы его самого увидим?

— Скоро, Алла бойорха…

* * *

Некоторое время спустя отряд остановился на поляне в окрестностях аула Киги и расположился на привал. Когда молодой командир и его джигиты чаевничали, прискакал гонец и сообщил о приближении Емельяна Пугачева.

Взволнованный этим известием Салават, отставив жестяную кружку с недопитым чаем в сторону, проворно поднялся на ноги и распрямил плечи.

— А где сейчас наш Бугасай-батша?

— В двух-трех верстах отсель, — сказал гонец.

Салават вскочил на своего мухортого жеребца.

— Айда, коняшка, батшу встречать, — бодро крикнул он и в сопровождении охраны поехал по большой дороге. Вскоре он поравнялся с тарантасом, в котором по-царски горделиво восседал, откинувшись назад, сам Пугачев. Остановив коня, Салават бойко приветствовал его:

— Ваше величество, великий государь Петр Федорович, всей душой рад вас видеть. Жду вас с трехтысячным отрядом.

Пугачев, у которого на тот момент не было и тысячи, расчувствовался.

— Ну, уважил, друг. Премного тебе благодарен. Не ошибся я, стало быть, в тебе, — сказал он и едва не прослезился. Потом вдруг опомнился и спросил: — А как у тебя с Михельсоном?

— Позавчера крепко повоевать пришлось, — доложил Салават и, рассказав о последнем сражении на реке Ай, добавил: — Я ведь не всех своих людей на карателей бросил — сотен восемь, не больше.

Скинув чекмень и оставшись в красной рубахе, Емельян Пугачев слез с тарантаса и приобнял Салавата.

— Ты подлинно герой, достойный всяческих похвал и высокого чина! Посему я, расейский ампиратор Петр Федорович Третий, жалую тебя бригадиром!

— Большой рахмат, Ваше величество!

Башкиры восторженно загалдели.

— Бугасай Салавата в бригадиры произвел!

— Батша справедлив!

— Слава Бугасаю-батше и Салауату!..

Поглаживая ноющую от боли руку, раненную картечью месяц тому назад, и морщась, Емельян Пугачев огляделся по сторонам.

— Чего-то Юлая Азналина не видать.

— Полковник Азналин тут, — сказал Кинья Арысланов, кивая на стоящего среди башкир Юлая.

— Подойди-ка поближе, — подозвал Пугачев Азналина, махнув ему здоровой рукой.

— Слушаюсь, Ваше величество, — откликнулся тот и протиснулся вперед.

Поздоровавшись с ним, Пугачев приветливо улыбнулся и торжественно произнес:

— За отвагу твою, за то, что ты верой и правдой служишь мне, ампиратору Петру Федоровичу, жалую тебя чином главного атамана!

— Благодарствую, — с почтением склонил голову Юлай Азналин и подался было назад в строй, но Пугачев его остановил.

— Так не пойдет, главный атаман, вернись!.. Твое место подле государя.

XVII

На следующий день после встречи с Пугачевым тысячный отряд Салавата Юлаева вновь столкнулся с командой Михельсона. Тот с успехом атаковал повстанцев силами кавалерии, и очень скоро наступление перешло в погоню.

Не ожидавший нападения сзади подполковник замкнул идущую в авангарде кавалерию более уязвимыми пешими солдатами, и когда ему сообщили о внезапном появлении огромной толпы, моментально прекратил преследование, бросив верховых на выручку пехоты и спасение обоза. Так начался его бой с самим Пугачевым.

Правительственному войску удалось отразить его атаку, после чего пугачевцы, не решившись продолжать сражение, отступили и немного погодя переправились через Ай.

Узнав о местонахождении Пугачева, давно охотившийся за ним Михельсон не мог упустить случая, чтобы не отправиться следом и не сделать попытки разделаться со самозванцем. Однако довести сражение до победного конца ему не удалось. В новом бою войско его было так сильно потрепано, что царскому военачальнику не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в Уфу, где он отрапортовал главнокомандующему о трусливом бегстве злодея.

Получив к вечеру известие о том, что оставшаяся без провианта и боеприпасов команда Михельсона в срочном порядке отбыла в уфимском направлении, Пугачев торжествовал.

— Это хорошо, что Михельки поблизости нет. Нам от того прямая выгода.

Воспользовавшись отсутствием грозного противника, Емельян Пугачев позволил себе немного расслабиться и передохнуть в гостях у Юлая Азналина. А тем временем его помощники занимались пополнением Главного войска. За неполную неделю к Пугачеву примкнуло тысяч десять башкир.

Оставив Юлая в его родной волости и забрав с собой молодого бригадира, Пугачев направился в сторону Кунгура, находившегося на границе Башкортостана и Кунгурского уезда.

Судьба распорядилась так, что сопровождавший его Салават Юлаев снова оказался в Красноуфимске. При первой же возможности он сорвался к Наташе.

В это самое время молодая женщина занималась постирушкой. Услыхав топот приближающегося коня, она с испугом обернулась и, узнав Салавата, вскрикнула от радости. Побросав вмиг свои тряпки, она бросилась ему навстречу.

— Миленький ты мой! До чего ж я по тебе стосковалась! — всхлипывая, проговорила Наташа, наспех вытирая о передник мыльные руки.

Салават проворно соскочил вниз и раскрыл ей свои объятья.

— Еще не родила? — ласково спросил он.

— Никак рехнулся, паря?! Ишо срок не вышел! — похлопала она себя по животу и рассмеялась сквозь слезы.

— Ты не забыла про наш уговор?

— Родить тебе сынишку? А то! Помню, вестимо.

— Мне нужен батыр, мой наследник.

Из избы вышла мать Натальи. Не поздоровавшись, она глянула на Салавата исподлобья и протараторила:

— Надо же, явился — не запылился! Чтоб тебя черт побрал! Чего пялишь на меня зенки-то свои бесстыжие! Осрамил девку и был таков.

— Разве я против жениться? Наташа сама не захотела пойти за меня… — начал оправдываться Салават.

— Не захотела! — зло усмехнулась женщина. — Да с какой такой стати, ежели у тебя и без нашей Наташки ажно две бабы. Куда уж там!.. Мы вам, чать, не нехристи какие-то. Такого у нас отродясь не бывало.

— Дак он звал меня в веру свову, — вмешалась тут Наталья.

— Ишо чего удумал! Пущай сам крестится.

— Ну уж нет, не бывать такому! — оскорбился Салават и, обратившись к Наташе, торопливо произнес: — Вот что, милая. Мне пора. Но ты жди. Я как-нибудь заеду за тобой. У тебя будет время. Может, надумаешь…

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся, запрыгнул с ходу в седло и, прокричав напоследок, чтобы сына Хасаном назвали, умчался прочь к поджидавшим его айлинским башкирам.

Кунгурская крепость находилась под хорошей защитой. Отказавшись от намерения побороться за нее, Пугачев принял решение идти на Осу, выслав вперед Салавата с его отрядом.

Между Иргинским заводом и селом Медянкой тот нежданно-негаданно повстречал пугачевского полковника мишара Канзафара Усаева. Они не виделись с тех самых пор, как тяжело раненный во время зимнего штурма Кунгурской крепости Салават уехал домой, и бросились друг к другу с радостными возгласами.

— Как поживаешь, Канзафар-агай?

— Пока не жалуюсь… А как рана твоя? — вспомнил вдруг Усаев. — Я вижу, уже зажила.

Вместо ответа Салават лишь рукой махнул.

— Ты лучше про себя расскажи, Канзафар-агай. Слыхал я, ты в таких переделках побывал.

— И не говори, энем[82]. Ты ведь помнишь, с Ванькой Кузнецовым у меня с самого начала не заладилось. Повздорили мы с ним как-то по-крупному. Нашла коса на камень.

— Так это правда, что он тебя арестовал?

— Правда, кустым… Спасибо Пугасаю. Не дал меня в обиду, велел освободить. Ай, да чего уж там, я зла на Кузнецова не держу, потому как нет его боле. Отвоевался наш Иван…

— Знаю. Еще зимой возле Бакалов погиб… — вздохнул Салават и, помолчав немного, спросил: — Ну, а потом что было?

— Под Уфой я Михельке в руки попался. Ты, верно, слыхал, что у того наш главный мишарский старшина Султанмурат Янышев служит. Он-то меня как раз и выручил, заступился и подсказал, чтобы я покаялся и слово дал от Пугасая отступиться. Поверили, отпустили. Я сделал вид, будто бы домой поехал… А потом меня свои же мишарские и схватили — Сулейманов Ишмухаммет с Абдусалямовым Муксином. Заковали в кандалы, в Уфу повезли. Видать, выслужиться хотели. Да только зря они это дело затеяли, потому как я все равно сбежал, а после к Каранаю Муратову подался.

— Куда ж ты теперь путь держишь?

— Везу к Питрау-батше вон того урыса, — сказал Канзафар, показывая на развалившегося в повозке бородатого мужика.

— А кто он такой?

— Саудагар[83] один, по фамилии то ли Долгополов, то ли Долгопалов… Из Питера будто бы едет. Говорит, Питрау-батшу повидать надо. Как я понял, его царский наследник послал.

Салават обомлел от неожиданности.

— А он не врет?

— Да нет, что ты, — уверенно сказал Канзафар. — На второй арбе мы подарки везем, которые сын Пугасая из Питербура через этого саудагара послал. Чего там только нет! Какая шапка, какой чекмень! Серебром да золотом расшиты. Еще сапожки красные, шуба меховая, пимы, одежка, вкуснятина разная… Побоялся, видишь ли, что ограбят, и упросил меня его к Питрау-батше проводить.

— С подарками, говоришь? Ну раз такое дело, может, и не врет, — сказал Салават, хотя по тону его можно было догадаться, что он сомневается.

— Верно ли, что Пугасай с войском возле Кунгурской крепости стоит?

— С Кунгуром у нас покамест ничего не вышло. Папав крепко его стережет. Бугасай не захотел на него силы тратить и решил Осу взять. Меня вот с батырами моими вперед послал, а сам следом идет.

— Эх, жалко, что у меня такая обуза. А то бы и я с тобой.

— Ничего. Алла бойорха, мы с тобой скоро свидимся. Будь здоров, Канзафар-агай!

— Удачи тебе, Салауат-батыр!

* * *

Когда многолюдное войско Салавата выехало на простор и растеклось по широкому полю, кто-то из воинов с воодушевлением заиграл на курае, и вскоре зазвучала песня:

Спросишь, сколько Салавату лет,

Получишь ты такой ответ:

Наш батыр — булгадир[84]

Ай, да в двадцать лет.

Остальные дружно поддержали певца.

XVIII

Тем временем Канзафар Усаев добрался вместе со своим спутником до ставки Пугачева. Одетый в шелковый халат, тот, словно турецкий паша, горделиво восседал на своем «троне», опустив на расстеленный перед ним богатый персидский ковер обутые в красные сапоги ноги. Допущенному до его величества Долгополову недосуг было раздумывать над тем, сколь разительна была разница между этим человеком и виденным им когда-то императором. Оробев под властным и немигающим взглядом самозванца, он бухнулся перед ним на колени вниз головой.

— Желаю вам здравствовать многие лета, великий наш государь-император Петр Федорович!

— Ты кто таков? — строго взглянул на него тот.

— Я — купец Ефстафий Митрофанович Долгополов, Ваше величество.

— Откель будешь?

— Ржевские мы.

— Зачем пожаловал?

— Привез подарки, что сын ваш Павел Петрович передать вам велели.

Пугачев даже бровью не повел.

— Вот как… И как же там сынок мой поживает? — деловито осведомился он. — Не забижают его?

— Павел Петрович, слава те господи, пока что живут да здравствуют, — молвил купец и трижды перекрестился. — Их высочество молодцом! Обручились с немецкой принцессой Натальей Алексевной. Они вам тоже кланяются и подарок свой шлют, — сказав это, Долгополов протянул Пугачеву пару самоцветов.

— Знатный подарочек! — восхищенно воскликнул тот, поворачивая их на свету, но вдруг нахмурился и опустил руку. — Токмо одно меня смущат… Кабы невестка чего не выкинула, навроде неверной супружницы моей немки Катерины, кабы чего супротив сынка моего не задумала.

— Принцесса на изменщицу не походит, Ваше величество, — убежденно произнес Долгополов. — Ежели б было у нее чего на уме, разве б стала она вам дорогие каменья слать.

Любимец Пугачева Афанасий Перфильев кивнул головой, соглашаясь с ним.

— Я так думаю, Ваше величество, Ефстафий Митрофаныч прав, — сказал он и громко обратился к остальным помощникам: — Их высочество наследник Павел Петрович его самолично к вам с подарками послали. Видать, не забывают оне свово отца. Верят, что мы будем справно вам служить…

Приближенные Пугачева живо откликнулись на его слова.

— Почтем за великое счастье служить отцу престолонаследника — их величеству Петру Федоровичу!..

Когда казаки умолкли, Пугачев принялся расспрашивать гостя о дворцовых новостях, о настроении петербуржцев.

Ответив на интересовавшие его вопросы, Долгополов улучил момент, чтобы сказать:

— Ваше величество, а ведь я вас давно знаю. В году пятьдесят восьмом довелось мне в Ораниенбауме бывать, где вы на ту пору проживать изволили. Я овса туда привозил. Вот тады мы с вами и разговорились. Может, помните?

— Припоминаю, родимый, припоминаю, — не стал отрицать Пугачев и, словно разгадав подоплеку приезда купца-афериста, долгие годы мечтавшего вернуть себе старый долг, наобум брякнул: — Кажись, я тебе ишо задолжал за твой овес… Так, видно, суждено было ноне расплатиться…

Тот несказанно обрадовался и быстро уверил себя в том, что перед ним истинный царь.

Приезд этого человека стал для Пугачева настоящим событием. Пускай только кто-нибудь посмеет усомниться в том, что он точной государь!

— Господь Бог ниспослал мне великую радость, — сказал он. — Сей купец мне ту радость принес вместе с приветом да подарками от самого Павла Петровича, от сыночка моего единственного. Добрый знак перед походом на Осу…

Пугачев вызвал к себе дежурного казака Якима и велел ему сообщить всем последнюю новость. После этого он собрался с приближенными отведать привезенных гостинцев — напитков да яств. Даже во время пирушки, захмелев, он продолжал донимать Долгополова разными вопросами. Выведав, что тот собирается в скором времени уехать, Пугачев уперся.

— Не пущу. Даже не думай, никуда я тебя не отпущу! При мне останешься!

— Ваше величество, сын ваш, Павел Петрович, просили меня не задерживаться.

— Все равно не пущу. А откажешься служить мне, мне — великому ампиратору Петру Федоровичу, не зарадуешься, — пригрозил Пугачев.

— Так чего мне тут делать?

— Ты с ружьицем обращаться умеешь?

— И в руки не брал ни разу, — ответил Долгополов.

— Ну тады будешь казакам моим пособлять за обозными лошадьми присматривать.

Никак не ожидавший этого Долгополов уже раскаивался в том, что связался с самозванцем.

— Ваше величество, я ведь купец, — робко напомнил он. — Я к казацкому делу непривычный.

— Мало ли что непривычный, научишься. Чай, не боги горшки обжигают, — усмехнулся Пугачев и, немного помолчав, пригрозил: — И заруби себе на носу: станешь кому про меня небылицы всякие сказывать, худо тебе будет.

— Понял, Ваше величество.

— Нет, чую я, что ты так и не усек до конца. Вот покажу тебе кой-чего, можа, и перестанешь мне перечить, — сказал Пугачев и повел Долгополова туда, где висели казненные по его приказу люди. — Погляди, как у нас наказывают, кто меня ни в грош не ставит!

При виде покачивающихся на виселицах мертвецов у купца душа ушла в пятки.

— Ваше величество, я все понял, — простонал он. — Исполню все, что ни пожелаете…

— То-то же! А таперича ступай на обозных лошадей поглядеть.

— Слушаюсь, Ваше величество, слушаюсь…

Купец, ни живой ни мертвый, поплелся к загону. Он еще долго не мог прийти в себя после увиденного и пережитого.

На другой день, когда войско Пугачева шествовало по направлению к Осе, с Долгополовым поравнялся Перфильев.

— Скажи-ка, Ефстафий Митрофаныч, как на духу, тебя и впрямь сам наследник отрядил?

— Именно так и было. Их высочество Павел Петрович приказали мне подарки доставить и назад в Питер возвращаться. Они, поди, дожидаются меня сейчас с нетерпением, — чуть не заплакал купец.

— Брешешь, ой, брешешь! — хитро улыбнувшись, ответил ему тот и расхохотался.

— Клянусь, не вру!

— Не отпирайся, знамо дело, наплел, — сказал Перфильев, не переставая смеяться. — Не мог тебя Павел Петрович сюда послать. Может, тебя кто другой от имени царевича подослал, а? Ты правду сказывай, не таись.

— Да не таюсь я. Мне его высочество самолично приказали родителя ихнего разыскать.

— Ну лады, так и быть. Раз уж ты упираешься, раскрою тебе одну тайну, — проговорил вполголоса Перфильев и с опаской огляделся по сторонам. — Меня ведь самого сюды граф Григорий Григорьич Орлов послал. Наказал мне яицких казаков подбить Петра Федоровича схватить и генералу Рейнсдорпу сдать. Он мне еще сто пятьдесят рубликов дал, чтобы я государя в Питер доставил. Но ничего дурного я батюшке нашему не учинил, боже упаси. Наоборот, я выложил все про задумку графа начистоту и верно служить обещался. Вот я и думаю, что от имени Павла Петровича тебя сюда кто другой подослать мог. Так ведь, признавайся?

— Нет, родименький, не так. Павел Петрович просили меня разузнать, как их батюшка Петр Федорович поживает, — упорно настаивал на своем Долгополов.

— Не ве-рю…

Купец, готовый расплакаться, продолжал божиться и креститься. Перфильев только посмеивался, теребя усы, и мотал головой.

Отчаявшись, тот взмолился:

— Афанасий Петрович, не погубите. Исполните мою просьбу. Вы, я вижу, имеете на государя влияние. Похлопочите перед Петром Федоровичем, пускай отпустит меня. А уж я в долгу не останусь. Ежели отпустит, обещаюсь несколько возов с оружием да порохом доставить. Окромя всего прочего, слово даю привезти в Казань самого наследника Павла Петровича…

XIX

При подходе к Осинской крепости авангард Салавата Юлаева нагнал высланный ему вслед отряд Ивана Белобородова.

— Что нового? — поинтересовался Салават.

— Дядька Канзафар привез в ставку купца Долгополова.

— Да я их еще до того видал, — махнул рукой Салават. — Как ты думаешь, это правда, что Долгополова сам Павел Петрович послал? Или вранье?

Белобородов ответил не сразу.

— Похоже, что правда, — сказал он не совсем уверенно и почесал затылок. — Хотя, бес его знает… Разве ж дознаешься!

— А ты видал, как Долгополов с государем в первый раз встречался?

— Видал, — сказал тот и, пока ехали, рассказал Салавату о том, как происходила эта встреча.

Прибыв на место, они осадили Осу и на следующий же день предприняли штурм городка. Сумев отбить несколько пушек, повстанцы сожгли предместье. Но развить успех им помешало неожиданное появление посланных из Казани команд секунд-майора Скрипицына. Пришлось дожидаться прибытия основных сил под началом самого Пугачева.

Тот не задержался. Как обычно, Пугачев начал с попыток уладить все миром, предложив защитникам сдаться. Те отвечали отказом, и по его приказу повстанцы без промедления приступили к штурму.

Бои шли уже трое суток, но крепость оставалась неприступной. Приказ поджечь городок оставался невыполненным: попробуй-ка сунься к его стенам под непрерывным огнем вражеских батарей и когда сверху летят камни, падают бревна, льется горячая смола да выплескивается кипяток.

Двадцатого июня разочарованный очередной неудачной атакой Пугачев созвал своих помощников на совет.

Салават явился позже всех. Увидав, как он ковыляет, опираясь на зажатую под мышкой палку, батюшка встревожился.

— Что с тобой, бригадир?

— Да вот, ногу прихватило, Ваше величество.

— Что, шибко болит?

Стараясь не показать, как он страдает, Салават ответил сквозь зубы:

— Терпимо.

— Надо бы подлечиться, соколик! Поезжай-ка в свою деревеньку… Какой из тебя ноне вояка!

— Лечиться после буду, Ваше величество. Судьба моей родины решается. Разве могу я бросить свое войско, — наотрез отказался Салават.

Пугачев растерянно посмотрел на него, потом махнул рукой, мол, поступай, как знаешь, и с озабоченным видом обратился к своим товарищам.

— Осинский гарнизон на ультиматумы наши плюет. Мало того, намедни ишо гонца в Казань отрядили. Срочной помощи у губернатора да у Щербатова, вишь ли, требуют… И то ладно, хошь перехватили. А ну как другого упустим? Я так думаю, нельзя нам мешкать. Что скажете, братушки?

— Ваше величество, есть у меня одна задумка, — вызвался Белобородов.

— Говори, атаман.

Кивнув в сторону Салавата, который сидел на бревне, положив простреленную ногу на палку, Белобородов медленно начал:

— Мы с бригадиром Юлаевым давеча прикинули да придумали такой хитрый ход…

— Какой ход?

— Что, ежели мы крепость снаружи сеном, соломой да хворостом обложим, а потом запалим?..

— Здрастьте! — презрительно усмехнулся Пугачев. — Ты, поди, забыл, что осинцы со Скрипицыным нас близко к стенам не подпускают?!

— Никак нет, Ваше величество, не забыл. Мы можем это дело так ладно провернуть, что нашему войску убытка не будет.

— Ну-ну, — оживился тот. — И что дальше?

— Так вот, значит. Повозки с сеном мы поставим в тех местах, куда ядра не долетают. Потом потихоньку сзади подползем и как толканем телеги к стенам…

Пугачев не дал ему договорить.

— Ага, кажись, понял… Дельная мысля, ничего не скажешь, — одобрил он и тут же приступил к осуществлению этого плана.

К тому времени у гарнизона кончились все боеприпасы, и, когда повстанцы стали подкатывать возы с сеном и соломой, командование во главе со Скрипицыным решилось на капитуляцию. Однако все еще втайне надеясь на прибытие подкрепления и желая потянуть время, защитники пошли на хитрость, выпустив из крепости отставного гвардейца Треногина. Знавший подлинного императора в лицо, он должен был, по задумке осинцев, удостовериться в том, что Петр Третий явился к ним собственной персоной.

Пугачеву и самому было интересно услышать, что скажет старик. Он переоделся и встал в одну шеренгу с простыми казаками.

Выдержав долгий, испытующий взгляд бывшего гвардии сержанта, Пугачев с лукавой усмешкой спросил:

— Ну как, признал государя, служивый?

— Да бог его знает. Ты ведь прежде без бороды был… И одежа на тебе не та…

— А ты получше гляди, дедушка. Неужто не помнишь меня?

Тот еще раз внимательно посмотрел на Пугачева, после чего отвел глаза в сторону и, пожав плечами, неуверенно произнес:

— Вроде похож…

Услыхав его ответ, Емельян Пугачев обвел торжествующим взглядом столпившихся вокруг казаков и наказал старику передать осинцам, чтобы те не противились ему и сдались.

Треногин ушел, но через некоторое время снова предстал перед Пугачевым. Тот с напряжением ждал, что он скажет.

Старый гвардеец прокашлялся и громко, как бывало в строю, прокричал:

— Узнал! Как пить дать. Ты и есть государь наш Петр Федорович, надежа наша!

— А ворота кады откроете? — поинтересовался Пугачев.

— К завтрему обещались, царь-батюшка.

— То-то же!

На следующий день на стене крепости появился белый флаг, возвещая о том, что военный гарнизон готов к сдаче городка без боя.

— Ваше величество. А вдруг воевода хитрит? — усомнился Салават Юлаев и послал некольких своих ребят на разведку.

Убедившись в том, что ворота открыты, Емельян Пугачев в сопровождении бригадиров и полковников отправился принимать город.

Жители Осы вышли им навстречу с хлебом-солью, с иконами и смиренно преклонили перед батюшкой колени.

После этой церемонии осинский воевода поручик Пироговский и начальник гарнизона Скрипицын затеяли пир. Растроганный Пугачев пожаловал майора чином полковника.

— Прими мою благодарность, братушка, за то, что не дал кровушке пролиться и отвел от Осы беду, — сказал он и, изъявив желание выпить за его здоровье, мигом опрокинул чарку водки.

Его примеру последовали и остальные. Все, как один, нахваливали новоявленного полковника и благодарили его.

Набравшись, как следует, Пугачев и вовсе размяк.

— Дай срок, родимый. Мне бы токмо до престола добраться. Пошлю я эту потаскуху куда подальше, заместо ей сынка мово Павла Петровича посажу и тебя за твою службу верную в царские палаты зазову. И будешь ты у меня министр, — приговаривал он, обнимая трепещущего от страха Скрипицына.

Пирушка растянулась на всю ночь.

В отведенную для него комнату Пугачев удалился едва ли не на рассвете. Но ему не пришлось долго почивать.

— Ваше величество, я к вам по срочному делу, — прошептал ему на ухо явившийся вскоре подпоручик Минеев.

Стиснув зубы от невыносимой головной боли, морщась и постанывая, Пугачев кое-как повернулся и пошевелил губами.

— Опосля скажешь, когда просплюсь…

Подпоручик не посмел ему перечить.

— Слушаюсь, Ваше величество, — бодро проговорил он, отдавая честь, и попятился было к выходу, но в тот самый момент в пугачевскую опочивальню вошел, припадая на одну ногу, Салават Юлаев.

— Постой. Доложишь государю, зачем приходил! Не откладывай, не то поздно будет.

— Есть, Ваше высокоблагородие! — вытянулся в струнку Минеев.

Салават склонился над задремавшим было опять Пугачевым и попытался его растормошить. Тот очнулся, нехотя поднялся и, запустив руку за пазуху, поскреб под мышкой.

— Ну чего тебе? — громко зевая, спросил он.

— Подпоручик доложит, батюшка.

Пугачев вдруг враз протрезвел, встряхнулся и, вскинув голову, уставился на застывшего у порога Минеева.

— Что стряслось, говори немедля!

— Ваше величество, майору Скрипицыну верить нельзя. Он перед вами стелется, а сам недоброе замышляет. Они давеча с капитаном Смирновым в Казань письмецо отписали.

— Что еще за письмецо?

— Перед губернатором оправдываются: так мол и так, ждали подмоги, держались, сколь могли, пока весь порох да патроны не вышли…

— Ты что несешь, окаянный?! — топнул ногой Пугачев и просверлил Минеева колючим взглядом. — Пошто напраслину на человеков возводишь? Стравить меня с ими задумал, а?!

— Христос с вами, Ваше величество! — дрожа от страха, пролепетал подпоручик и несколько раз судорожно перекрестился. — Они и отправить-то его не успели. Ей-богу, не вру. Ежели сумлеваетесь, велите проверить. То письмо, должно быть, у майора в кармане.

— Что ж, проверим, — угрюмо произнес Пугачев, потирая лоб, и приказал обыскать Скрипицына.

Слова подпоручика Минеева подтвердились. Письмо на имя казанского губернатора Бранта действительно оказалось в его кармане. Когда писарь зачитал его, Пугачев не на шутку разбушевался.

— Повесить предателей!

Несколько казаков кинулись исполнять его распоряжение, вздернув заговорщиков на виселицу.

Сразу же после казни Пугачев произвел Минеева в подполковники.

Доставшееся повстанцам гарнизонное имущество, включая пушки, ружья, порох, провиант, одежду и казенные деньги, было снесено в одно место за пределами крепости. Приказав выгнать все население за городские ворота, Пугачев дал команду сжечь Осу.

Оттесненные от стен городка люди увидели взметнувшийся вверх густой черный дым и, придя в неописуемый ужас, заголосили.

— Пожар! Все наше добро сгорит!

— Царь-батюшка, вели потушить!

— Остались мы без кола, без двора!

— Как же нам теперича жить-то?!..

Обещавший башкирам вернуть их земли-воды Пугачев крикнул:

— Мы переселим вас в Кунгурский уезд, на свободные земли!

— Не желаем отседова уходить!

— Ах, не желаете?! Ну тогда ступайте на все четыре стороны! — отмахнулся от них Пугачев.

— Дозволь нам тут, на своей земле, остаться, царь-батюшка…

— Ить, заладили. То не ваши, а башкирцев земли!..

Оставив превратившуюся в громадную груду пепла и угля крепость, повстанцы прямиком двинулись к Каме. Когда удалось отыскать наиболее подходящее для форсирования место, Пугачев собрал своих помощников на круг.

— Господа казаки, надобно посоветоваться, — важно произнес он. — Полковник Минеев считает, что мы должны спешно идти на Казань.

— Уж и не знаю, что сказать, государь… — пожал плечами Белобородов и, сдвинув шапку на лоб, почесал затылок. — Рази ж Казань нам по зубам?

— Полковник Минеев уверяет, будто войско у Бранта так себе.

— Так чего ж мы тогда голову ломаем! Грех не попользоваться.

— Вот и я так разумею! Добро, готовьтесь к переправе, — сказал Пугачев и обернулся к безмолвствовавшему все это время Салавату. — Ну а ты, бригадир, останешься. У тебя своя задача — очистить свою Башкирь от врагов лютых.

— Слушаюсь, Ваше величество, — тихо отозвался тот. — А с башкирским войском как быть?

— Большую часть с собой заберешь, а остальные со мной пойдут. Их я генералу Юламану Кушаеву поручаю. Как возьмем Казань, я их назад отправлю. По рукам?

Не раз убеждавшийся в том, что Емельян Пугачев умеет держать данное им слово, Салават не стал возражать.

— Ладно, Ваше величество. Я тоже сделаю все, чтобы очистить от карателей мой Башкортостан!

Переговорив с бригадиром, Пугачев стал всех торопить:

— Живее! Пошевеливайтесь! Времени у нас в обрез.

Ни разу не сомкнув глаз, повстанцы всю ночь сновали по берегу, суетились, занимаясь сборами. Кому-то удалось раздобыть барки и лодки, другие, разобрав бесхозные избушки, подтаскивали бревна и доски, третьи вязали из них плоты. Некоторые готовили коней и ладили боевое снаряжение, натягивая луки, затачивая сабли, мечи и копья.

Тревожно было на сердце у Салавата. Совсем скоро они расстанутся с Пугачевым, и вся ответственность за судьбу Башкортостана ляжет на его плечи. Какое будущее у него и у его народа? Хорошо соловью. Пристроившись на одной из веток ближней ветлы, он с упоением распевает о своей любви. И реке Каме-Сулман нет ни до кого дела. Ей безразлично, есть у нее хозяин или нет. Знать бы, в какие дали катит она свои вечные воды…

Салават с трудом поднялся с земли и, опираясь на палку, заковылял к жарко пылающему костру. Подойдя к Кинье Арысланову, он спросил:

— Не спится, Кинья-агай?

— Пока что не до сна, — ответил тот. — Уж я бы поспал, будь на то моя воля…

— Не ходи никуда, останься… — умоляюще произнес Салават.

Кинья долго сидел, не спуская печальных глаз с раскаленной докрасна головешки.

— Мое место рядом с Питрау-батшой, — сказал наконец он и, заметив вопросительный взгляд Салавата, продолжил: — Я верю ему. Верю в то, что он своего добьется. И я должен быть ему во всем опорой. Когда-нибудь мы вместе с ним напишем манифест, чтобы вернуть башкирскому народу, как он обещал, волю и исконные наши земли. Я помогу ему изменить в России порядки.

— Да, Кинья-агай, что и говорить, святая у тебя цель, — с восхищением и грустью промолвил Салават.

* * *

Форсировав двадцать второго июня Каму, Емельян Пугачев повел свое многочисленное войско на Казань. А следом за ним неслась распространяемая самими же повстанцами весть, будто там он должен воссоединиться со своим сыном Павлом Петровичем, чтобы предпринять совместный поход на Москву.

XX

Великий князь не внушал матери-императрице доверия. Отношения у них были натянутые. Павлу было восемь лет, когда не стало его отца. Материнской же любви он был лишен изначально, поскольку на следующий же день после появления на свет от родительницы его изолировали.

Со своей стороны, цесаревич тоже не мог испытывать к Екатерине сыновней привязанности. Более того, с каждым годом в нем зрело чувство враждебности по отношению к ней и не только потому, что между ними стояла тень умерщвленного ее людьми отца. По мере взросления Павел все более убеждался в том, что Екатерина Вторая, вероломно захватив власть в свои руки, лишила его тем самым права на престол. Оба видели друг в друге соперника.

Павел рос под опекой прослывшего при дворе интриганом графа Панина, который рассчитывал в свое время, свергнув Петра Третьего, заменить его воспитанником, чтобы реализовать с его помощью план установления в России конституционной монархии по шведскому образцу. Екатерине он, как и его сторонники, отводил роль регентши до совершеннолетия ее сына. Воцарение ее на троне помешало осуществлению этих замыслов. Панин же не принадлежал к числу ее сторонников и не упускал случая настраивать Павла против матери.

До 1760 года воспитанием великого князя занимался дипломат Бехтеев, который, замечая, как мальчика забавляют оловянные солдатики, развил в нем рано пробудившуюся страсть к военным играм. Даже буквы в его азбуке были изображены в виде воинов.

Преемник Бехтеева Никита Иванович Панин не одобрял наклонностей своего воспитанника. Зато его младший брат генерал Петр Иванович, мечтавший превратить Россию в милитаристское государство, напротив, всячески старался поощрять их. С ранних лет Павлу постоянно напоминали о том, что он потомок великого Петра Первого, рассказывали о знаменитых «потешных» войсках, разжигая в нем желание подражать его примеру.

Сама Екатерина была лишена возможности выбирать для сына воспитателей и влиять на него не могла. Беспокоясь по поводу чрезмерного увлечения юноши военными учениями, она утешалась робкой надеждой на то, что с возрастом у него это пройдет.

Однако наследник не менялся. Уверенный в том, что он будущий царь, Павел высказывал свое недовольство политикой правительства и в мыслях обустраивал на свой лад Россию. Воспринимая народ как армию, он представлял себя в роли главнокомандующего, грезил громкими победами, порицал, казнил или миловал, отмечал кого надо за заслуги, раздавал награды и жаловал подчиненным чины.

Узнав о том, что на Урале объявился человек, который поднял под именем Петра Третьего бунт, Павел потерял покой. Воображение его разыгралось. С тех самых пор он возомнил себя предводителем мятежников и даже разработал схему маршрута похода на восток.

Будучи претендентом на престол, цесаревич уже поневоле был для матери и поддерживавшей ее партии бунтовщиком. А благодаря Пугачеву, который везде и всюду повторял его имя и уверял всех, что намерен отобрать трон у Екатерины в пользу ее наследника, он приобрел немалую популярность в народе.

Зная о честолюбивых помыслах Павла и о трепетном отношении к нему простолюдинов, противники Екатерины не прочь были сыграть на этом, чтобы отстранить ее с помощью сына от власти.

Как-то раз, улучив удобный момент, с ним заговорил его близкий приятель Андрей Разумовский:

— Ваше высочество, вы позволите мне дать вам один совет?

— Совет? — удивленно переспросил тот. — Извольте, я вас слушаю…

— Вы снискали такую славу среди бунтовщиков, что при желании могли бы вершить великие дела и не сносясь с оными напрямую, — вкрадчиво произнес любовник его жены Натальи Алексеевны.

— Поясните, каким образом! — вспыхнул польщенный цесаревич.

— Попытаюсь, — сказал Разумовский и осторожно сообщил ему о том, что группа высокопоставленных особ, желающих видеть на престоле вместо Екатерины Алексеевны его, Павла, будет рада низложить ее.

Тот лукаво взглянул на собеседника и обещал подумать.

Предложение Разумовского взволновало Павла. Он мечтал о власти, считая, что ее приобретение даст ему могущество над миром. Цесаревичу было приятно сознавать, что есть силы, которые делают на него ставку и готовы в любую минуту его поддержать. «Неужели они помогут мне приблизить столь желанный момент?» — с трепетом думал Павел, повторяя про себя заветную фразу «Я царствую», которую можно было прочесть даже в его детских ученических тетрадях. Однако, смелый в мыслях, он робел, когда возникала необходимость в решительных действиях, поскольку испытывал перед матерью безотчетный страх.

Екатерине было хорошо известно, что сильная оппозиция вынашивает планы по ее свержению в пользу престолонаследника. Поэтому она была настороже. Стараясь притупить бдительность противников, императрица ничем не выдавала своего беспокойства и вела себя, как обычно, живя насыщенной жизнью и соблюдая заведенный распорядок.

Она принимала послов, участвовала в устраиваемых в их честь приемах, выслушивала донесения, интересуясь как крупными, так и менее значительными государственными проблемами, много читала, вела оживленную переписку с учеными мужами Европы, умудрялась писать и ставить пьесы и, как всегда, находила время для своих любовных утех.

В такие моменты Екатерина Алексеевна отметала прочь все свои тревоги и неприятности, не обременяя себя также мыслями о самозванце. Но тот был слишком силен, опасен и явен, чтобы позволить ей полностью расслабиться. Он постоянно напоминал о себе, как и ее не вполне благонадежный сынок.

Императрица редко общалась с Павлом, но, держа его под жестким контролем, знала о каждом его шаге. Для Екатерины не было секретом, что тот находится под влиянием своего воспитателя графа Панина, который с самого начала был у нее на подозрении. Принимая его как-то у себя, она решила поинтересоваться, как дела у наследника.

— Что-то давненько я Павла Петровича не видала. Как он поживает?

— Слава Богу, Ваше величество, — ответил Панин, отвесив нижайший поклон. — Великий князь ведет себя примерно.

— Навестил бы хоть свою матушку. Вы уж потрудитесь передать ему, голубчик, что я желаю его видеть, — нарочито вежливо, но с затаенной угрозой произнесла императрица.

— Непременно передам, сей же час. Где Вашему величеству будет угодно принять его высочество?

— В моем кабинете.

Не прошло и получаса, как в комнату Екатерины ворвался Павел.

— Зачем звали? — с ходу спросил он сурово. — Только не говорите, что соскучились. Я все равно не поверю. Скажите, в чем дело, и я удалюсь.

— Сядь, — потребовала императрица, указывая на стоявшее против стола кожаное кресло.

— Некогда мне рассиживаться, — вызывающе ответил наследник.

— Неотложные государственные дела? — насмешливо спросила Екатерина и широко раскрыла голубые глаза.

Павел вспыхнул, но не ответил, лишь вздернул курносое лицо.

— Кстати, друг мой, а как у тебя дела с великой княгиней Натальей Алексевной? — снова поддела его Екатерина, осведомленная о бурном романе невестки с Андреем Разумовским. — Когда же, наконец, вы меня внуком подарите?

Цесаревич досадливо поморщился.

— Ваша ирония, матушка, здесь неуместна. Разве не вы подыскали для меня сию достойнейшую партию — принцессу Вильгельмину Гессен-Дармштадскую? — с раздражением проговорил Павел.

— Каюсь, мой милый. И я готова исправить свою оплошность.

— Каким образом?

— Это уж мое дело. А тебе я посоветую прекратить дружбу с красавчиком Разумовским.

Павел вскинул на мать недоуменный взгляд.

— Да, да, милый. Я не допущу, чтобы мой наследник стал всеобщим посмешищем, — сказала Екатерина и, выдержав паузу, жестко произнесла: — Ну, а главное — я хотела бы уберечь своего сына от дурного влияния. Эти люди не доведут тебя до добра. Думаешь, я не знаю, что у вас на уме?

При этих словах цесаревич вздрогнул, потом побледнел и обмяк. От его высокомерия не осталось и следа. Он затрясся от страха и упал перед императрицей на колени.

— Ваше величество, матушка, не гневайтесь, Бога ради! Лукавый меня попутал. Умоляю вас проявить великодушие и простить меня, — пролепетал Павел.

Взгляд Екатерины чуть потеплел.

— Ну, полноте, друг мой. Поднимись! Великому князю — наследнику царского престола — не пристало на коленях стоять!

Тот неуклюже поднялся, плюхнулся в кресло и, съежившись, приготовился выслушать суровый приговор.

Но Екатерина не стала ничего предпринимать. Простив сына на словах, она продолжала следить за ним. А вот Андрея Разумовского решила на всякий случай удалить и сослала его в Ревель. Правда, через несколько месяцев императрица вдруг передумала и отправила его в Италию на дипломатическую службу. С Никитой Паниным императрица предпочла не связываться. Втайне ненавидя своего противника, она щедро осыпала его милостями и наградами.

Павел тяжело переживал унижение и еще пуще злился на мать. Выстраивая планы захвата власти и мести, он отыгрывался лишь в мечтах и во сне. Цесаревич часто видел себя гордо гарцующим на коне во главе повстанческой армии, которую он вел к столице, чтобы отвоевать престол. А однажды явился к нему во сне сам Петр. Он загородил Павлу путь и, покачав головой, с сочувствием промолвил: «Бедный, разнесчастный ты мой Павел…».

Видно, неспроста приходил к нему великий прадед и пожалел его. Значит, впереди цесаревича не ждет ничего хорошего. Тот зловещий сон произвел на Павла угнетающее впечатление и навечно запал ему в душу.

День за днем прошла одна неделя, потом другая. Счет пошел уже на месяцы, а настроение Павла Петровича все не менялось. Как будто кто-то вытянул из него душу — он стал казаться себе тряпичной куклой. И лишь прежняя его ненависть к матери все еще клокотала где-то в самой глубине его сердца. Пожалуй, только за счет этого чувства и своей мечты он и продолжал существовать и двигаться. Торопя события, Павел Петрович еще не знал, что путь его к кратковременной власти растянется не на один десяток лет.

* * *

Сделав над собой усилие, цесаревич вышел на свежий воздух. Беспрестанно ливший всю ночь дождь к утру прекратился. Он поднял глаза к небу. Растрепанные грязно-серые тучи неслись и неслись куда-то на восток — туда, откуда вел к Казани свое многочисленное войско только что простившийся с преданным ему Салаватом-батыром Емельян Пугачев.

XXI

Едва успел Пугачев со своим войском переправиться через Каму, как поднялось население Прикамья и Поволжья. Руша заводы и помещичьи имения, люди делили между собой достававшееся им добро.

На вторые сутки после переправы Пугачев захватил Боткинский завод, через три дня после этого — Ижевский, после чего взял курс на Елабугу. Он неотвратимо приближался к Казани.

В городе поднялась паника. Бывший шеф казанского дворянского корпуса генерал-майор Ларионов заблаговременно отбыл в Нижний Новгород. Перепуганный губернатор Брант отправил нарочного в Петербург, требуя срочной помощи, и то и дело рассылал депеши с информацией о продвижении повстанцев орудовавшим неподалеку карательным отрядам. Вместе с комендантом Баннером и полуторатысячным войском он усиленно готовился к обороне, вооружая гражданское население Казани.

Раздобыв через своих разведчиков эти сведения, Пугачев решительно двинул свои силы к Казани.

Когда до города оставалось верст семь, его двадцатитысячное войско расположилось на привал. В тот же день, одиннадцатого июля 1774 года, в повстанческий штаб, находившийся рядом с Троицкой мельницей, явились семьдесят человек из Татарской слободы. Они подтвердили информацию о малочисленности вражеских сил, ожидавших повстанцев на Арской дороге, и, попросив не трогать их селение, стали настаивать на немедленном штурме города.

«Как же быть? То ли начинать, то ли повременить…» — колебался Емельян Пугачев. Если подумать, должно быть, сама судьба привела его на этот раз в Казань во главе огромного войска. Это не то, что в первый раз, когда его доставили сюда в декабре 1772 года и заключили в казанскую тюрьму. Здесь Пугачев познакомился с бывшим купцом Парфеном Дружининым, чьи родственники помогли ему бежать из темницы и укрыться от властей. И вот он явился сюда опять, но уже по своей воле. Знать бы только наперед, чем все это кончится…

Пугачев вызвал к себе Долгополова.

— Что, Ефстафий Митрофаныч, как живется-можется?

— Слава Богу, Ваше величество, терпеть можно, — кисло ответил тот.

— А скажи-ка, любезный, веришь ли ты, что я и есть царь Петр Федорович?

— Верю.

— И что Павел Петрович мой сын, тоже веришь?

— Как не верить, ежели он самолично мне порученьице давал к вашему величеству подарки доставить?

— Так, Ефстафий Митрофаныч, так… Помню и ценю тебя за твою исправную службу… А ты, случаем, не догадываешься, зачем я за тобой посылал? Должок ведь за мной остался. Про то, что завтра будет, мне неведомо, а долг, как известно, платежом красен, — сказал Пугачев и протянул Долгополову пятьдесят рублей. — Бери, родимый, и гуляй. Отныне ты птица вольная, сам себе голова.

Сунув деньги в карман, Долгополов осмелел.

— Царь-батюшка, говоря по чести, я ведь не токмо Павла Петровича, но и своих деньжат немало поистратил.

— Понимаю, Бфстафий Митрофаныч, очень даже понимаю. Так ведь и я изрядно поиздержался. Кабы не ограбили меня, я б тебе поболе отвалил. Бери тады уж коня в придачу, что ли.

— И на том спасибо, царь-батюшка, — поклонился тот и, наспех распрощавшись, удалился.

Отпустив купца, Пугачев снова задумался. Одолеваемый сомнениями, он вызвал к себе Минеева.

— Ты как полагаешь, полковник, достанет ли у нас сил на Казань, а?

— Так точно-с, Ваше величество, достанет, — не задумываясь, ответил тот. — Защита у города худая, так что не сумлевайтесь. Нечего тянуть!

— Нечего тянуть, говоришь… Точно у нас и дел боле никаких не осталось…

— Осталось токмо начать. Все готово, — уверенно сказал Минеев и разложил перед Пугачевым карту. — Вот тут мы стоим. А вон там — вражья рать…

Внимательно выслушав своего помощника, Пугачев воодушевился.

— Что ж, полковник, ты меня убедил, — улыбнулся он и, похлопав его по плечу, приказал трубить в горн, что означало боевой сигнал для башкирской конницы.

Джигиты бросились вперед. Налетев на неприятельский отряд, охранявший дорогу, они с легкостью смяли его.

Тем временем пугачевцы занимали находившиеся возле села Царицыно кирпичные постройки и летние усадьбы местной знати.

Пока кавалерия атаковала Суконную слободу, Минеев, хорошо ориентировавшийся в окрестностях Казани, начал наступление. Он повел своих людей вперед, в обход главной вражеской батареи, лощинами, оврагами и холмами. В толпу заводских крестьян, составлявших основную массу находившегося в его подчинении отряда, полетели пушечные ядра, приведя их поначалу в замешательство.

Но Минеев не дал им рассеяться. Взяв высоту, с которой велся обстрел, повстанцы отбили единственную пушку и, установив ценный трофей в воротах губернаторской дачи, начали штурм.

В это же самое время в Суконной слободе была обезврежена пушка, выставленная против наступающих башкир. Вслед им зарядила с горы пугачевская артиллерия. Слободу охватил пожар, вызвавший панику не только среди жителей, но и военных. Кто-то из пытавшихся бежать погибал под копытами лошадей, других настигал беспощадный меч.

На Арском поле геройски сражались с противником конные башкиры. Расправляясь с солдатами, они продвигались вперед к Арским воротам и затем устремлялись по городским улицам.

Вслед за штурмующими подступил к городу и сам Емельян Пугачев. Оказавшись в захваченном форштадте, он, попутно раздавая направо и налево приказы, помчался сквозь дым занимающегося пожара к хорошо знакомой ему тюрьме. Узники были выпущены им на свободу. Добравшись до женского отделения, Пугачев приказал отпереть камеры и, надеясь увидеть свою семью, заглядывал внутрь каждой. Найдя, наконец, своих, он предусмотрительно затворил за собой дверь и бросился к жене. Стиснув Софью в объятиях, он расцеловал ее и нагнулся к детям.

— Про то, что вас в казанской тюрьме держат, я ишо будучи на Урале прознал. Эх, бедолаги вы мои!

— Забери с собой, коли жалко, — предложила Софья.

Десятилетний сын Емельяна Трофим повис у отца на шее.

— Тятенька, забери нас отсель, Христа ради!

Вслед за ним взмолились Аграфена с Христиной:

— Спаси нас, батюшка, не бросай!

— Худо нам в темнице, холодно да голодно. Не хотим боле взаперти сидеть!..

Дети разжалобили Пугачева до слез.

— Знаю, родимые, знаю… Я велю вас в свой лагерь отвесть. Токмо при одном условии. Станут про меня что выпытывать — вы знать ничего не знаете. Говорите, мол, был у вас когда-то батька — казак по прозвищу Емеля — да давно помер, — предупредил он. — Потерпите малость. Дайте срок. Как кончим воевать, где б вы ни были, я вас разыщу… — успел проговорить Пугачев и, заслышав в коридоре быстрые шаги, отскочил в сторону. — Помните про наш уговор, не то тут останетесь!..

Дверь камеры со скрипом отворилась. Несколько повстанцев, не знавших, что делать с захваченным ими начальником тюрьмы, увидев Пугачева, обрадовались:

— Ваше величество, мы вас обыскались!

— Слава те господи, нашли. А то мы уж было испужались за вас.

— Куды ентого девать прикажете, царь-батюшка? — спросил один из них, толкнув тюремщика к Пугачеву.

— Куды, куды! Да все туды. Повесить, вот и весь сказ! — раздраженно произнес тот.

Повстанцы накинули на шею пленнику веревку, другой конец привязали к решетке и привели приказ в исполнение.

Не удостоив взглядом забившихся в темный угол жену и детишек, Пугачев выскочил в коридор, небрежно бросив напоследок:

— Отправьте этих со всеми в лагерь. Токмо не обижать. Я знавал ихнего покойного батюшку, которому кой-чем обязан.

Тем временем на улицах города шла резня. Под ноги коня Пугачева то и дело попадались трупы и тела тяжело раненных. Отовсюду доносились стоны и крики о помощи…

Имущество состоятельных казанцев превращалось в добычу рыщущих повсюду мятежников. Вместе с ними грабили богатых неимущие горожане, принимавшие участие и в разрушении монастырей. Жестокая кара настигала тех, кто отваживался сопротивляться.

— Эй, мужики, нечего бар да попов жалеть! — подзадоривали друг друга опьяненные победой пугачевцы.

— Дави их, братва, разбирай богатство, покуда не сгорело!

Пугачев видел, как беснуются дорвавшиеся до богатой добычи его люди, но не вмешивался, пускай, мол, отведут душу как следует.

Пока одни занимались грабежом, другие осаждали Кремль.

Обстрел крепости, в которой укрылся гарнизон и прибывший в Казань восьмого июля начальник секретных комиссий Потемкин, велся из пушек, установленных по приказу Пугачева в трактире Гостиного двора, и со стороны Казанского монастыря.

Под жестким напором часть стены рухнула, вызвав истошные вопли тех, кто находился внутри. Но вместо того чтобы воспользоваться этим, самозванец лениво зевнул и, обратившись к Кинье, спросил:

— Народ выдохся. Может, хватит на сегодня, а, Кинзей Арсланыч?..

Осада крепости была приостановлена. Предстоящую ночь Пугачев намеревался провести в лагере под Казанью. Сюда же, в его ставку, свезли добычу и согнали пленных.

Спустив скрещенные ноги на ковер, разомлевший от усталости Пугачев, восседал на своем «троне», милостиво принимая дорогие подношения из рук благодарных татар, жительство которых миновало разорение. Захваченных в плен офицеров он без лишних разговоров отправлял на казнь.

— А простых солдат куда девать? — осведомился Белобородов.

— Таким в нашем воинстве самое место. Тех же, кто супротив нас, вешать!

Когда все разошлись на покой и установилась тишина, Кинья Арысланов спросил потихоньку у Пугачева:

— Ваше величество, когда башкортов отпустим?

— Да пущай хошь сей же час и едут. Бригадир Юлаев, чай, заждался их.

— А может повременим? — с сомнением произнес Арысланов. — Отправим, когда Казань оставим?

— Башкирцы свое дело сделали! — беспечно махнул рукой окрыленный успехом Пугачев, завороженный зрелищем пожарища, охватившего город. — Таперича мы и без их управимся. Пущай передохнут и прямо на заре едут.

Однако гордому победителю недолго пришлось почивать на лаврах. На исходе дня к нему примчались перепуганные насмерть повстанцы.

— Беда, ваше величество.

— В верстах двадцати-тридцати отседова напали на нас каратели.

— Мы еле ноги унесли, а сотни три или четыре нашенских в плен угодили, — наперебой кричали они.

Емельян Пугачев спал с лица. В первые минуты он не мог вымолвить ни слова. Придя немного в себя, он пошевелил губами и, почти наверняка зная, что ему ответят, еле выдавил из себя:

— Кто?

— Михельсон…

— Достал-таки гонитель мой… Будь он неладен.

Упорно преследовавший самозванца подполковник Михельсон находился накануне в верстах пятидесяти от Казани. На следующий день он приблизился к городу настолько, что мог слышать пушечную пальбу и видеть багровое зарево над ним.

Узнав о появлении в окрестностях Казани смертельного врага, Пугачев отвел свое войско за пределы города и приготовился дать ему отпор. Михельсон очень скоро выведал, где находятся мятежники и двинул свои силы им навстречу.

В первом же сражении, продлившемся часов пять, пугачевцы понесли большие потери и были вынуждены отступить.

Ночью Михельсон не отважился со своим малочисленным отрядом на преследование, а на другой день, чуть свет, направился к городу, намереваясь соединиться с гарнизоном. Пугачев быстро сообразил, чем ему это грозит и, решив воспользоваться численным преимуществом своего войска, выступил наперерез врагу. Однако Михельсон сумел отразить его атаку. Совместно с выступившим из крепости гарнизоном под командованием Потемкина ему удалось оттеснить мятежников к Казанке и вынудить их переправиться на противоположный берег.

На рассвете пятнадцатого июля Пугачев предпринял еще одну отчаянную попытку отбить Казань. Однако совладать с хорошо обученным и опытным неприятелем даже при наличии огромного войска ему оказалось не по силам. Пугачев потерял в тот день до двух тысяч убитыми. Особенно много полегло в последнем бою за Казань башкир, которые, как всегда, сражались на передовых позициях. Пять тысяч мятежников угодили в плен.

Освобожденная Казань лежала в руинах и представляла собой жуткое зрелище. Куда ни кинешь взор, повсюду трупы и падаль — обезображенные тела людей и убитые в бою лошади, искореженное оружие, груды угля и пепла… Во время пожара сгорело свыше двух тысяч домов, около трех десятков церквей и монастырей. А разграбленному имуществу и вовсе нет числа.

* * *

Весть о поражении Пугачева и о его бегстве с жалкими остатками войска за Волгу не сразу дошла до центра России. Воодушевленный известием о падении Казани и слухами о том, что Пугачев встретился со своим сыном и движется в сторону Москвы, простой народ готовился к встрече с царем-избавителем. Люди свято верили в скорое его пришествие и, не страшась наказания, открыто славили самозванца как Петра Третьего. Отовсюду стекались в Москву толпы людей, жаждавших встать под его знамена.

К тому времени не успели еще забыться страшные события осени 1771 года, когда свирепствовавшая на протяжении двух месяцев чума спровоцировала в городе крупные беспорядки. Озверевшие мужики рушили все, что попадалось им под руку. Расправившись с архиереем Амвросием, они забрались на колокольню Донского монастыря и, надрываясь от криков, принялись неистово бить в набат.

Местные власти оказались не в состоянии подавить бунт. Генерал-поручику Еропкину, попытавшемуся навести порядок, удалось схватить, ранить и застрелить более трех сотен человек. Но и сам он был убит. Попал под караул и главнокомандующий московским войском фельдмаршал Салтыков.

Обуздать взбунтовавшийся народ удалось прибывшему из Петербурга неустрашимому Григорию Орлову. По его команде занявшие удобные позиции солдаты безжалостно отстреливали пытавшихся выбраться из города мужиков. Некоторые из зачинщиков были казнены.

И вот теперь сама императрица, потрясенная известием о событиях в Казани и далеко идущих планах самозванца, вознамерилась ехать спасать вторую столицу, заявив о том на собрании императорского совета.

— Злодейская толпа за Волгу перевалила, грозится Москву взять, а наши вояки за ней не поспевают, все чего-то медлят, — возмущалась она. — Ужи турков одолели, а с чернью сладить не с руки. Эх, был бы жив Бибиков. Не ко времени прибрал господь Александра Ильича. Федор Федорович Щербатов оному не чета. Да и князю Голицыну, по всему, самозванец не по зубам. Где ж сыскать достойного мужа, способного постоять за наше отечество. Придется, видно, самой за бразды браться, — в запальчивости заявила Екатерина.

Знатные особы выслушали ее тираду с потупленными взорами. И лишь президент коллегии иностранных дел Панин выдержал пристальный и суровый взгляд Екатерины.

— Что, Никита Иванович? — спросила та, прищурившись. — Выкладывай, чего надумал.

— С вашего позволения, матушка… — начал Панин. — Мы не вправе рисковать драгоценной жизнью нашей государыни. Не должно вам, Ваше величество, в Москву ехать. Слишком много чести будет злодеям. Такая поездка может оных токмо ободрить да приумножить.

— И что ты предлагаешь?

— Доверить командование генералу Петру Ивановичу Панину.

Екатерина вначале вздрогнула от неожиданности, но всерьез призадумалась. Прославившийся своими успехами во время Семилетней войны бывший главнокомандующий Второй армией и покоритель Бендер уже несколько лет пребывал в отставке, проживая в деревне. При дворе его недолюбливали, ибо, в отличие от дипломатичного брата, он был крутого нрава, резок и излишне прямолинеен. Впрочем, таким был и Бибиков. А ведь вон какое радение выказал…

— Что ж, сие предложение имеет резон, — сдержанно отозвалась на предложение графа императрица, и вскоре пяти десятитрех летний отшельник, этот неисправимый, по ее мнению, грубый солдафон принял на себя командование правительственными войсками.

Пугачев же тем временем, переправившись возле Кокшайска через Волгу, получил неожиданное подкрепление. Простой люд, с нетерпением ожидавший его появления, словно с цепи сорвался. Самозванец снова был на коне. Мощная поддержка взбунтовавшихся поволжских крестьян позволила ему вновь воспрянуть духом.

Радуясь усилению Пугачева, Кинья Арысланов осмелился напомнить ему о данном Салавату Юлаеву обещании отпустить башкир после похода на Казань домой. Преданный самозванцу, как никто другой, сам фельдмаршал остался. Проводив земляков, в числе которых были близкие ему башкиры Каранай Муратов, Юламан Кушаев и Адигут Темясов, мишар Канзафар Усаев и татарин Ярмухаммет Кадырметов, он долго стоял, без зависти, но с невыразимой тоской глядя им вслед.

Часть III

I

Отстав от Пугачева у переправы через Каму-Сулман, Салават Юлаев не сразу покинул Осинскую дорогу. Некоторое время он находился на границе с Кунгурским уездом, занимаясь пополнением своего отряда. Часть людей он выделил для подкрепления Главного войска, отправив их вдогонку Емельяну Пугачеву.

На дороге, ведущей из Уфы в Екатеринбург, Салават Юлаев повстречал отряд бургашевского марийца Изибая Янбаева, который в начале июня вместе с его посланцем мишаром Бахтияром Канкаевым участвовал в успешном взятии Бирска. В благодарность за то, что Изибай разгромил несколько михельсоновских групп, Салават пожаловал его в полковники.

Янбаев поклялся в верности батыру и пропел посвященную ему песню:

Пусть враг коварный — рыжий лис,

Зато и Салават — арслан.

Стрелок он меткий, берегись,

Издалека разит мэргэн…

Неподалеку от Бирска Салават Юлаев присоединил к себе отряды марийского старшины Байкея Тойкиева и полковника Аита Саитова.

Когда Емельян Пугачев отстаивал в боях с Михельсоном взятую им двенадцатого июля Казань, Салават Юлаев был уже в пределах Башкортостана на Сибирской дороге. Приехав к своим на яйляу, отца он не застал. Назначенный Пугачевым главным атаманом Юлай Азналин находился в тот момент в расположении своего отряда, с весны державшего в осаде хорошо укрепленный Катав-Ивановский завод.

Если в мае Салават с отцом сожгли Симский и Юрюзанский заводы, противозаконно отстроенные Твердышевым на их территории, то в июне Юлаю удалось ликвидировать Усть-Катавский вместе с несколькими поселениями.

— Что, эсэкэй, шибко ли в этот раз крестьяне сопротивлялись? — спросил Салават у матери.

— Куда там! Атахы сказывал, будто бы вовсе не противились.

— Видать, люто ненавидели урысы своих хозяев.

— И не говори. Так избавиться хотели от извергов, что даже сами отца нашего упрашивали завод спалить.

Салават был удивлен и вместе с тем рад.

— Да, вижу, крепко поквитались урысы с душегубами. Себя не пожалели… И куда же они после подались?

— Как и симские, убрались в Кунгурский. Похватали свои пожитки да хозяйское добро и, не дожидаясь, покуда все сгорит, прямо так толпами и повалили…

Пока Азнабикэ выкладывала накопившиеся за время отсутствия сына новости, тот ерзал на месте, чувствуя, как им овладевает неодолимая жажда деятельности. Несмотря на уговоры матери и жен передохнуть, отлежаться, чтобы дать зажить полученной под Осой ране, Салават принялся за дело. Рассчитывая объединить разрозненные повстанческие отряды под своим началом, он решил напрямую обратиться к волостным старшинам.

Свое первое письмо батыр адресовал «Старшине Мякатинской волости, депутату Уложенной комиссии, фельдмаршалу Бадаргулу Юнаеву эфэнде».

В самом начале он уведомил Юнаева о том, что, по распоряжению российского императора Петра Федоровича Третьего, все имеющиеся в Башкортостане войска переходят в его, бригадира Салавата сына Юлая, подчинение. Для обеспечения успешного продвижения Пугачева на запад Юнаев эфэнде должен был безотлагательно приступить к самым решительным действиям против правительственных войск, орудовавших на территории Исетской провинции. С теми, кто будет оказывать неповиновение, надлежало расправляться самым решительным образом, не щадя при этом даже башкортов, если те станут уклоняться от участия в борьбе за земли-воды и за свободу своего народа. Таковые подлежали аресту и казни.

Второе письмо предназначалось походному старшине «полковнику Каскыну Хамарову». От него «предводитель войск Башкортостана сын Юлая бригадир Салават» требовал поднять народ на борьбу с войсками Абей-батши, разослать по разным весям помощников и решительно противостоять врагу. Он призывал к самым крутым мерам, а если не достанет сил на штурм, переходить к осаде. Тех, кто будет распространять царские указы, задерживать и наказывать…

Эти и каждое из последующих посланий сын Юлая бригадир Салават подтверждал собственноручной подписью.

Связь с военачальниками ему удалось наладить довольно быстро. Как оказалось, в стремлении продолжать борьбу против карателей Салавата поддерживают многие из пугачевцев. Однако были и такие, кто, проявляя осторожность, занял выжидательную позицию.

Если Пугачев рассчитывал после Казани идти на Москву, то Салават Юлаев давно вынашивал план захвата Уфы, ставшей оплотом врага. Он придавал этой задаче очень большое значение.

— Пока мы не разобьем уфимский гарнизон и не возьмем Уфу, полного освобождения Башкортостана не добьемся, — говорил он, готовясь к походу на центр Уфимской провинции.

Салават предполагал окружить город со всех сторон. С юга, по его замыслу, к Уфе должно было подойти крупное подразделение под командованием полковника Каскына Хамарова, с юго-запада — отряд пугачевского бригадира Канзафара Усаева и полковника Селяусена Кинзина. С северо-западного направления ожидалось прибытие Токтамыша Ишбулатова. С севера собирался ударить сам Салават.

До их появления в окрестностях города действовали старшина Тамъянской волости, повстанческий полковник Канбулат Юлдашев и походный старшина Бурзянской волости, пугачевский бригадир Каранай Муратов.

Прослывший одним из опаснейших бунтовщиков Муратов умудрился в течение небольшого отрезка времени побывать под Казанью и обернуться назад, собираясь принять участие в штурме Уфы.

Командование правительственными войсками, озабоченное оживлением повстанческого движения под началом неукротимого Салавата Юлаева, готовилось к подавлению генерального бунта, занимаясь стягиванием в Башкортостан воинских частей и рассредоточиванием их по разным направлениям. В помощь уфимскому гарнизону был отряжен корпус подполковника Ивана Рылеева.

Но поход повстанцев на Уфу так и не состоялся. Действовавшему к юго-западу от города отряду перешедшего на сторону властей Кидряса Муллакаева удалось схватить и обезвредить бригадира Канзафара Усаева, за что главный старшина Ногайской дороги был удостоен не только медали, но и получил денежное вознаграждение.

Салават Юлаев, узнав о поражении одного из главных и надежнейших своих соратников, испытал настоящее потрясение.

— Сколько раз Канзафар-агай попадался в руки карателей и столько же раз бежал. В каких только переделках не побывал. Я уж думал, что ему все нипочем, везучий… Добро бы, кто чужой выдал, а то ведь опять через своих пострадал, — сокрушался он.

— Да, что-то осмелели соглядатаи, головы подняли, — отозвался не менее его удрученный Каранай Муратов. — Свой иной раз хуже врага. Враг он и есть враг. А своему до последнего веришь. Кидряс ведь с нами заодно был, у Бугасая-батши до палкауника дослужился. Простили ему прежние грехи. Так он опять за старое взялся. Весной Торнова выдал, а теперь вот Канзафара.

— Вот кэбэхэт[85], за деньги товарища продал. Небось, шибко на этом разбогатеет… — горько усмехнулся Салават.

Муратов задумчиво покачал головой, а потом спросил:

— Как же нам теперь с Уфой быть, кустым?

— А ты сам как считаешь, Каранай-агай?

— Уфа — важный город. Не зря каратели вокруг так и кишат, так и рыщут. Не подступишься и просто так голыми руками не возьмешь. Да и Канзафара с нами нет… Рискованно…

— Вот и я так думаю, — нехотя признался Салават.

Спустя некоторое время после этого разговора, оставив под Уфой тысячный отряд, они разъехались. Старый бунтовщик Каранай Муратов отбыл к Уральским горам, а Салават Юлаев отправился в сторону Бирска, где действовали командиры Байкей Тойкиев, Магадей Медияров, Аит Саитов и Ярмухаммет Кадырметов. В том же самом районе орудовали крупные конные команды Кулыя Балтаса и Шарыпа Киикова, помогавшие по распоряжению Михельсона карательному отряду поручика Яворского.

— Старшина Кулый Балтас перед урысами выслуживается, карателям помогает, а своим житья не дает, — жаловались люди Салавату.

— Продажной шкуре место в могиле! — проговорил тот сквозь зубы и, поскольку сам Кулый был недоступен, велел спалить его дом и надворные постройки, а живность раздать народу.

Точно так же повстанцы поступили с домом его приспешника — главного старшины Иректинской волости Шарыпом Кииковым. Еще прошлой осенью повстанцы схватили его сына Юсупа за то, что он и его люди, выполняя задание Рейнсдорпа, настраивали башкирское население против Пугачева. Юсуп Шарипов был повешен.

Не щадили и других старшин, оказывавших поддержку властям.

Не теряя надежды взять однажды Уфу, Салават сосредоточил пока свое внимание на северо-западе, севере и северо-востоке Башкортостана. Это давало ему возможность наведываться время от времени домой и встречаться с отцом. Не задерживаясь, Салават снова мчался на выручку соратникам, продолжавшим с прежним упорством бороться с карателями.

После сражения в конце августа объединенного двухтысячного отряда с командой Ивана Штерича был захвачен в плен один из трех его командиров — Аит Саитов. А через несколько дней премьер-майору Штеричу пришлось иметь дело уже с самим Салаватом Юлаевым. Эта встреча произвела на офицера неизгладимое впечатление. После боя он взахлеб рассказывал всем, как поразил его молодой башкирец своей удалью и недюжинным полководческим талантом.

В следующий раз Салават снова поручил Штерича Кадырметову и Тойкиеву, а сам тем временем отбыл в Шайтан-Кудейскую волость, чтобы проверить, как обстоят дела у его отца.

II

Емельян Пугачев, вынужденный бежать после поражения под Казанью, добрался шестнадцатого июля до Кокшайска и в тот же день переправился через Волгу, на ее южный берег. Уже через двое суток он сумел взять Цивильск, еще через пару дней — Курмыш. Оттуда повстанцы могли бы двинуться на Москву. Но при этом они не избежали бы столкновения с правительственными командами, охранявшими Нижний Новгород.

Взяв направление на юг, Пугачев захватил в течение недели при поддержке местного населения Алатырь и Саранск. На пятый день после Саранска пала Пенза.

— Фортуна сызнова повернулась ко мне лицом, — ликовал он.

Самозванец еще не отказался от мысли похода на Москву и пребывал некоторое время в раздумье, взвешивая возможности своего войска, представлявшего собой толпу крестьян. Он не раз пожалел о том, что мало с ним неоднократно доказывавших ему свою преданность башкир, нет их бесстрашной конницы. Оставалось одно — податься в противоположную от Москвы сторону, к Дону.

Пугачев постоянно возвращался мыслями в те края, в Зимовейскую станицу, откуда был родом. Сейчас у него появилась возможность, не подходя к Саратову, дойти до Дона, переправиться через него и, сделав вблизи родной станицы крюк, прихватить донских казаков и отправиться с ними через Воронеж на север. А уж там… Кто знает — если повезет, он смог бы, пожалуй, осуществить свой замысел дойти до самой Москвы…

Однако к донским казакам Пугачев так и не попал.

По мере продвижения на юг самозванец восстанавливал утраченные после сражений под Казанью силы за счет активно вливавшихся в его войско крестьян Поволжья. Шестого августа повстанцы взяли Саратов, и дальше их путь пролегал вдоль Волги. После переправы через Волгу возле Кокшайска им удалось в течение месяца захватить восемь городов. На очереди был Царицын.

К тому времени воинство Пугачева достигло уже десяти с лишним тысяч человек. Победное шествие самозванца взволновало, вдохновило и привело в движение широкие массы. В близлежащих областях, пользуясь всеобщей сумятицей, орудовали стихийно формировавшиеся отряды, громившие господские имения и жестоко расправлявшиеся с помещиками, приказчиками и чиновниками. Им удалось даже взять несколько населенных пунктов, и одна из таких шаек попыталась овладеть Симбирском.

В защите города участвовал старший сын Петра Ивановича Рычкова Андрей. Раненный, он попал в руки мятежников. Держа пленного полковника за конец болтавшейся у него на шее веревки, они потащили его к своему главарю Фирсу.

— Кто таков? — осведомился тот.

— Кажись, комендант, — ответили ему.

— Вот те на! — обомлел Фирс и даже присвистнул. — Важная птица в силки угодила однако ж.

Морщась от боли и пошатываясь, Рычков медленно оглядел разбойника с головы до ног и надменно спросил:

— Ты и есть тот самозванец?

— Не самозванец, а государь, — с важным видом поправил его Фирс, довольный тем, что его приняли за главного. — И разговор у нас с тобой будет короткий: сдашь город — помилую.

Андрей глянул на него исподлобья и тут же отвел глаза в сторону.

— Так ты, стало, отказываешься…

— Стало быть, так. Я присягал на верность ея величеству законной государыне-императрице, а самозванцев всяких признавать не желаю!

Окружившая их толпа возбужденно загудела.

— Эко! Ты, барин, как я вижу, того, с норовом, — сдвинул мохнатые брови Фирс. — Что ж, как знаешь. Небось присяга твоя не охранная грамота, — презрительно сказал он и, обернувшись к помощникам, бросил: — Нечего волынку тянуть. Кончать его!

Только теперь Андрей Рычков опомнился. Он побледнел и, задрожав всем телом, сдавленно выкрикнул:

— Помилуйте, Бога ради!.. Я не хочу умирать!..

— А город сдашь?

Рычков промолчал.

Фирс выждал с минуту, после чего небрежно взмахнул рукой. Бросившиеся исполнять его распоряжение мужики подыскали в лесу пару стоящих недалеко друг от друга березок. Пригнув стволы, они крепко-накрепко привязали к ним ноги Андрея и отпустили. Молодые деревца враз выпрямились…

* * *

В тот же день под Черным Яром, недалеко от Царицына, Емельян Пугачев потерпел сокрушительное поражение от своего главного гонителя Михельсона, удостоенного императрицей после победы под Казанью чина полковника.

Не замеченный повстанцами, тот подобрался к их лагерю ночью и еще до восхода солнца навязал им бой. Занимавшийся всю ночь переносом лагеря за рытвину, застигнутый им врасплох Пугачев попытался отразить атаку, бросив против хорошо подготовленного противника свою многочисленную «пехоту».

— Вперед, соколы мои! Вон сколь нас, не убоимся вражины!

Но почти одновременно с этим раздалась команда Михельсона:

— Огонь!

И в тот же момент громыхнули сразу несколько пушек. Неорганизованная толпа, вдвое превышавшая численностью корпус Михельсона, в ужасе отпрянула. Возникла паника, и все смешалось.

— Стоять! Назад! — взревел Пугачев. — Трусов самолично отстреливать буду!..

Но его никто не слушал. Изрыгающие смертоносные ядра пушки были страшнее угроз. Людская лавина, готовая снести и смять все, что попадалось на ее пути, неслась совсем в другую сторону.

— Вам нечего бояться, братцы, покуда государь с вами! Пушек у нас не меньше. Бейте, громите, режьте злодеев!.. — метался в отчаянии Пугачев.

Яростно пришпоривая коня, он бросился наперегонки с уносящимся потоком с намерением опередить бегущих, перехватить и повернуть их назад. Точно так же поступил и Кинья Арысланов.

Однако их усилия пропали даром. Теснимую неприятелем толпу, оставлявшую за собой на окровавленной, и вздыбленной земле бесчисленных раненых и убитых, уже ничто не могло удержать. Пугачеву не осталось ничего другого, кроме как присоединиться к общей массе. Он так спешил оторваться от преследования, что вскоре оставил всех позади.

Пугачев отмахал без продыху уже почти семьдесят верст, как вдруг заметил впереди возле берега несколько лодок. Решение пришло мгновенно — переправиться на ту сторону, иначе враг рано или поздно его нагонит.

Осадив взмыленного коня, Пугачев спрыгнул вниз и подскочил к причалу. Тут подоспели и другие казаки. Без лишних разговоров они попрыгали в лодки и тут же отчалили, отбиваясь от вновь прибывших, пытавшихся уцепиться за борта. Те бросились за ними вплавь. Большинство из изнуренных бегством людей не доплыли и до середины реки.

Лишь оказавшись на левом берегу Волги, скрытые от взора потерявшего их след неприятеля казаки остановились. Опустившись в изнеможении наземь, Пугачев немного отдышался, потом осмотрелся вокруг себя и еле слышно промолвил.

— Да, народу не густо однако ж…

— Кто переплыл, вроде бы все тута. Сотня одна, другая… Никак не боле, — откликнулся произведенный два дня тому назад в генерал-поручики Иван Творогов и, избегая смотреть на Пугачева, угрюмо добавил. — Велики наши потери, Ваше величество. Много народу полегло, не счесть. Лошади, пушки, обоз — все врагу досталось. Да и пленных, по всему, немало будет. Остальные разбежались кто куда…

Пугачев помедлил и нерешительно спросил:

— А из штабных кого не досчитались?

Творогов нехотя обошел атаманов и, пересчитав их, стал докладывать, загибая пальцы:

— Не видать Фалкова, Тюрина, Филинкова, Торнова… Что с оными, мне неведомо, а вот Андрейка Овчинников, кажись, того…

Пугачев поник. Видно, совсем плохи его дела, если бог отнимает у него таких людей, как генерал-фельдмаршал Овчинников. Добрый был казак, обученный. Еще в самом начале восстания он перебежал к нему из полевой команды царского подполковника Наумова.

Прикрыв обеими ладонями глаза, Пугачев просидел так несколько минут, потом вдруг, спохватившись, вскинул голову и, пройдясь по казакам полным надежды взглядом, громко позвал:

— Кинзей, ты где? Отзовись!

— Арсланова тут нету… — раздалось с разных сторон.

— Так ведь он навроде бы вместе с нами переправлялся… — растерянно добавил кто-то.

Стараясь скрыть от других раздирающие его душевные муки, Пугачев бодрился.

— Ничего, ребята, фельдмаршал Арсланов уцелевших соберет и в скорости назад возвернет, — сказал он, а сам подумал: — «Куды ж подевался мой Кинзей? Без него ж мне — каюк! Казаки Кинзея боялись и лебезили передо мной, а таперича, того и гляди, схватят, повяжут да на свою выгоду царевым прислужникам сдадут. Так что будь начеку, брат Емеля, гляди в оба».

Михельсон, не зная, в какую сторону подался переправившийся через Волгу Пугачев, решив повременить, не стал форсировать реку. Прихватив с собой отставших мятежников, он отвел свой отряд к Царицыну, где его поджидал откомандированный императрицей после заключения мира с турками Александр Суворов.

Приняв от полковника команду и ценные трофеи, генерал-поручик, не мешкая, перебрался на другую сторону Волги и отправился на поиски Пугачева.

III

После поражения под Черным Яром Пугачев так и не смог больше оправиться. Неоднократно испытывавшая его судьба, давшая было ему еще один шанс бежать и спастись, окончательно отвернулась от него. На поимку разбитого наголову самозванца были брошены значительные силы. Круг замыкался. Дороги на север и на юг — к Астрахани, на запад и на восток — к Яику, были заблокированы.

Зная о том, что правительственные войска рыщут за ним повсюду, Пугачев понял, что, в какую бы сторону он ни пошел, встречи с неприятелем ему не избежать, и предложил своим людям схорониться на время в одной из глухих затерявшихся в степи деревушек.

Не надеявшиеся на прощение со стороны властей помощники его забили тревогу, соображая, как им поступить. Ближайший из них — любимец Пугачева Иван Творогов, давно замышлявший при случае выдать его властям, решил, что такой момент настал. Вечером он завел с атаманами серьезный разговор.

— Браты, дела наши — хуже некуда. Может, надоумите, как быть? — вкрадчиво начал он.

— Мы вот тоже сидим кумекаем, голову ломаем, — развел руками Железнов.

— И так ни до чего и не докумекались?

— Покамест нет. А ты чего предлагать?

Не успел Творогов рот раскрыть, как в разговор вступил пугачевский адъютант Чумаков:

— Так вот и сидим сложа руки, дожидаемся, кады нас схватят. Нет, чтобы бежать, покуда не поздно, по одному на Яик.

Полковник Федульев замахал на него руками:

— И не подумаю! Как же, поди, попробуй-ка нынче туды сунуться, вмиг скрутят да в острог.

Атаман Бурнов тоже был против возвращения на Яик.

— Надобно уговорить государя на Кубань бежать, а опосля — в Персию.

— Так он и сам навроде не прочь был туды податься.

— Не прочь-то не прочь… Да рази ж кто ведает, что нас в той стороне ждет. Со всех сторон обложили, супостаты.

Терпеливо дождавшись, когда стихнет спор, Иван Творогов опасливо оглянулся по сторонам и заговорил вполголоса:

— А таперича меня послу хайте, браты. Никуды мы с вами бежать не станем, потому как нет в том нужды. По моему разумению, надобно нам Емельку властям сдать…

Атаманы возбужденно загалдели:

— Так то ж измена!

— Товарища свово, стало быть, на плаху, а самому сухим из воды?!.. Вон ты чего удумал!

Иван Творогов струхнул и начал оправдываться:

— То не я, а Перфильев удумал. Он мне все уши прожужжал, мол, как обслабнет Емеля, хватайте его и в Яик к коменданту везите, а я тем временем прямиком к царице, за нас за всех хлопотать, благо, ему в Питере бывать доводилось… Сдается мне, что Афанасий наш так и сделал. Вроде со всеми через Волгу переправлялся… А кто его опосля видал?

Но возмущенные атаманы не желали его слушать.

— Брось сказки-то сказывать! Будто его кто до царицы допустит! Да и как он туды доберется? Мы, чай, все меченые…

— Подвесить тебя, шельму, за ноги — и вся недолга!

— Верно, и поделом!.. — ополчились все против Творогова.

Тот весь затрясся. Еще немного, и весть о том, что он подбивал казаков на заговор, долетит до Пугачева. Творогов отлично понимал, чем это ему грозит. Что ж, ничего другого не остается, кроме как идти до конца.

— Будет вам, браты, угомонитесь! Точно бабы крик подняли. Чего толку орать-то! Давайте-ка лучше сообща все как следовает обмозгуем. Про то, что нас повсюду разыскивают, вам и без меня ведомо. Рано ли, поздно ли — все едино, попадемся, угодим в западню аки зайцы. Думаете, нас по головушкам погладят да отпустят? Кабы не так! Снесут всем головушки-то, как покойничку Хлопуше, царство ему небесное. А вот ежели мы Пугача сдадим, дело другое. Тады уж и на милость матушки-императрицы уповать резон.

Атаманы молча переглянулись.

— Честь замарать, чтоб шкуру свою спасти — вот чего ты нам предлагаешь, паскуда! — проговорил сквозь зубы Тимофей Железнов и перекрестился.

— Худое у тебя на уме, тезка, — с осуждением произнес Иван Федульев.

Побелевший от страха Творогов уже не знал, что делать. Если он не найдет с ними общий язык, пиши — все пропало.

— Да вы чего, браты. Послу хайте меня, Христа ради, — взмолился он.

— Благодарствуем, послу хал и уж. Слово свое ты сказал, — пробурчал Федульев.

Доигрался… Сейчас вцепятся, повяжут, накинут ему веревку на шею и поволокут к Пугачеву. Однако никто так и не сдвинулся с места. И Творогов понял: да они же все рисовались друг перед другом, о чести будто бы вспомнили, в благородство играли. Это значит, что, пойдя на такой риск, он невольно подыграл товарищам. Да пускай себе тешатся, лишь бы согласились. Он терпеливо выжидал.

— Ну чего у тя там ишо? Выкладывай! — не выдержал Иван Бурнов.

— Что ж, послу хаем. Токмо учти, енерал-поручик: станешь сызнова на измену толкать, пощады не жди! — без злости сказал Федульев.

У Ивана Творогова все равно не было иного выхода.

— Про то, что Пугач царь ложный, ноне всякий ведает. Не сегодня — завтра его все равно изловят да вздернут. И нам перепадет, ежели мы это дело в свои руки не возьмем. Вот и соображайте, где нам выгода… Ишо благодарить меня станете.

Первым нарушил наступившую тишину Чумаков:

— Сдается мне, что ты нас на верность царю-батюшке спытать задумал. Так ведь? Признавайся, не таись!

— Что ты, Федор, куды уж там спытывать, кады у нас под ногами земля горит, — крестясь, ответил ему Творогов. — И в мыслях такого не имел.

— Ну как, братва, а ежели нам мозгами пораскинуть?.. — предложил тогда Чумаков.

Этого оказалось достаточно, чтобы Иван Творогов вновь воспрял духом.

— А и верно. Чего это мы с вами время впустую тратим? Куй железо, покуда горячо. Кабы не пришлось опосля локти кусать, — выпалил он и, видя, что кое-кто все еще колеблется, решительно шагнул вперед. — Да не стану я вас боле упрашивать. Вот сей же миг пойду и самолично Емельку арестую!

Атаманы, как по команде, поднялись со своих мест и послушно последовали за ним.

Не обращая внимания на простых казаков, они гурьбою прошли вдоль улицы на другой конец деревни, к самой приметной избе, и ворвались внутрь.

Коротавший в одиночестве вечер Пугачев удивился неожиданному появлению атаманов.

— Вроде я вас не звал, — приподняв левую бровь, строго произнес он. — Зачем пожаловали?

— Потолковать, царь-батюшка, как нам дале быть… Казаки ропщут. Говорят, харчей нету, брюхо сводит, — начал Иван Творогов. — Надобно чтой-то делать…

Сетуя на трудности, заговорщики незаметно оттеснили Пугачева от стенки, на которой висели его сабля и ружье.

— Так и ноги протянуть недолго, перемрем с голодухи.

— Дай одежа и та — негожа, вконец истрепалась…

— Нет моченьки боле терпеть, — сокрушались атаманы.

Принявший все за чистую монету Пугачев принялся отговариваться:

— Потерпите уж как-нибудь маненько, родненькие. Скоро мы с вами к Гурьеву до Каспия двинемся и у тамошних казаков перезимуем.

— Ну уж нет, баста! — вскинулся на него Творогов. — Сколь мы за тобой шастали. Таперича твой черед за нами иттить!

Смекнув наконец, с какой целью явились к нему без спросу атаманы, Пугачев похолодел, но постарался держать себя в руках.

— Вот, значит, как! В такое-то время вы своему государю изменить вздумали! — с упреком произнес он.

Но те, не ответив, набросились на него.

— Одумайтесь, ироды! — гаркнул, увертываясь, Пугачев. — Сынок-то мой, Павел Петрович, вам не простит!

На кого-то это подействовало. Один или двое из сомневавшихся замешкались и попятились назад.

Пугачев, рассчитывавший на поддержку простых казаков, нарочно тянул время. Но никто из них так и не появился, и он был вынужден протянуть руки вперед.

— Валяйте, вяжите вашего государя! Токмо на пощаду Павла Петровича не уповайте! Уж он-то вам спуску не даст!

— Про то, как Пал Петрович поступит, наперед гадать нечего, — невозмутимо произнес Иван Творогов, связывая ему руки.

Насильно усаженный в седло Пугачев еще долго дергался, продолжая надеяться на то, что простые казаки за него вступятся. Но, как оказалось, ждал он напрасно.

Уже в пути Пугачев поинтересовался:

— И куды ж вы меня везете?

— До Яику, — сообщил ему Чумаков, отводя глаза в сторону.

— А зачем меня где поближе не сдали, командиру какому? Мало ли их ноне окрест ошивается.

— Да ты сам посуди, какой нам от ентих командиров прок. Мы тебя яицкому коменданту сдадим да повинимся. Глядишь, кара страшная нас и минует.

— Ну, ну. Дерзайте, авось и впрямь помилуют, — невесело усмехнулся Пугачев.

Потеряв последнюю надежду на великодушие давних своих соратников, Пугачев, улучив во время очередного привала момент, шепотом обратился к приставленному к нему казаку Алексею Фофанову:

— Веришь ли ты, братец, что я и есть государь Петр Федорович?

— Верю, царь-батюшка.

— А коль веришь, пособи мне, сердешный.

— Я бы рад тебе помочь, царь-батюшка, да как же я супротив атаманов пойду, — робко ответил Фофанов.

— А я от тебя ничего такого и не требую, токмо сообщи бригадиру Салаватке Юлаеву, что меня связанного в Яик везут. И все дела.

— Да где ж я бригадира сыщу, царь-батюшка?

— Как встретишь по дороге какого башкирца, шепни ему, а уж он-то сумеет его разыскать.

— Выходит, мне самому нет нужды ехать?

— Нет, родимый.

Здесь их разговор прервался, но вскоре Алексей Фофанов, набравшись смелости, нарушил молчание:

— Царь-батюшка, а у меня другая задумка имеется.

— Какая задумка?

— Дружки у меня есть закадычные среди казаков: Михайло Маденов, Кононов Васька да Сидорка Кожевников. Попробую снестись с ими. Можа, придумаем, как тебя вызволить, а?

— А оне надежные?

— Дюже надежные ребята. За тебя, царь-батюшка, голову сложить готовы, — с жаром проговорил Фофанов и осторожно перекрестился. — А уж коль сорвется, тады и дадим знать башкирцам.

Пугачев подмигнул ему в знак согласия.

— Не откажи мне в просьбе, братец, — обратился он к казаку после недолгого молчания. — Уж больно крепко меня связали. Веревка до крови впилась. Будь любезен, пособи. Сделай так, чтоб я мог сорвать ее при случае.

— Слушаюсь, царь-батюшка!

Только он было приготовился ослабить веревку, как подоспел Иван Творогов. Осмотревшись с опаской по сторонам, он смерил Фофанова недоверчивым взглядом.

— И об чем же вы тут шушукались?

Казак побледнел от страха и невольно выпрямился.

— Никак нет, Ва…вашбродие… — начал было он, заикаясь, но Пугачев пришел ему на выручку.

— Водицы я у него попросил. Токмо и всего. Так он не согласился, мол, при исполнении… А у меня в горле пересохло. Дали бы жажду утолить!

Творогов кивнул казаку.

— Ступай за водой.

— А кто за царем-батюшкой присмотрит?

— Покуда я тута, никуда твой батюшка не денется, — с усмешкой произнес Иван Творогов.

Испив принесенной казаком водицы, Пугачев приподнял плечо и попытался утереть обмоченные усы и бороду.

— За то, что ты измываешься надо мной, над ампиратором расейским, тебе еще крепко достанется, Иван! Ты еще поплатишься за грех свой, иуда…

— Ух, и достал же ты меня своими сказками! Кажный день одно и то же талдычит! — с досадой произнес тот и тут же заменил Фофанова другим казаком.

«Не доверяют мне», — с обидой подумал Алексей и решил ускорить освобождение «царя-батюшки».

Однако планам его не суждено было сбыться. Затесавшийся среди казаков предатель выдал Алексея Фофанова, Михаила Маденова и других их товарищей заговорщикам.

Лишившись поддержки выказавших ему верность людей, Пугачев рассвирепел. Бессилие сводило его с ума. И он стал выжидать удобный момент, чтобы перейти к решительным действиям.

Как-то, во время одного из привалов, когда казаки остановились, чтобы покормить лошадей, Пугачев приметил оставленную кем-то на земле шашку. Воспользовавшись всеобщим замешательством, возникшим из-за очередной потасовки, он схватил саблю, обнажил ее и бросился на зачинщиков заговора, призывая казаков поддержать его.

— Ребята, за мной! Хватайте продажных тварей, вяжите их!

Но те, то ли убоявшись атаманов, то ли не пожелав с ним больше связываться, на призыв не откликнулись. Пугачева схватили и, заломив ему руки за спину, связали. Однако и теперь Ивана Творогова не оставило чувство тревоги.

— Батюшка-то наш похлеще дикого зверя будет! Глянь-ка, как зенками сверкает, ажно страх пробирает! А ну как веревку сорвет и вдругоряд шашкой размахивать зачнет, вот уж кому-то не поздоровится. Опасно его так везти. Мало ли чего в дороге приключиться может. Видно, придется из Яика подмогу просить, — рассудил он и отправил к коменданту Яицкого городка группу верховых во главе с бывшим пугачевским генерал-фельдцейхмейстером Чумаковым.

Комендант Симонов незамедлительно выслал им навстречу сотника Харчева и сержанта Бардовского. Пятнадцатого сентября забитого в колодки Пугачева сдали члену секретной комиссии капитан-поручику Савве Маврину.

IV

Вести о последнем поражении Емельяна Пугачева и об измене казаков, доставивших его в Яицкий городок, дошли до Салавата не скоро. Пребывая в неведении, он с тем же пылом и страстью продолжал бороться за освобождение своей родины.

К отцу, как и прежде, стоявшему под стенами Катав-Ивановского завода, он приехал сразу же после сражения со Штеричем. Из двенадцати твердышевских заводов уцелели к тому времени и держались лишь два. Усть-Ивановский был одним из них.

Потеряв терпение, Салават, чтобы хоть как-то ускорить события, предложил отцу направить его жителям очередное письменное обращение, в котором среди прочего говорилось:

«Когда ваши люди попадают к нам, мы их не убиваем, а отпускаем обратно невредимыми. А когда наш человек попадает к вам, то вы его держите в заключении, а иных… убиваете. Если бы у нас был такой злой умысел, коли того пожелает бог, мы можем больше вашего поймать и значительно больше убивать. Но мы не трогаем ваших, ибо не питаем к вам зла…».

Помня о расправе над башкиром, который был еще в июне направлен Юлаем на Катав-Ивановский завод для ведения переговоров с приказчиками, отец и сын, не желая больше рисковать своими людьми, решили использовать для доставки сочиненного ими письма кого-нибудь из заводских. И вскоре люди из отряда Азналина такого человека изловили, доставив его тут же в ставку.

Обезумевший от страха, порожденного всевозможными россказнями о свирепстве башкир, он, как затравленный зверь, предстал перед Салаватом и Юлаем. Но, вопреки ожиданиям пленника, те повели себя с ним миролюбиво.

— Ну, сказывай, как тебя величать, — подбоченясь, обратился к крестьянину Салават.

— Кузьма, — не сразу откликнулся растерявшийся от неожиданного вопроса мужик.

— А по батюшке?

— Пет-ро-вич… — нараспев ответил он, все еще недоумевая.

— Давно ли был на заводе, Питрауищ? — спросил Юлай.

— Не боле трех ден, как оттудова.

— Много ли там народу?

— Да боле двух тыщ, пожалуй, будет.

— Как так?

— Так ведь хозяева с других заводов людей нагнали — с тех, что погорели.

— Как думаешь, Кузьма Петрович, Катау-Иван долго простоит? — поинтересовался Салават.

— Долго, — махнув рукой, простодушно признался тот. — Стены у нас дюже крепкие.

Отец и сын переглянулись.

— А харчи-то есть? — спросил Юлай.

— Харчей, мил человек, не то чтобы вдоволь, но покудова, слава Богу, хватат, — окончательно расслабившись, перекрестился крестьянин.

— Значит, не бедствуете… — задумчиво произнес Салават. — Ну а порох? Порох-то, поди, весь вышел? — продолжал допытываться он.

— Порох тоже есть. Да и пушек немало будет.

— Сколько пушек, знаем. Видали, — пробурчал Юлай.

Мужик вытаращил на него глаза и, не зная, что на это сказать, только беспомощно развел руками.

Салават с Юлаем снова переглянулись и заговорили между собой по-башкирски.

«Ну все, концы…» — обмер ни слова не разобравший из их разговора крестьянин, позабыв с перепугу положить на себя крест. Съежившись, он стал ждать их приговора.

Однако опасения его не оправдались и на этот раз. Переговорив с отцом, Салават вытащил из стоявшего поблизости берестяного туеска свернутый трубочкой лист бумаги и с озабоченным видом повернулся к пленнику.

— Вот что, Кузьма. Ступай домой, в свой Катау-Иван. Бери с собой это письмо, отдай вашему начальнику и скажи: башкорт устал ждать. Башкорт возьмет солому, бросит под стену и зажжет. Большой пожар будет.

— Все понял, Питрауищ? — строго спросил Юлай.

— Все, все, родимые, как не понять… Не сумлевайтесь, в точности все так и передам, — дрожащим голосом заверил мужик, тряся рыжей бороденкой. Избежав смерти, он не помнил себя от радости и, когда его отпустили, со всех ног бросился прочь.

Поручение Салавата и Юлая крестьянин выполнил. В заводской канцелярии, куда он доставил их обращение, его допросили. Но ответа на то письмо не последовало.

Оповещенные загодя о возможном поджоге, жители Катав-Ивановска были настороже. Однако Салават и Юлай, не желая брать грех на душу, щадили ни в чем неповинное мирное население. Так и не посмев привести угрозу в исполнение, они, в надежде на то, что управляющие образумятся, продолжали держать завод в осаде.

Как всегда, Салават недолго пробыл со своим отцом. Держа под неусыпным контролем огромную территорию, он постоянно находился в разъездах, поддерживая тесную связь с повстанческими отрядами и стараясь, по возможности, координировать их действия. Возникая то тут, то там, батыр в нужный момент организовывал срочную помощь тем, кто в ней нуждался, а иногда и сам обращался к кому-либо из соратников за подмогой.

Несмотря на юный возраст, Салават Юлаев сознавал, что спасти башкирский народ от полного порабощения и вернуть принадлежавшие ему с незапамятных времен земли можно лишь в самом тесном единстве, путем решительной совместной борьбы, за счет слаженных действий, взаимной выручки и поддержки. Сам он ради этой цели готов был пойти на любые жертвы и поэтому открыто презирал тех, кто в такой ответственный момент предпочитал оставаться в стороне от происходящих событий, кто был сам по себе. Равнодушие к судьбе своего народа он воспринимал как измену и, как заклятых врагов, люто ненавидел вольных и невольных пособников карателей, жестоко расправлявшихся с его соплеменниками.

С такой же страстью и отвагой, не щадя собственной жизни, бились с врагом и другие батыры: на Ногайской дороге — Каскын Хамаров и Кутлугильде Абдрахманов, на Осинской — Батыркай Иткинин, Илсегул Иткулов, Сайфулла Сайдашев. Сибирских башкир возмущал вернувшийся от Пугачева с тысячным отрядом Юламан Кушаев. В Исетской провинции продолжали борьбу Бадаргул Юнаев, Сара Абдуллин, Баязит Максютов, Махмут Калмаев. В течение лета ими было уничтожено несколько заводов.

После сражений с отрядом Рылеева у сел Тимошкино и Нуркино Салават Юлаев отступил к Елдякской крепости, откуда вернулся на Сибирскую дорогу и, как обычно, наведался к отцу.

Юлай был мрачен, и Салават сразу понял, что тот приготовил для него недобрую весть.

— Случилось что, атай? — со страхом спросил он.

— Да, улым, — тяжело вздохнул отец. — Уж и не знаю, как сказать…

— Не томи, — еще больше разволновался Салават.

— Эх, была не была… — махнул рукой Юлай и насилу выдавил из себя: — Бугасай-батша…

— Что с Бугасаем?

— Ой, харап, харап наш Бугасай, улым.

Салавата словно оглушили. Он был так потрясен, что не мог вымолвить ни слова.

— Схватили Бугасая, — покачав головой, сказал отец. — Судить будут.

— Где схватили? Когда схватили? Кто?

— Сказывают, будто бы свои выдали, палкауники… Связали и в Яик свезли.

— Свои?! — чуть не задохнулся от возмущения Салават и стал перебирать в памяти лица пугачевских любимцев, пытаясь угадать, кто из них был способен на предательство, и тут же сказал себе: «Кто угодно, но только не Кинья-агай».

Отец словно прочел его мысли.

— Был бы хоть Кинья-дус рядом. Разве кто посмел бы…

— А куда подевался Кинья-агай? Он ведь с Бугасаем остался.

— Пропал наш Кинья, улым. Никто не знает, где он. Дело нечистое. Видать, убрали его, чтоб не мешал…

Салават недолго приходил в себя. Едва успев опомниться, он тут же придумал, что будет делать.

— Так куда, говоришь, увезли Бугасая, в Яик? — резко вскинул он голову.

— Вроде так… — растерянно произнес Юлай. — Уж не надумал ли туда ехать, улым? — догадался он.

— Поеду, атай. Надо вызволять Бугасая из беды…

— Доброе дело ты задумал, улым. Да вот только боюсь, опоздал ты. Уж дней десять, если не больше, прошло, как взяли его. Сам подумай, кто же станет Бугасая так долго в крепости держать. Он, должно быть, уже в Ырымбуре или Мэскэу… Перед тем как ехать, разузнай, что и как. Путь-то ведь неблизкий, да и каратели кругом. Неровен час, нарвешься на кого. Опасно.

— Что верно, то верно, атай. Сам знаю, что опасно. Но кто ж еще поможет Бугасаю, как не я… — так и рвался с места Салават.

Юлай лихорадочно соображал, как удержать горячего сына от обреченного на провал рискованного поступка.

— Я скажу, а ты послушай, улым, — осторожно начал он. — Думаю, тут такое дело, что уже ничем не поможешь. Ты командир бывалый, вот и соображай, что к чему. Бугасая схватили. Война с турками кончилась…

— Хочешь сказать, атай, что теперь каратели за нас примутся?

— Еще как ополчатся. Помяни мое слово…

V

Генерал-поручик Суворов прибыл в Яицкий городок уже после того, как туда был доставлен Пугачев.

На подъезде к крепости его поджидали с хлебом-солью, встречая под перезвон церковных колоколов.

Увенчанный лаврами победителя Суворов держался, не в пример другим генералам, довольно просто и скромно. Приветливо помахав рукой встречающим, он, нигде не задерживаясь, устремился к члену секретной комиссии гвардии капитан-поручику Маврину.

— Капитан… — начал было он и запнулся.

— Маврин Савва Ивановыч, Ваше превосходительство, — подсказал ему тот.

— Благодарю… Так вот, Савва Иваныч, полагаю, нам с вами есть о чем потолковать.

Тот выпрямился по-военному и отдал честь:

— Я в вашем распоряжении, Ваше превосходительство!

— Комендант мне тоже нужен.

Стоявший рядом с Мавриным офицер, взмахнув правой рукой, тут же представился:

— Ваше превосходительство, комендант Яицкого городка, подполковник Иван Данилович Симонов к вашим услугам!

Уединившись с ними в одном из кабинетов городской канцелярии, Суворов немедленно приступил к расспросам.

— Как там самозванец? Как ведет себя? — деловито осведомился он.

— Весьма достойно, Ваше высокопревосходительство. Даже описать невозможно, сколь преступник бодрого духа, — отвечал капитан-поручик Маврин.

— Уже допросили?

— Да-с, еща вчерась. Я самолично его допросил, — сообщил Маврин. — Самозванец был весьма словоохотлив, сразу же во всем признался. Обличал бояр русских. Говорил, будто бы оные вконец обнаглели, бедных за людей не считают, мучают простой народ, измываются над ним. Потому, де, господь бог и решил покарать их через него. Так и сказал, будто бы самому богу было угодно наказать Россию через его окаянство. И, надобно вам заметить, наказал со всею жестокостью. Не сразу Россия от такого окаянства оправится. За время бунта по приказу самозванца до смерти убито тысячи полторы помещиков, свыше десятка заводчиков. Да безо всякого счета — военных. Чиновникам тоже досталось.

— Не намерен ли Пугачев писать прошение ее величеству императрице на помилование? — спросил Суворов, пощелкивая суставами сплетенных тонких пальцев.

— Никак нет.

— Отчего ж?

— Оттого, полагаю, что на помилование государыни не рассчитывает.

— А казаки-то знают, что Пугачев здесь?

— Как не знать, Ваше превосходительство, — откликнулся Симонов. — Мы народ собирали, показывали злодея.

— Вот как. Не токмо допросить, а уж и показать успели… — с трудом скрывая разочарование, промолвил генерал-поручик, недовольный тем, что не ему выпала честь первым принять важного государственного преступника. — Меня, стало быть, не дождались, — покачал головой он. — И когда же вы представили злодея народу?

— Вчера же и представили, Ваше превосходительство, почти сразу же после допроса, — сказал Маврин. — Ибо прятать оного не имело смысла, — оправдывающимся тоном добавил он. — Молва в народе точно зараза разносится. Любопытство через край. Дабы самим убедиться да убедить всех, что у нас подлинный Емелька Пугачев, а не кто другой, пришлось нам его срочно толпе предъявить.

— Ну да, конечно, вы правы. На вашем месте я поступил бы точно так же, — вынужден был согласиться Суворов и на мгновение задумался, оглаживая свой высокий с залысинами лоб. Потом он вдруг оживился и резко вскинул голову: — А теперь я попрошу вас поведать мне, господа, как сие происходило.

— По моему приказанию на майдане, то бишь на площади, собрали народ, — начал Симонов, — после чего привели бунтовщиков. Когда все было готово, капитан-поручик вывел вперед самозванца. Толпа вначале охнула, а потом как зашумит, заволнуется.

— Узнали, стало быть.

— Узнали, Ваше превосходительство. Некоторые удивлялись, мол: неужто сам государь. Так его и называли — «государь наш батюшка».

— Беспорядков не было?

— До этого не дошло. Страх крепко в народе сидит. Угомонились по первому же моему требованию.

— А что самозванец?..

— Тот напустился на казаков и прилюдно стал упрекать, будто те всему причиною. Стоите, мол, точно воды в рот набравши, хоть бы кто из вас заступился за меня. А те и вправду молчали. Только головы опустили. Тут Емелька и выдал их, рассказал, как казаки упрашивали его в свое время имя покойного государя принять. Он-де долго упорствовал, а как согласился, во всем им потакал. «Вспомните, сколь зла вы без моего ведома да от моего имени чинили. Чего молчите? Неправда, скажете?» Так и не добился от своих сообщников ни слова. Обозвал иудами, тварями трусливыми и потребовал, чтобы увели его.

— Да-с, помилуй бог, форменная трагедия, — задумчиво произнес генерал, покачав головой. — Сказать по совести, господа, мне его даже немного жаль.

Удостоверившись в том, что самозванца узнали не только соратники-казаки, но и простой люд, Суворов уже не сомневался в том, что в его руках оказался сам Пугачев — великий предводитель мощного народного движения, всколыхнувшего и едва ли не до основания потрясшего всю Россию. После разговора с Мавриным и Симоновым он пожелал встретиться с ним лично. Комендант тут же это устроил.

Теперь генерал-поручику предстояла очень важная миссия — он должен был препроводить пленного в Симбирск.

Капитан Маврин пребывал в полной растерянности. Он находился в подчинении начальника секретных комиссий генерал-майора Потемкина и никаких инструкций о передаче Пугачева Суворову от него не получал. Ослушаться генерал-поручика он тоже не посмел.

Уполномоченный самим главнокомандующим Паниным, тот даже не удосужился испрашивать у кого бы то ни было разрешения и стал готовиться к дальнему походу.

Опытнейший военачальник, Суворов продумал все до мелочей. Под его присмотром Пугачева крепко-накрепко связали и заключили в деревянную клетку, взгромоздив ее на двухколесную повозку. Арестованного должен был сопровождать специальный караул, а для охраны процессии снарядили целый отряд.

Пока ехали, Суворов не спускал с Пугачева глаз, почти неотлучно следуя за его клеткой. Под бдительным его приглядом тот оставался даже ночью во время привала. Борясь со сном, привычный к походным условиям генерал коротал длинные осенние ночи в беседах с пленником. Прилагая все усилия к тому, чтобы разговорить Пугачева и выявить причины, побудившие его поднять восстание, Суворов расспрашивал его о детстве, о родных местах, о жизни. Прирожденный вояка, он с увлечением слушал рассказы о выигранных и проигранных главным бунтовщиком баталиях, проявляя немалый интерес и к его соратникам. Особое его любопытство вызывал башкирский предводитель Салават Юлаев.

Едва речь зашла о Салавате, глаза Пугачева так и засверкали.

— Вот кто меня не предал, вот кто мне верен! — с жаром воскликнул он. — Это мой самый молодой бригадир! Юлаев — истинный полководец, великих способностев джигит. Оттого и снискал себе такую славу. Знали б вы, как он за народ свой радеет, бьется, не щадя живота своего! Будь Салаватко рядом со мной, рази б я вам так запросто дался. Погодите, он всем вам ишо за меня отомстит!

Суворов сдержанно усмехнулся.

— Что б ты там ни говорил, Емельян Иваныч, а Салаватке твоему тоже недолго на воле гулять осталось.

Пугачев поднял на генерала тяжелый взгляд и ничего не сказал.

Ночью ему приснилось, как на идущий бескрайней степью суворовский отряд стремительно налетел огненный вихрь. Пугачев зажмурился, а когда раскрыл глаза, то увидел перед собой огромного богатыря в сверкающих доспехах и верхом на гнедом жеребце. Голову сурового исполина обрамлял огненный венец. Пугачев пригляделся и с удивлением обнаружил, что это был вовсе не венец, а огненно-рыжий лисий мех. И тогда он понял, кто перед ним.

— Бригадир, — ошалев от радости, кинулся Пугачев к Салавату. — Ах, ты чертяка эдакий! Я ведь знал, что ты придешь. А мне не верили. От таперича мы всем им покажем!

Стоило Салавату натянуть тетиву, как на суворовцев обрушился в тот же миг целый град огненных стрел. Каратели завопили, заметались. Все вокруг запылало.

— Так их, так… Бей их, бригадир мой, не жалей, — заорал Пугачев и проснулся.

Возня, шум и крики снаружи, запах гари и дыма, отблески близкого пожара в оконце — все это происходило, как оказалось, наяву. «Ага, подоспели-таки верные мои башкирцы, — обрадовался Пугачев. — Уж они-то меня отобьют!».

«А где ж Салаватко?» — спохватился он вдруг, и в самом деле решивший, что тот явился к нему со своими людьми на выручку и, вцепившись в решетку клетки, что было сил, завопил:

— Тут я, бригадир, вот он я!..

— Не боись, Емеля, не сгоришь, мы тя щас отсель вытащим, — услыхал он и замер, увидав вместо ожидаемых башкир зловещие тени вбегавших в избу солдат. Служивые подхватили разом, в несколько пар рук, клетку, выволокли ее наружу и оттащили подальше от бушевавшего пожара.

В ту же минуту подскочил генерал и велел открыть клетку.

— Хоть и не лето на дворе, а придется тебе, Емельян Иваныч, побыть до утра в телеге. Ну а я уж тут рядышком посижу, покараулю, — сказал он.

Пугачева привязали к повозке. Собиравшийся бодрствовать остаток ночи Суворов сделал попытку разговорить узника, но только зря старался. Взбудораженный видениями и порожденной ими надеждой, тот, пропуская мимо ушей его вопросы, как завороженный, смотрел на укрощаемый людьми пожар.

Отбиваясь от них, огонь принимал причудливые формы и на какое-то мгновение даже вздыбился в образе коня, на котором восседал в своей огненно-рыжей лисьей шапке гордый и бесстрашный батыр, готовый отдать за него, Емельяна, свою жизнь.

И тут Пугачев поймал себя на мысли, что он, как живому, всей душой сочувствует мятущемуся огню, видя в нем бунтаря, полного решимости ему помочь: «Беги, беги, Емеля, покуда я в силе. Я их отвлеку». Да где ж ему бежать-то, не с руки… Знать, отбегался уж…

— Слава те, Господи, вовремя углядели, — раздалось поблизости. — Сколь ушатов водицы выплеснули, так хошь не здря. Кажись, на сей раз пронесло. Уцелела наша деревенька, — крестился, глядя на затухающее пожарище, низкорослый, щуплый мужичонка.

«Затравили, усмирили строптивца всем миром», — с тоскою подумал Пугачев и устало закрыл глаза. Ему не хотелось видеть тлеющие на месте отбушевавшего пламени головешки. Еще бы, ведь он и сам был сродни им…

Сравнив себя с остывающей головней, Пугачев почувствовал всю безысходность своего положения и, чуть не взвыв, громко выдохнул.

Ни на миг не терявший бдительности Суворов, прислушавшийся даже к его дыханию, выждав немного, спросил:

— Ты чего, Емельян Иваныч?

— Да ничего, ваша милость. Притомился. Скорей бы уж, что ли. Сколь нам ишо осталось?

— Две трети пути одолели. Стало быть, с половину того, что прошли.

— Ну и куды ж вы меня везете? — пользуясь случаем, как бы невзначай, кротко спросил Пугачев.

— Хоть и не положено, а скажу: до Симбирска, — ответил Суворов.

— Вот те здрасте! А зачем не в Москву аль в Питер?

— В Симбирске нас с тобой, брат, сам генерал-аншеф граф Панин дожидается. Слыхал, небось, про такого?

— Как не слыхать, ваша милость, — уныло произнес Пугачев. — Да ведь я при ем во второй армии служил… Уж больно строгий был.

Суворов сказал правду. По прибытии в Симбирск Пугачева прямиком повезли к Панину.

После непродолжительного общения с самозванцем известный своим крутым нравом граф, обозлившись на него за непочтительное, как ему показалось, обращение, приказал сковать его по рукам и ногам и посадить на цепь.

Памятуя о том, что совсем недавно он и сам повелевал людскими толпами, Пугачев держался с достоинством. Не сетуя на судьбу, он ел и пил то, что ему давали.

Как-то раз, когда Пугачев перекусывал, к нему явился Петр Иванович Рычков. Заметив, с каким повышенным вниманием разглядывает его почтенный пожилой человек, он приветливо окликнул:

— Доброго здоровьица, барин! Айдате, отведайте со мной наваристой ушицы, — насмешливо сказал Пугачев. — Милости просим к столу.

Поколебавшись немного, академик медленно приблизился к узнику и, не зная, с чего начать, спросил:

— Суда дожидаемся?

— Верно, дожидаемся.

— Хотел бы я понять, как же вы посмели дерзнуть на столь немыслимое злодейство.

— Виноват, барин. Кругом виноват. Хошь пред господом богом, хошь пред государыней-матушкой. Доведется в живых остаться, постараюсь вины свои загладить, — то ли в шутку, то ли всерьез ответил он.

Рычков помолчал немного, потом вдруг обдал Пугачева полным скорби взглядом.

— А сына моего почто убили? Какой вам он убыток сделал?

— Сына? — тихо переспросил, растерявшись, тот. — А кто был ваш сын, барин?

— Андрюша… — сквозь слезы с нежностью произнес академик и, взглянув на него с укором, уточнил: — Комендант Симбирска, полковник Андрей Петрович Рычков.

Пугачев напрягся, пытаясь что-то вспомнить, но, так и не вспомнив, пожал в недоумении плечами.

— И сколь годов сынку вашему было? — с сочувствием спросил он.

— Тридцать шесть… Самый старшенький…

— Ну да… — покачал головой Пугачев. — И много их у вас?

— Семеро. А была бы дюжина, кабы господь остальных не прибрал.

— Большая у вас семья, барин, однакож.

— Большая — не большая, а каждый из детей моих мне дорог. Вон возьмем, к примеру, руки, — растопырил пальцы Рычков. — Какой палец ни укуси, все та же боль. Не приведи господь пережить своих детей, — сказал он и, не удержавшись, горько заплакал.

Пугачев взглянул на свои закованные в кандалы почерневшие руки и тоже зарыдал.

VI

Суворов, воспринявший как должное расточаемые ему Паниным похвалы за поимку самозванца, вскоре и сам охотно уверился в том, что это его прямая заслуга. Начальник секретных комиссий Павел Сергеевич Потемкин, из чьих рук выскользнул Пугачев, с неодобрением наблюдал, как прославившийся в последней войне полководец прилюдно лобызал главнокомандующему руку.

После целой череды допросов Панин, принявший самозванца из рук в руки, направил генерал-поручика в Башкортостан.

Приехав в Уфу, Суворов вселился во второй особняк промышленника Твердышева и с ходу, не дав себе ни дня передышки, приступил к делу. Вдохновленный своими недавними успехами, он жаждал как можно скорее покончить с очагом незатухающего бунта.

Расстелив на столе большую карту, генерал бегал по комнате, с нетерпением поджидая отцов провинции и военачальников. Они должны были ввести его в курс дела и помочь уточнить места, где были сосредоточены основные силы мятежников.

Еще накануне Суворов тщательно изучил границы провинций, дорог и уездов, и с приходом местного начальства с поразившей всех быстротой отметил на ландкарте пункты расположения и деятельности наиболее крупных повстанческих формирований.

Оценивая обстановку, Суворов задумался.

— М-да, как я вижу, спокойнее всего на Казанской дороге, — сказал он, ткнув указательным в место на карте, где проходила западная граница Уфимской провинции.

— Совершенно верно, ваше превосходительство, — откликнулся генерал-майор Мансуров. — Именно там действуют верные правительству старшины из числа самих инородцев. И они весьма успешно нам помогают. Да и остальные, которые из зачинщиков, за редким исключением, самоохотно в повиновение обратились и по сию пору обращаются.

— То, что сами старшины с повинной являются, для нас крайне важно. Невзирая на то, что оные за их злоумышления сурового наказания заслуживают, поощрять их, однако же, должно, — заметил Суворов и, вновь склонившись над картой, сказал: — Ну-с, а теперь, господа, мне хотелось бы узнать, как обстоят дела по правую руку от Казанской дороги.

— В тех местах находится, как и прежде, подполковник Папав, — сообщил генерал Фрейман. — В июне, после ухода самозванца, он побывал в Осе, но утвердиться не смог. Башкирцы его прогнали, вынудив отступить обратно к Кунгуру. Когда Папав воссоединился с майором Гагриным, окрестное население побежало к ним с повинной, так что в начале октября он уже докладывал его превосходительству генерал-майору Потемкину, будто бы в повиновение им обращено около тысячи бунтовщиков.

— Как раз в то время я и доставил самозванца Пугачева в Симбирск, — оживился Суворов. — По всему видно, что арест злодея пошел кое-кому на пользу.

— Между тем сами осинцы, как и красноуфимские, живут по своей воле, — продолжал Фрейман. — А все по причине того, что там все так же орудуют бунтующие башкирцы, причем заодно с русскими и черемисами. В Осинской волости сводные русско-башкирские отряды не дают развернуться команде Папава.

— Усмирить же оных можно, — вмешался воевода Борисов, — ежели подбросить туда дополнительные части.

— Хорошо, господа, мы подумаем над этим, — пообещал Суворов и снова уткнулся в карту. — Так-с, пойдем дальше… Ну-ка поглядим, что тут у нас, — сказал он, уперев костлявый палец в испещренный пометками участок.

— Сибирская дорога. Именно там расположено гнездо Салаватки и отца его — Юлайки, — поспешил доложить уфимский комендант Мясоедов. — Уж эти, будьте покойны, будут стоять до конца, — язвительно добавил он.

Суворов пристально взглянул на коменданта, потом вдруг сощурился и, хлопнув себя по лбу ладонью, воскликнул:

— Помилуй бог, совсем запамятовал! Ваше замечание, Сергей Степаныч, весьма кстати пришлось. У меня ведь особое поручение до всех вас от его сиятельства графа Панина. — Забыв про свой сан, он по-мальчишески резво бросился к саквояжу и, порывшись в нем, извлек какую-то бумагу. — Сие обращение надобно как можно быстрее размножить и в народе распространить.

Отвечая на молчаливый вопрос взиравших на него с недоумением военачальников, Суворов пояснил, что, во избежание кривотолков, генерал-аншеф Панин решил через свое послание официально уведомить местное население о ликвидации главного повстанческого войска и об аресте Пугачева.

— Его сиятельство требует от башкирцев сложить оружие и явиться к властям с повинной. Тем же, кто повиноваться не пожелает и, уж тем паче, сопротивляться вздумает, обещано… — торжественно проговорил генерал и осекся, заметив, с какой кислой миной его слушают — дескать, сколько таких увещевательных манифестов через руки наши прошло, а все пока что без толку. — Задетый за больное самолюбие Суворов обиженно поджал по-старушечьи губы и резким движением развернул свиток, чуть не разорвав его. Пробежав глазами текст, он нашел нужное место и, делая на каждом слове ударение, с выражением прочел: «И тогда ж весь башкирский народ, который сему не повинуется мужеск пол до самых младенцов будет растерзан лютейшими смертями, жены, дети и земли их все без изъятия розданы в рабство и владение пребывшим в верности Ея императорского величества российским подданным».

Эта страшная сама по себе и к тому же воспроизведенная им в зловещем тоне угроза возымела желаемое действие, вызвав возглас всеобщего одобрения.

— А вот это уже другой разговор! — не удержался товарищ воеводы майор Аничков. — Давно бы так.

— Да, чувствуется крепкая рука. По всему видна старая закалка! — покачал головой Мясоедов. — Припомнят они у нас Тевкелева да Урусова! — не скрывал он своего злорадства.

— Поступком сим его превосходительство граф Панин и в самом деле показал, что не намерен церемониться со злодеями, — отозвался генерал Фрейман.

— Говоря между нами, господа, — вставил свое слово воевода, — это вам не генерал-майор Потемкин, который писал Салаватке, мол, покайся, познай свою вину и приди с повиновением. До того трогательно, аж до слез прошибает…

Суворов, не выпускавший бумагу из рук, с явным удовлетворением взирал то на одного, то на другого и, терпеливо всех выслушав, как ни в чем не бывало, закончил:

— Кроме всего прочего, его сиятельство Петр Иванович Панин повелевает при всех селениях, кои в бунте замешаны, виселицы да колеса поставить и казнить на них преступников, а в знак истинного покаяния и подданического повиновения, настоятельнейшим образом требует от башкирцев поимки и выдачи главного возмутителя Салаватки ближайшему из подчиненных ему военачальников. Нам же с вами надлежит довести сие до сведения буквально каждого. — Сказав это, он протянул свиток воеводе Борисову и, бросив взгляд на карту, изрек: — Нуте-с, господа, а сейчас мы с вами уточним, где именно в настоящий момент главный пугачевский наперсник находится, и засим сообща подумаем, что можно и должно предпринять, дабы оного, окружив со всех сторон, обезвредить. Как вы понимаете, на сегодня сие суть наиглавнейшая задача, ибо без ликвидации Салаватки рассчитывать на покорность воровского народца нечего. — Суворов сделал небольшую паузу, а затем, прищурившись, задумчиво произнес: — Уж теперь-то я, кажется, уразумел, почему самозванец, по доставке в Симбирск, дерзнул его сиятельству ответствовать, будто сам он всего-навсего вороненок, а ворон, дескать, пока еще летает… Вот мы и займемся тем самым вороном, попробуем до основания разорить воронье гнездо…

Наблюдавший искоса за своими гостями генерал был явно доволен тем эффектом, который произвели на них его последние слова, и был еще более польщен, услыхав подобострастное:

— Слухами о ваших победах во славу отечества нашего вся земля полнится, ваше сиятельство. Знает самодержица матушка-императрица, кому по плечу обуздать и усмирить извечных возмутителей нашего спокойствия!

О славе отечества Александр Васильевич, конечно же, радел, но и о своей собственной, чего уж греха таить, тоже никогда не забывал. Пусть лавры победителя не прибавили ему солидности, а все ж приятно, когда окружающие лишний раз о том вспоминают и напоминают.

Все правильно. По заслугам должна быть и честь. И Суворов нисколько не стыдился своего честолюбия, ибо военный человек не может не мечтать о славе, о карьере, о благодарностях и наградах. В потаенных же мыслях он мнил себя не иначе, как в чине фельдмаршала.

VII

У двадцатилетнего пугачевского бригадира Салавата Юлаева, по возрасту годившегося Суворову в сыновья, были, в отличие от него, совсем другие цели и задачи. Не он пришел на чужую землю. К нему пришли. И в тот самый момент решалась судьба его народа.

Не все башкиры доросли до осознания этого, и уж тем более далеко не каждый готов был пожертвовать собой, благополучием семьи и будущим своего рода. Зато он, Салават, лучше многих других понимал, во имя чего рискует. Но, даже зная, чем именно, остановиться уже не мог. Если борьба начата, то ее нужно вести, пока есть силы, до последнего вздоха, следуя данной им и его товарищами клятве «до самой погибели находиться в беспокойствии и не покоряться», хотя бы для того, чтобы держать карателей в постоянном напряжении. И Салават продолжал сражаться не на жизнь, а на смерть.

Он не искал славы. Батыру было не до нее. Слава Салавата сама прокладывала себе дорогу, сделав его имя не только всенародным достоянием, но и объектом особого внимания как со стороны генералитета, так и самой Екатерины. Имя его было у всех на устах.

Напуганные новым размахом освободительного движения под руководством Салавата Юлаева власти, развязав — шие себе руки после ареста Пугачева и заключения мира с Турцией, засылали в Башкортостан все новые части. На территории Уфимской провинции орудовали кавалерийские, пехотные полки и казачьи отряды, подчинявшиеся Мансурову, хозяйничала карательная бригада Фреймана. Исетскую провинцию контролировали войска из корпуса Деколонга.

Противодействовать нарастающему натиску регулярных войск, во всех отношениях превосходивших повстанческие, становилось все труднее. Но воинственный дух Салавата не затухал. После сентябрьских боев с карательной командой Рылеева, направленной из Уфы генералом Фрейманом, он снова побывал под стенами Катав-Ивановска. Убедившись в том, что завод по-прежнему неприступен, Салават не стал там задерживаться. Он решил заняться срочной мобилизацией, для чего в середине октября объехал со своим трехсотенным конным отрядом целый ряд селений вдоль реки Караидель. Вместе с Ильсегулом Иткининым Салават разработал план захвата нескольких располагавшихся близ Кунгура крепостей, рассчитывая лишить карателей опорных пунктов в екатеринбургском направлении.

Озабоченность активной деятельностью башкирских повстанческих отрядов в северных и северо-восточных районах была столь велика, что Уфимской провинциальной канцелярии и Екатеринбургскому ведомству приходилось соотноситься при необходимости не напрямую, а окружным путем через Мензелинек.

Местная власть и курировавшие эти территории военачальники не могли долго терпеть такое положение и стали принимать срочные меры по охране и защите крепостей, организовывали, где только было возможно, пикеты. Шла интенсивная переброска на северо-восток Башкортостана дополнительных воинских подразделений, одна из которых предназначалась для снятия осады Катав-Ивановского завода.

По заданию генерал-поручика Суворова была основательно изучена складывавшаяся в главном очаге восстания ситуация, собраны сведения о формированиях, входивших в сводный отряд Салавата Юлаева, а также составлен подробный список их предводителей. В нем упоминались семь старшин Сибирской дороги, один старшина с Ногайской и отдельные представители Исетской провинции.

В представленном Суворову списке не было схваченного Шарыпом Кииковым Аладина Бектуганова и пойманного недавно Сагитом Балтасом марийца Изибая Янбаева.

В конце октября в руках командира одного из карательных отрядов — коллежского советника Тимашева — оказался Каранай Муратов. Кроме него вынуждены были сложить оружие Кутлугильде Абдрахманов, Каскын Хамаров, Сайфулла Сайдашев, Юламан Кушаев и Токтамыш Ишбулатов.

Заполучив уже несколько десятков важных повстанцев, гордый собой подполковник Тимашев со дня на день ожидал появления главного предводителя и его отца.

Как и многие другие, Салават тоже мог бы сдаться, тем более что с предложением покаяться и обещанием помиловать к нему обращался сам Потемкин. Но он в клочья разорвал письмо генерала, ибо никакой вины за собой не признавал.

Салават-батыр не считал себя преступником. Он ощущал себя защитником отечества и своего народа, страстно желая стать его избавителем. По глубокому убеждению Салавата, это было правое дело, и он даже не помышлял о том, чтобы ему изменить.

А между тем отход от восстания активных его участников стал принимать массовый характер. На тех, кто все еще продолжал сопротивляться, это действовало угнетающе.

Изменилось настроение и у Юлая Азналина. Встретившись с отцом, Салават удивился его унылому виду и с тревогой спросил:

— Уж не захворал ли ты, атакаем?

— С чего ты взял, улым?

— Так ты ж с лица спал!

— Нет, улым, не захворал я, — опустив глаза, с тяжелым вздохом произнес Юлай. — А вот положение наше трудное. Мой отряд — уже не тот, что прежде. Сильно потрепан. Уже полгода, как под заводом стоит. Вижу, удержать Катау-Иван нам не по силам. Кругом враги. Да и какой из меня, по правде говоря, воин на старости лет. Думаю вот, не убраться ли мне восвояси. Повинюсь перед губернатором и хоть остаток дней проживу спокойно.

— Я тебе в этом деле не советчик, атай, — отводя глаза в сторону, промолвил Салават.

— А ты мне позволишь уехать?

— Воля твоя.

Юлай совсем растерялся.

— Ты ведь у нас голова, улым. Вот и скажи напрямик, что мне делать.

— Голова-то голова, а ты все ж таки мой отец и к тому же человек знатный. Так что сам решай, как быть.

— А давай вместе уедем, — неожиданно предложил Юлай.

— Нет, атай, — отказался наотрез Салават. — Назад мне дороги нет. Я буду биться с карателями до последней капли крови. Это мой долг.

— Ну что ж, улым. Пусть бережет тебя Аллах. А я все же поеду. На мне вся наша семья.

— До встречи, атай. Хау бул. Кланяйся эсэй, детишкам, женушкам и всей родне. Пускай за меня не тревожатся.

Простившись с отцом, батыр затосковал. Его тоже потянуло в родные края, к семье. Больше всего он соскучился по доченьке своей Минлеязе.

В степи табун пасется мой,

Но где ж любимый мной гнедой?

Ах, свет очей моих, Минлеяза,

Зачем же в ласке я растил тебя.[86]

Но у Салавата, под началом которого находилось к тому времени девять волостей, не было времени предаваться печали. Предоставив отцу самому решать, как быть дальше, он уехал, а в один из ноябрьских дней ему доложили, что Юлай Азналин вместе с Ильсекеем Бектугановым, Бахтием Кусяковым, Яуном Чувашевым, Кабы лом Алагузиным, Утявом Яраткуловым и Яхьей Якишевым отправился в Челябинск к подполковнику Тимашеву. Остатки своего отряда он оставил на попечение сына.

Встретив отцовских людей, Салават приказал:

— Расселить всех по домам. Пускай отдохнут сегодня.

— Пока не до отдыха, Салауат-агай, — воскликнул бойкий безусый юнец.

— Это почему же?

— Плохие новости, Салауат-батыр, — мрачно произнес Амин Ибраев, бывший в отряде за старшего.

— Объясни все толком!

Как оказалось, в сторону Катав-Ивановского завода движется команда Рылеева. И уже известно, что вместе с ним едут конные отряды верных правительству мишарских и башкирских старшин, которые уже больше месяца готовились к этому походу. Среди них и те, кто когда-то был в рядах повстанцев, и теперь, примкнув к карателям, выказывают перед ними особое рвение. Люди Рылеева хорошо обучены и вооружены. Они собираются снять осаду и взять в плен Салавата.

Узнав об этом, тот затрясся от негодования и заскрежетал зубами.

— Предатели! Трусы! Такие и веру, и народ продадут, лишь бы шкуру свою спасти, — кричал он, кляня отступников. — Крови моей захотели?! — Будет им кровь! Просто так я им не дамся.

На следующее утро, еще затемно, он повел своих людей от Катав-Ивановского завода навстречу команде Рылеева.

Близкая зима дышала им в лицо колючим снегом. Она насылала на джигитов резкие порывы студеного ветра, словно пытаясь их остановить и развернуть в другую сторону. Холод пробирал до самых костей. Но никто не жаловался, ведь с Салаватом остались самые преданные и стойкие. Следуя за молодым командиром, двухтысячное войско безостановочно продвигалось вперед.

А вот и каратели. Не дав им опомниться, Салават, увлекая за собой своих людей, с разбега набросился на вооруженного до зубов противника.

Вражеская кавалерия начала контратаку. Надвигаясь на повстанцев, конники рассредоточились, чтобы отрезать им пути к отступлению. Салаватовцы бились насмерть. Сперва они вели прицельный обстрел из луков, а едва наступил черед рукопашной, в ход пошли сабли и копья.

— Не сдавайтесь, джигиты! Бейте, бейте залимов[87], — покрикивал Салават, безжалостно сокрушая вокруг себя вражеских солдат.

Под стать батыру вел себя и его сноровистый караковый конь. Оберегая хозяина, он умудрился в минуту опасности вывернуться и лягнуть передними копытами набросившегося на него неприятеля. А в тот момент, когда кто-то направил на Салавата ружье, потревоженное чем-то бедное животное неожиданно шарахнулось в сторону, еще раз отведя от него угрозу.

В другой раз спас Салавата вовремя подоспевший к нацелившемуся на него сержанту один из джигитов, приняв вместо командира смертельный заряд.

После выстрела к офицеру подскочил еще один джигит, но его тут же оттеснили. Сержант попытался прицелиться снова, однако, боясь попасть в своих, стрелять не стал, и замахнулся на Салавата шпагой. Уклоняясь, батыр резко дернул коня и со всей яростью обрушился на противника. Тот едва спасся, пригнувшись к седлу, и сокрушительный удар клинка Салавата пришелся на голову русского солдата-кавалериста.

В пылу схватки батыр не заметил, как очутился в плотном вражеском кольце. Опомнился он лишь в тот момент, когда до ушей его долетел отчаянный вопль — «Выручайте Салавата!».

Благодаря собственной решительности и своевременной помощи товарищей батыр вырвался из окружения. И в тот самый момент каратели запустили разом свою артиллерию, разметав дружные ряды мятежников шквалом пушечного огня.

Когда из крепости прибыло подкрепление, положение башкир стало совсем критическим.

Оценив в считанные секунды обстановку, Салават издал призывный клич. Уцелевшие в бою батыры, отстав от карателей, со всех сторон бросились к нему. Быстро сгруппировавшись, салаватовцы дружно сорвались с места и под прикрытием немногих пушек, помчались в сторону леса. Пока опешившие от неожиданности каратели приходили в себя, они успели скрыться из виду.

VIII

Заночевав в ауле Тал дар, Салават собрал наутро своих помощников на совет.

— Агай-эне![88] Сами видите, как похолодало. Вот-вот зимние бураны нагрянут. Народ наш с голодухи мается. Так что воевать с карателями ни у кого нет сил. По всему видно, придется нам отряд наш покамест распустить… А весною, как потеплеет, соберемся сызнова и, если на то будет воля Аллаха, продолжим. Согласны?

Соратники, привыкшие беспрекословно во всем повиноваться своему прославленному вождю, все, как один, поддержали его предложение:

— Мы согласны!

— На все твоя воля, Салауат-батыр!

— Предложение твое разумно. Побережем силы до весны.

Уговорившись не терять связи и назначив время, когда будет подана весть о месте будущей встречи, Салават отпустил людей, а сам стал думать, где ему и оставшимся с ним товарищам было бы лучше всего перезимовать. Он уже знал, что вся его семья, включая родителей, находится в руках карателей. Но даже это не сбило батыра с ног. Салават понимал, что жизнь его принадлежит не ему и не семье его, а народу и решил сберечь себя для будущей войны.

После роспуска отряда с ним осталось всего лишь несколько человек: есаул Ракай Галиев с братом Абдрашитом, Юртым Адылов и Зейнаш Сулейманов[89]. Не желая навязывать им своей воли, он спросил:

— Ну как, дустарым, где зимовать будем?

— Где угодно, только уж никак не в ауле. Куда ни пойдем, солдаты нас везде достанут. Придется нам в какой-нибудь пещере схорониться, где ж еще, — сказал Сулейманов.

Абдрашиту Галиеву такое предложение не понравилось.

— Ай-хай! Ты хоть знаешь, каково в каменной пещере в зимнюю стужу?!

— Сказывают, будто Кинья к казахам бежал. Может и нам в те края податься? — вставил свое слово Юртым.

— Про то, куда Кинья-абыз[90] подевался, никто не знает, — заметил Салават. — А что до казахских степей, то и впрямь будет лучше там укрыться. Думаю, так безопасней будет.

— Верно, Салауат-батыр!

— Поехали на зиму к казахам!..

Салават закусил и пожевал верхнюю губу, потом с сосредоточенным видом почесал затылок. Приду мать-то они, конечно, придумали, куда на зиму спрятаться, да вот как осуществить задумку?.. Как переправиться, положим, хотя бы через реку? Вода ведь еще не промерзла. Да и каково им будет пробираться непроходимыми лесами и горами, одному только Аллахы Тагаля ведомо.

Долго размышлял батыр, мучаясь сомнениями. Видимо, придется все-таки на какое-то время в лесу возле Миндишева схорониться. Это глухое и потому самое подходящее для них место, потому как царские войска, расквартированные по крепостям, заводам и крупным селам, в лесистые горы и в топкие места, вернее всего, не сунутся. Да и тамошние башкорты самые надежные. Они обеспечат Салавата и его товарищей провизией, одеждой и будут сообщать им о передвижении карателей.

Но, как известно, человек предполагает, а Всевышний располагает. К великому несчастью, все получилось не так, как задумывалось. Вся беда была в том, что аул, где скрывался Салават со своими людьми, находился в окружении заводов и русских поселений. Когда они готовились уходить, в избу ввалился какой-то крепыш.

— Бегите отсюда, не мешкая! — протараторил он с порога.

Не допив чай, Салават вскочил со своего места.

— Что стряслось?

— Кругом шымсылар… Мишарский старшина Абдусалямов Муксин, тот самый, что когда-то Батыршу поймал, выведал, где вы, и ведет сюда с собой какого-то Аршина с войском.

«Аршеневского, — тут же сообразил Салават, — это его люди ограбили недавно нашу семью, пол сотни лошадей умыкнули…»

— А где они сейчас? — спросил он.

— Мишар ведет каратов по окружной.

— По окружной? — изумился Салават. — А зачем?..

— Негодяй Муксин боится, что башкорты дознаются и бежать тебе пособят. А Муксинов братишка Ямгур, сказывают, грозился и второй урысов отряд привести.

Бежать немедленно! Салават стал торопить своих друзей. Они наскоро побросали кое-какие вещицы в мешки, привязали их к седлам и, вскочив на лошадей, помчались по левому берегу Юрюзани.

Воздух был свеж и по-зимнему морозен. Нагоняя снег, дул сильный, порывистый ветер.

— Хоть бы следы наши замело. Тогда нас не найдут, — сказал Салават, приостановившись.

Остальные промолчали.

Переночевав в Каратаулы, они оставили там лошадей и дальше уже отправились на лыжах.

И вот уже неподалеку родные шайтан-кудейские владения. Им бы только до знакомой охотничьей избушки добраться. А уж каратели не скоро их там отыщут…

Но и на этот раз Салавату не повезло. Очень скоро, двадцать пятого ноября, беглецов догнал передовой отряд команды поручика Лесковского.

Окруженные со всех сторон джигиты ощетинились, направив на карателей свои стрелы, но Салават остановил их:

— Не надо! Зачем губить себя понапрасну?

— Уже лучше в бою смерть принять, чем в руки врага угодить! — вспылил Ракай Галиев.

— Нам бы только живыми остаться. А весной, Алла бойорха, как сговаривались, сызнова начнем, — проговорил едва слышно Салават.

Не встретив сопротивления, каратели, среди которых находился и коварный Муксин Абдусалямов, тоже не стали стрелять. Велев связать беглецов, не успевший опомниться от радости поручик, возомнивший себя уже капитаном, сразу же отвез их в Калмыково[91], где сдал своему начальнику подполковнику Аршеневскому.

Боясь поверить в свою удачу, сулившую ему славу и повышение в чине, тот осторожно приблизился к плененному Салавату, молча обошел его и внимательно осмотрел со всех сторон, как бы прицениваясь. Не спуская с гордо стоявшего батыра алчных глаз, Аршеневский бросил через плечо:

— А вы часом не ошиблись, поручик? Это и есть главный между башкирским народом возмутитель? Уж больно молод…

— Никак нет, ваше высокоблагородие, не ошиблись. Не извольте сомневаться! — уверенно отчеканил Лесковский, покосившись, в свою очередь, на мишара Муксина.

Братья Абдусалямовы услужливо закивали.

— Он, он! Точно он, — закричал Муксин. — Это я его поймал.

Сотник Ямгур едва не оттолкнул его в досаде локтем, протискиваясь к Аршеневскому.

— Я его выследил, ваша высокая благородия. Вы уж не забудьте при случае… — начал было он, но тут же осекся, съежившись под презрительным взглядом Салавата, говорившим: «Уж я-то знаю, чего вам надо. Вы, шакалы проклятые, вечно на земли наши зарились. На куш богатый надеетесь, стервятники. Уже и грызетесь из-за добычи, прямо тошно смотреть…»

Наслаждаясь лицезрением главного преступника, подполковник едва не потирал руки, предвкушая свой скорый триумф. Готовый на радостях расцеловать всех и каждого, он даже к пленнику не испытывал той неприязни, которую тот вызывал у него до поимки.

Пребывая в таком благорасположении, Аршеневский приступил, наконец, к допросу. Однако вскоре настроение его переменилось. Вопреки ожиданиям подполковника, Салават, отвечая на его вопросы, держался независимо, ничем не выказывая своего раскаяния.

— Все прочие бунтовщики толпами к нам с повинной являются, а ты, как я погляжу, даже и не думал сдаваться, — не скрывая своего раздражения, заметил Аршеневский.

— Не думал…

— Столько злодеяний совершил и не раскаиваешься?! — заорал, потеряв самообладание, подполковник.

Салават промолчал.

— Корчишь из себя героя! Да знаешь ли ты, воровское отродье, что ты один такой остался, что от тебя, злодея, даже народец твой подлый отступился?! И все башкирцы до сего дня токмо и делали, что ждали, когда мы тебя возьмем. Уж как они будут рады узнать, что ты у нас в руках! — врал Аршеневский напропалую, лишь бы вывести пленника из себя.

Но Салават стоял перед ним неприступной скалой. Ему пришлось даже стиснуть зубы, чтобы не рассмеяться зарвавшемуся офицеру прямо в лицо: «Насчет народа ты, Аршин, явно перебрал. Видно, плохо ты нас, башкортов, знаешь. Так плохо, что даже представить себе не можешь, сколь велика и неискоренима наша любовь к родному Уралу. Вот почему мой народ никогда не забывает своих батыров, готовых жизнью своей заплатить за его свободу. Вот почему у нас столько героических песен и сказаний!».

Такой ответ можно было прочесть в черных, как уголь, и блестящих глазах гордого и непоколебимого в своей вере Салавата Юлаева.

Вся спесь Аршеневского так и забурлила, так и заклокотала в нем. Он хотел разозлить батыра, а вместо этого взбесился сам.

— Так ты еще и упорствуешь! — скривившись, взвизгнул он и наотмашь ударил связанного пленника ладонью по щеке. — Ну да ничего, мы тебя так обломаем, что ты еще на коленях будешь перед нами ползать, прощение вымаливать! — процедил подполковник сквозь зубы и приказал отделать его батогами.

Пока Салавата били, Аршеневский знакомился с протоколом. Закончив, он приказал увести арестованного, а сам засел за рапорт, в котором не преминул подчеркнуть, что главный башкирский бунтовщик старшина Салаватка захвачен и допрошен им самолично. С подачи Муксина Абдусалямова он счел необходимым указать вышестоящему начальству, что следовало бы арестовать и известного своими злоумышлениями отца опасного преступника — старшины Юлайки, который, по его сведениям, находится в Челябинске и хлопочет насчет выдачи ему охранительного билета.

Приложив донесение к протоколу допроса, Аршеневский, не мешкая, отправил документы в Уфу на имя генерал-майора Фреймана, который, в свою очередь, не замедлил доложить о задержани Салавата Юлаева генерал-поручику Суворову и генерал-майору Скалону.

Вскоре в Уфу был доставлен и сам Салават. До получения указаний главнокомандующего, узнавшего о произошедшем через неделю после ареста, он содержался в уфимской тюрьме.

Уведомив императрицу, граф Панин распорядился заковать Салавата в ручные и ножные кандалы и отправить к казанскому губернатору генерал-поручику Мещерскому. Такое же указание поступило и в Челябинск к подполковнику Тимашеву относительно Юлая Азналина.

Когда закованного по рукам и ногам Салавата везли в Казань под усиленным конвоем отряда Шица, в составе которого находился и сотник Ямгур Абдусалямов, в Москве полным ходом шла подготовка к публичной казни Емельяна Пугачева.

IX

Из-за постоянных допросов, следовавших один за другим, в Симбирске Пугачева продержали едва ли не весь октябрь, и поэтому в Москву он прибыл лишь в начале ноября. Два месяца арестанта продержали в специально оборудованном помещении на Монетном дворе прикованным к стене. В таком унизительном положении, сломленный, он дожидался решения своей участи.

Приговор, вынесенный генерал-прокурором Сената Вяземским и утвержденный Екатериной, был более чем суров. Пугачеву должны были отрубить голову, насадить на кол, тело его четвертовать, а расчлененные части разнести по четырем частям города и сжечь.

К четвертованию был приговорен и захваченный в плен за несколько дней до заговора пугачевский генерал-аншеф Афанасий Перфильев.

Не избежали смертного приговора Тимофей Падуров, Максим Шигаев и крещеный иранец Василий Торнов.

Досталось также близким Емельяна Пугачева. Его семья и вторая жена «императрица» Устинья были отправлены на вечное поселение в Кексгольмскую крепость.

Пять организаторов заговора против Пугачева были помилованы и от наказания освобождены. Восемнадцать других пугачевцев были приговорены к наказанию кнутом. Кроме того, им должны были вырезать ноздри, после чего их ожидала отправка на каторгу.

Морозным утром десятого января 1775 года к выбранной в качестве места проведения публичной казни Болотной площади повалили толпы народа. Отовсюду был виден сооруженный ночью высокий эшафот, оцепленный воинскими частями. Посреди помоста возведен столб с колесом и острой железной спицей наверху. Здесь же стояли три виселицы, предназначенные для Торнова, Шигаева и Падурова.

Следя за последними приготовлениями, огромная толпа, изрыгая пар и притопывая, с нетерпением ожидала начала «всенародного зрелища».

Представление началось, когда людское море всколыхнулось от чьего-то возгласа, эхом прокатившегося по огромной площади:

— Везут! Везут!..

— Где, где? — нетерпеливо спрашивали друг у друга взволнованные зрители, привставая на цыпочки и выворачивая шеи.

— Да вон же, вон — в той стороне, откуда кирасиры идут!

— И что? Кирасир-то я вижу, а Пугачева — нет, — беспокоился кто-то.

— Ну, как же! Как раз за кирасирами сани едут, вишь? — откликнулся стоявший поблизости рослый детина.

— Ну?!

— А в санях вроде как три мужика сидят. Который без шапки да в белом тулупе, на все стороны кланяется.

— А другие?

— Один — барской наружности, в шубе, а второй боле на попа смахивает.

— Стало быть, простоволосый и есть самозванец.

— Похоже, что так.

— И каков он из себя, не видать? — полюбопытствовала немолодая женщина, потирая шерстяными рукавицами нос и щеки.

— Чернявый, с бородой, по-казацки стриженый.

— Ой, ты господи, а чего это он такой худющий, ажно скулы торчат! — воскликнули с другой стороны.

— А ты посиди-ка на цепи четыре месяца, точно пес… — донеслось откуда-то сзади.

Тем временем сани подъехали к лобному месту и остановились. Сопровождавшая их конница тоже встала. Рядом сгрудились закоченевшие от долгого пребывания на морозе полуодетые арестанты, пригнанные для лицезрения казни. Среди них находились бывшие пугачевские военачальники Каранай Муратов и Иван Зарубин, по прозвищу Чика.

Прибывший вместе с Пугачевым чиновник Тайной экспедиции возвел его по ступенькам крыльца на эшафот. Вместе с ними взошли на помост Перфильев, духовник и еще один чиновник.

Встав на указанное ему место, самозванец обвел внимательным взглядом собравшуюся у его ног, как бывало, огромную толпу и отвесил низкий поклон. Никогда не видевшие его доселе люди с трудом верили, что этот смиренно кланяющийся им суховатый бородатый мужичонка с изможденным лицом и есть тот самый Емельян Пугачев, который претендовал на царский трон и целый год держал в страхе вельмож, равно как и государыню-императрицу. Знавшие его прежде тоже были разочарованы. Они молча переглядывались, как бы говоря друг другу: да, сдал наш батюшка, а ведь было время…

Зато все заметили, каким живым блеском играли его жгучие черные глаза!

После того как раздалась команда «На караул!», один из чиновников, который стоял поближе к Пугачеву, выступил вперед и принялся зачитывать приговор Сената.

Толпа, затаив дыхание, ловила каждое произносимое им слово и время от времени ойкала.

Сам Пугачев как будто и не слушал. Он бубнил себе что-то под нос и беспрестанно крестился. Глядя на него, осеняли себя крестом люди в толпе и некоторые солдаты. Одни робко надеялись на помилование, другие с нетерпением ждали казни.

Наступившее после оглашения приговора тягостное молчание нарушил сам Пугачев.

— Смилуйтесь надо мной, православные! Простите мне прегрешения мои… — захрипел он, отказываясь верить в то, что это были последние мгновения его жизни, и все еще на что-то надеясь. — А все ради вас, — вдруг крикнул он срывающимся голосом. — За то, что вольностей для вас хотел…

Наблюдавший за ним в окружении своих ординарцев и чиновников обер-полицмейстер Архаров испугался, что Пугачев, увлекшись, вот-вот объявит себя императором Петром Федоровичем и начнет баламутить недозволенными речами толпу, и резво подскочил к нему.

— Ты лучше правду скажи. Подтверди перед всеми, что ты есть казак донской Емелька Пугачев! — потребовал он и замер, с напряжением ожидая ответа.

— Так, государь, я — донской казак Зимовейской станицы Емельян Иванович Пугачев, — послушавшись его, громко и внятно произнес знаменитый предводитель бунтовщиков.

Пока огласивший приговор чиновник со священником сходили вниз, он, воспользовавшись моментом, размашисто перекрестился, поклонился на четыре стороны и еще раз скорбно произнес:

— Прости, народ православный! Прощайте, люди добрые!..

С одного конца площади до другого прокатился гул.

— Гляди, гляди! — тут и там толкали локтями друг друга люди.

— А чаво? — спросил, завертев головой, один зазевавшийся мужик.

— Чаво, чаво! Пугач с нами прощается, вот чаво!..

Заметив, как заволновалась толпа, экзекутор нетерпеливо взмахнул рукой, и в тот же миг зазвучала барабанная дробь, заглушая Пугачева, продолжавшего еще что-то бормотать и неистово кланяться.

Экзекутор грозно взглянул на замешкавшихся палачей и тряхнул головой. Подскочив к Пугачеву, они легко сорвали с него тулуп и, схватив за руки, подтащили к плахе. Тот оказал им сопротивление, попытавшись вырваться. Стараясь покрепче его ухватить, палачи разодрали на нем новенький малиновый полукафтан. Сбитый с ног, Пугачев рухнул на эшафот. Тогда-то все и свершилось. Блеснув на солнце острым и плоским клинком, секира резко поднялась и тут же опустилась…

Народ охнул. Не выдержав движения массы, обрушилась одна из закрепленных над канавой опор. Цепляясь друг за друга, люди старались как можно быстрее выкарабкаться, чтобы досмотреть драму до конца.

Палач с торжествующим видом поднял за волосы окровавленную голову, и со всех сторон раздались душераздирающие вопли.

— Пугачу башку отрубили!

— Кончали Емельку!..

Затем настал черед Афанасия Перфильева, обезумевшего от только что пережитой им вблизи страшной казни близкого товарища. В отличие от раскисшего под конец Пугачева, гордый казак отверг духовника и за всю церемонию не проронил ни звука.

В тот же день увезли в Башкортостан приговоренного к отсечению головы Ивана Зарубина-Чику. Кому-то взбрело в голову казнить его в том самом месте за Агиделью, откуда он год тому назад грозил Уфе. Власти изощрялись…

* * *

Узнав о казни Емельяна Пугачева, престолонаследник Павел Петрович впал в уныние. Его мать, Екатерина Алексеевна, напротив, испытала немалое облегчение и на радостях села писать письмо Вольтеру:

«…Маркиз Пугачев, о котором вы опять пишете в письме от 16 декабря, жил как злодей и кончил жизнь трусом. Он казался таким робким и слабым в тюрьме, что пришлось осторожно приготовить его к приговору из боязни, чтобы он сразу не умер от страха…»

Екатерина перечитала эти строчки и задумалась: а не осудят ли ее в просвещенной и боготворимой ею Европе за то, что она столь беспощадно обошлась с морально уничтоженным человеком, тем более что смертная казнь в России была отменена Елизаветой уже лет двадцать тому назад… Что ж, придется изобразить что-нибудь эдакое, что непременно оправдает ее в глазах ученого друга, склонит оного не к осуждению, а к оправданию и уважению совершаемых ею поступков…

Она провела несколько раз по носу растрепанным кончиком гусиного пера, потом обмакнула его в чернильницу и начертала: «Если б он оскорбил одну меня… я бы его простила. Но это дело — дело империи, у которой свои законы…»

После расправы над Пугачевым и его ближайшими сподвижниками императрица рассчитывала заняться Салаватом Юлаевым.

X

В начале февраля в казанскую секретную комиссию был доставлен Юлай Азналин. Туда же перевели и Салавата.

Встретившись с любимым сыном после трех мучительных месяцев разлуки, вдали от родного дома, среди чужих, враждебных им людей, Юлай не смог даже прижать его к сердцу.

Потрясенные, в первую минуту оба не в состоянии были вымолвить ни слова.

— Салауат, улым, что они с тобой сделали?! — с болью выдавил из себя Юлай, кое-как оправившись от шока, и по впалым, изможденным его щекам потекли из глаз мутные и едкие от горя струйки.

Тот тоже не мог смотреть на отца без слез.

— Не думал, что увижу тебя здесь, атакай. Как я погляжу, тебе тоже досталось, бахыркайым[92]…

— Что поделаешь… Тимаш помиловать обещал. Купился я, ахмак, на его посулы.

— А все из-за меня, атай.

— Не говори так, улым. Это судьба… Да я ведь и сам тебя таким воспитал… Ладно хоть, что теперь мы вместе.

Через неделю, следуя распоряжению Панина, казанский губернатор Мещерский отправил закованных в кандалы отца и сына под усиленным конвоем в Москву, куда их привезли девятнадцатого февраля. А уже двадцать пятого сняли первый допрос.

Председателем следственной комиссии по делу Салавата Юлаева и Юлая Азналина был назначен московский генерал-губернатор князь Михаил Никитич Волконский, общее руководство судебно-следственным процессом возложено на генерал-прокурора Сената Александра Алексеевича Вяземского.

Во время своей первой встречи с Салаватом князь Вяземский был настроен к нему достаточно благожелательно и держался как истинный аристократ. Но убеждаясь с каждым разом, насколько тот непреклонен, он все более ожесточался.

Не отрицая своего участия в восстании, Салават настаивал на том, что искренне верил в царское происхождение Пугачева, и упорно отметал обвинения в предумышленных убийствах. Даже обер-секретарю Тайной экспедиции Сената известному «инквизитору» Шешковскому не удалось выбить из него необходимых следствию признаний.

Тайная комиссия была вынуждена передать дело в Оренбург на доследование. Решив поручить подследственных генерал-губернатору Рейнсдорпу, Вяземский подготовил для него пакет с уже имеющимися документами, подробными инструкциями и посланием, где он выразил свои пожелания и рекомендации: 1) провести специальное расследование в отношении Юлая Азналина, выяснить, причастен ли он к деяниям Пугачева; если доказать причастность не удастся, то наказание не применять, а в случае виновности наказать, «равняясь преступлениям его и… обстоятельствам» 2) касаемо Салавата Юлаева указывалось на необходимость сбора улик и свидетельств, кои подтверждали бы его злодеяния и жестокие убийства, и от которых он не смог бы отпереться; при наличии доказательств следовало прибегнуть к такому суровому наказанию, чтобы навечно поселить в башкирском народе страх; при отсутствии таковых генерал-губернатору рекомендовано было самому определить меру наказания.

В послании подчеркивалось: сколь бы ни были велики злодеяния и прегрешения арестованного, потребно выяснить все до конца, дабы судить обвиняемых по справедливости, и решение выносить лишь при наличии подтверждающих вину документов…

На бумаге все выглядело благопристойно, а между тем участь Салавата была предрешена, ибо проект приговора уже имелся.

Семнадцатого марта закованных по рукам и ногам Салавата и Юлая вывезли из Москвы. Девятого апреля они были в Оренбурге.

Рейнсдорп пребывал в растерянности. У него на руках было два противоречащих друг другу документа, подписанных с разницей всего лишь в один день. Первый из них представлял собой определение Тайной канцелярии — фактический приговор, вторым был манифест императрицы об амнистии участникам восстания.

Оренбургский губернатор не стал брать на себя ответственность и уже через две недели препроводил «немаловажных колодников» в Уфу — «по ближайшему жительства их состоянию» и «по месту, где их злодейства происходили».

Уфимские провинциальные власти как будто только этого и ждали. Незадолго до прибытия Салавата в Уфу Панину была отправлена жалоба местного дворянства на башкирский народ, донимавший их беспрестанными бунтами. И то, что главный его предводитель оказался вскоре у них в руках, было расценено как ответ главнокомандующего на их обращение. Воевода Борисов и его помощники проявили при выполнении поручения Рейнсдорпа большое рвение.

Пока они занимались расследованием, Салават и Юлай дожидались приговора в тюрьме, под которую специально для важных преступников было приспособлено здание магистрата. Их содержали порознь и под усиленной охраной. По отдельности вызывали и на допросы.

Во время допросов Салават вел себя осторожно, разумно, взвешивая каждое слово. Он никого не оговаривал и не выдавал. Когда возникала необходимость оправдаться, Салават ссылался лишь на тех из своих соратников, которым ничего не угрожало: кого уже не было в живых и кто сумел вовремя бежать и надежно укрыться.

Томясь в полном одиночестве в одном из тюремных помещений, Салават задыхался от удушливого смрада и страдал от мучительных болей, причиненных побоями. Но еще невыносимее была тоска по воле. Она рвалась из истерзанной души батыра печальной песней:

Эх, вернулся бы я в дом родной,

Да вот снегом занесло мой путь.

То не снег запорошил путь мой,

Угодил я в руки к лютому врагу.

Нет Салавату дороги домой. Да и кто его там ждет… Салават знал, что гнездо его разорено. Самые близкие ему люди стали заложниками. Страшно подумать, что ждет их впереди — если не гибель, то рабство. Жен отдадут, как водится, к господам в услужение — к тем, кто особенно отличился во время расправы над повстанцами. Детей окрестят, нарекут русскими именами, и следующие поколения потомков Салавата уже не только не будут знать, каких они кровей, их воспитают так, что они, как никто другой, будут ненавидеть башкирский народ. Какой бы приговор ни вынесли ему и его отцу, из всех наказаний это — самое изощренное, подлое и жестокое…

Думая об участи своей семьи, Салават метался по своей клетке, не находя себе места. Нет, он не допустит, чтобы из его детей сделали кафыров и манкуртов. Надо что-то делать. И Салават решил обратиться за помощью к одному из охранников.

— Эй, солдат. Тебя как звать? — окликнул он.

— Мне не велено с арестантами балакать, — нарочито громко ответил тот.

Салават не отважился заговорить с ним вновь. Но караульного разобрало любопытство. Он подумал немного и, понизив голос, сказал:

— Так вот, значит… Яков Федорович меня кличут. А тебе зачем? Можа, нужда какая?

— Нужда, Яков Федорыч, большая-большая нужда, — встрепенулся Салават. — Письмо хочу брату написать.

— Ну?

— Харчи надо, деньги, одежку. Сам видишь, платье мое шибко истрепалось…

— Да уж, что и говорить, от таких харчей и ноги протянуть недолго. Шутка ли — четыре копейки на день, — посочувствовал ему сердобольный солдат Чудинов. — Что ж, бедолага, возьмусь пособить тебе, пожалуй, — согласился он и в следующий раз тайком передал Салавату бумагу, перо и чернила.

Они условились, что при первой же возможности Чудинов вручит письмо нужному человеку. И случай такой вскоре представился.

Постоянно дежуривший у окошка Салават заприметил как-то снаружи своего родственника. Он тут же дал знать об этом Чудинову:

— Яков Федорыч. На улице один башкорт стоит. Передай ему мое письмо.

— Понял. Токмо пускай твой человек малость подождет, покуда смена моя не явится.

Чуть позже, сдав пост сменщику, он вышел на улицу и, увидав неподалеку не одного, а сразу нескольких башкир, растерялся, не зная, кому из них вручить послание.

Он походил-походил и, плюнув, подошел к самому крайнему. Им оказался житель аула Мухамметово Сибирской дороги Мухаммат Кусюков.

— Послухай, ты часом не знаешь Салаватку Юлаева? — отведя его в сторонку, спросил он.

— Как не знать.

— А братца его старшого?

— Хм, братца? — удивился было Кусюков и, вдруг опомнившись, поправился: — Ну да, точно. Брата тоже знаю. Он ведь мой сосед.

Мухаммат Кусюков так ловко выкрутился, что Чудинов, ничего не заподозрив, отдал ему письмо с просьбой передать брату Салавата.

— Будь покоен. Передам прямо в руки, — заверил тот охранника.

Когда Чудинов ушел, Кусюков вскрыл письмо и, пробежав глазами написанный арабской вязью текст, хитро прищурился. Наблюдавший за всем издалека родственник Салавата по имени Сагыр бросился к нему с расспросами. Земляки разговорились. Сагыр агай хотел забрать письмо, но Мухаммат сообщил, что как раз собирается ехать домой и сказал, что мог бы завести его кому следует. Сагыр обрадовался такой оказии и попросил передать послание их общему знакомому Абдрашиту Алкееву, проживавшему по соседству с Шайтан-Кудейской волостью, с тем чтобы тот переслал его родственникам Салавата.

Кусюков твердо обещал исполнить поручение, а сам тем временем помчался к штабу Фреймана.

— Ваша высока пре… прес…хадительства, — трепеща от волнения, угодливо обратился Кусюков к генерал-майору, когда его к нему впустили, и протянул письмо. — Читайте, чего Салаватка пишет.

— Положим, прочесть я сие послание не сумею, — снисходительно произнес тот, пытаясь скрыть, насколько он в нем заинтересован. — Ты уж лучше сам, голубчик, переведи его, ничего не утаивая, и скажи, кому оное адресовано.

Вначале Мухаммат Кусюков поведал, при каких обстоятельствах к нему попало письмо и для кого оно предназначено. Потом объяснил, что Салават учит в нем оставшихся в его волости сородичей, как вызволить его семью, прося их обратиться в Оренбург, в губернскую канцелярию, и через нее — в Сенат, чтобы сообщить о незаконном их задержании. Судя по содержанию послания, для Салавата было большим ударом оказаться в руках уфимских чиновников и узнать, что от их произвола будет зависеть его с отцом участь и дальнейшая судьба их близких.

Распорядившись о розыске всех, кто оказался замешанным в этом деле, генерал Фрейман передал письмо воеводе Борисову. Оно было приобщено к делу как важная улика, несмотря на то, что Салават авторство свое не признал. Он отлично понимал, к каким последствиям это может привести, не только для него самого, но и для бескорыстного солдата Чудинова.

Уфимские власти приложили все усилия, чтобы выставить Салавата перед всем миром в наихудшем свете, показать его отъявленным злодеем и душегубом, об амнистировании которого не могло быть и речи. Такова была их конечная цель. И они успешно справились с поставленной перед ними задачей, не пренебрегая никакими средствами. Все было искусно подогнано под заранее составленный приговор, который был скреплен подписью губернатора Рейнсдорпа пятнадцатого июля 1775 года.

Уфимским провинциальным властям надлежало его в точности исполнить.

XI

Приведение приговора в исполнение было начато, когда Салавата и Юлая, с соблюдением всех мер предосторожности, привезли в их родную Шайтан-Кудейскую волость на Симский завод. Насильно возвращенные к тому времени подневольные крестьяне стали первыми свидетелями их мучений.

После оглашения приговора отца и сына прилюдно отстегали кнутом. Салават получил в тот раз двадцать пять ударов, его родитель — на двадцать больше.

Затем были Усть-Катавский завод, деревня Орловка и не покоренный повстанцами Катав-Ивановск, где Юлая тоже истязали на глазах у сына. После положенных ста семидесяти пяти ударов ему вырвали ноздри и выбили на лице клеймо — буквы 3, Б, И, обозначавшие злодея, бунтовщика и изменника. В результате всех этих пыток Юлай оказался в таком состоянии, что никто не решился везти его дальше. Оставив его, истерзанного и обессилевшего, до конца лета на Катав-Ивановском заводе, палачи прошлись по местам, связанным с активной повстанческой деятельностью Салавата.

С особой жестокостью его высекли на глазах земляков и сородичей в ауле Юлаево. Навсегда запомнили, как наказывали Салавата, жители Ылаклы.

Через Златоуст, Катав-Тамак, Авзян, Инзер, Зигазы и Белорецк его повезли в северном направлении.

Ожидая экзекуции на площади Красноуфимска, батыр стоял с гордо поднятой головой посреди помоста. Он пристально вглядывался в собравшуюся на городской площади толпу, выискивая знакомые лица. Наконец взгляд его остановился на непоседливом чернявом мальчонке, которого держала на руках молодая русоволосая женщина.

Сердце Салавата екнуло. А в глазах Натальи застыл ужас. Заметив, что бывший дружок узнал ее, женщина изо всех сил прижала малыша к груди. Тот стал дергаться. «Мой сын, — с нежностью отметил про себя Салават. — Весь в меня. Такой же непокорный, как я…».

Ему вспомнилось, как во время последней встречи с Натальей он попросил ее назвать их будущего сына Хасаном. Вряд ли она его послушалась. Что ж, уж если законным его детям суждено быть крещеными, разве смог бы он ей запретить сделать все по-своему…

Вынеся без единого стона публичную порку, окровавленный Салават с трудом приподнял голову и посмотрел туда, где он видел Наталью. Но ее в том месте не оказалось. «Все правильно, — подумал Салават, закрывая глаза. — Хватит и того, что я насмотрелся на страдания моего атая… Жив ли он еще?..». Эти мысли горькими слезами просочились из-под его сомкнутых век.

После Красноуфимска свидетелями расправы над Салаватом стали Кунгур, Оса и Елдяк. У деревни Нуркино, где Салават год тому назад сражался с командой Рылеева, ему, как и Юлаю, вырвали ноздри и поставили клеймо. С такой меткой и печатью любой смог бы легко опознать в нем бунтовщика. Но кровавые раны на ноздрях у обоих быстро затянулись. От букв на лице Юлая остались лишь еле заметные шрамы.

Шестнадцатого сентября 1775 года коллежский асессор и переводчик канцелярии Третьяков, которому было поручено провести экзекуцию, рапортовал вышестоящему начальству о проделанной им «работе». Однако, придирчиво осмотрев доставленных в Уфу Салавата и Юлая, чиновники канцелярии выразили свое неудовольствие ее качеством.

— Что это такое?! Почему знаков не видно? Да и кто так ноздри вырезает?! — разорялся генерал Фрейман.

— Никому ничего нельзя доверить, — вторил помощник воеводы Аничков.

— Послать немедля за экзекутором Сусловым! — взвизгнул Борисов, ударив по столу кулачищем. — Ишь, сердобольный какой, разбойников пожалел!

— На мой взгляд, Суслов и сам заслуживает хорошей порки, — заметил секретарь канцелярии Черкашенинов.

— Не извольте беспокоиться, господа, он ее получит, — заверил всех Фрейман.

— А с Третьяковым как поступим? — поинтересовался комендант Мясоедов, приведя в ужас переводчика, с трепетом выслушивавшего высказываемые ему претензии.

— На первый раз ограничимся строгим предупреждением…

Третьяков облегченно вздохнул и, вытащив дрожащей рукой из кармана носовой платок, обтер им взопревший лоб и перекрестился.

— Ну, а с этими что будем делать? — спросил воевода Борисов, кивая в сторону Салавата и Юлая. — Оставлять злодеев в таком виде никак нельзя.

— А мы их еще раз пометим, дабы в случае побега всякий этих сволочей опознать мог, — проговорил с надменным видом Фрейман и грозно добавил: — Да непременно при народе!

Спустя некоторое время приговоренных вывели на городскую площадь, чтобы прилюдно повторить наказание.

Исполосованного, с обезображенным заплывшим лицом Салавата невозможно было узнать. Он еле держался на ногах после перенесенной им пытки. Терпя ужасные муки, он поскрипывал стиснутыми зубами, стараясь не проронить ни звука. Даже когда батыру клещами выдирали до основания ноздри, он и то лишь еле слышно постанывал. Но самым тяжелым испытанием для него было видеть, как издеваются над его отцом.

Клейменные заново, с незажившими ранами Салават и Юлай были отправлены на каторгу.

Из Уфы их вывезли второго октября 1775 года. Путь предстоял долгий, сложный и мучительный: Уфа — Мензелинск — Казань — Нижний Новгород — Москва — Тверь — Великий Новгород — Псков — Дерпт — Ревель — балтийская морская крепость Рогервик.

Конвоировал арестантов конный отряд под командованием поручика Бушмана.

Лежа в повозке под приглядом солдат, Салават страдал под тяжестью стиснувших ему израненные руки и ноги кандалов, но пуще всего разрывала ему сердце предстоящая разлука с горячо любимой родиной.

Коня гнедого я к воротам подпущу.

Я гриву пышную ему в косу сплету.

Отпустить меня домой солдат прошу,

Чтоб проведать смог я семью свою.

Завидев на краю какого-то безвестного башкирского селения толпу, поручик Бушман затрусил вперед и, подъехав к Салавату, напевавшему свою заунывную песню, грубо прикрикнул:

— Мол-ча-а-айть!

После этого два конных конвоира помчались разгонять по его приказу собравшихся людей.

На какое-то время Салават замолк, но едва поравнявшись с отогнанной от дороги толпой, не выдержал и снова запел:

Гордый орел будет вить гнездо,

Даже если застрелят птенцов его.

Подобные мне не склонят головы,

Даже если их заковать в кандалы…

Песня затихла лишь в тот момент, когда драгуны огрели нескольких людей ружейными прикладами.

Провожать Салавата и Юлая выходили и в других башкирских аулах.

* * *

Восстание, потрясшее своей мощью всю Россию и взбудоражившее прогрессивные умы Европы, было подавлено. Но длительная и упорная борьба башкирского народа, сыгравшего в нем ведущую роль, все же дала свои плоды. Так, если прежде императрица преследовала цель полного истребления постоянно досаждавших ей своими возмущениями башкир, чтобы раз и навсегда пресечь их вольность, то теперь она поменяла тактику, решив, что в отношениях с ними необходима продуманная, гибкая политика.

При этом Екатерина прибегала к самым разным средствам и ухищрениям. Делая ставку на «верных» башкирских и мишарских старшин, она старалась всячески их поощрять. Их заслуги не остались без ее высочайшего внимания. Многие удостоились медалей и материального вознаграждения.

Насытившись кровью Пугачева и его сподвижников, разработав целый ряд мероприятий по преданию их «на вечное время забвению и глубокому молчанию», она вспомнила и в полный голос заговорила о своем человеколюбии, о том, что заблуждающихся следует возвращать на путь исправления.

Боясь прослыть Иваном Грозным «в юбке», императрица стала призывать своих подначальных воздействовать на мятежников не только силой и угрозами, но и при помощи увещеваний, обещаний ее монарших милостей.

Тем не менее главнокомандующий Панин, не привыкший к заигрываниям с противником и не признававший никаких полумер, проигнорировал ее потуги на завоевание международного авторитета и, при активной поддержке Суворова, самым жестоким образом расправился с бунтовщиками, покарав свыше восьми тысяч человек.

Людей допрашивали «с пристрастием», гноили по тюрьмам, казнили, подвешивали на железные крюки за ребра, кромсали им носы и уши, отправляли на каторгу и в ссылку… По всей территории проживания башкир, их исторических владений, в селениях и вдоль проселочных дорог стояли наводившие ужас варварские орудия смерти и пыток: виселицы, «глаголы» и колеса. В одной только Исетской провинции функционировали сто восемь виселиц, которые перевозились из аула в аул.

Но даже это не заставило пугачевского фельдмаршала Юнаева сложить оружие. Мотавшегося по башкирским аулам провокатора и подстрекателя отставного поручика и переводчика Осипа Мещеряковского из Челябинска он велел повесить на сколоченной русскими же виселице. Та же участь постигла в числе прочих соглядатаев Савельева и Исаева.

Силами своего пятисотенного отряда Юнаев разрушил Кыштымский завод и ближайшие к нему укрепления, а также уничтожил целый ряд русских деревень. Он не прекращал борьбы до глубокой осени. Суровая уральская зима заставила его задуматься над тем, насколько оправданно продолжение боевых действий в эту пору. Чтобы дать себе время собраться с силами, Бадаргул Юнаев решил воспользоваться объявленной властями амнистией и «обратиться в прежнее повиновение». Восемнадцатого декабря его доставили в Челябинск, приковали к стене и продержали какое-то время на хлебе и воде. Впоследствии он был помилован, однако депутатского звания лишен.

Преследования и наказание участников восстания, суд и расправа над Салаватом и Юлаем испугали очень многих, но далеко не всех. Подзуживая и без того лютующего Панина, Суворов сообщал ему о массовом бегстве башкир вместе с семьями в Уральские горы и делился своими подозрениями. Опасаясь новых выступлений и весеннего оживления повстанческой деятельности, генерал-поручик требовал присылки все новых карательных отрядов, с помощью которых рассчитывал выбить башкир из труднодоступных горных ущелий.

В глазах многострадального башкирского народа Суворов был не прославленным полководцем, а одним из наиглавнейших карателей. Такую же недобрую память оставили о себе «великие ученые» Кирилов и Татищев, огнем и мечом осваивавшие край, закладывавшие на крови, костях местного населения и пепле сожженных жилищ бесчисленные крепости — опорные пункты для дальнейших завоеваний.

Власти привлекли к своим репрессиям и Петра Ивановича Рычкова. Панин назначил его вместе с губернатором Рейнсдорпом членом только что учрежденной Оренбургской экспедиции иноверческих и пограничных дел, на которую были возложены широкие судебно-административные функции.

XII

Вынесшие долгие месяцы следствия и судебных разбирательств, публичные пытки и унижения Салават и его отец медленно и с великими мучениями продвигались к месту пожизненной каторги. Между Южным Уралом и Балтийским морем — более трех тысяч верст. Поэтому на дорогу ушло очень много времени.

В Рогервикскую каторжную тюрьму их доставили лишь к концу ноября 1775 года. К тому времени там уже находились прибывшие в разные сроки другие известные повстанцы: с января — Канзафар Усаев вместе с соратником Пугачева Иваном Почиталиным и купцом Ефстафием Долгополовым, с июля — казаки Михаил Горшков, Семен Новгородов, Емельян Тюленев, Илья Аристов и Денис Караваев.

Размышляя о том, почему все они оказались именно здесь, Салават решил, что властям это было выгодно во многих отношениях. Во-первых, они не могли не брать в расчет большую удаленность порта от очага восстания и родных мест мятежников. Во-вторых, делалась ставка на то, что незнание каторжанами эстонского языка будет осложнять их общение с местным населением, исключая тем самым или ограничивая возможности для побега. Учитывалась также близость к Петербургу, позволявшая держать опасных преступников под контролем. Кроме того, принималась во внимание очень низкая выживаемость заключенных, использовавшихся на тяжелейших работах.

Пугачевцев задействовали для ремонта купеческой гавани и строительства пристаней. Изо дня в день им приходилось выламывать в карьерах каменные глыбы и таскать их к морю. Невыносимые условия содержания, голод, болезни, непосильный каторжный труд и неусыпный контроль со стороны Тайной экспедиции не сломили дух бывших предводителей народного восстания. Постоянная взаимовыручка и забота друг о друге помогали им стойко переносить все выпавшие на их долю испытания.

Чтобы выжить, нужно было приспосабливаться. А выдержать каторжный труд невозможно было без привычки. Освоившись, заключенные умудрялись даже подправлять свое убогое жилище — полуразвалившиеся казармы.

Вечерами каторжане занимали двухъярусные нары или сплетенные из ивовых прутьев койки и, перед тем как уснуть, вели долгие беседы, делясь новостями и впечатлениями, вспоминая былое и даже мечтая.

Юлай Азналин не всегда охотно участвовал в разговорах молодых, с головой уходя в свои собственные мысли. Не смея загадывать о будущем, он возвращался в прошлое. Иногда Юлай пытался представить себе, что было бы с ним, не будь рядом сына, и неизменно приходил к выводу, что уж лучше бы он один за все ответил, принял за их обоих все эти муки.

Так-то оно так, да только у кого еще искать утешения и тепла, как не у самого родного человека.

— Что-то знобит меня, улым, — пожаловался как-то Юлай Салавату и, пытаясь унять бьющую его тело дрожь, прижался к нему спиной. — Никак не могу согреться. Как бы не расхвораться.

— Держись, атакайым. Потерпи как-нибудь. Вот починим печку, позатыкаем соломой все дыры в нашем бараке, вот тогда, Алла бойорха, потеплее станет, — сказал Салават, заботливо укутывая отца в свой секмень.

Согревшись немного, Юлай оживился, приподнялся на локте и неожиданно для всех спросил:

— Ребятки, а кто из вас знает про тутошние места?

— Я знаю, — отозвался Иван Почиталин, бывший «думный дьяк» военной коллегии в ставке Емельяна Пугачева, написавший для него в свое время самый первый манифест. — Хотите послушать?

— Как не хотеть!..

— Значит так… — не спеша начал он. — Прозывается сие место, как вам ведомо, Рогервик. Стоит Рогервик на полуострове… — Почиталин запнулся на названии. — Тьфу ты, как его… Вроде как чей-то рот. То ли Пакерот… Хотя нет. — Он еще немного подумал и по слогам произнес: — Кажись, Па-ке-рор… В общем, на этом самом Пакерорте есть Большой Рог да Малый…

Большой и Малый Рог, о которых упомянул Почиталин, были удалены от материка более, чем на четырнадцать кабельтов[93], тогда как крепость Рогервик вместе с полуостровом выдавалась в море на двадцать четыре кабельтова.

Когда-то Петр Первый, проезжавший морским путем в Рогервик, обратил внимание на широкую и глубокую бухту, которая не принимала в себя губительных для морских судов пресных вод. Оценив все это, Петр вознамерился перенести туда свой военный порт.

Рогервик был заложен летом 1718 года самим Петром Первым, после чего сюда нагнали полторы тысячи каторжников и до двух тысяч солдат. За короткий срок он действительно превратился в порт военного назначения. Однако со смертью царя строительство замедлилось, а осенью 1757 года и вовсе приостановилось. Строительные и ремонтные работы оживились здесь лишь спустя пять лет, уже при Екатерине Второй, а сам порт стал с тех пор называться Балтийским.

Планировалось возведение пяти бастионов, мол-дамбы, гавани, крепости и разных других сооружений. Поставки необходимой для этих целей древесины обспечивались за счет вырубки лесов Эстляндии и Лифляндии, камень доставляли из карьера. В 1768 году строительство вновь прекратилось, а каторжники были отправлены в Сибирь…

Почиталину были известны кое-какие из этих сведений, и он охотно поделился ими со своими товарищами.

Вдруг дверь в казарму со скрипом отворилась, и все замерли. Светя тусклым фонарем, внутрь вошел офицер, оставив у входа двух сопровождавших его солдат. Он молча осмотрел помещение и тотчас же вышел, не потрудившись даже прикрыть за собой дверь.

— Ух, чтоб вас, изверги! Нас тут и без того колотит!.. — пробурчал Почиталин и со злостью захлопнул дверь.

Охота к разговорам после этого визита у заключенных отпала. Один за другим они стали укладываться. Но даже когда все заснули, полной тишины не было. Кто-то храпел, а кто-то ворочался и бредил, бормоча и постанывая. Одному Салавату не спалось. Рассказанное Почиталиным не давало ему покоя, заставив всерьез задуматься. Если полуостров и в самом деле удобно расположен, как говорит Иван, может, попробовать сбежать отсюда? Весною, когда станет посуше, караульным за беглецами не угнаться. А пока надо пользоваться любым подходящим случаем, чтобы как следует изучить окрестности и запастись нужными вещами…

Салават решил начать завтра же. Протаскав к морю за целый день множество камней, к концу он выдохся, однако вернувшись после работы в казарму, не улегся, против обыкновения, отдыхать. Сказав себе, что не знать здешних мест грешно, Салават вышел наружу.

Дул сильный ветер. Море штормило. Обрушивая на крутые скалистые берега громадные волны, оно ненадолго отступало, прихватывая с собой все, что было ему под силу. И так без конца, в вечном движении. Под постоянным натиском морских волн некогда мощная гавань с годами приходила в негодность, мол же постепенно исчезал под водой. А ремонтировать его — все равно что вить аркан из песка. Кто же додумался сюда глыбы таскать? Уж не для того ли, чтобы каторжников хоть чем-то занять? Обидно и больно видеть, как во время шторма целые груды натасканных ими камней смывает в море…

Каково же скованному цепями Салавату бродить по этой чужой неприветливой земле вдали от родного Урала, от семьи. Совсем глухо. За все время ни одной весточки с родины! Узнать бы, как там мать, женушки, сыновья да любимая дочка.

Наблюдая за волнами, с остервенением набрасывающимися на береговые укрепления, Салават все больше погружался в безысходную тоску и время от времени смыкал веки, кое-как сдерживая наворачивающиеся слезы…

Когда в тюрьме закрою я глаза,

Мой бурый конь, мой лучший конь мне снится…

Из всех моих детей Минлеяза

Была моей любимой баловницей.[94]

Салават смотрел на бушующее море, но видел перед собой речку Юрюзань.

Шум Юрюзани слышу среди ночи.

Как горя мне, всех волн ей не излить…

Или меня утешить шумом хочет,

Тоску ль народа хочет заглушить.[95]

«Эх, Уралкай мой, край родимый, суждено ли мне когда-нибудь увидеть тебя вновь… Все в руках Аллаха…», — вздыхал батыр.

Караиделькай, о река родная!

Ты многих рек и глубже и мрачней!

Молчит народ, молчит тюрьма глухая

Никто, никто не шлет ко мне вестей![96]

А море, подобное угодившему в западню свирепому и грозному хищнику, все бурлит, все неистовствует, безжалостно сокрушая возведенные каторжанами укрепления.

Салават совсем продрог, но, не в силах сдвинуться с места, продолжал неотрывно смотреть на волны и думать, думать…

— Улым, ты где? — заставил его очнуться голос встревоженного отца.

— Салауат-батыр, отзовись! — вторил Юлаю Канзафар.

XIII

Рогервик должны были соединить с находившимся в двух верстах от него островом Малый Пакри. Но не прекращающиеся штормы мешали работам. В конце концов бессмысленное строительство остановилось насовсем. Большинство заключенных переправили в Сибирь, а Салавата и его соратников оставили вместе с больными и стариками.

«Не доверяют нам. Не хотят нас к Уралу близко подпускать. Думают, как только прознают башкорты, отобьют. Боятся, что наш народ за старое примется, взбунтуется опять», — решил Салават.

После отправки основной массы каторжан в Сибирь о побеге нечего было и думать, поскольку оставшиеся находились под постоянным контролем. Во имя чего тогда жить? Не лучше ли наложить на себя руки и самому отправиться на тот свет?.. Но каково придется его отцу?

«Нет, я должен жить. И не только ради отца. Кто знает, может быть, мне суждено вернуться на родину и продолжить борьбу за ее освобождение», — отказался от своей затеи Салават и уже в который раз перенесся мыслями на Урал.

Как далек ты от меня, мой Ватан!

Как тоскливо мне вдали от родной земли.

Вернулся б, башкорты, я к вам,

Да стреножены ноги мои!

И пути занося, все метут снега,

Стены из камня дышать не дают.

Но очистит дороги от снега весна…

А что ж я? — Нет, башкорты, я не умру.

К Салавату подошел Иван Почиталин.

— Жалеешь, что в Сибирь не отправили? — с сочувствием спросил он.

— Места себе не нахожу! — с горечью воскликнул Салават. — Дорога в Сибирь для меня — все равно что путь на волю.

— Может статься, случится какая оказия?

— Ай-хай, не так-то все просто, брат!

— Какой же властям от того прок — харчи на нас переводить, — заметил Иван. — А потому давай-ка мы с тобой, отцом твоим да Канзафаркой губернатору письмецо отпишем, похлопочем, чтоб перевели нас из Балтийского порту в Ревель. Оттудова и удрать сподручнее будет.

Салават долго обдумывал его предложение.

— А будет ли толк от нашего письма? — с сомнением спросил он.

— Да кто ж его знает… Попробовать однако же стоит. Попытка — не пытка.

— Ладно, будь по-твоему, — махнул рукой Салават. — Была — не была! Как у нас говорят, чем отлеживаться, лучше выстрелить.

В тот же день они с Иваном принялись сочинять от имени группы каторжан послание губернатору.

Получив написанное в верноподданническом духе письмо, вице-губернатор Ревеля Сивере не смог скрыть довольной улыбки.

— Замечательно! Это ж надо же, сами каторжники против того, чтобы хлеб казенный даром есть! Полагаю, сие нам не повредит, ежели мы оных для городских надобностей востребуем, — сказал он и обратился в свою очередь в Сенат — в высшую судебную инстанцию и орган власти.

Рассмотренное девятого августа 1777 года предложение Сиверса было отклонено. В ответном указе Сената предписывалось, во избежание побега, бунтовщиков никуда не переводить, а активнее использовать на самых разных работах по месту назначения, то есть в Балтийском порту.

После этого отношение к узникам изменилось далеко не в лучшую сторону. Зная о том, что Салават ни за что не бросит своего отца, Юлая Азналина приковали цепями к стене. Досталось и другим. С утра до позднего вечера бывшие мятежники ворочали глыбы, перетаскивая их из каменоломни к местам, где велись строительные работы. Их труд использовался для возведения помещений под склады, стен и зданий для разных учреждений: уездного суда, магистрата и казны. Задействовали каторжан и при постройке купеческой гавани.

Голод, участившиеся травмы, несносные бытовые условия, которые день ото дня только ухудшались, до крайней степени подрывали здоровье узников. Сказывался на их состоянии и гнилой климат: непреходящая сырость, беспрестанные ветры и шторма. Неизлечимые болезни косили каторжников одного за другим. Резко сдал и Юлай Азналин. Закованный в кандалы, он был лишен возможности передвигаться и дышать свежим воздухом. От неподвижности у него воспалились суставы и мучительно болели ноги. Не избежал Юлай и цинги.

Чтобы хоть как-то облегчить отцу страдания, Салават обкладывал его ноги целебными растениями, пробовал кормить произраставшими на полуострове шиповником, черникой и другими ягодами. Но этого было слишком мало! После целого дня каторжного труда много ли насобираешь. Вот если бы избавили Юлая от оков да разрешили выходить, он бы сам находил нужные ему растения и, кто знает, может быть и вылечился бы. Так ведь нет, никто и не думает с него путы снять. Боятся, видно, эти крысы да суслики старого орла!

Выслуживаются перед Абей-батшой ее холуи, знай себе, бьют и обзывают подневольных последними словами, заставляя их вкалывать до полного изнеможения.

Боясь лишний раз потревожить сына, Юлай крепился что было сил, сдерживая стоны, только вот одышки скрывать не мог.

— Салауат, улым… Брось, не возись со мной. Разве мало тебе твоих мук, — подал он слабеющий голос. — Все равно от меня никакого толку…

— Зачем ты так, атай? Поправишься еще, Алла бойорха. Ты ведь знаешь, у меня никого кроме тебя нет. Ты — моя единственная опора, — принялся утешать отца Салават.

Юлай призадумался.

— Эх, улым, одряхел я совсем, — с глубоким вздохом ответил он. — Как подохну, не дай меня среди кафыров похоронить. Мне бы куда подальше от неверных, к мусульманам…

— Атай, я тебя умоляю, забудь про смерть. Аллахы Тагаля поможет нам с тобой в родные края вернуться.

Поморщив от боли изможденное лицо, отец тряхнул отросшей седой бородой и, безнадежно махнув рукой, насилу выговорил:

— Нет, улым, мне уже не на что надеяться. Ты — другое дело. Ты еще сможешь вернуться на радость нашим башкортам!

— Вдвоем вернемся, атай, — уверенно произнес Салават, стараясь придать угасающему отцу силы.

Такова уж, видно, природа человека. Где бы и в каких условиях он ни находился, надежда на добрый исход в нем теплится до самого последнего мгновенья. Она подпитывает его и дает силы для жизни.

Легко поддавшись внушению, Юлай немного приободрился и с готовностью откликнулся на сказанное сыном:

— Знаешь, улым, в прежние времена Акбатша миловал преступников. Может, и нас Абей-батша помилует по воле Аллахы Тагаля? Эх, попасть бы на землю нашу родную, вот было б счастье!

— Да услышит тебя Аллах, атай. А уж я-то завсегда душой и мыслями с моим Уралом.

Небо синее да речки синие,

Пораскинулись всюду леса.

Птиц голосистых пение,

То Урал мой. Его краса!

Ты — святая моя отчизна,

И страсти моей громкий глас.

Ты — совесть и боль всей жизни,

Мой благословенный Урал!

Любовью к тебе чист дух мой, —

Все напевы в себя вобрал,

Подобен ты вспышкам молний,

Мой величавый Урал!

На чужбине сердце тревожа,

Опорой душе моей стал.

Все ищу я к тебе дорогу,

Мой незабвенный Урал!

Этот ветер — твое дыханье,

Грусть-тоску на меня нагнал.

Твоему я внимаю посланью,

Ненаглядный ты мой Урал!

Заслушавшись, Юлай словно забыл о боли. Пока Салават читал, он почти явственно представлял себе природу родного Урала.

— Хорошо, улым, ай хорошо! Стих твой — не прибавить, не убрать. Аж до самого сердца пробирает, — похвалил он сына.

— Будут еще великие перемены в Рясяе, атай. И когда-нибудь мы получим через них свободу, — сказал Салават, стараясь убедить не только отца, но и себя.

— Да какие там перемены! — вмешался в их разговор Канзафар. — Уж два десятка лет мы тут, а все по-старому.

— Как только порядки в Рясяе изменятся, нам по легче станет, помяни мое слово! — возразил ему Салават.

Насчет перемен в России он оказался прав. Екатерина вскоре умерла. Узнав о том, что императрицу заменил сын ее Павел Петрович, пугачевцы торжествовали. Уверенные в том, что все трудности остались позади и что в жизни их вот-вот наступят добрые перемены, они начали строить планы, связанные с возвращением на родину. Радуясь, каторжане жалели лишь о том, что не все дожили до этих времен. К маю 1797 года из пугачевцев в живых оставались лишь шестеро: Канзафар Усаев, Ефстафий Долгополов, Иван Почиталин, Емельян Тюленев, Юлай Азналин и Салават Юлаев.

В том же году новый российский император издал указ, определявший места, куда должны были ссылаться приговоренные к каторге. Речь шла о Нерчинских рудниках, Иркутской суконной фабрике и строительстве таганрогской крепости. В связи с этим генерал-прокурор Сената Куракин затребовал от губернатора Эстляндии Лангеля список годных для каторжных работ ссыльных.

Отправляя список, Лангель сообщил Куракину о том, что содержание заключенных обременительно для казны, и спросил, что ему делать с Усаевым, Почиталиным и Юлаевым, которых находит вполне здоровыми.

Однако предложение об их пересылке куда-либо было отклонено. Генерал-прокурор велел оставить зачинщиков и активнейших участников восстания 1773–1775 годов в Балтийском порту.

Увидев, что и при Павле I ничего не меняется, Салават впервые по-настоящему приуныл.

— Похоже, зря мы надеялись… Уж сколько времени прошло, как бунт подавили, а они, как и прежде, боятся отпустить нас отсюда.

— Да, шибко мы их, видать, тогда напужали, — мрачно произнес Иван Почиталин. — Стало быть, нечего нам на милосердие его величества ампиратора рассчитывать. Все они заодно…

— До чего же радовался мой отец, когда Катерина умерла. Думал, домой нас отпустят. Теперь уж все, долго не протянет… — схватился за голову Салават.

Предчувствия его не обманули. Потеряв последнюю надежду, Юлай захандрил и поддался давно подтачивавшей его тело болезни. Отказываясь от еды и питья, он лежал в горячке, то и дело впадая в беспамятство. Промаявшись так трое суток, Юлай Азналин затих раз и навсегда.

Похоронив в чужой земле горячо любимого отца, Салават ощутил себя полным сиротой. Целиком отдавшись своему безутешному горю, он и сам вскоре занемог. Ночами Салават бредил, видя себя среди природы родного Урала в окружении своих близких — родителей, жен и детей, а днем с великими мучениями отбивал кайлом камни в карьере. Все чаще и чаще случались у него головокружения, ноги и руки заметно слабели. Вот и сегодня, двадцать шестого сентября 1800 года, едва Салават принялся за работу, как сердце у него схватило, а в глазах вначале зарябило, потом потемнело.

Надсмотрщик заметил, что он остановился, и набросился на него.

— Эй, чего ты там копошишься! — заорал он.

— Плохо мне, — с трудом произнес Салават, пошатываясь. — Голова закружилась…

Караульный подскочил к нему и принялся его отделывать.

— Вот те, вот тебе, скотина!.. Хитришь, сволочь! Я, что ли, за тебя вкалывать буду?!

Не в силах оказать сопротивление своему обидчику, Салават покрепче стиснул зубы и, превозмогая слабость и боль, вновь принялся за работу. Он кое-как отбил киркой большой кусок камня. Обхватив тот камень обеими руками, батыр с трудом поднял его и попытался было шагнуть, но тут вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание. Постояв немного, Салават снова попробовал сдвинуться с места, но не удержался на отвесной каменной стене и подбитым меткой стрелой орлом рухнул с предсмертным криком вниз.

В осеннем небе парили над морем громкоголосые чайки. Невесть откуда, впрочем, откуда же еще, как не с холмов далекого-предалекого Урала, провожали вырвавшийся на волю мятежный дух Салавата-батыра причитания, которые превратились со временем в одну из посвященных ему песен:

Сабля острая из стали, из булата,

Так шла она батыру Салавату.

Уж нет того батыра на земле —

Зато оставил славу о себе…

Малеевка — Уфа — Аклан.

1992–1993, 1995 годы.

Примечания

1

16 января — день рождения Я. Хамматова.

2

Стихотворные переводы, не отмеченные сносками, выполнены Г. Хамматовой.

3

Колон — жеребенок.

4

Изверг, изувер.

5

Животное, скотина.

6

Отец, букв. — отец моих детей.

7

Мать, букв. — мать моих детей.

8

Аллага шюкюр — слава Аллаху.

9

Миска, чашка.

10

И. К. Кирилов — обер-секретарь Правительствующего Сената, подготовивший и возглавивший Известную (Оренбургскую) экспедицию, начало которой было объявлено Указом Сената от 7 июня 1834 года. Был инициатором установления колониальных порядков в Башкортостане.

11

П. И. Рычков прибыл в Башкортостан в 1734 г. в составе экспедиции Кирилова в качестве бухгалтера.

12

Согласно архивным материалам, в 1704–1710 годах очень многие башкиры умели читать и писать. В тот период на 600 человек башкирского населения приходилось по одной мечети. При мечетях башкиры обучались грамоте, пользуясь арабской графикой.

13

Белый (русский) царь.

14

В. Н. Татищев руководил в 1737—38 годах подавлением восстания башкир, уничтожив и отправив в ссылку 10 тысяч человек.

15

Генерал князь Урусов был наместником В. Н. Татищева в Оренбургском крае.

16

Турэ — начальник.

17

Князь Аврам Артемьевич Путятин возглавлял Оренбургскую губернию с 1765 по 1768 годы. Автор «Представлений» о башкирских землях. Не признававший права башкир на их собственную территорию, активно заселял принадлежавшие им земли русскими крестьянами, разрешал их скупать владельцам заводов. Именно он внес предложение преобразовать Башкортостан в русскую губернию.

18

Бисэкэй — женушка.

19

Бузэнэ — перепелка.

20

Карсыга — ястреб.

21

Тэм-тум — лакомства.

22

Белорецк.

23

Браток.

24

Ныне — село Кахарман в Белорецком районе.

25

Часть земель Кулуя Балтаса была присоединена со временем к аулу Рафанды Мишкинского района, другая часть — к аулу Казансы Ленинского района, третья — вошла в состав Шарипова Татышлинского района… Все проживавшие на тех землях люди находились в подчинении старшины Кулуя Балтасева.

26

Каскын — беглый.

27

Башкирское название Белорецка, буквально — «верховье реки» (реки Агидель).

28

Название горы Тилмэй русские переделали со временем в Теплый.

29

Достаточно, хватит (нем.).

30

Семилетняя война с 1756 по 1763 г.

31

Жена муллы.

32

Жены одного мужчины по отношению друг к другу (при многоженстве).

33

Перевод Алсу Хамматовой.

34

Ныне центр Балтачевского района.

35

Родник.

36

Долго выдержанный кислый катык, из которого варится и изготавливается курут.

37

С. Юлаев. Зюлейха. Перевод Вл. Филова.

38

Народные летние праздники.

39

Народ, сограждане (при обращении).

40

Душица.

41

Конская колбаса.

42

Мешок.

43

Званый обед, пир (с гостями).

44

Протяжный напев.

45

Зимовье.

46

Человек с рваным ухом.

47

Перевод Алсу Хамматовой.

48

Кордаш — 1) сверстник, современник, 2) сотрапезник.

49

Ижап-кабул — освящение помолвки.

50

Кэлэш — невеста или новобрачная.

51

Олюш — блюдо из бульона, кусков мяса и овощей.

52

Аяксы — подносчик (типа тамады).

53

Ялсы, Ялсы, Ялсыгул,

В состязанье смелым будь, —

В состязанье воином будь, —

Не спи, а то проспишь все, Ялсыгул.

54

Хезмэтсе — работник; прислуга.

55

Хабантургай — жаворонок.

56

«Урал» — перевод Вл. Филова.

57

Так башкиры называли Екатерину II.

58

Один фут был равен в России 30,48 см.

59

Захар Григорьевич Чернышев — президент Военной коллегии.

60

Черт побери! (Гром и молния!) (нем.).

61

Боже мой! Какой ужас! (нем.).

62

Престол.

63

Лжецарь, самозванец.

64

«Песня о русском богатыре». Перевод Вл. Филова.

65

Иоанн — сын русской царицы Анны Иоанновны. Еще в пору младенчества, по распоряжению Елизаветы Петровны, был заточен в Шлиссельбургскую крепость. (Ошибка: Иван VI, Иоанн Антонович — наследник Анны Иоанновны, но не ее сын. Его матерью была племянница Анны Иоанновны, Анна Леопольдовна. — Прим. книгодела.)

66

Храп — каторжный с рваными ноздрями.

67

Слобода Берда, где проживали свободные от крепостничества русские крестьяне, находилась в шести-семи километрах от Оренбурга на реке Сакмара.

68

Дубровин Н. Ф. Пугачев и его сообщники. — Спб., 1884, Т. 2, стр.46–47.

69

ЦГАДА. Ф. 349, оп.1, ч. 2. Д. 7208, л. 15.

70

По материалам того периода П. И. Рычков написал книгу под названием «Осада Оренбурга».

71

Дружок.

72

Письменный указ, повеление, приказ.

73

Территория Мякатинской волости отошла к Челябинской области (Касли).

74

Марийцы.

75

Клич, призыв.

76

Джигиту. Перевод Вл. Филова.

77

Килмешэк — неодобр. пришелец.

78

Река в нынешнем Балтачевском районе.

79

Перевод Вл. Филова.

80

Клятва, присяга, здесь: клянусь, клянемся.

81

Азраил — ангел смерти, в переносном смысле — злодей, изверг.

82

Братишка.

83

Торговец, купец, коммерсант.

84

Искаж. бригадир.

85

Мерзавец. — Прим. книгодела.

86

Перевод Алсу Хамматовой.

87

Деспот, тиран.

88

Друзья, товарищи (обращение к мужчинам).

89

Зейнаш Сулейманов — из аула Кадырово Айлинской волости, Адылов — из аула Ягафарово Кара-Табынской волости, братья Галиевы — из аула Каратаулы (ныне Малояз) Тырнаклинской волости.

90

Просвещенный и почитаемый.

91

Аул Калмыково находился напротив Каратаулы.

92

Бедненький мой.

93

От голл. kabeltouw, мера длины, равная 185,2 метров.

94

Перевод Вл. Филова.

95

Перевод Вл. Филова.

96

Перевод Вл. Филова.

Content

Яныбай Хамматов
Салават-батыр

«Мой Салават»

Часть I

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Часть II

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Часть III

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Примечания