Нелли Осипова

ФАНТОМНЫЕ БОЛИ ПАМЯТИ

[ТИФЛИС-ТБИЛИСИ]

Нелли Христофоровна Осипова-Лиманова, драматург, прозаик, член Союза писателей России. Родилась в Тбилиси. После окончания школы переехала в Москву, где поступила в 1-й мединститут. Работала хирургом в больнице, затем анестезиологом в Институте сердечно-сосудистой хирургии под руководством А. Н. Бакулева. Начала писать примерно с 1964 года. Позже отошла от медицины и занялась литературным трудом. Недавно опубликовала роман «Я тебе верю» (издательство «Астрель»).

Публикуемый текст был издан в 2008 году небольшим тиражом благодаря неоценимой помощи профессора Давида Георгиевича Иоселиани, уроженца Тбилиси, потомственного хирурга, руководителя Научно-практического центра интервенционной кардиоангиологии в Москве. Книгу можно приобрести в лавке писателей на Кузнецком Мосту в Москве.

Светлой памяти моих родителей

Нины Сергеевны и Христофора Сергеевича

посвящаю.

Старинное кремнёвое ружьё вот уже сорок лет висит на стене в нашем доме. На тонком кожаном ремешке, прямо над тахтой, на маленьком коврике. Висит себе и висит, кого удивляет, кого восхищает, а кого и настораживает — огнестрельное оружие! За все эти годы не было ни одного мальчишки, ни одного пожилого мужчины, который бы не попросил: «А можно хоть минуточку подержать его?» Нам не жалко, мы всем разрешаем, пусть потешатся, покрутят в руках, приложат к плечу. Я лишь поглядываю и каждый раз убеждаюсь в прописной истине: все мужчины до старости остаются мальчишками. Только некоторые это ловко скрывают, таят в себе, боясь навредить своей значительности, имиджу, как сейчас принято говорить.

Знатоки утверждают, что возраст нашего ружья насчитывает не менее двух веков. Не знаю, возможно, что так оно и есть. Мне же ведомы лишь последние семьдесят лет его жизни…

Впервые я увидела его в Тифлисе маленькой девочкой в квартире дяди Гургена, папиного друга. Он жил в знаменитом доме известного нефтепромышленника, благотворителя и мецената А. И. Манташева. Улица, на которой стоит дом, начинается прямо от главной площади города и за мою жизнь не раз меняла свои названия — Гановская, Акакия Церетели, Галактиона Табидзе, — а дом как стоял, так и стоит. Спросите любого тбилисца, где манташевский дом, — его вам тут же укажут.

Высота потолков в комнатах по нынешним временам весьма обременительна — более четырёх метров, — штор и гардин не напасёшься. Видимо, по этой причине ружьё на стене выглядело не таким большим, как смотрится сейчас. С ним соседствовали другие орудия убийства — пара таких же ружей, кремнёвые пистолеты, револьвер английского производства с надписью по всему стволу: «Special for Caucasus». Словом, дядя Гурген коллекционировал старинное оружие. Папа порой иронизировал, говоря, что бедный Гурген потому и не женится, что ни одна женщина не сможет ужиться с этими допотопными монстрами.

И вот однажды ружьё выстрелило…

Конечно, по законам драматургии, ему и следовало выстрелить — тут ни удивляться, ни возмущаться не приходится, хотя Чехов и говорил вовсе не о жизни, а о театре. Но разве не упредил его другой гений, утверждавший, что жизнь — это театр, а мы в нем актеры? Как ни крути, как ни рассуждай, а антикварное создание справило свое исконное ремесло — выстрелило! И попало! Только не в того, кого хотело убить, в моего папу, а в меня, потому что папы к тому времени уже не было на свете. Случилось это в тот самый день, когда я начала читать «документальное повествование» (так определяет жанр сам автор) Сурена Газаряна «Это не должно повториться», предваренное письмом А. Т. Твардовского от 13 марта 1967 года[1], в те годы главного редактора журнала «Новый мир». Опубликовал повесть журнал «Звезда» в первом номере за 1989 год. Автор не дождался выхода повести в свет…

Прочитав первые несколько страниц, я кощунственно воскликнула: «Господи, как хорошо, что папа умер!» Меня ранило, контузило, измочалило это чудовище, глядящее со стены равнодушно, даже с некоторым укором и недоумением: разве вас не предупреждали, разве вы этого не знали, не догадывались? Справедливости ради и в оправдание этого бездушного убийцы следует сказать, что однажды оно действительно попыталось предостеречь нас. Но мы не поняли, не вняли.

Вот как это было.

Мы с мужем уехали на месяц в Переделкино и, когда вернулись, заметили что-то непривычное в комнате. Не сразу догадались, в чём перемена, пока не увидели ружьё, притуленное к стенке, в углу. Оно стояло на полу, опираясь на массивный приклад из слоновой кости, задрав к потолку свой инкрустированный серебром и позолотой ствол, и с него двумя ошмётками свисал ремень, разорванный почти посередине.

Дело в том, что наша дочь, в ту пору студентка консерватории, решила в наше отсутствие перебраться из своей комнаты к нам и спала на той самой тахте, над которой висело ружьё. Большую часть её комнаты занимал огромный рояль, салонный Becker, и, видимо, не только многочасовые занятия, но и сам рояль массой своего чёрного лакированного туловища физически утомляли её, как бы давили на сознание, не позволяя ей полностью расслабиться, отдохнуть, переключиться на отдых, чтение. Однажды вечером, увлечённая книгой, она внезапно почувствовала необъяснимую тревогу, почти страх; инстинктивно вскочила с тахты и, не отдавая себе отчёта в том, что же происходит на самом деле, почему-то стала внимательно рассматривать ремень, на котором висело ружьё. Он был перетёрт и почти полностью разорван, держался буквально на миллиметровом перешейке. Когда дочь снимала ружьё со стены, ремень в её руках полностью разорвался. Поставив потенциального убийцу на пол, она так разволновалась постфактум, что долго не могла ни читать, ни заснуть…

Мы были ошеломлены её рассказом, почти мистическим спасением от неминуемого тяжкого увечья, которое наверняка случилось бы, упади на неё тяжеленное ружьё. Какое счастье, думали мы, что наша дочь с младенчества наделена редкой интуицией, унаследованной от матери и бабушки, какое счастье, что Бог, Судьба наградили её этим даром!

Да, мы тогда ничего не поняли, а это было предостережение…

Хотя описанное событие отдает мистикой, здесь ничего не придумано, всё — подлинные, реальные события.

Но вернусь к тому январскому дню, когда журнал «Звезда» спровоцировал злополучный выстрел, ранивший меня. Я ещё и ещё раз вчитывалась в имена персонажей, произносила их вслух, будто ждала, что они зазвучат совсем не так, как при чтении. Со мной происходило нечто похожее на то, как мальчишки нашего двора смотрели фильм «Чапаев» по двенадцать-семнадцать раз и каждый раз надеялись до самого финала, что Чапай выплывет.

Первое, что я решила сделать, — написать в редакцию, поделиться, рассказать то, чего никто, кроме меня, не может знать. Но, как водится, «переспав» с бедой — а это была настоящая беда, не только моя, но и папина, хотя он уже ушёл от нас, — я стала размышлять: как лучше это сделать, интересно ли это другим и, наконец, для чего? Чтобы просто облегчить свою душу или, как гаршинская лягушка-путешественница, квакнуть на весь белый свет о своей причастности к событиям? А может, этому никто не поверит: разве можно с уверенностью считать правдивыми воспоминания пожилого человека о своих детских годах? Словом, целая куча вопросов, сомнений, комплексов навалилась на меня, постепенно убеждая в сомнительности моей затеи. Я стала откладывать свой замысел на традиционное «потом», но не забывала о нём никогда. Чем больше я думала об этом, тем больше деталей, подробностей всплывали в памяти.

Годы шли…

В какой-то момент я поняла, что веду странную тяжбу со временем, бесконечную и бессмысленную: ведь в итоге победитель известен. Когда же я окончательно решила взяться за дело, возникло ощущение, будто ничего из того, о чём хочу рассказать, на самом деле не было, — вернее, было, но совсем не так, как мне представляется сегодня. Воспоминания давних лет стали казаться мне собственными домыслами, фантазиями, устоявшимися с годами и обретшими форму легенды — врастающей в реальную жизнь, рядящейся в подлинные одежды живых людей, впитывающей их мысли, судьбы, характеры. К сожалению, порой в жизни так бывает. Тому прекрасный пример — красочные рассказы «очевидцев» о том, как тот или иной их знакомый, друг или родственник в одночасье поседел, пережив какое-то потрясение, горе, внезапно нагрянувшую беду. И ведь все верят, что можно поседеть за одну ночь, каждый видел это «своими глазами», даже в мемуарной литературе пишут о таких случаях, ничтоже сумняшеся. На самом же деле это чистой воды фантазия, ставшая легендой, которую так часто повторяют, что переубедить «очевидца» невозможно. И тем не менее, так не бывает, просто не может быть никогда, потому что окрашенные от природы, пигментированные волосы сами по себе не могут мгновенно обесцветиться. Человек после постигшего его стресса порой начинает седеть, но постепенно, а что выросло, то выросло. Однако человечество легковерно, и люди пересказывают этот вымысел друг другу из поколения в поколение…

Я стала думать, что и мои воспоминания — всего лишь постепенно сорганизовавшаяся и обросшая жизненной плотью легенда, миф. К тому же воспоминания, мемуары — удел знаменитостей, а я, выражаясь принятым нынче определением, всего лишь «физическое лицо».

И вновь у меня не хватило решимости…

На днях принялась разгружать книжные полки, освобождать их от старых журналов. Процедура для меня приятная и болезненная одновременно: с удовольствием просматриваю кое-что из прочитанного и с грустью откладываю «на выброс» то, без чего можно жить дальше. Вот они, снова выплыли из небытия два первых номера журнала «Звезда» за 1989 год с «документальным повествованием». Я тут же стала листать их, перечитывать, наивно полагая, что через семнадцать лет все восприму иначе: ведь прививка от боли уже сделана. Однако боль с прежней силой сдавила сердце и душу, и я, совершенно неожиданно, преодолевая все свои комплексы, неуверенность и природную лень, окончательно решила сесть за собственное документальное повествование, конечно же понимая, что предприятие мое — дело рискованное. Но ведь риск есть даже при выборе арбуза…

* * *

«Июль 1937 года в Тбилиси был особенно жарким. Я только что вернулся из отпуска… Ещё в Кисловодске нас, отдыхающих, оглушило сообщение о расстреле Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка и других. Какие имена! Позже я узнал, что арестован бывший нарком внутренних дел Грузии Тите Лордкипанидзе… Через три дня арестовали его секретаря Гайка Агабаляна…

За что могли арестовать этих людей?»

Сурен Газарян

* * *

Как бы мы ни иронизировали по этому поводу, в жизни любого поколения есть периоды, когда вода была мокрее, солнце теплее, а трава зеленее. Ведь было же время, когда гвоздики издавали волшебный пряный аромат. А сейчас? Сколько гвоздик невиданных прежде сортов! Они превзошли своих предшественниц по красоте и разнообразию, но, увы, утратили свой запах, свой аромат. Уже дети наши не знают, что это такое — аромат цветка гвоздики. О внуках и не говорю. Никакими яркими образами, никакими сравнениями рассказать об этом нельзя, ибо как можно передать ощущение аромата словами, если человек не испытал этого сам? Впрочем стоит ли печалиться о тех поколениях, которые так и не ощутят прелестного запаха цветка? Ведь они ничего не утратили, ничего не лишились, они просто не знали его, не застали и не узнают никогда. Нельзя же печалиться об утрате того, чем никогда не обладал. А как быть тем, у кого эти потери до сих пор ноют фантомной болью? Что делать с этой болью — заглушить, унять обезболивающим? Или не дать затихнуть, поддерживать её, прислушиваться к ней, чтобы не забыть совсем, чтобы помнить утраченный фрагмент души?

У меня нет ответа.

— Когда нет ответа, — внушал наш учитель математики, — начни сначала.

Я начинаю сначала. Я обращаюсь к своей памяти.

Моя память… Она всегда была частью моего существа, моего характера, моей воли. Так было прежде, пока не возникла мысль написать эти воспоминания. Теперь, совершенно неожиданно для меня, она стала приобретать самостоятельность, вышла из повиновения и сама стала решать, что оставить при себе, а что отвергнуть. Она цепко ухватилась за меня и ведёт за собой. Постой, говорю я ей, когда-нибудь я напишу об этом, но не теперь, ещё не пришло время воспоминаний! Но она держит меня за руку и тянет, тянет… Я иду за ней. Я не хочу больше сопротивляться. Мне даже нравится, что она сильней меня.

Поэтому не стану ничего уточнять — пусть вспоминается, как вспоминается…

В детстве мне, как и всем детям, рассказывали сказки. Но я была особо везучей, поскольку рассказчиков у меня было много: обе бабушки, оба деда и, конечно, мама с папой. Одна бабушка говорила по-грузински и сказки её были грузинские, другая по-армянски рассказывала армянские сказки, мама и папа — по-русски, а деды — на смеси всех известных им языков, вставляя ещё арабские и персидские слова и выражения.

Многоязыкой была не только наша семья, но и двор, улица, радио, театры.

Всё это было возможно в совершенно сказочном городе, каких я никогда за всю свою жизнь больше не видела, — в довоенном Тифлисе. Если здесь и есть преувеличение, то оно объяснимо: мы, тбилисцы, хронически больны своим городом.

Самые колоритные фигуры — оба моих деда. Они утверждали, что сказки помнят со слов своих бабушек, но, странное дело, порой один и тот же сюжет приобретал у каждого из них свой оттенок. Один дед строил дома (они и по сию пору стоят укором бетонным коробкам), и в его сказках превалировала строительная тема: воздвигались дивной красоты дворцы и крепости, дома были нерушимыми и всегда оберегали своих жителей от всяческих напастей.

Другой дед лечил людей, и в его сказках чаще всего происходило то, что сейчас мы называем реанимацией: мёртвые оживали, калеки исцелялись, больные выздоравливали.

Совсем по-другому складывались события в маминых сказках. Всё зависело от настроения и времени, которым располагала мама. Если она убегала в институт, то сказка становилась «многосерийной», с продолжением вечером или завтра. Если настроение не самое лучшее — сказка спрессовывалась почти до состояния дайджеста, как сказали бы мы сегодня. Одно было неизменно в маминых сказках: зло всегда порождало зло и только зло. Так, злая царевна превращалась в чудовище, чудовище погибало от руки смелого воина, но капля крови чудовища превращалась в злую, ядовитую змею. А когда и змея была побеждена, дерево, на листья которого капнула кровь чудовища, становилось ядовитым. Только самоотверженность и смелость человека могли положить этому конец: зло само по себе не исчезало.

Мама была очень музыкальной и, хотя сама не играла, великолепно слышала в оркестре каждый инструмент. Может быть, поэтому в её сказках всегда ощущался полифонизм характеров и мелодики речи отдельных персонажей. Она как бы проигрывала одна за всех сказку-спектакль, тогда как деды мои рассказывали свои сюжеты неторопливо, словно впереди у них была вечность, и говорили за всех героев сказки своими голосами. Речь их была афористичной, яркой, но негромкой и какой-то несуетной. Оттого их сказки обретали характер той мудрости, которой они сами обладали: это были подлинные притчи.

И жизнь наша была как сказка: ведь мы жили во времена великого обмана. Не случайно почти все наши сказки начинаются с присказки: «Может, было то, а может, не было…» Недаром говорят: сказка ложь, да в ней намёк. А понимали ли мы тогда этот намёк? Возможно, особо прозорливые и понимали, но не верили, может быть, боялись верить. Хотелось пребывать в розовом настроении, не замечая трагической шершавости нашей действительности. Лучше всех сказал об этом польский писатель Станислав Ежи Лец: «В действительности всё совсем не так, как на самом деле».

Жили дружно, весело, лелеяли и тешили в себе надежды на светлое будущее, на райский коммунизм, в котором нам всем обещано сплошное блаженство. Часто собирались в нашей небольшой комнате родственники и друзья. Любили петь, особенно два младших папиных брата. Они пели армянские и грузинские народные песни, азербайджанские баяти[2], арии из опер. Папа, не обладая вокальными способностями, любил тихонько напевать незатейливые городские романсы, причём один и тот же романс он пел то на грузинском, то на армянском языке. Например, если в грузинском варианте звучали слова: «Магла мтидан цвима модис», то по-армянски романс начинался словами: «Барцр сариц джуре галис». В обоих случаях в переводе на русский это означало, что с высокой горы идёт дождь. В моей детской голове бушевал протест:

— Дождь идёт не с горы, а с неба!

А мама на мой недоумённый вопрос примирительно отвечала:

— Это старая песня. Как поётся — так поётся.

Из чёрной тарелки, висевшей над изножьем большой старинной никелированной кровати, лились прекрасные мелодии, чудесные сказки и рассказы для детей. Чтобы включить самостоятельно радио, я становлюсь на перекладину, соединяющую две ножки кровати, тянусь изо всех сил и достаю рукой розетку. С каждым разом это получается у меня всё лучше: я расту!

«Розовое детство»: я с родителями (1937)

На дворе пасмурный ноябрь 1934 года. Мне почти четыре с половиной. Родители чем-то заняты на балконе. Тбилисский деревянный балкон, опоясывающий весь дом, — это как летняя комната, где стоит жёсткая тахта, накрытая старым деревенским ковром; на нём лежит мутака — мягкая, удобная подушка в виде валика, набитая овечьей шерстью; перед тахтой — стол. Летом мы спим на балконе, обедаем.

Я включаю радио и слышу чудовищные слова: убит Киров! Я знаю, кто такой Киров, — он вождь: раньше, когда меня ещё не было на свете, он жил в Тифлисе, потому одну из центральных улиц города назвали его именем. Он умный, хороший, его прислал в Грузию сам Ленин! Когда Киров приехал, толпа народа радостно встречала его на Вельяминовской улице. Среди них был и мой папа. Я хорошо знаю эту улицу, потому что в самом её начале есть небольшой подвальчик, где уютно расположилось маленькое кафе-мороженое. Здесь самое вкусное в городе мороженое, хотя есть места и красивее, но такого мороженого там не подают. А разносит его по столикам немолодая, очень тучная женщина с невероятно отёчными ногами, всегда обутыми в сандалии — такие огромные, что, кажется, и в длину и в ширину они одинакового размера. А ещё — над подъездом соседнего дома вертикально к стене висит странное объявление: «Мережка, кордонэ. Ида». Первые два слова мне знакомы: мама, прекрасная рукодельница, учит меня вышивать, и, хотя пока я не очень-то преуспела в этом деликатном ремесле, названия вышивок я уже знаю. Но что означает последнее слово, для меня остаётся загадкой. Конечно, можно спросить у мамы, но мне нравится, что в этой вывеске есть загадка, и я хочу её сохранить, возможно потому, что самостоятельно, по слогам прочитала её.

Услышав сообщение об убийстве, я кричу, зову папу, чтобы он как можно скорее узнал об этом несчастье, потому что папа сильный, смелый, ничего не боится и может всегда защитить. Из всех пап нашего двора только мой папа прыгает с парашютной вышки, что стоит в Александровском саду, — и я горжусь им.

Он высокий, стройный, с осиной талией, чёрными в крупных завитках волосами и зелёными глазами. Ему тридцать три года — возраст Христа, как я понимаю сегодня; — он легконогий и стремительный в движении.

Папа входит в комнату. Узнав об убийстве Кирова, он бледнеет и говорит маме, что это начало большой беды[3]. Мне не совсем понятно, почему начало: разве смерть имеет продолжение?

Разговоры взрослых, которые я слышу, даже когда они говорят шёпотом и совсем неизвестными мне словами, просто откладываются в моей памяти, но не имеют для меня никакого значения: это их, взрослые дела. Пройдёт много лет, но эта привычка — слышать разговоры взрослых, не слушая их, — так и останется у меня. Живя в одной комнате, трудно сохранять секреты от ребёнка, но можно ему внушить, что беседы родителей не должны его интересовать. Так оно и было: взрослые разговоры меня не интересовали, но в памяти, как на магнитной ленте, всё оставляло до поры до времени свой след.

Сейчас эти воспоминания кажутся мне неправдоподобными, я сама себе не верю: разве может ребёнок в таком возрасте знать имена и фамилии членов правительства своей страны? Разве нынешние четырёх-пятилетние малыши знают своих «вождей», как мы их тогда называли? Нет, конечно нет. И слава богу! А мы почему-то знали. Откуда шло это знание — от родителей, из детского сада? Не помню, не знаю…

* * *

«Неожиданно вошли в кабинет двое моих подчинённых — начальники отделений Михаил Михайлов и Сергей Давлианидзе. Они стремительно подошли ко мне, схватили меня за руки, чтобы не мог залезть в карман, и заявили, что по распоряжению наркома я арестован».

Сурен Газарян

* * *

Скоро Новый год. Весь наш дружный двор готовится к нему: на привязи красуются индейки, время от времени выдавливая из себя гортанные звуки. Их кормят грецкими орехами, чтобы они успели накопить жирок и к урочному часу красовались на блюде, соблазняя золотистой лоснящейся корочкой.

Папа приносит красавицу-пихту. Он говорит, что пихта гораздо красивее ёлки и дольше не осыпается. Ему это хорошо известно, потому что он окончил Лесотехнический институт и знает всё про любое дерево. Мы наряжаем нашу красавицу старинными игрушками, которые покупал ещё мой дедушка для своей маленькой дочки, и новыми, за которыми мы ходили с папой в магазин. А ещё мы обёртываем грецкие орехи в золотую и серебряную фольгу, вбиваем в каждый орех маленький гвоздик, чтобы привязать к нему цветной шнурочек, и сами мастерим хлопушки. Я жду гостей. Ёлка стоит в центре комнаты, чтобы мы могли кружиться вокруг неё. Каким образом в маленькой комнате можно выкроить для такого хоровода место, до сих пор не могу понять.

Начиная с 1 января мы всей семьёй ходим в гости к нашим родственникам и друзьям, и к нам приходят близкие люди. Я очень люблю папиных друзей и до сих пор храню их образы в своей памяти. Самые близкие — дядя Коля и дядя Армен. Они тоже любят меня, всегда при встрече обнимают, целуют в щёчку, шутят. Дядя Армен хватает меня за большой палец, приговаривая:

— Какая хорошая морковка!

Я смеюсь, чуть-чуть обижаюсь и возражаю:

— Это не морковка, а палец!

Тогда он делает большие глаза и с недоумением спрашивает:

— Значит, я вру?

— Что вы, конечно нет, вы просто шутите!

Мы оба смеёмся, а он зовёт моих родителей и восклицает:

— Первый раз вижу такого находчивого ребёнка!

Есть ещё дядя Хуцишвили, которого я так и называю, по фамилии, потому что его зовут Герман, но мне известно, что Герман — это персонаж оперы Чайковского «Пиковая дама». Меня с самого младенчества водят в оперу, и я знаю: люди на сцене не всамделишные, а просто артисты. Нельзя же папиного друга называть, как этого оперного Германа, не настоящего и такого странного, который то кричит: «Сегодня ты, а завтра я!», то повторяет, как в детской считалочке: «Тройка, семёрка, туз! Тройка, семёрка, туз!»

Ещё к нам приходит загадочный человек совсем маленького роста. Это не друг, а просто папин знакомый. Я не знаю, как его зовут. Он постоянно на что-то жалуется папе, просит посоветовать, помочь. У него маленькие, сухонькие ручки карлика, как у лилипутов в цирке. Зимой, когда у нас стоит печка-времянка, он греет их о печную трубу. Руки красные, замёрзшие, но мне кажется, что это жар подпалил и закалил их докрасна, и теперь они уже не боятся ни холода, ни жары, поэтому так спокойно обнимают горячую чёрную жесть печной трубы. «Понимаешь, я вхожу, а у неё, извини за выражение, бельё висит на веревке! — говорит он громким шёпотом и совсем тихо добавляет: — Сирцхвили!» (стыд, позор). Я запоминаю его тираду и долгое время стараюсь не употреблять в своей речи слово бельё — раз он извиняется за него: наверное, оно не совсем приличное. Он мне не нравится, но мне его жалко. Папа опекает его. Я думаю, потому, что ему тоже жаль этого маленького человека.

Вообще, папа любит всем помогать, заботиться обо всех — о своих двух братьях, трёх сёстрах, их детях, моих двоюродных братьях и сёстрах. Мамины подруги не входят в число опекаемых, они сами по себе — тётя Тамара и тётя Шура: им по двадцать шесть лет, как и маме, они совсем не похожи на своих нынешних однолеток, они дамы! Представить себе сегодняшних ровесниц моей мамы дамами совершенно невозможно: они просто девчонки — и до пятидесяти лет, а то и дольше стараются сохранить облик эдакой повзрослевшей девушки.

Мама… Скоро сорок лет, как её нет со мной, но свет её любви, её тепла, ясного ума, доброй мудрости и тихого терпения до сих пор идёт ко мне, к моим детям из бесконечного небытия, как свет далёкой, исчезнувшей звезды. Он сияет в моём доме в дни радости и согревает ласковым, нежным теплом в дни печали. Я вижу её перед зеркалом старинного шифоньера, когда она оглядывает себя в последний раз перед выходом из дома. От неё пахнет духами «Красная Москва» и французской пудрой «Лориган» от Коти из коробочки, разрисованной жёлто-белыми пуховками. Мне кажется, если отыскать тот шифоньер и заглянуть в его зеркало, то можно увидеть в нём маму, молодую, красивую…

Больше всего папа заботится о дяде Гургене, потому что он моложе папы и у него нет жены. С ним я немного робею: у него строгий вид, он почти всегда молчит и очень странно ведёт себя за столом. Кавказское застолье — это многолетний ритуал, с культурой пития и организованным ведением тостов, беседы, танцев и песнопений. Не знаю, как это происходит сейчас, но в моём детстве ритуал соблюдался неукоснительно: никому и в голову не могло прийти хоть как-то нарушить его. Пили только вино, водка на стол вовсе не подавалась, тосты произносил тамада, следуя незыблемым правилам при определении их очерёдности. А дядя Гурген пил только водку. Для него одного делалось исключение, причём совершенно немыслимое: он просил у мамы чайный стакан, наливал в него примерно две трети водки и никогда не подливал больше. Бутылку просил убрать и пил понемногу, не пропуская ни одного тоста. Если у нас сидел гость, который впервые оказался за одним столом с дядей Гургеном, то всегда возникал маленький конфликт: гость возмущался таким самоуправством, недоумевал. А папа, с неизменной примирительной улыбкой, чуть снисходительно заявлял: «Не обращайте внимания, он фармазон», — при этом последнее слово выговаривал по-грузински: пармазони. Что это означало и почему эти слова имели магическое действие? Гости соглашались — я не понимала.

Однажды я посетовала, что дядя Гурген мало говорит. Папа объяснил, что у него невероятно трудная, к тому же секретная работа в НКВД: там не принято болтать. Это вызывало уважение. Кроме того, Гурген был очень эрудированным, кристально честным и преданным советской стране человеком. Из-за большой занятости он не мог даже самостоятельно купить себе машину и попросил об этом папу. Помню, как на улице раздался настойчивый гудок автомобиля — и мы, дети, в тот момент увлечённые какой-то игрой во дворе, выскочили из ворот на улицу и замерли в изумлении. На мостовой, прижавшись к тротуару, стояла лимонно-жёлтая машина странного устройства: там, где положено быть багажнику, приподнята кверху дверца, и сидят папа и какой-то незнакомый мужчина, а за рулём дядя Гурген. Потом папа объяснил мне, что машина называется «жук». Я видела такой автомобиль единственный раз за всю свою долгую жизнь.

* * *

«Я очутился во внутренней тюрьме. Я огляделся вокруг. С трудом узнавал знакомых. Вот высокий, широкоплечий, с открытым лбом, большими карими глазами под густыми чёрными бровями Михаил Лакоба, начальник республиканской милиции Абхазии, брат Нестора Лакобы, бывшего председателя ЦИК Абхазии. Вот секретарь партийной организации Тбилисской макаронной фабрики Мкртич Хачатуров… вот Хачик Нахапетов, коммерческий директор спортивного общества „Динамо“… Молодой талантливый профессор Вадачкория так изменился, что я его не узнал.

— Ты, Сурен, у нас двадцать седьмой, — сказал Нахапетов.

— Получается так, что одни коммунисты сидят в этой камере, — недоумеваю я.

— Есть среди нас и беспартийный, правда, единственный, — улыбается Нахапетов. — Вот он, Векслер, узнаёшь?

Кто не знал Векслера! Он был директором роскошного обувного магазина „Люкс“. Но где же он? Векслер сидит на корточках у дверей и через щель смотрит в коридор.

— Увели Сосо Буачидзе, — сообщает Векслер. — Он ходить не может, двое его волокут.

Буачидзе — старый большевик, начальник грузинской дивизии.

— Привели Шамше Лежава, он еле-еле двигается.

Лежава — старейший член партии.

— Лункевич тоже рядом, — докладывает Векслер.

Лункевич — главный консультант Совнаркома Грузии…

Странное дело. Что за красные полосы почти у всех на спинах, на ногах, синяки под глазами, кровоподтёки? Что это такое? Все „раскрашены“. Страшная догадка пронизывает мозг, но я сразу же отбрасываю её. Нет, этого не может быть!»

Сурен Газарян

* * *

Вообще, выходить на улицу одной мне категорически запрещено, и я не нарушаю этого правила. Зато вечерами, после ужина, мы ходим с папой на главную площадь города (площадь Берии), чтобы купить газету «Вечерний Тифлис». Другие газеты мы выписываем — нам их приносит почтальон, а за этой нужно ходить самим. Кроме газет, мы получаем замечательные детские журналы «Чиж» и «Мурзилка». Вечернюю газету продаёт мальчишка, он стоит около кафе на углу площади и улицы Кирова, выкрикивая: «Вечерний Тифлис! Вечерний Тифлис!»

Сегодня он произносит название города иначе: «Вечерний Тбилиси!» С этого дня городу вернули его исконное название, оставив в прошлом русифицированное «Тифлис». Пройдёт не один год, пока многие города нашей страны сумеют вернуть свои подлинные имена.

Мы возвращаемся домой — переходим улицу Кирова, как раз в том месте, где подъезд знаменитого фотоателье. За мою бытность в Тбилиси оно несколько раз меняло свое название: то «фото Совнаркома Грузии», то «фото Литфонда Грузии», однако все называют его по старой памяти «фото Козак». Чтобы попасть туда, нужно войти в подъезд и подняться по деревянной, устланной ковром лестнице на второй этаж. В большом зале фотоателье на видном месте стоит старинный овальный стол, покрытый шкурой белого медведя, на которой в разное время снимались, я думаю, более половины всех младенцев города. Я не была исключением: каждый год накануне дня рождения родители приводили меня сюда, чтобы запечатлеть ещё один этап моего взросления. Первая фотография, аккуратно наклеенная на плотное белое паспарту, датирована январём 1931 года, за ней следуют ещё десять снимков. Последний, одиннадцатый, сделан летом 1941 года — и всё! Дальше — война и наивное ожидание, что, когда она закончится, всё будет как до войны. Войну мы пережили, но «до войны» так и не наступило.

Дальше мы идём мимо здания Горсовета, на первом этаже которого расположена старейшая аптека, и здесь неизменно встречаем то ли родственника, то ли хорошего знакомого (сейчас уже не помню) дядю Михо. Он идёт навстречу с улыбкой раскаивающегося людоеда, распахнув объятия, занимая почти весь тротуар, колыхаясь каждым килограммом своего могучего тела, и приговаривает: «Моди гакоцо! — Тут же переходит на русский и почти кричит: — Дай-ка я тебя расцелую, два целую, три целую!» Я знаю, что в молодости он прятал Сталина от жандармов в каком-то подполье, и это вызывает у меня уважение, но преодолеть чувство брезгливости я не в силах. Он не просто обнимает меня, а сгребает в охапку, поднимает и целует в лоб. Я вижу, что папе это тоже неприятно, но делать нечего; они перебрасываются парой фраз, меня ставят на землю, и мы следуем вниз по улице Армянский Базар, которую позже переименуют в улицу Леселидзе — в память о генерале, геройски погибшем в 1941 году.

Пройдя минуты три, мы доходим до маленького магазинчика, единственного частного предприятия торговли во всём городе. Здесь торгует сам владелец, имени которого мы не знаем, но все называют его Цхонебули, что значит «блаженный». Говорят, частную торговлю и право собственности на магазин ему разрешил сам Сталин, которого он когда-то прятал в подполье. Некоторые утверждали, что сами видели бумагу, написанную и подписанную бывшим подпольщиком. Цхонебули почти такой же толстый, как дядя Михо, и я представляю себе, как сидит в тёмном подвале молодой Сосо, за ним пришли жандармы, а оба толстяка своими телами загораживают вход и объясняют царским прихвостням, что в подвале никого нет, а только в холоде хранятся продукты.

У Цхонебули всегда всё свежее, вкусное, особенно соленья: пикули, черемша. На прилавке, где пирамидкой сложены яйца, приклеена бумажка с надписью: «Яйца прямо из-под курицы».

Справедливости ради хочу заметить, что это не самое смешное объявление в моём городе. В конце Пушкинской улицы на витрине маленькой мясной лавки периодически появлялось объявление, написанное от руки и пришлёпнутое к стеклу хлебными мякишами: «Прадаёца свежи барани ум» — и всем понятно, что в лавку привезли свежие бараньи мозги.

Когда лет десять назад я приехала в Тбилиси и прошлась по знакомым улицам, на месте магазинчика Цхонебули стоял новенький павильон с малопривлекательным, незапоминающимся названием. Заглянула — оказалось, это рекламное агентство. В какой же степени нужно быть равнодушным к прошлому своего города, подумала я, чтобы не воспользоваться таким подарком судьбы и не назвать своё агентство «Цхонебули»! Вдобавок, это продемонстрировало бы профессионализм рекламистов. Но, увы…

К слову сказать, в тот же мой приезд в Тбилиси я ехала на машине от старого района Майдана, собираясь выйти именно в этом месте, но забыла название улицы, образующей угол с улицей Леселидзе. Я обратилась к водителю с просьбой остановиться возле бывшего магазина Цхонебули. Неожиданно колёса вильнули в сторону, машина резко затормозила, а пожилой шофёр, не выпуская из рук руль, повернулся на 180 градусов, лицом ко мне, и, вытаращив глаза, удивлённо спросил: «Ва-а-а! Тэбэ что, сто лет?» Даже в экстремальной ситуации тбилисцы не теряют чувства юмора.

Мы с папой поворачиваем налево и спускаемся по Чалаубанской улице — той самой, название которой я так опрометчиво забыла спустя годы, — к небольшой, удивительно красивой площади, чуть наклонной, как площадь Кампо в Сиене. Конечно, это сравнение пришло мне в голову позже, когда я путешествовала по Тоскане, открывая в каждом её городе что-то общее — пусть даже небольшие черточки — с моим Тифлисом.

Площадь в довоенные годы называлась Экзархской, потому что здесь, в своей резиденции, жил экзарх, глава Грузинской православной церкви. Позже там поместили городское управление милиции, а площадь назвали именем Бебеля, хотя ни экзархом, ни милиционером он не был.

В центре площади — небольшой парк, но мы называем его садиком. Вообще, в Тбилиси принято называть садами то, что в Москве именовалось бы парком: сад «Муштаид», сад «Стелла», сад «Арто», Александровский сад, наконец, сад Гофилэкта, летнего филармонического театра.

Именно в саду Гофилекта, примерно осенью 1944 года, я впервые увидела пленных немцев. Они что-то строили или ремонтировали там, ограждённые от гулявших редкой металлической сеткой. Мы с кузиной перекидывались теннисным мячом и случайно забросили его за ограду. Подошли к строительной сетке, хотели попросить вернуть нам мяч, а с той стороны уже направлялся к нам светловолосый, голубоглазый юноша с нежным румянцем на совсем ещё детском лице. Он улыбнулся и перебросил нам мяч. Кузина поймала его, поблагодарила, а я, как истукан, стояла и во все глаза смотрела на этого мальчика, немца, фашиста, и думала: неужели это он мог убить моего дядю Сашу, ранить Германа Хуцишвили и оставить его на всю жизнь инвалидом на одной ноге, убить мужа моей тёти, обездолив двух её сыновей, моих двоюродных братьев? Я понимала, что должна ненавидеть его и обязательно сказать ему, какой он гадкий фашист и преступник, — ведь я довольно сносно объясняюсь на немецком — но ничего похожего на ненависть в душе или в сердце (кто знает, где, в каком органе таится ненависть?) не могу отыскать. А пленный немец всё улыбается, улыбается и говорит, тыча себя пальцем в грудь: «Вилли! Вилли!»

В нашем экзархском садике нет никаких ограждений, только кустарник окружает его территорию. Дорожки и узенькие тропинки посыпаны толчёным кирпичом. Нас из окрестных домов приводят сюда родители и оставляют дышать свежим воздухом, играть, знакомиться друг с другом. Здесь есть столики, за которыми мы играем в шашки, шахматы, «блошки», — всё можно получить в небольшом киоске напрокат. Там же можно попросить вкусную булочку, небольшую бутылочку кефира. Денег у нас с собой нет, но когда за нами приходят родители, они расплачиваются с киоскёром, а уж она знает, сколько булочек съел Кока, сколько бутылочек кефира выпила Натуся…

Когда пройдут годы, мы вырастем и станем школьниками, некоторые из нас не перестанут приходить сюда. Совсем иной соблазн влечёт нас в этот садик: через дорогу, в старинном доме, на первом его этаже всегда распахнуто окно, откуда льются дивные звуки. Здесь живёт блестящий педагог, пианист и концертмейстер Шведов. Под его аккомпанемент распеваются и репетируют лучшие певцы нашего оперного театра: Надежда Цомая, Мери Накашидзе, Петре Амиранашвили, иногда популярнейший Давид Гамрекели, известный бас Батурин. А во время войны, когда в Тбилиси были эвакуированы артисты Киевского оперного театра, в нашем садике можно было послушать М. И. Литвиненко-Вольгемут, Ю. И. Кипоренко-Даманского, Н. А. Частия, М. С. Гришко. Не только дети, но и взрослые приходили сюда, чтобы, замерев, насладиться прекрасными ариями, романсами, а порой и дуэтами.

Опера в Тбилиси — больше чем просто опера: это традиция, образ жизни, ритуал, наконец потребность. Мы ходили в оперу всей семьёй, с друзьями, с соседями. Нас приучали к ней с детства и водили на спектакли раньше, чем в театр кукол и ТЮЗ. Даже мальчишки во дворе распевали оперные арии. Недавно я попыталась подсчитать, сколько же оперных спектаклей довелось мне послушать в нашем прекрасном оперном театре. Получилось двадцать пять! А ведь я прожила в Тбилиси всего-то восемнадцать лет. Некоторые спектакли я видела с участием разных исполнителей. Так, «Кармен» я слушала с Верой Давыдовой, с Марией Максаковой, с Надеждой Цомая. А когда приезжала из Баку Фатима Мухтарова, весь город жил этим событием: подобной Кармен, пожалуй, я больше не видела. Многие знатоки и любители оперного театра, возможно, станут возражать и доказывать совсем другое, но это абсолютно бессмысленно: моя Кармен — это легендарная актриса из моего детства, Фатима Мухтарова. Точно так же настоящей Аидой навсегда осталась в моей памяти потрясающая Елизавета Гостенина — не только великолепная певица, но и актриса мощного драматического дарования. Интересно, что все эти имена я помню с самого детства, и, чтобы написать о них, мне не потребовалось заглядывать ни в какие справочники — просто я их помню.

А ещё я помню своё первое посещение оперного театра. Мне было четыре или пять лет. Шла опера «Даиси» Захария Палиашвили. Мы сидели в партере. В антракте меня повели осматривать театр, прогуливая по холлам и проходам каждого яруса. Зрители выходили из своих лож, а двери оставались распахнутыми, и через каждый дверной проём виднелась сцена. Чем выше мы поднимались, тем меньше становилась сцена, и у меня сложилось уверенное представление, что для каждой ложи есть своя маленькая сцена. Вернувшись домой, я с восторгом рассказывала об этом соседской девочке старше меня на пять лет. Она долго смеялась и объясняла, что на самом деле в театре существует всего одна сцена, но я ей не поверила и даже обиделась: ведь я своими глазами видела из дверей каждой ложи много-много маленьких сценочек с одинаковыми занавесями!

Моя любовь к опере получила дальнейшее развитие в школе, где с первого класса преподавал у нас пение потрясающий педагог Александр Семёнович Пампалов, в прошлом оперный певец. Он рассказывал нам сюжеты опер с таким увлечением и с такими деталями, что они превращались в многосерийные истории, продолжения которых мы с нетерпением ждали до следующего раза. На его уроках даже самые непоседливые мальчишки сидели тихо, боясь пропустить хоть слово в захватывающем рассказе. Иногда Александр Семёнович наигрывал на рояле мелодии из опер, вполголоса напевал арии. Мы почти верили, что он сам был свидетелем некоторых событий и историй: иначе откуда он мог знать, какие мысли одолевали Тоску, когда она решила спасти своего любимого? А как ярко, красочно излагал Александр Семёнович истории жизни известных композиторов! Его рассказ о братьях Рубинштейнах я помню до сих пор. Пусть многое из него не совсем совпадает с подлинными фактами их биографий, но то, что мы, семи-восьмилетние дети, узнавали об основателях Московской и Петербургской консерваторий, об опере «Демон», о Лермонтове, — дорогого стоило. А сколько песен он разучил с нами! В том числе и «Гимн партии большевиков», который до сих пор поют россияне, но с другими словами и с другим названием — гимн России.

С тех пор прошло много лет, и всегда артист, который не только произвёл на меня сильное впечатление, но и совпал в образе своего героя с моим внутренним представлением об этом персонаже, остаётся в моей памяти, в моих воспоминаниях как бы эталоном. До сих пор Гамлет Пола Скофилда[4] в моём восприятии — это единственный, настоящий шекспировский Гамлет, хотя я очень люблю Смоктуновского. Наверное, я субъективна и не совсем справедлива в своих оценках, но разве можно воспринимать искусство объективно и беспристрастно?

В годы войны в оперном театре были организованы симфонические концерты, да какие! Из-за сложностей военного времени финансирование Грузинского симфонического оркестра прекратили, и он распался. Тогда выдающийся музыковед и педагог Павел Васильевич Хучуа взялся руководить оркестром на хозрасчётной основе. Главным организатором довольно сложного и рискованного предприятия стал флейтист Мадатов. Художественное руководство оркестра на общественных началах взял в свои руки композитор Андрей Мелитонович Баланчивадзе, старший брат известного американского балетмейстера Джорджа Баланчина. Впрочем, об этом знали далеко не все, а кто знал, не очень распространялся: не те были времена. Главным дирижёром пригласили Александра Гаука.

Уже в октябре 1941 года начались незабываемые «симфонические понедельники», которые не прерывались до самого окончания войны. Мы с подругой по музыкальной школе, а потом и музыкальному училищу не пропустили, кажется, ни одного понедельника. Концерт предваряли яркие, блестящие лекции П. В. Хучуа — предельно информативные, доступные и потому очень интересные. Он проводил их на общественных началах, как истинный интеллигент, заботясь лишь об общественной значимости своей деятельности. Его ораторские способности и эрудиция могут служить примером некоторым нынешним музыковедам, слащаво вещающим с эстрады свою околомузыкальную скукотищу.

Несмотря на трудные военные годы, на этих концертах зал всегда был полон. Дирижировали Александр Гаук, Одиссей Димитриади, Шалва Азмайпарашвили, Григорий Киладзе. Оркестр играл великолепно, а первую скрипку, Неймана, и его сына, сидевшего рядом, публика удостаивала особых аплодисментов. Позже, когда не стало отца, молодой Нейман занял его место. В ту пору в Тбилиси жили и концертировали Игумнов, Гольденвейзер, Рихтер. Сколько радостных, счастливых минут выпало на нашу долю!

* * *

«Он вошёл в нашу камеру в безукоризненно чистой украинской рубашке, в щёгольски выглаженных брюках. Иосиф Мебуке, управделами Совнаркома Грузии. Он говорил, что беспрерывно идут аресты руководящих работников-коммунистов. Арестован председатель Совнаркома Грузии Герман Мгалоблишвили, председатель Тбилисского исполкома Ниорадзе, его заместитель Трдатян, секретарь ЦК комсомола Георгобиани, наркомы, руководящие работники ЦК КП Грузии, НКВД, профессора университета и институтов Грузии, писатели…

— Недавно состоялось собрание тбилисского партийного актива, — сообщил Мебуке. — Берия сделал сообщение о том, что органами НКВД раскрыта широко разветвлённая контрреволюционная, террористическая, шпионская и так далее организация, что в ней принимали участие многие видные партийные, советские и военные руководящие работники, что все они разоблачены и „будут стёрты в порошок“. Он так и сказал.

— А что ты думаешь обо всём этом?

— Ничего не думаю. Всё это чепуха. Чепуха и несерьёзно. Если все враги такие, как я, то здесь какое-то страшное недоразумение и скоро всё выяснится… Интересно, что когда Берия угрожал стереть в порошок всех, я аплодировал ему и кричал: „Правильно!“»

Сурен Газарян

* * *

Лето 1937 года прошло под знаком предстоящего приезда в Тбилиси футбольной команды басков. Болельщики гонялись за билетами — в ход шли любые меры: знакомство, переплата, долгое стояние в очереди у касс. Папин друг дядя Валико, страстный поклонник футбола, сумел-таки достать билет на стадион «Динамо». Накануне игры — кажется, это был самый конец июля, тридцатое число, — он забежал к нам, весь взмыленный, всклокоченный, и радостно сообщил:

— Вырвал!

Папа, абсолютно равнодушный к этой игре, со скептической улыбкой пожал плечами. Помню, как возмутился такой реакцией Валико:

— Что ты понимаешь! Я видел, как один энтузиаст менял новенький велосипед на билет! А ты мне тут говоришь!

Сценка выглядела так забавно, что мы с мамой не выдержали и рассмеялись: ведь папа не проронил ни одного слова, он просто улыбался, а дядя Валико — всегда такой серьезный, даже степенный, с его любовью к исторической литературе, особенно к античной, — выглядел сейчас простым мальчишкой. Он часто пересказывал особенно понравившиеся места в очередной прочитанной книге и произносил слово Византия с ударением на А.

Они с женой и трёхлетней дочкой жили неподалёку, часто приходили в гости. У девочки были прелестные локоны чуть рыжеватого цвета, и мне нравилось играть с ней, причёсывать её, просовывая в каждый локон палец, как в трубочку. Я, семилетняя, чувствовала себя намного старше.

В день пресловутого матча мы отправились в Ботанический сад, гордость и любимое место развлечений тбилисцев. Папа рассказывал мне, что саду скоро исполнится сто лет. Здесь такая красота на каждом шагу, что разбегаются глаза. Мы гуляли по саду, а папа без конца рассказывал об окружающих нас деревьях, поглаживая их стволы с такой любовью, будто они живые существа. Видимо, так оно и есть, и я с каждым посещением сада всё больше верила в это. Наконец мы добрались до глубокого ущелья, по которому водопадом скатывается речка Цавкисисцкали. Над ней перекинут красавец-мостик — такой лёгкий, изящный, что кажется, будто он парит над ущельем. Когда мы переходили по нему, я с восторгом и замиранием сердца смотрела вниз, на шумящий водопад, но страха не испытывала: мостик железобетонный, надёжный. Много лет спустя в книге очерков Сергея Городецкого я прочла, что автором этого технического шедевра был муж его сестры А. К. Васильев, главный архитектор Тифлиса в конце XIX века.

Домой мы возвращались через район Майдана, где есть ещё один старинный мост: его называют Ишачьим мостом. По нему можно пройти в другой район города, чтобы полюбоваться синей мечетью, с минарета которой кричит муэдзин, и Метехским замком. Недавно я где-то вычитала, что в средневековых школах ученика, одолевшего теорему Пифагора, переводили в бакалавры, а теорему называли «ослиным мостиком». Не знаю, есть ли у этих мостов смысловая взаимосвязь с их забавным названием, а может быть, это просто совпадение. Тифлисский «Ослиный мост» давно заменили новым: он называется Метехским. А синей мечети уже нет…

* * *

«Я очутился в кабинете следователя Айвазова. Я знал его по совместной работе в Армении с 1929 года. Знал его как способного исполнительного работника. Я помог ему переехать на работу в Тбилиси, где он родился, вырос, учился. В Тбилиси жили его родные, в НКВД Грузии работал его младший брат Иван Айвазов.

Айвазов был знаком с моей семьёй, часто приходил к нам домой, любил возиться с детьми. Когда Айвазов вступал в партию, я дал ему рекомендацию. Айвазов долгое время работал в моем подчинении, занимая должность начальника отделения.

Он принял меня любезно, даже с улыбкой.

— Ну, Сурен, как жизнь? Садись. Ох и жара! Я представляю, что делается у вас внизу.

Я молчал.

Он перебирал какие-то бумаги, не обращая на меня внимания.

— А ты знаешь, сегодня я встретил твою Любу на улице, — сказал Айвазов. — Она шла со Спартаком, не хотела даже поздороваться со мной, но я её остановил, спросил, как она живёт, как дети, как мать. Люба очень неохотно говорила со мной, не понимаю почему.

Я молчал.

— Я сказал Любе, что если ей что-нибудь понадобится, может без стеснения обращаться ко мне, но Люба сказала, что она ни в чём не нуждается, и даже посоветовала мне не компрометировать себя общением с врагом народа. Прямо так и сказала.

Чтобы прекратить эти терзания, я спросил:

— Кто будет вести мое дело?

— Твое дело поручено мне. Мы же с тобой старые знакомые и, думаю, договоримся. Давай приступим к делу. Так вот, я сейчас должен уйти. Вот тебе бумага, ручка и чернила. Сам напиши свои показания. Только имей в виду: твои показания должны быть начаты с ответов на эти три вопроса.

Айвазов протянул мне клочок бумаги, на котором были написаны следующие вопросы: 1. Кто завербовал вас в контрреволюционный заговор в НКВД Грузии? 2. Какую вредительскую работу вы проводили как член контрреволюционного заговора? 3. Кого в свою очередь вы сами завербовали в контрреволюционный заговор?

Я заявил, что в одну минуту напишу показания, так как никто меня не вербовал, никакой вредительской работы я не вёл и никого ни в какую контрреволюционную организацию не вербовал.

— Ты всё это брось, Сурен, я тебе помогу ответить на эти вопросы. Во-первых, тебя завербовал Тите Лордкипанидзе. Во-вторых, ты с вредительской целью проваливал дела и добивался освобождения арестованных вредителей и шпионов. Может, ты забыл, кого завербовал, но мы этими данными располагаем. Я даже могу дать тебе список лиц, завербованных тобой. Вот тебе бумага и всё что нужно, пиши показания, а я пошёл».

Сурен Газарян

* * *

Прогулка по Ботаническому саду утомила нас, и папа нанял фаэтон. Ах, какое это удовольствие: кататься по городу в фаэтоне! Извозчик-ассириец, такой важный-важный, — и не поймёшь, то ли оттого что толстый, то ли от сильно присборенной, как у цыганок и курдянок, одежды, — сидит почти неподвижно, что-то негромко говоря лошадкам, а они мотают головами. Тогда он сердится на них, кричит «хэй!» — и лошади резво трогаются. Мы едем обедать в ресторан гостиницы «Палас». Это в центре города, в здании, где когда-то располагалась духовная семинария. Там учился Сталин, но пока на фасаде мемориальной доски нет. Зато стоит высокий, колоритный, с большой окладистой бородой швейцар — или портье? — и, приветливо улыбаясь, распахивает дверь со словами: «Антрэ, батоно[5]!» Папа входит первый и даёт бородачу какую-то денежку. Тот берёт её и говорит: «Мерси, батоно!»

Нельзя сказать, что мы часто здесь обедаем, но иногда папа балует нас. На первом этаже, слева, длинными, до полу, занавесями отгорожены небольшие кабины, одной стороной выходящие в крохотный зелёный садик. Здесь всё очень вкусно, а огурцы, нарезанные на тарелке, покрытой, как ковриком, огуречными же шкурками, пахнут так аппетитно и оглушительно, как нигде никогда больше не пахли…

Я помню, как в 1936 году, когда состоялись первые выборы в Верховный Совет СССР, мы решили всей семьёй прийти на избирательный пункт раньше всех и проголосовать первыми. Зачем это нужно было — до сих пор не могу понять. Видимо, просто порыв наивного патриотизма. Впрочем до нас уже ожидали открытия избирательного участка трое таких же энтузиастов, так что мы оказались четвёртыми. В тот день мы тоже пришли в «Палас», с нами были дядя Валико и его молодая, очень красивая жена Этери. Когда в соседней кабине раздалась песня, Валико неожиданно встал из-за стола и пошёл к ним. Песня на мгновение смолкла, но тут же с новой силой возобновилась. Первый голос — это был Валико — звучал характерно для гурийского голосоведения, так называемого криманчули, на грани крика и пения. Много лет спустя, занимаясь в музыкальном училище, я узнала, что достигается этот эффект путём «пересмыкания» голосовых связок.

Так вот, дядя Валико, уроженец Западной Грузии, гуриец, просто не выдержал: не каждый день выпадает такое удовольствие — спеть гурийскую песню в хорошей компании. Вообще, несмотря на свою внешнюю степенность и увлечение историей, что предполагает некую сосредоточенность и сдержанность характера, он был компанейским, лёгким человеком. Однажды я услышала, как он говорил моей маме:

— Понимаешь, Нина, если у меня останется последний рубль, я его разменяю на сто копеек и набью карман, чтобы слышался звон монет. — Не знаю, по какому поводу это говорилось, но слова запомнились.

А сегодня Валико «болел» на стадионе «Динамо» и наверняка выкрикивал привычную для наших болельщиков фразу: «Судья — композитор!» Это означало, что судья сочиняет. Интересная ассоциация…

На следующий день рано утром к нам прибежала Этери, заплаканная, с распухшим лицом, и буквально выдохнула: «Ночью Валико арестовали… что мне делать?»

Папа быстро собрался: решено было бежать к дяде Гургену, пока он не ушёл на работу. Он обязательно поможет или скажет, к кому обратиться: ведь он работает в НКВД! Телефоны в те годы в городских квартирах были редкостью, да и автоматы тоже.

Переговаривались взрослые шёпотом, чтобы не разбудить ребёнка, то есть меня. А я уже проснулась и конечно же лежала неподвижно, тихой мышкой, не открывая глаз. Очень хорошо помню, что никакого волнения и страха за судьбу дяди Валико не испытывала, было только любопытство и уверенность в случайности, нелепости происходящего.

Мама усадила Этери завтракать, я соизволила «проснуться» и присоединилась к ним. Мы молчали, ждали папу. Он скоро вернулся — с его стремительной походкой преодоление расстояния от нашего дома до дома Манташева и обратно не заняло много времени. Итог визита был печальный. Теперь, уже не таясь от меня, он сказал:

— К сожалению, Гурген этими вопросами не занимается, но обещал разузнать. Успокоил, говорит, что разберутся, зря держать не станут.

Дядя Валико не вернулся никогда…

Вскоре арестовали папиного однокурсника Арама и его жену, учительницу музыки, а их сына куда-то отправили, в какое-то место, где собирали детей арестованных врагов народа. Что это за место, почему эти умные, добрые папины друзья стали врагами народа, — какого народа? значит, и меня? — я не спрашивала, и мне никто не объяснял. Потом кто-то в разговоре упомянул о расстреле поэтов Паоло Яшвили[6] и Тициана Табидзе. Это было совсем уж непонятно: как можно быть одновременно поэтом и врагом народа?..

Мне хочется вернуться к нашей Экзархской площади, потому что, во-первых, здесь стоит очень любопытный дом, где живут наши знакомые. Когда-то это был небольшой скромный дворец последнего грузинского царя Георгия XII, сына Ираклия II, которого народ любил за храбрость и усердие по объединению Грузии в единое государство. Теперь площадь справедливо переименовали в площадь Ираклия. За невысокий рост его называли любовно патара кахи, что означает «маленький кахетинец». Георгий в сложнейшей политической обстановке продолжал дело отца и уж наверняка заслужил, чтобы этот дом, его последнее пристанище в Грузии, сохранили потомки. Но этого не случилось: в восьмидесятые годы дом снесли. Только домик в Гори, где родился «легендарный Сосо», удостоился чести стоять века, даже уютно укрылся в неком подобии футляра, выстроенного над ним, и теперь поклонники отца народов могут совершать туда паломничество. А дома Георгия XII из рода Багратионов словно и не было…

«Никогда не говори „во-первых“, если у тебя нет „во-вторых“», — наставляла нас первая учительница русской литературы Сусанна Вартановна. Но у меня есть и «во-вторых», хотя оно для меня самое главное, можно даже сказать «первее первого», как любила повторять в детстве моя дочь, когда побеждала в каких-нибудь играх или соревнованиях. Отсюда, от площади Ираклия, начинается улица моего детства, улица Чахрухадзе. Её прежнее название — Багратионовская, я об этом узнала, едва научившись читать, по надписи на конвертах: после нынешнего названия улицы в скобках стояло «бывш. Багратионовская». Это «бывш.» невероятно интриговало и раздражало меня, пока я не спросила у мамы. Все оказалось до примитивности просто. За мою долгую жизнь часто случалось, что какое-то слово или чей-то поступок, а порой загадочное переплетение обстоятельств становились предметом длительных раздумий, предположений, волнений и, как следствие, неадекватных выводов. Вот тогда я вспоминаю это «бывш.» и оказываюсь права: всё разрешается наилучшим и самым безболезненным образом, минуя непроходимые камни и болота, которые я успела нагородить в своем воображении.

Григол Чахрухадзе почти неизвестен русскому читателю. Уже живя в Москве, я прочла сборник его од «Тамариани», впервые переведённых на русский язык литературоведом Шалвой Нуцубидзе и изданных в самый тяжёлый год войны, 1942-й, издательством Тбилисского университета. Чахрухадзе — старший современник Руставели. В своих стихах он воспел царицу Тамару[7], её блистательное правление. Вокруг судьбы и творчества этого средневекового одописца скрещивались копья историков, философов, литературоведов. Академик Н. Я. Марр высказывал даже такую версию: Руставели и Чахрухадзе — одно и то же лицо, на самом деле Чахрухадзе — это фамилия поэта, а Руставели означает место его рождения, то есть руставский, из Рустави.

Не знаю, до чего доспорились учёные, но я лет десять-двенадцать назад с огромным интересом прочитала некоторые работы на эту тему. Мне показалось любопытным, что в поэме Руставели «Витязь в тигровой шкуре» есть заимствования из «Тамариани» Чахрухадзе, — точно так же, как в «Задонщине» Софония Рязанца можно найти множество прямых цитат из «Слова о полку Игореве». Впрочем я, кажется, вторглась не в свою область…

Память ведёт меня по небольшой старинной улице, и ностальгия по ней не отпускает меня вот уже сколько десятилетий. Моя улица и её жители — это воплощение всего, что мне нравится в Тбилиси и тбилисцах: артистичность, яркость, темперамент, талант, ирония, верность традициям, ораторская приподнятость речи, некоторая бесшабашность, «кинтоизм», как определяет это поэт Иосиф Гришашвили в своей блистательной книге «Литературная богема старого Тбилиси». Я не знаю более преданных друзей, чем тбилисцы, широких, щедрых, бескорыстных. Наверное, я опять пристрастна и необъективна, но я люблю этот город и его жителей, независимо от их национальности и социального положения. А разве в любви можно быть объективным? Тбилиси — моя родина, что бы там ни говорили и писали умники-философы, пытаясь вывести формулу, определяющую право человека называть своей родиной то или иное место на земном шаре. Чувство родины не обязательно связано с местом рождения, оно как любовь: либо есть, либо нет, и никто не вправе решать за меня, где моя родина, — это территория моих чувств.

* * *

«Я ещё не закончил писать, как вошёл Айвазов.

— Ну что, пишешь? А ну, посмотрим.

Он взял исписанные листы и стал читать. Прочитав несколько строк, он вырвал у меня листок с недописанной фразой и сказал:

— Кому нужна эта ерундистика? Я же сказал, как надо писать показания.

— Других показаний у меня не будет, — твёрдо сказал я.

— Тогда у меня будет другой разговор, и пеняй на себя.

— Пытки не заставят меня оговорить себя и других.

— Это мы ещё посмотрим.

Он позвонил в комендатуру и вызвал выводящего.

Через день или два меня снова вызвали. Айвазов, как ни в чём не бывало, был со мной любезен. Улыбался и заводил разговор на посторонние темы. Жаловался, что устаёт, как собака, и совершенно не знает личной жизни. Не прошло и пяти минут, как в кабинет Айвазова вошли Савицкий, Кримян и Давлианидзе.

— Вот тебе, Газарян, сразу три очные ставки, — сказал Айвазов.

Я ожидал, что Айвазов поставит вопросы мне и им, зафиксирует наши ответы в протоколе очной ставки. Ничего подобного не было. Вошедшие сразу напали на меня. Обвиняли в измене, в обмане партии и товарищей, в том, что я злоупотреблял оказанным мне доверием, что состоял в контрреволюционном заговоре… Каждая фраза сопровождалась площадной бранью, матерщиной, размахиванием кулаками перед носом. Пошумели, поругали, попоказывали кулаки, не дав сказать мне ни слова, и ушли.

— Ну, что скажешь? И теперь будешь упорствовать?

— Ничего себе, хороша очная ставка. Я до сих пор имел другое представление об очных ставках, — возразил я.

— Ваши либеральные времена прошли, ты забудь о них, теперь у нас нет ни времени, ни желания цацкаться с врагами народа, мы теперь действуем иначе.

— Я не враг народа, я честный человек. Всё, что происходит сейчас, я считаю вопиющей несправедливостью и преступлением перед партией и народом. Но всё это временно, правда не может долго находиться под спудом.

— Правда? Прочти и подпиши. Правда изложена вот здесь. Ты не захотел написать правду сам, за тебя это сделал я.

С этими словами Айвазов достал из ящика отпечатанные на машинке листы и протянул мне.

Это были мои „показания“. Написано, оформлено как следует. Следователь ставил вопросы, обвиняемый отвечал на них. Чего только не было наплетено в этих „показаниях“. Оказывается, я являлся активным участником контрреволюционного заговора в НКВД Закавказья. Заговором руководил нарком Тите Лордкипанидзе, который, в свою очередь, был связан с „национальным центром“ Грузии, руководимым Буду Мдивани…

Я знал „участников заговора“, ответственных работников НКВД: Гайка Агабаляна, его брата Андро Агабаляна, Петре Мхеидзе, Олифанта Швилаву, Валериана Полюдова, Широкова, Польшина, братьев Давыдовых, братьев Думбадзе, Норина и других. Я сам „завербовал“ Николая Бартновского, Лазаря Хвойника, Гоги Кобиашвили и других. Кроме того, я непосредственно руководил контрреволюционной работой членов заговора Акакия Кохреидзе и приехавшего из Воронежа Бабурина. Моя заговорщическая связь с Москвой осуществлялась через Макса Розенблюма… Каждый член заговора приобретал и хранил у себя по несколько револьверов и большое количество патронов к ним. Я сам приобрёл более десятка револьверов, хранил их у себя дома, помогал завербованным мною членам заговора приобретать оружие… И ещё чёрт знает что…»

Сурен Газарян

* * *

У истоков улицы Чахрухадзе, в небольшом доме, в семье гильдии купца Димитрия Алугишвили и его супруги Элисабед несколько лет жил легендарный художник Нико Пиросмани, тогда ещё безвестный дальний родственник и крестник хозяина. В феврале 1986 года мне довелось познакомиться и побеседовать с их внучкой Ламарой. Конечно, она не застала Нико, вернее Никала, как любовно называли его в семье, но знала о нём многое из рассказов деда и бабушки.

Дом № 4 по улице Чахрухадзе (с мемориальной доской), в котором жили несколько поколений семьи Иоселиани.

В соседнем доме жил известный ученый-историк Платон Иоселиани, о чём гласит сохранившаяся до наших дней мемориальная доска. Именно он отыскал, изучил и опубликовал сборник од Чахрухадзе «Тамариани», назвав автора «грузинским Вергилием». Я читала работу Иоселиани «Описание гор Душета Тифлисской губернии», изданную в 1860 году, где он пишет, что Чахрухадзе «был украшением царствования» царицы Тамар, «блистательной эпохи славы народной». И далее сообщает: «Поэма его в честь царицы Тамар издана мною в 1838 году по единственной, имевшейся у меня под рукою рукописи».

Не правда ли, символично, что историк Иоселиани жил на улице, впоследствии названной именем Чахрухадзе?

В этом доме долгие годы жил потомок Платона Иоселиани хирург профессор Давид Георгиевич Иоселиани[8]. Вся наша улица знала, что доктор Иоселиани, человек невероятной доброжелательности, никогда не отказывал принять, проконсультировать, назначить лечение своим соседям.

Однажды мама отвела меня к профессору, чтобы выяснить, отчего у меня порой возникают боли в ногах. Давид Георгиевич внимательно осмотрел меня, задал несколько вопросов, пошутил и сказал, что это так называемые возрастные боли, что они возникают из-за несоответствия между скоростью роста мышц, костей и кровеносных сосудов, но всё постепенно пройдёт, когда я достигну определённого возраста. Это было удивительно и странно: неужели расти так больно? Впоследствии, уже будучи врачом, я часто сталкивалась с подобными жалобами и всегда вспоминала диагноз профессора. «Симптом Иоселиани» — так про себя я назвала этот феномен.

Прощаясь с Давидом Георгиевичем, мама протянула ему конверт с гонораром. Он возмутился:

— Я не беру денег с соседей, тем более что вы ещё студентка!

Профессор Давид Георгиевич Иоселиани

Мама попыталась возразить:

— Но тогда я не смогу в другой раз обратиться к вам, — на что доктор ответил:

— И очень плохо сделаете, потому что наблюдать ребёнка следует ещё несколько лет, и делать это должен один и тот же врач, а не каждый раз новый. Я жду вас, соседка, осенью.

Откуда он мог знать, что мама студентка? Ведь мы жили в доме № 12, а доктор — в доме № 4. Видимо, понятие «соседи» у него распространялось на всю улицу.

Сын Давида Георгиевича, Георгий Давидович Иоселиани, продолжил дело своего отца: он тоже хирург, профессор, родился и жил в доме своих предков, позже переехал в новую квартиру. Примерно в середине восьмидесятых годов я напросилась к нему в гости. На стене его просторного кабинета висело знамя последнего грузинского царя Георгия XII с изображением святого Георгия на коне. Меня тогда потрясла — как говорится, легла на сердце — фраза, сказанная Георгием Давидовичем:

— Шестнадцать лет живу здесь, а во сне вижу себя всегда на улице Чахрухадзе.

На другой стороне стоит двухэтажный дом с очень маленьким двором, где совсем мало зелени. Здесь живет известный всему городу адвокат Ениколопов. Происхождение этой фамилии разъяснил мне писатель, историк и этнограф, главный редактор журнала «Дон» Суичмезов. По-грузински эна означает «язык», а колопи — «коробка, шкатулка», отсюда энис колопи — «шкатулка языков». Оказывается, ещё во времена царя Ираклия так был назван армянин, приехавший из Персии и удививший царя знанием многих языков и своим красноречием.

Если войти в железные ворота этого дома и подняться по очень крутой металлической лестнице на второй этаж, а потом пройти по открытому балкону до конца, то можно увидеть немолодого человека, сидящего согнувшись над своим рабочим столиком. Это один из лучших тбилисских сапожников, у которого заказывала обувь моя бабушка, а теперь и мама. Мы пришли к нему с мамой и стоим в ожидании, а он — имени его не помню — долго роется в каких-то мешочках, коробках, наконец извлекает кусок чёрной кожи, больше похожей на тряпку, растягивает её обеими руками и говорит: «Очень хороший замуш, настоящий олений замуш», потом снимает мерку с маминой ноги и мы уходим. Мама объясняет, что это замша, такая мягкая кожа, из которой мастер сошьёт ей выходные туфли.

Ладо Гудиашвили. «Наш Никола» (портрет Нико Пиросмани)

Но вернёмся на чётную сторону улицы. В доме № 8 во времена Николоза Пиросманишвили находилась та самая лавка, принадлежавшая купцу Алугишвили, где бедный родственник помогал своему благодетелю в торговле, однако не проявил никаких коммерческих способностей. Здесь прошло детство Мориса Поцхишвили, известного поэта, тонкого лирика, автора стихов популярной песни «Дарите друг другу тюльпаны». Он учился в одном классе с внуком Алугишвили, братом Ламары, и часто бегал к нему делать вместе уроки. Однажды Морис Фомич рассказал мне, что комнатка, в которой он спал в детстве, бывшая лавчонка, была так мала, что приходилось придвигать кресло к низкому широкому подоконнику и стелить постель так, чтобы тот служил продолжением кресла. Так сооружалась каждый вечер постель для мальчика, а он тем временем рос, и вскоре его ноги стали упираться в оконную раму. Интересно, у него тоже были возрастные боли? Я не спросила об этом, а сейчас его уже нет на свете…

На следующий дом я бы тоже повесила мемориальную доску: здесь жил легендарный человек, мастер спорта по вольной борьбе Шалва Константинович Чихладзе. В 1952 году в Хельсинки, где наша страна впервые участвовала в Олимпийских играх, сорокалетний спортсмен завоевал серебряную медаль. Но это будет позже, а пока мы, дети улицы Чахрухадзе, проходя мимо этого дома, задираем головы, чтобы увидеть, как на балконе второго этажа он делает утреннюю гимнастику, поигрывая своими потрясающими мышцами. Мальчишки не могут сдержаться и в восторге восклицают: «Вах!» — ну совсем как их древнеримские сверстники, которые выражали свой восторг и удивление таким же возгласом: «Vah!» У тифлисских мальчишек есть ещё один традиционный клич: «Авоэ!» Разве не чудо, что почти так же — «Evoe!» — кричали много веков назад на празднествах в честь Вакха древние греки? Не правда ли, интересно?

В юности Чихладзе дважды ломал левую руку и почти два года не выступал.

— Вы уже не борец, — сказал ему врач, на что спортсмен ответил:

— Я ещё положу чемпиона мира!

И положил — венгра Дюлу Ковача и сильнейшего полутяжеловеса мира, шведа Карла Эрика Нильссона, последнего — меньше чем за три минуты.

Ещё с этим домом связана совершенно мистическая история. Там жил некий Миша — так звали его все, фамилии сейчас не помню, чем он занимался — тоже не знаю. Известно было, что он очень богат и почему-то таится от всяких официальных органов. Когда начался массовый отъезд евреев на историческую родину, Миша со своей многочисленной роднёй тоже собрался уезжать. Каким-то образом, видимо за большие деньги, ему удалось добиться разрешения на вывоз мебели и всей домашней утвари, на что понадобился целый контейнер. Когда этот контейнер грузили в машину, он упал и насмерть придавил хозяина. Мишу убило его же собственное добро, и в Израиль он отправился в гробу… Страшно и жалко.

* * *

«— Ну что, прочёл? — спросил Айвазов. — А теперь возьми ручку и подпиши.

— Никогда… Пусть подпишет тот, кто её сочинил, а я не буду, как хотите.

— Подпишешь, как миленький подпишешь. Если не сегодня, то завтра, завтра не захочешь — послезавтра обязательно подпишешь. Время терпит, два дня мы можем подождать. Только совершенно зря ты занимаешь такую позицию. Не советую, ей-богу, не советую. Всё равно мы возьмем с тебя всё, что нам надо, понял?

— Понял. Делайте со мной, что хотите, но я не подпишу, не оговорю ни себя, ни других.

— Все так говорят вначале. После того как попробуют шомпола и розги, становятся шёлковыми. Не надо, Сурен, не надо доводить дело до этого, послушайся моего совета. В данном случае я говорю тебе как следователь.

— Неужели ты сам веришь в то, что говоришь? Неужели ты, знавший меня в течение многих лет так близко, не уверен в моей невиновности? Чем ты руководствовался, когда сочинял всю эту страшную чепуху? Каким образом ты уничтожаешь всё то, что было вчера?

— Вчера это вчера, а сегодня это сегодня. Если вчера я знал тебя как честного человека, сегодня я уверен в обратном. У меня достаточно оснований для этого. Я очень сержусь на себя, на свою наивность и близорукость, за то, что давал себя обманывать долгое время, я злюсь и на тебя за то, что ты так ловко замаскировался и обманывал не только меня, но и других своих товарищей.

— А ты забыл, что я тебя рекомендовал в партию?

— Я уже отказался от этой рекомендации и заявил об этом в партийный комитет.

— Всё, что происходит сегодня, — временное явление. Правда восторжествует, моё честное имя будет восстановлено, а ты будешь нести ответственность за свои сегодняшние поступки.

— Ладно, ладно, замолчи, не пользуйся тем, что я беседую с тобой по-хорошему. Прекратим пустые разговоры, подпиши, и не будем больше ругаться.

— Я уже сказал: ложь подписывать не буду.

— Ну что ж, пеняй на себя. Захочешь подписать, да будет поздно.

Разговор был окончен. Айвазов вызвал выводного.

— Подумай как следует, — крикнул он мне вдогонку. — Следующий разговор с тобой мы поведём другим языком».

Сурен Газарян

* * *

Следующий дом — это моё отечество, моя колыбель, моя любовь навсегда. Здесь я родилась, здесь прошли восемнадцать лет моей жизни, здесь я научилась понимать самое главное: песок сыпется не только из стариков, как принято считать, а из любого человека, потому что песочные часы, отмеряющие время нашей жизни, заложены в каждом от рождения и содержимое их отмерено раз и навсегда. Важно не пожалеть о том, что безвозвратно утекает…

Наш двор отгорожен от улицы стеной из старинного квадратного грузинского кирпича. Подобный кирпич я видела в Италии, в старых кладках, и каждый раз кидалась рассматривать его, чем приводила в недоумение окружающих. Как я могла объяснить им, что это у меня ностальгия по Чахрухадзе!

Во дворе, совсем не таком большом, как казалось в детстве, умещался сад с огромным черешневым деревом, ветви которого перегибались через стену, и, когда поспевала сладчайшая черешня, мальчишки из соседних домов ухитрялись срывать свисавшие над тротуаром плоды. Ещё у нас росли вишнёвое дерево, айва, два куста махровой сирени и огромный куст дивного жасмина. Но самое интересное и таинственное — это колодец! Правда, давно не функционировавший, плотно закрытый толстыми досками, поверх которых был насыпан изрядный слой земли. Запрет приближаться и ходить по этому месту нам, детям, вовсе не был препятствием для собственных изысканий: мы расковыряли небольшое местечко в маскировочной системе колодца и бросали туда небольшие камешки, которые со звоном падали на дно. Мы понимали, что воды в колодце нет, но твёрдо знали, что он ведёт в потайной ход, который тянется аж до Куры, до самого Метехского замка. Откуда пришло это знание — взрослые рассказали или мы сами нафантазировали, а может, на самом деле секретный тоннель существовал, — не знаю. Важно другое: у нас была тайна!

По саду ползала моя любимая черепаха, которую папа привез с Черепашьего озера. Зимой она где-то пряталась, а весной появлялась и радовала меня: я чувствовала себя невероятно счастливой. Как знать, что́ на самом деле было источником этого счастья: весна, черепаха или что-то другое?

В нашем старинном двухэтажном доме с широкими деревянными балконами жили люди разного достатка, разных национальностей и самого разного социального уровня — тем не менее, они не только ладили между собой, но и дружили, вместе радовались, вместе печалились. Как и в каждой семье — а двор был одной большой семьёй, — случались и взаимные обиды, и непонимание, и диаметрально противоположные точки зрения на одни и те же события или поступки других людей, но главным всегда оставались доброжелательность, отсутствие зависти, сплетен, осуждений. Если к кому-то приходили гости с детьми, то обязательно младшие вливались в нашу дворовую компанию. Мы знали всех детей родственников и друзей друг друга. Особенно запомнились общие радости. Когда выходила замуж соседская девушка, весь дом приглашали на свадьбу, которая, только начавшись в квартире, выплёскивалась во двор со столами, с шашлыками, с утренним хаши и нашествием настоящих кинто с живой рыбой, которую они, по традиции, бросали прямо на стол перед женихом и невестой. Разве можно такое забыть? А когда попал под трамвай мальчик Стёпа, хоронили его всем двором: горевали и плакали все. Это стало для меня если не пониманием, то первым соприкосновением с таким непостижимым явлением, как смерть. Нас, детей, не старались ни оградить от страшной действительности, ни уберечь наши неокрепшие души, нет! Напротив, мы все были на панихиде, на похоронах, потому что сочувствие, сопереживание чужому горю воспитывалось с малолетства. Наши родители понимали, что эти качества не возникают у взрослого человека вдруг, из ничего, а закладываются всем образом жизни, личным примером старших.

Как часто за мою долгую жизнь мне приходилось выслушивать «гуманистические» высказывания взрослых о необходимости оградить своё чадо от негативных явлений. Но скажите: откуда возьмётся у человека понимание чужого горя, если его органы чувств никогда не подвергались испытанию? Тренируя мышцы и суставы, мы напрочь забываем о тренировке эмоциональной сферы, полагая, что только радость и безмятежное существование необходимы нашим детям. Но попробуйте, к примеру, наложить на две-три недели гипсовую повязку на здоровую руку или ногу — произойдёт неизбежное: сняв повязку, человек обязательно ощутит дискомфорт из-за атрофии мышц от бездействия, как называют это врачи. А душа — если её «заковать в гипс», оградить от всех отрицательных эмоций? Она обязательно атрофируется тоже, а нам останется только недоумевать: откуда, почему такая жестокость, такая бессердечность? Ведь ребёнок рос в любви и в радости! Нет, я не утверждаю, что ребёнку нужны переживания, печаль и горе, но не следует процеживать его жизнь через ситечко и рафинировать среду его обитания.

…Опять меня куда-то занесло. Но я мать двоих детей, четырежды бабушка, наконец врач, и я убеждена, что воспитание чувств должно начинаться сызмальства, следуя традиционному морскому правилу, когда флагман дает сигнал кораблям, идущим в его кильватере: «Делай, как я!»

Трагическая гибель Стёпы потрясла нас ещё и чудовищным, роковым совпадением: его отчим, дядя Ясон, сам работал на трамвае, не помню сейчас — кондуктором или вагоновожатым.

Спустя почти полвека, работая над статьёй для газеты, я прочитала книгу А. Петрушевского «Генералиссимус князь Суворов. Памяти Суворова к 100-летию со дня его кончины» и была поражена историей гибели его двадцатисемилетнего сына Аркадия, генерал-адъютанта и генерал-лейтенанта: в 1811 году он утонул при переправе через реку Рымник во время её разлива. Именно у берегов этой реки в 1789 году во время русско-турецкой войны под командованием А. В. Суворова была разбита стотысячная армия турок, за что полководец получил титул графа Рымникского.

Это мистическое совпадение воскресило в моей памяти те горестные дни в доме № 12 по улице Чахрухадзе.

В семье, где погиб Стёпа, был ещё мальчик, чуть постарше, звали его Петя. Так получилось, что его отец, дядя Ясон, овдовев, встретил тётю Нину, тоже вдову с сыном. Они объединились: дядя Ясон с Петей и тётя Нина со Стёпой. Семья была тихая, спокойная, мальчики — застенчивыми, немногословными. Нас не связывала с ними общая дружба лишь по причине большой разницы в возрасте и ещё, я думаю, потому, что они немного стеснялись своего отца и отчима. Дядя Ясон в свободное от работы время играл на «органе» — так называется в Тбилиси шарманка — в различных компаниях и на застольях, куда его приглашали приватно. Эта его дореволюционная профессия в те годы считалась непрестижной и даже наказуемой из-за своей нелегальности, зато была прибавкой к мизерной зарплате и, подозреваю, отдушиной в однообразной жизни трамвайщика. Иногда после ночных пиров он возвращался домой под утро с красно-багровым лицом и, быстро прошмыгнув по двору, поднимался к себе, на второй этаж.

Когда Петя ушёл на войну, дядя Ясон сник, словно мгновенно состарился, да и пиров с «органом» никто уже не устраивал. В феврале 1942 года на Петю пришла похоронка. В «Книге вечной памяти», которую Грузия издала одной из первых (если не первая) в Союзе (издательство ЦК КП Грузии, Тбилиси, 1985), наш Пётр Ясонович Мириманов, рядовой, записан на 271-й странице. А на 303-й странице сказано, что рядовой Осипов Александр Сергеевич пропал без вести в мае 1942 года. Это папин голосистый младший брат, до того прошедший невредимым Халхин-Гол и сгинувший в Керчи. Моя бедная бабушка до конца своих дней верила, что Саша жив и остался где-то в чужой стране, но придёт время, он вернётся и будет по-прежнему петь.

Он не вернулся, а у моего сына Саши в семнадцать лет прорезался, как говорили специалисты, уникальный буффонный моцартовский бас с изумительным нижним фа…

* * *

«…Пришли за мной. Я надел свежую, пахнущую домом чистую сорочку и отдал себя в распоряжение вахтёра.

Айвазов был подчёркнуто любезен.

— О, какой ты нарядный сегодня! А ты знаешь, что я помог Любе сделать тебе эту передачу, я добился разрешения на это. Хотя ты ведёшь себя скверно, но я не мог отказать Любе. Она так просила, притом ведь сегодня Майя именинница.

Чего он хочет от меня, почему терзает душу?

— У нас сейчас такая адская работа, что работаем двадцать четыре часа в сутки и не успеваем. Всё на свете позабыли, и именины, и все семейные праздники. Хорошо, что я не женат, а то жена послала бы меня ко всем чертям.

Я молчал.

— Хочешь, при тебе позвоню к вам домой, передам Любе привет от тебя и поздравления Майке? Я не могу тебе позволить самому говорить, понимаешь? Ты лучше меня знаешь, что это нельзя. Но поговорить при тебе я могу. Хочешь? — и потянулся к телефону.

— Не хочу, не надо, прошу тебя.

— Ну, раз ты не хочешь, не будем говорить. Всё это пустое, сам знаешь, что не для праздного разговора я тебя вызвал. Вот твой протокол допроса, подпиши и иди спокойно спать. Я даже согласен поужинать здесь с тобой вместе и отметить день рождения Майки. Подпиши, и дело с концом.

— Нет, я этого не сделаю никогда. Если хочешь, чтобы я давал показания, то порви это к чёрту, возьми бумагу, поставь мне вопросы и точно запиши мои ответы, как это полагается правилами следствия.

Айвазов засмеялся.

— Нет, ты совсем ненормальный. Пойми же, правила, о которых ты говоришь, перешли в область предания. Мы уже забыли о них. Теперь у нас другие правила. Много не разговаривай, возьми и подпиши.

— Нет, не совершу я подлости ни по отношению к себе, ни по отношению к другим. Это моё последнее слово.

— Последнее слово будет потом. А теперь в последний раз предлагаю подписать твой протокол допроса.

— Я сказал, что подписывать ложь не буду. Сказал и ещё раз повторяю, что это моё последнее слово.

— Ну что ж, пеняй на себя. Я этого не хотел. Если Бог есть, то он свидетель, что я этого не хотел. По многим, многим причинам не хотел я этого, но если ты настаиваешь… — И приказал сидящему на диване практиканту: — Позови ребят.

Тот пошёл выполнять приказание.

Айвазов умолк. Молчал и я.

— Ты поступаешь очень неблагоразумно, Сурен. Плохо будет, имей в виду, плохо будет. Я очень не хотел этого…

Я молчал.

— Бригада будет через несколько минут, — доложил практикант.

Айвазов собрал со стола бумаги, запер их в ящик. На столе оставил только мой „протокол“.

— Ну, я пошёл, бригада свою задачу знает. — И, обратившись ко мне, добавил: — Я оставлю на столе протокол допроса. Как только захочешь подписать — скажешь.

Он ушёл.

„Бригада“ пришла. Их было пять человек. Первым вошёл Яков Копецкий, старый работник НКВД, мы хорошо знали друг друга. Высокого роста, здоровый, очень нервный человек, его называли „Яша-псих“. За ним вошёл Иван Айвазов, младший брат Айвазова. Он тоже несколько лет работал в органах и хорошо знал меня. Третьим был младший работник особого отдела, верзила с большими чёрными глазами, длинными усами. У него почти не было лба, чуть ли не сразу над бровями начиналась густая чёрная шевелюра. Последние двое были практикантами межкраевой школы. Один из них держал ведро с „инструментами“, как они говорили».

Сурен Газарян

* * *

На первом этаже жила любопытная супружеская пара. Жена, тётя Юля, обладала какой-то невероятно уютной полнотой, которая, как ни удивительно, не мешала ей быть очень пластичной, быстрой и сноровистой в движениях и во всём, что бы она ни делала. Тётя Юля работала кондитером в нашем оперном театре вместе со старшим кондитером, который и обучил её этому сладкому ремеслу. Звали его Самсон. Он иногда приходил к ним, чем вызывал неудовольствие её мужа, дяди Вагана. Работа кондитеров заключалась не только в выпечке пирожных, что происходило прямо на кухне оперного театра. Вечерами, когда шёл спектакль, они поочередно продавали зрителям в антракте результаты своего труда. Как правило, народ сметал вкуснейшую выпечку, но порой кое-что оставалось, и тогда тётя Юля приносила домой свежие, ароматные пирожные. Мы, соседи, с радостью раскупали все. Уверена, таких «наполеонов» ни в одной кондитерской не было и нет! Даже названия пирожных были необыкновенными: привычные эклеры у тети Юли назывались «шу», миндальные — «краковскими».

Полной противоположностью своей жене был Ваган, тощий, жилистый, со впалыми щеками, много старше её. Когда-то он шил на заказ великолепную обувь, пользовался популярностью среди модниц, но уже давно отошёл от дел и теперь только принимал в починку старые башмаки. Над каждой парой он работал невероятно тщательно, скрупулёзно, пользуясь деревянными гвоздиками, похожими на патефонные иглы. Он держал их во рту и методично забивал, четко соблюдая одинаковый, выверенный интервал между ними. Мне доставляло удовольствие следить за его работой: это было не просто зрелище, а гимн умелым рукам. Прежде чем прибить набойку, он долго вымачивал кусок кожи в воде, потом так же долго и терпеливо стучал по ней молотком, словно готовил отбивную. К нему шли жители не только нашей улицы, но и всего района. Работал он добросовестно и брал недорого. Во время войны, когда народ изрядно поизносился, Вагану приносили не туфли, а форменные развалюхи. Он долго крутил обувь, осматривая её, как врач, со всех сторон, потом сердито спрашивал у владельца:

— Это што-пшто? — Клиент смущался, что-то просительным тоном виновато лепетал, а Ваган, бросив ботинок себе за спину, прямо на пол, изрекал: — Сегодня готово не будет! Завтра готово будет!

Счастливый посетитель, не веря своим ушам, заверял, что согласен ждать и дольше, лишь бы вернуть к жизни старые туфли.

— Я сказал завтра — значит завтра! — ворчливо возражал Ваган и продолжал работать над предыдущей парой, ухитряясь при этом курить папиросу и читать свежую газету. Он всегда выписывал две газеты: одну на русском языке, другую — на армянском, пристально следил за политическими новостями и не упускал случая поделиться почерпнутыми сведениями с любым соседом. Его протесты против визитов Самсона тётя Юля громогласно пресекала:

— А пирожные его кушать любишь?

Ворота в наш двор то и дело приоткрывались, очередной клиент, просунув голову, громко спрашивал: «Ваган дома?» — и, если ему отвечали утвердительно, входил. Обычно Ваган сидел на балконе или в глубине двора, когда позволяла погода. Этот вопрос, «Ваган дома?», звучал так часто, что однажды маленький мальчик, услышав по радио арию Ленского, начинающуюся словами: «В вашем доме, в вашем доме…», бросился к своей маме, крича с восторгом первооткрывателя:

— Мама, мама! По радио поют: «Ваган дома, Ваган дома!»

В нашем дворе периодически появлялись нищие, привлекая внимание свободных от дел соседей. Они не просто нищие в привычном смысле этого слова, они ничего не просят — они «выступают», как сказал однажды дядя Ясон. Это, впрочем, не означает, что вознаграждения не последует. У каждого из них свой репертуар, своя изюминка, свой коронный номер. Вот прелестная стройная молодая женщина с красивым высоким голосом пронзительно поёт грустные песни, романсы, арии из опер. Говорят, она училась в консерватории, но сошла с ума и теперь ходит по дворам и поёт. На ней всегда длинное пальто, которое женщина перед уходом на мгновение распахивает — она совершенно голая! — и тут же туго запахивается. Всё происходит в какие-то доли секунды, так что кажется, будто нам это почудилось.

Приходит к нам ещё шарманщик с попугаем, который вытаскивает желающим счастливый билетик. А самый яркий и талантливый — Бабаян. Он приходит с палкой, скорее похожей на дубину, и, виртуозно манипулируя ею, изображает знаменитых актёров, которые в это время гастролируют в Тбилиси. Его осведомлённость поражает! Стоит приехать в город знаменитому трагику Папазяну — тут же в репертуаре Бабаяна появляется «Отелло». Палка служит ему то партнёром или партнёршей, то гитарой, то скрипкой. Он вытаскивает из кармана платок, бросает его в сторону и громко вопрошает по-грузински, нарочно коверкая слова: «Дездемона, ра укави шени плартоки?» (куда ты дела свой платок?) Он специально произносит плартоки, производное от русского «платок», хотя прекрасно говорит по-грузински. Не знаю почему, но мы хохочем до колик в животе. Он повторяет этот вопрос несколько раз, постепенно впадая в раж, а когда достигает почти истерического крика, мгновенно замолкает и тихим голосом отвечает за Дездемону: «Ар вици…» (не знаю). И тут он начинает душить свою палку, рычит, подражая Папазяну, багровеет, со лба катятся капли пота. Наконец, Дездемона мертва. Он отбрасывает её — палку — в сторону, и тут мне становится страшно, я убегаю домой…

В нашем городе есть несколько странных людей, которых помнит не одно поколение тифлисцев. Мне кажется, что город любил своих чудаков, относился к ним доброжелательно, порой с юмором, но без усмешек. Вот энергичной деловой походкой стремительно сквозь толпу широким шагом проходит знаменитый Нико-бури, мужчина средних лет, со светлыми волосами, который круглый год, в любую погоду, появляется на улицах города всегда босиком и только в одних кожаных шортах. Через плечо наискосок перекинута офицерская планшетка. Он смотрит только вперёд, никого не замечая; ему мгновенно уступают дорогу, уважительно расступаясь и долго провожая глазами. Никто не знает, где он живёт, чем занимается, есть ли у него семья, но кто-то кому-то когда-то якобы сказал, что этот странный голый человек участвовал в англо-бурской войне, после чего к его имени прилипло «бури», то есть бур. Правда, неизвестно, на чьей стороне он воевал…

Весной 1937 года у моего любимого дяди Жоры, маминого брата, родилась дочка, и он из фамильного дома своего отца, моего дедушки Саркиса, переехал в однокомнатную квартиру, достаточно удобную, но всё-таки тесную для растущей семьи. (Впоследствии родились ещё две дочери, мои двоюродные сестры.) Примерно в это время (мы ещё не уезжали на дачу) гостил у нас дядя Гурген и в разговоре заметил, что хочет обменять свои две огромные комнаты на изолированную небольшую квартиру. Дело в том, что в уже упомянутом мною доме Манташева квартиры с огромными, метров по сорок, кухнями были рассчитаны на большие, состоятельные семьи. Но когда настала эпоха «уплотнений», естественно, в одной квартире из восьми-десяти комнат поселились несколько семей. Комнаты располагались анфиладой, поэтому пришлось наглухо перекрывать смежные двери: тогда, чтобы попасть на кухню, требовалось выйти на лестничную площадку, войти в другую дверь и пройти длиннющий коридор мимо многочисленных дверей в чужие комнаты. А огромные кухни превратились в коммунальные, с тремя-четырьмя газовыми плитами. Можно себе представить, какой мукой было для дяди Гургена, холостяка, достаточно замкнутого и аскетичного человека, толкаться на такой кухне с кучей говорливых, любопытных соседок.

У папы возникла идея — обменяться дяде Жоре с Гургеном. После долгих переговоров и согласований идея была одобрена и формально реализована. Оставалось перевезти мебель, вещи и прочую домашнюю утварь. Были оговорены какие-то предварительные условия, чтобы всем, в основном дяде Гургену, было удобно, не отвлекало от службы и прочее.

Сейчас уже не помню, в чём именно эти условия заключались, но в один прекрасный день неожиданно появился у нас Гурген, весь кипящий от гнева. Он что-то громко говорил о нарушении договорённостей, возмущался поведением дяди Жоры и в заключение изрёк слова, оставшиеся в моей памяти на всю жизнь:

— Это деревенская хитрость! Он же интеллигентный человек с высшим образованием!

Я была потрясена: дядя Жора — добрейший, компанейский человек, душа нараспашку, щедрый, широкий, всегда окружённый кучей друзей, — и вдруг «деревенская хитрость»!

После ухода Гургена родители долго обсуждали событие. Оказалось, что мой любимый дядя Жора купил по случаю пару новых кроватей в новую квартиру. Так как сделка происходила недалеко от дома Гургена, он решил не тащить их через весь город в свою однокомнатную, а сразу отвезти по новому адресу, что было, на мой взгляд, разумно и логично. Но папа счёл, что Гургена обидели, не посчитались с его условиями, нарушили режим занятого человека и ещё многое в том же духе.

— Он одинокий человек, — объяснял папа, — ему и так не сладко.

«Трагедия» заключалась в том, что кровати должны были простоять в упаковке целую неделю, создавая дискомфорт в квартире. Это в свои семь лет я поняла совершенно отчётливо, но почему-то не пожалела дядю Гургена, а была на стороне дяди Жоры, о чём осмелилась сказать папе:

— Это же наш дядя Жора! Почему ты его не защищаешь? Разве так справедливо? — На что папа ответил:

— Гурген тоже наш друг, и, кроме того, в любом случае данное слово следует держать.

Так и закончился «квартирный» инцидент, оставив зарубку в моей памяти. Это был урок.

* * *

«Они окружили меня. Копецкий сзади взялся за ворот рубашки, поднял и сильным движением толкнул меня в середину комнаты. Кто-то сильным ударом ноги сшиб меня. Я упал… Третий стаскивал с меня брюки… Я вспомнил Б., которого привели в камеру без брюк, в одних трусах.

Пытка началась.

Пять человек ожесточённо били. Били кулаками, ногами, розгами, шомполами, били чем попало, куда попало: в голову, в лицо, в спину, в живот. Больше всего по ногам. Кто-то заметил, что у меня больные ноги, и стали бить по ногам…

— Мы сейчас поправим тебе ноги!

И били, били. Чем больше били, тем больше зверели. Больше всего злило их то, что я не кричал.

— Будешь кричать? Будешь орать? Будешь просить пощады?! — ругал Копецкий и бил, бил… Сколько били, я не знаю.

— Ну, ребята, перекур, скомандовал Копецкий.

Свежая сорочка превратилась в окровавленные клочья. На полу лужа крови, лежу на мокром. Глаза заплыли. С трудом приоткрываю веки и, как в тумане, вижу моих палачей.

Курят, отдыхают. Ругаются отборной площадной бранью, оскорбляют, издеваются, хохочут…

Кто-то приближается ко мне, и тут же что-то очень больно обжигает тело. Вздрагиваю от боли и, чтобы не закричать, стискиваю зубы. А они хохочут… Потом ещё ожог, ещё, ещё… Понял. Тушили папиросы о моё тело…

Перекур кончился, и избиение продолжалось…

Я потерял сознание…

Что-то белое маячит перед глазами.

— Я пошла, всё в порядке, — говорит медсестра.

Значит, можно начать всё сначала. С ужасом думаю, что снова будут тушить папиросы о моё тело… Да. Кончающий курить подходит, тушит папиросу, ругается, плюёт и отходит, чтобы уступить место другому.

Всё чередовалось в определённой последовательности. Избиение, перекур, тушение папирос, снова избиение, обморок, приведение в чувство, снова избиение, тушение папирос…

Уже светает, но „бригада“ всё „трудится“ и „трудится“.

Явился Айвазов.

— Ну, ребята, идите спать, — сказал он. — Что ж, работа налицо… — Так будет каждый день до тех пор, пока не подпишешь. Понял?

Айвазов позвонил в комендатуру.

— Пришлите выводных, два человека.

Два вахтера приволокли меня в камеру.

— Господи, как изуродовали человека…»

Сурен Газарян

* * *

В том же 1937 году мама окончила Тбилисский сельскохозяйственный институт, блестяще защитив диплом по энтомологии. Её научный руководитель — профессор, заведовавший кафедрой, фамилии которого я, к сожалению, не помню, — предложил осенью вернуться в институт и, несколько расширив дипломную работу, представить её в качестве кандидатской диссертации. «Он говорит, что работы там на неделю, что он уже обговорил всё на ученом совете, а после защиты сможет оставить меня на кафедре», — рассказывала мама дома. Папа сразу же поддержал её.

Летом мы сняли дачу в Ахалдабе — небольшой домик на крохотном островке у водяной мельницы, а вокруг горы. Сказочная красота!

В сентябре я пошла в первый класс, где была самой младшей, потому что в те годы полагалось начинать учёбу с восьми лет, а мне исполнилось только семь. Поскольку я уже умела читать и писать, то папа решил, что нечего без толку пропускать год, привёл меня к директору 101-й школы, Евгении Лазаревне, и она, проэкзаменовав меня, дала добро. А мама отправилась в институт, к своему профессору. Домой мы вернулись с самыми разными впечатлениями: я — в восторге от школы, новых знакомств и, главное, от своей первой учительницы, Ольги Сергеевны, которая показалась мне настоящей красавицей (сохранившаяся с той поры фотография вовсе не подтверждает этого); мама — понурая, какая-то обмякшая, притихшая. Из всего разговора родителей я помню только одно: когда мама постучалась в дверь кабинета профессора и вошла, там сидели совершенно незнакомые мужчины. Она извинилась и хотела уйти, но ей настойчиво предложили войти. Мама просидела там больше часа, отвечая на их странные вопросы: почему вы пришли сюда — ведь диплом вы уже получили? Почему именно вашу работу профессор решил представить в качестве диссертации? Какие отношения связывали вас с ним? Бывали ли вы у него дома?

Как я уже рассказывала в начале своего повествования, всё, что мне приходилось невольно слышать в разговорах взрослых, я привычно отбрасывала от себя, не пытаясь даже вникать, анализировать: разговоры взрослых не для моих ушей, мне не следует туда лезть. Но слова откладывались в моей памяти и впоследствии вдруг странным образом обнаруживались, словно их сохраняли в старинном сундуке. А вот лица родителей — растерянное мамино и встревоженное папино — и сейчас стоят перед глазами. Были ли они испуганы — не знаю, не помню. Что означала диссертация, работа на кафедре, исчезновение профессора — я, видимо, просто не понимала. Помню только, как через несколько дней папа осторожно бритвой вырезал почти все фотографии преподавателей Тбилисского сельскохозяйственного института с первой страницы маминого выпускного альбома, оставив всего три или четыре лица. Позже выяснилось, что такую же процедуру проделали мамины однокурсницы, тётя Шура и тётя Тамара. Пройдут годы, и во многих городах нашей страны, в самых разных семьях, в которых мне доведётся побывать, я буду наталкиваться на нечто похожее: коллективная фотография, на которой тушью или чернилами замазаны отдельные лица.

Огорчила ли маму эта история? Была ли она разочарована, раздосадована тогда или позже, оттого что не продолжила свою работу и уже никогда не работала по своей специальности? Не знаю. Я никогда не спрашивала её об этом, а она не рассказывала.

Как часто мы забываем о многом спросить своих родителей, даже не представляя себе, как потом, после их ухода, это обернётся сожалением, досадой и будет вечно терзать нас. Почему, почему не спросили? Только ли из-за молодого легкомыслия и недостаточно внимательного отношения к старшему поколению? А может быть, в душе каждого из нас живёт некое защитное чувство — уверенность в бессмертии наших родителей, и потому мы думаем, что всё ещё успеется, обо всём расспросим, про всё поговорим, всем поделимся, — ведь жизнь так велика…

Маме так и не пришлось работать по специальности.

С тех пор пройдёт всего одиннадцать лет, — господи, что я говорю! «Всего»? В эти годы уложились Великая отечественная война, потеря родных и близких, переезд нашей семьи в Москву, — наступит август 1948 года и грянет знаменитая сессия ВАСХНИЛ с её «открытиями» и «закрытием» генетики. А в сентябре я стану студенткой первого курса Московского ордена Ленина мединститута, нашего знаменитого МОЛМИ. Надо ли говорить, как профессура и педагоги впихивали в нас выводы и решения знаменитой сессии, как возвеличивали имя Лысенко и как мы — восемнадцатилетние чистые, наивные души, представлявшие собой, что называется, tabula rasa, — жадно впитывали новые знания, безоговорочно веря в каждое слово медицинских светил! Дома я с увлечением делилась с мамой своими впечатлениями. Она молча слушала, но однажды не выдержала и жёстко возразила:

— Лысенко всего лишь агроном, никаких его научных трудов я не читала. А что касается хромосом, которые якобы не участвуют в передаче наследственности, то спрашивается: что же тогда участвует?

Я, как могла, объясняла моей «наивной» маме, что нельзя ставить вопрос так «узко», что Лысенко — великий учёный, а специфическая передача наследственности какими-то «генами» — это просто «прошлый век». Ведь не могут же ошибаться такие профессора и специалисты, как… Дальше шёл перечень громких имён.

— А разве наши профессора не были крупными учёными, специалистами в своём деле? — возмущалась мама. И тут я сморозила одну из тех величайших глупостей, которые ещё совершу в своей жизни. Я сказала:

— Они были врагами народа, поэтому их посадили и расстреляли.

— Да-а-а… — протянула мама, то ли сокрушаясь, то ли соглашаясь со мной, провела рукой по моим волосам и внимательно поглядела, словно жалела меня, как бывало в дни моих болезней…

«Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием? Или воспоминание — самая сильная способность души нашей, и им очаровано всё, что подвластно ему?» — писал Пушкин в письме к Дельвигу.

Думаю, невозможно точнее передать те чувства и мысли, которые движут мною, когда я пишу эти строки, вспоминая наш дом, двор, улицу. Уезжая в Москву, я легко простилась с ними, даже не предполагая, что именно здесь сформировалась как личность, а вся последующая жизнь станет лишь приобретениями и потерями, постижениями, разочарованиями и адаптацией в новой среде. И сколько бы счастья и любви ни выпало на мою долю за все последующие годы, никогда больше не повторилось ощущение, что воздух вокруг меня напоён только светом и радостью, как это было в Тбилиси…

Наша улица всегда звучала каким-то особым многоголосьем, не похожим на обычный шум проспектов или привычные звуки и голоса прохожих. В этой полифонии была своя логика, закономерность и целесообразность; каждый голос имел свой неповторимый колорит и тембр, зависевшие от времени суток и времени года, от погоды и просто от настроения источника этого голоса.

Утро начиналось с цоканья копыт по мостовой. Это пришли Он и Она, чем-то похожие и понимающие друг друга без слов. Я слышу цокот её копыт и его протяжный, призывный басовитый голос:

— Мацо-о-ни! Молоко-о-у!

Это приехал из Цхнети, пригорода Тбилиси, молочник Ёсеб. Он не кричит, как другие, он просто поёт свою утреннюю серенаду. Его слышит вся улица, но продаёт он своё богатство только постоянным покупателям. Она — его лошадь, белая, красивая, — повинуется каждому жесту и взгляду хозяина. На ней огромная перекидная сумка (хурджин) с глиняными крынками, полными мацони, и бидоны с молоком. В дождливую и холодную погоду на Ёсебе всегда белая бурка.

В нашем доме у него покупает молоко только мама, и если она не сразу выбегает на улицу с посудой, то он приоткрывает ворота во двор и очень коротко восклицает-вопрошает:

— Мадам, молоко? — и ещё через минуту: — Нина?!

Именно так, с недоумённой, вопросительной интонацией. Никакой протяжности, никакой призывности — один вопрос-недоумение: разве ты не слышала меня? Или уже не хочешь лучшего на свете цхнетского молока? А если слышала, то почему сразу не вышла?

Всё это я слышу в его неповторимых интонациях и поторапливаю маму:

— Скорей, а то он обидится!

Иногда я сама выхожу на улицу, подхожу к белой лошади и покупаю молоко. Однажды, пока он наливал молоко из своего большого бидона в мой маленький, подошла проходившая мимо женщина и спросила:

— У вас хороший мацони?

Ёсеб, не глядя на неё, не шевельнув ни единым мускулом на своём загорелом скульптурном лице, молча извлёк из хурджина крынку с мацони, перевернул её вверх дном, встряхнул, чтобы продемонстрировать добротность закваски, и так же молча стал запихивать обратно в хурджин.

— Дайте мне, пожалуйста, — произнесла женщина, протягивая деньги. И тут произошло невероятное. Не поворачивая головы к покупательнице, Ёсеб жёстко произнёс:

— Не продаётся! — сделав при этом неповторимое, пластичное, властное движение кистью руки от себя, как бы выпроваживая бестактную женщину, отстраняя её. Он был возмущён, оскорблён: как могла, как смела она усомниться в качестве его товара, когда все знают, что лучшего мацони, чем у него, не найти во всём городе!

Вслед за молочником приезжает арба с овощами, запряжённая буйволом. Это совсем не тот «синий буйвол», о котором писал Булат Окуджава. Настоящего синего буйвола я увидела много позже, в 1945 году, в Дашкесане, где начинались работы по добыче руды для будущего Руставского металлургического комбината. Я стояла на берегу небольшой обмелевшей горной речушки и наблюдала, как буйвол пытается перейти её, очень странно спотыкаясь. Потом буйволица — а это была именно буйволица — тяжело опустилась на каменистое дно и некоторое время лежала так на жарком солнце, омываемая водой. Речка, дойдя до буйволиной головы, раздваивалась, образуя два потока, которые обтекали животное с обеих сторон и, омыв его бока, вновь соединялись в одно течение. И вдруг произошло чудо: где-то в области хвоста буйволицы появился маленький, весь лоснящийся, синий с фиолетовым оттенком буйволёнок, а вслед за ним что-то бесформенное шлепнулось в воду. Потом буйволица тяжело поднялась и стала тыкать мордой в новорождённого, облизывать его, тормошить до тех пор, пока младенец не поднялся на свои шаткие, гнущиеся четыре ноги. Так впервые природа допустила меня до своей величайшей тайны, а буйволёнка я вспоминаю каждый раз, когда слышу слова Окуджавы.

Ну, а сейчас, на мостовой улицы Чахрухадзе, аробщик-азербайджанец выкрикивает зычным голосом: «Памидо-ор, ба-адриджян!» (баклажан). Арба скрипит, буйвол ведёт себя непристойно, отчего дворничиха-езидка[9] возмущённо ворчит, но тут же умолкает, получив от торговца в компенсацию целый ворох баклажанов. Женщины из соседних домов окружают арбу, торгуются, покупают и не замечают мальчишку, чей простуженный, гнусавый голосок вплетается в крик аробщика: «Подсижник, подсижник…» Он сжимает в покрасневшем кулачке первые подснежники, бог знает где и как добытые им ценой явной простуды.

Улица совсем ненадолго смолкает, чтобы вскоре взорваться оглушительным колокольным звоном. Медленно бредёт чахлая лошадёнка, тащит телегу с керосиновой бочкой. Рядом шагает керосинщик, как все его называют, беспрестанно оглушительно звонит в большой медный колокол и высоким голосом возглашает: «Нафти-керосин! Нафти-керосин!». Только на несколько минут он делает паузу, чтобы открыть кран в бочке, налить керосин в бидон и получить деньги. Если он даёт сдачу, то купюры долго пахнут керосином, распространяя запах по всей комнате.

В нашей школе, в маленькой каморке под лестницей, жил сторож, одинокий мужчина с рыжеватой бородкой и усами, невероятно похожий на Чапаева. У него был точно такой же колокол, как у керосинщика, которым он оповещал о начале и конце уроков. Настоящего имени его никто не знал — мы называли его Чапай. Он откликался, никогда не сердился и всегда был готов найти тряпку и мел для доски. После уроков он подметал полы, хотя работала уборщица, которая мыла классы, зал и коридоры.

Не миновали нас и бытовые услуги. Вот проходит по улице мужчина, держа на плече высокий плоский ящик со стёклами. У него своя партия в сложной партитуре многоголосья нашей улицы. Это конечно же стекольщик. Видимо, он хочет быть понятым жильцами любой национальности, поэтому кричит на удивительной смеси языков: «С-с-с-стёкла вставлять! Акошкис шушеби!» — склоняя по-грузински русское слово «окошко» и растягивая, сколько хватало дыхания, С, словно собирается свистеть. Говорят, мастером он был скверным, и потому его призывы чаще оставались безответными.

* * *

«Вечером началось повторение предыдущего.

— Ну что, передумал? — спросил Айвазов. — Может быть, достаточно? Подпишешь?

Я молчал.

„Бригада“ была вызвана, снова началась пытка…

Копецкий ввёл новую пытку. Карандаши… Между пальцами вкладывали гранёные карандаши, за одну руку брался Копецкий, за другую — Иван Айвазов, и по команде Копецкого „раз, два, взяли!“ сжимали… Сверхчеловеческое усилие требовалось для того, чтобы не кричать. Кусая губы, я терпел, и это больше всего злило палачей.

— Долго ты будешь мучить нас? — орал Копецкий.

Оказывается, это я их мучил.

— Я заставлю тебя валяться под ногами, — угрожает Копецкий.

Но ведь я уже валяюсь под ногами, под грязными сапогами, в луже собственной крови, что ему ещё надо?

Так продолжалось шесть дней. Ни разу во время пыток Айвазов не присутствовал. Вызывал „бригаду“, а сам уходил.

Выдержал, ничего не подписал. Очень помогла мне Люба своим „мужайся“.

Не знаю, кому обязан я тем, что после шести дней меня перестали пытать. И не применили самого страшного — втыкания игл под ногти.

Прекратились пытки, прекратились вызовы на допрос. Снова забыли обо мне.

Каждый день во время проверки я получал восьмую долю листа, писал заявление на имя наркома и просил, чтобы он меня вызвал. Я ему писал, что он обязан меня вызвать. Я писал, что совершается преступная провокация, что честные люди становятся жертвой клеветы и оговора и что следователи сами создают эту провокацию».

Сурен Газарян

* * *

Из чего соткана та радость, что была щедро разлита в атмосфере существования нашего дома, нашего двора?

Вот старинный медный кран в самом начале двора, недалеко от ворот. Здесь все берут воду. Такие краны есть в каждом дворе старого Тбилиси, но из нашего крана течёт необыкновенно вкусная вода, летом всегда ледяная, зимой не очень холодная. Кто бы ни пришёл в наш двор, — гость, почтальон, пильщик дров, продавец мороженого или коробейник с огромной стеклянной витриной через плечо, полной множества галантерейных изделий, весело покрикивающий: «Мелкий товар! Мелкий товар!» — первая просьба всегда была о воде. Выпив кружку, жаждущий удовлетворённо восклицал, словно сговорился со всеми: «Вах! Какая вкусная вода!» Папа объяснил мне, что наша вода — из Натахтарского источника, лучшего в пригородах Тбилиси, а холодная она потому, что трубы закладывали много-много лет назад на очень большой глубине.

Когда в дни праздников уставшие, утомлённые демонстранты, прошагав мимо правительственной трибуны, понуро возвращались через нашу улицу по своим домам, мы, дети, запасались двумя-тремя кружками, располагались от крана до ворот, создав некое подобие конвейера, и поили людей нашей, натахтарской водой. Это была радость!

Время от времени, в жаркие дни, мы всем двором делали мороженое. Из подвала извлекалось чьё-то старинное устройство, предназначенное для этой цели, — подобие двух бидонов, один в другом. Всем руководила конечно же тётя Юля. В меньший бидон отправляли молоко, яйца, масло, сахар и ванилин, а в промежуток между обоими бидонами закладывали колотый лед. Дальше начиналось самое главное и трудное: взявшись за ручку на крышке, следовало крутить одну ёмкость относительно другой вправо и влево попеременно. И так до изнеможения, до бесконечности! Соседи меняли один другого, нам тоже доставалось, но ненадолго — руки сразу же начинали болеть в лучезапястных суставах. Сыпались шутки, подковырки, звучал смех. Никто не оставался в стороне. Даже одинокая пожилая женщина — вечно всем недовольная, постоянно брюзжавшая, такая костлявая и тощая, что казалось, будто она никогда ничего не ест, — тоже взялась крутить бидон, что было уж совсем удивительно. Её ворчливый характер сыграл с ней злую шутку. Дочь богатых родителей, она вышла замуж за красавца, много моложе себя, накупила ему роскошных костюмов, пальто на все сезоны и кучу всякой одежды, но замучила ревностью, отчего он однажды сбежал в неизвестном направлении, оставив всё это богатство и свою фамилию неразумной жене. С тех пор прошли годы, но не любовь: каждую весну, лето и осень Наталия Джанелидзе, протянув во весь двор толстую верёвку, развешивала на ней бесхозную одежду беглеца, чтобы, не дай бог, не попортила её моль, ходила вдоль этой «выставки» и, воздев свои жилистые руки, проклинала бывшего мужа:

— Гмерто, гмерто, — просила она, обращаясь к Богу, — покарай Аполлона Джанелидзе! — Потом собирала всё, напевая грустно и монотонно: — Где ты, Аполлон, где ты? — а мы, бессовестные, безжалостные дети, наблюдали за ней и тихо смеялись. Но сегодня она вместе со всеми крутит бидон, подсыпает новую порцию льда и ждёт, какой из этой затеи выйдет результат.

Наконец — мороженое! Наше, собственное, вкуснейшее. Ни с чем не сравнимое!

И это тоже радость!

А когда мы возвращаемся из музыкальной школы с Абрамом Райниным, талантливым скрипачом, живущим в соседнем доме, по пути, проходя мимо небольшого парадного подъезда, обязательно звоним в старинный звоночек и, радуясь своей шалости, сразу же с хохотом убегаем. Вот дураки! Если бы родители узнали!

Дома я успеваю приготовить уроки и бегу к танте Адели — просто перебегаю на другую сторону моей улицы Чахрухадзе. Она немка, занимается со мной немецким языком. Мне очень нравится приходить к ней, потому что наши занятия не похожи на обычные школьные уроки: мы просто беседуем, рассказываем друг другу всякие истории из своей жизни. Её девичья фамилия Ней, а по мужу, профессору математики, — Чарикашвили. Она очень высокая, с удлинённым лицом и крупными зубами, а он небольшого роста, с круглой головой, всегда покрытой шляпой — зимой фетровой, летом соломенной, — и оба очень важные. Так мне кажется, потому что на улице, встречая соседей, они никогда не здороваются. Только после смерти профессора танте Адель совершенно изменилась: стала давать уроки, замечать соседей и общаться с ними. Она говорит, что у меня способности к языку, но, к сожалению, я занимаюсь «die Beine übereinander-schlagen», что означает «положив ногу на ногу». Это то же самое, что по-русски «сидеть сложа руки», только немцы почему-то предпочли нижние конечности верхним. Мне очень смешно, но я сдерживаюсь, чтобы не обидеть танте Адель.

Запомнились на всю жизнь и неприятные уроки. Вот один из них. Я маленькая, ещё не хожу в школу. У нас большая стирка. Это значит, что приглашается прачка, извлекаются из подвала большой котёл для кипячения белья и деревянное корыто, всё это устанавливается во дворе и весь день посвящается только этой работе. Потом по всему двору натягивают верёвки, их подпирают специальными длинными шестами с рогулькой на одном конце, чтобы от тяжести верёвка не провисала, потому что стирают в основном крупное постельное бельё, скатерти, покрывала. Это обычная тифлисская традиция.

И вот стирка завершена: прачка умылась, переоделась и сидит в комнате, ожидая маму, которая что-то доделывает во дворе и с минуты на минуту должна прийти, чтобы накормить её и расплатиться. Мне неловко оттого, что усталая женщина сидит голодная, и я выхожу во двор с желанием помочь маме и ускорить обед. Соседка говорит мне:

— Не оставляй прачку одну в доме: она может что-нибудь украсть.

Я потрясена! Вбегаю в комнату, сажусь за обеденный стол напротив прачки и в упор смотрю на неё. Мне никогда не приходилось видеть настоящего, живого вора. Они всегда были из сказок или рассказов, а тут — вот она, воровка, сидит передо мной, и ничего в ней такого, что отличало бы её от других людей, нет. Удивление, любопытство, лёгкий страх одолевают меня, я вглядываюсь и вглядываюсь в неё, пытаясь всё-таки найти хоть какие-нибудь опознавательные признаки, и, не выдержав, спрашиваю:

— Тётя, а вы, правда, воровка?

Она не успевает ответить, как входит мама, и весь гнев, всё возмущение, вся смертельная обида женщины выливаются на неё. На мамины недоумённые вопросы я, разумеется, тут же сообщаю, что мне так сказала соседка. С большим трудом маме удаётся объясниться, извиниться, успокоить оскорблённое самолюбие ни в чём не повинного человека, ссылаясь на то, что я якобы болела и мне ещё не разрешено выходить из комнаты, поэтому соседка прибегла к такому неудачному обману. А я смотрю на маму и понимаю, что она говорит неправду, но почему она так делает, если женщина на самом деле воровка? Значит ли это, что соседка ошиблась? Если ошиблась, то нужно её позвать, чтобы она тоже извинилась. Но пора обедать. Мама накрывает на стол, а я молча ухожу в свой уголок и остро ощущаю, как меня до боли в голове стискивает со всех сторон стыд и давит, давит, давит…

Когда мой первый учебный день, 1 сентября 1937 года, был позади, по дороге из школы домой мама задала мне вопрос, традиционный для всех родителей первоклашек:

— Как тебе понравилась школа?

Помню, что я ответила:

— Детство кончилось, — а мама засмеялась, чем привела меня в замешательство: ведь это так понятно и вовсе не смешно.

Почему я так сказала? Что было в моём ответе — грусть по нашему знаменитому на весь город «Двадцатому показательному детскому саду», протест против новых, не знакомых мне детей или действительно ощущение своей отныне взрослости? До сих пор не знаю, не могу понять. Впрочем училась я всегда легко, окончила школу с золотой медалью, до сих пор дружу и общаюсь со своими одноклассниками, теми, кто ещё жив и не уехал в другие страны. Поэтому предположить, что мне не понравилась школа, не могу. Но, видимо, были у ребёнка на то основания.

Примерно в ноябре наша учительница, Ольга Николаевна Сорокина, по какому-то поводу решила устроить внеочередное родительское собрание, о чём просила нас предупредить родителей. Почти все мы жили недалеко от школы и уже к тому времени приходили на занятия без сопровождения взрослых. В тот день я забыла сказать о собрании маме и только на следующее утро, перед школой, передала ей слова учительницы. Но оказалось, что мама не сможет прийти, потому что накануне они с папой договорились встретиться на вокзале — не помню, по какому поводу, кажется, кто-то должен был приехать. Мама написала записку Ольге Николаевне, которую я передала по назначению. Учительница прочитала мамины объяснения, вскинула на меня глаза и спросила шёпотом:

— Твой папа арестован? — а когда я отмела её предположение, очень рассердилась: — Зачем же твоя мама пишет, что у неё свидание с мужем?

На следующий день мама долго объяснялась с Ольгой Николаевной, которая предварительно выставила меня из класса: взрослые споры не для детских ушей. Тогда я расценила этот инцидент как простое недоразумение и только значительно позже поняла, что наступило время, когда даже обычные, привычные слова стали приобретать однозначный, зловещий смысл…

Рядом с одноэтажным домом, где жили Чарикашвили, до сих пор стоит двухэтажный скромный дом с железным балконом на втором этаже. Старики говорили, что когда-то там жил очень хороший поэт, но только впоследствии точно установили, что это был Николай Бараташвили, и создали небольшой музей. Это всего лишь одна комната с входной дверью буквально на уровне тротуара. Блистательный поэт, великолепно образованный, хотя и окончил всего лишь Колоубанскую приходскую школу и гимназию, он мечтал о военной карьере, об учёбе в русском университете. Но сначала перелом ноги, а затем разорение отца поставили крест на его планах. Он был влюблён в красавицу Екатерину Чавчавадзе, родную сестру Нины Грибоедовой, но она вышла замуж за мингрельского князя Давида Дадиани и стала владетельной княгиней мингрельской. Бараташвили умер в Гяндже в 1845 году, прожив на свете всего двадцать восемь лет (лишь на год дольше Лермонтова), и всю свою короткую жизнь страдал от незаживающей сердечной раны, безответной любви. Его гениальные лирические стихи посвящены только одной единственной женщине, Екатерине Чавчавадзе. Я думаю, что стихотворение «Цвет небесный, синий цвет…» равновелико пушкинскому «Я помню чудное мгновенье…» Впрочем, это лишь моё ощущение, ни на что не претендующее.

Прах Бараташвили был перенесён из Гянджи в Тифлис через сорок восемь лет. А первую книгу стихов выдающегося грузинского поэта Николая Бараташвили издала в 1922 году на собственные средства Е. М. Тамамшева-Эристави — вдова его племянника, князя Н. Р. Эристави.

Начиная с гимназических лет Бараташвили углублённо изучал историю Грузии и всемирную историю, переводил Тацита, под влиянием Рылеева писал оригинальные исторические сочинения о папизме. Глубокое знание истории позволило ему дать правильную оценку присоединения Грузии к России, а также убедительно показать его причины и следствия. В своей блестящей поэме «Судьба Грузии» и в своём стихотворении «Могила царя Ираклия» поэт положительно оценивает роль Ираклия Второго в этом судьбоносном событии: именно царь Ираклий подписал исторический Георгиевский трактат об автономии Грузии в составе Российской империи в 1783 году.

Мне кажется, что сегодня более глубокое знание истории и разумный, объективный анализ прошлого не помешал бы многим государственным деятелям как в России, так и в Грузии. Ну а нам-то, простым людям (как теперь принято называть всех скопом), зачем понадобилось озлобляться друг на друга, опускаться до губительной ксенофобии и шовинизма, рвать в клочья всё то доброе, красивое, что накапливалось столетиями? Правители приходят и уходят — такова банальная истина. Остаёмся мы, всегда и только мы. Так хочется крикнуть на весь мир: «Очнитесь, люди!» А ещё лучше я скажу словами другого блистательного грузинского поэта Галактиона Табидзе, чьё небольшое стихотворение осмелилась перевести на русский язык:

Сказала однажды

Рыбка подружке:

— Подвинься в сторонку

Хотя бы немножко.

— Куда мне деваться? —

Спросила та робко. —

Мы обе скворчим

На одной сковородке.

(1948 г.)

* * *

«Около двух недель пробыл в нашей камере инженер Тбилисского горисполкома Салуквадзе. Молодой, очень талантливый инженер. Он построил красивый мост в Тбилиси через Куру, названный Мостом „челюскинцев“. Там, на мосту, была установлена мемориальная доска с надписью: „Построил инженер Салуквадзе“[10].

Он пришёл в нашу камеру с перевязанной ногой. Каждый день утром его вызывали на перевязку, а вечером пытки. У него на бедре зияла глубокая рана, был вырван кусок мяса. Он испытывал неимоверные страдания и боль. Однажды, после очередного „допроса“, когда Салуквадзе вернулся сильно избитый и окровавленный, он сказал:

— Я не могу больше. Я должен подписать протокол, но протокол, который предлагают мне на подпись, я не могу подписывать. В нём много нужных делу, полезных людей. Работа развалится, если их арестуют. Голову ломаю над тем, как поступить.

Славный Салуквадзе! Вот истинно преданный делу человек. Избитый, изуродованный, измученный и искалеченный, он думал о работе…

Салуквадзе, как и остальные, был твёрдо уверен в торжестве правды…

Правда сказала своё слово. Но раньше, чем зазвучал её голос, намного раньше перестало биться благородное сердце Салуквадзе. Его убили в 1937 году…»

Сурен Газарян

* * *

Дневные голоса улицы сменялись ночными звуками: то жалобно пел дудук, то рвал душу кларнет — кто-то играл, взывая к любимой, и, видимо, безответно, так как мелодия звучала порой полночи. Не помню, чтобы кто-нибудь из соседей возмутился или прикрикнул на нарушителя тишины: такого не было. Видимо, понимали, сочувствовали влюблённому, а может, просто слушали и вспоминали собственную молодость.

Как было бы хорошо, если бы старики чаще вспоминали свои молодые годы, а молодёжь понимала, что когда-нибудь и им придётся состариться: ведь молодость не заслуга, а лишь временное преимущество, увы…

Вообще, музыка и юмор всегда были неотъемлемой частью характера и тбилисцев, и самого города. Стоило пройти по любой улице пару сотен шагов, как обязательно из какого-нибудь окна слышались звуки фортепиано: детей обучали музыке в каждой пятой-шестой семье. Пусть недолго, пусть вопреки желанию ребёнка, но зато на всю жизнь закладывали элементарную музыкальную грамотность.

Принято говорить о своеобразном одесском юморе. Не знаю, как сейчас, но тбилисский юмор тех лет отличался неповторимым колоритом. Его невозможно передать только на словах, без выразительных жестов, чудесной пластики в каждом движении. Как принято говорить сегодня, «итальянцы отдыхают»!

Вот мужчина, с сыном примерно десяти лет, обойдя рынок и сделав все покупки, подходит к крестьянину, торгующему яйцами, и просит продать ему два яйца. Какие у него были соображения — может, кончились деньги, может, ему просто требовалось именно такое количество яиц, — не знаю. Продавец оторвал от газеты два клочка, скомкал их, завернул в каждый по яйцу, обеими руками, подчёркнуто торжественно, неповторимым движением протянул покупателю, демонстрируя доброжелательность, щедрость и готовность угодить, словно это настоящие яйца от Фаберже, и сопроводил свой жест следующей репликой:

— Пожалуйста, генацвале, на здоровье, дорогой! У тебя, наверно, свадьба, да?

О сплетнице или болтливом человеке обязательно скажут: «У него во рту лобио не замочишь».

Порой юмор звучал не так доброжелательно, но лишь когда это был ответ на обиду. Однажды моя одноклассница, красивая, уверенная в своей неотразимости девушка, шла по нашей улице. На углу трое мальчишек о чём-то оживлённо разговаривали, отчаянно жестикулируя. Увидев красотку, все трое вмиг замолкли, а когда она прошла мимо них, не удержались и выразили своё восхищение громкими, но вполне безобидными восторженными возгласами. Она обернулась, презрительно оглядела их и резко бросила:

— Хулиганы!

Один из подростков быстро нашёлся — он картинно развёл руками и громко, на всю улицу, воскликнул:

— Ва-а-а! Ешак пройдёт!

Дело в том, что у красотки были невероятно кривые ноги, что называется, колесом, или, как принято определять в ортопедии, «О-ноги». Так образно охарактеризовал обиженный мальчик досадный недосмотр природы, заодно отомстив за полученное оскорбление. Я оказалась случайной свидетельницей этой сценки и до сих пор, когда вижу кривоногого человека, мысленно произношу: «Ешак пройдёт!»

В августе 1938 года на Красной площади состоялся физкультурный парад. Папин ближайший друг, мой любимый дядя Армен, входил в руководство административно-хозяйственной группы, которая должна была сопровождать спортсменов. Не знаю точно, как это называлось, но помню, что им следовало и в поездке, и во время пребывания в столице обеспечивать тренировки, питание, отдых и досуг грузинских спортсменов. Дядя Армен предложил папе за счёт своего отпуска поехать с ними. Папа, конечно, согласился: официальная командировка, небольшой, но всё-таки приработок, а главное — Москва и возможность пройти в общей колонне по Красной площади мимо Мавзолея!

В его обязанности, в частности, входил контроль за строгим соблюдением спортсменами режима. Папа привёз домой кучу наблюдений, историй, впечатлений; он рассказывал буквально о каждом спортсмене, восхищался ими, их силой воли, упорством, целеустремлённостью:

— Все знают о подвигах Геракла, — говорил он, — но мало кто знает о его страданиях.

Были и забавные случаи, рассказы о которых я и сейчас вспоминаю с улыбкой. Знаменитый грузинский спортсмен Арсен Мекокишвили, в юности виноградарь, колхозный бригадир из кахетинского села Георгицминда, отличался недюжинной природной силой. Его заметили и вовлекли в занятия спортом. Начинал он с национальной борьбы чидаоба, потом занялся классической борьбой. На физкультурном параде 1938 года он возглавлял колонну Грузинской ССР, неся в вытянутой руке знамя на толстенном деревянном древке, — алюминиевых тогда и в помине не было. Папа был в полном восторге от этого силача, который при всех своих спортивных достижениях оставался чистым, простым, необразованным деревенским парнем. Однажды вечером, уже после отбоя, заметили, что Арсена нет в номере. Стали искать. Папа нашёл его на скамейке в сквере, рядом с гостиницей, в обнимку с русской девушкой, подошёл и молча показал на часы. Девица смутилась, быстро ретировалась, а мужчины пошли к гостинице.

— Ну что ты тут сидишь так поздно, — с досадой сказал папа. — Ты ведь даже поговорить не можешь с ней — ни слова не знаешь по-русски!

Арсен опешил:

— А зачем мне с ней разговаривать? Мы же не родственники.

Его непосредственность и наивность рассмешили и покорили папу.

Ровно через год, день в день, 22 августа 1939 года дядю Армена арестовали. Для всех нас это был шок: мы не сомневались в его невиновности. Но в чём его обвиняли? Этого никто не знал. С этого дня в нашем доме что-то необратимо изменилось. Не могу точно сформулировать, что именно, но помню, как папа, возвращаясь с работы, первым делом подходил к старинному буфету, в нише которого лежал большой альбом с семейными фотографиями: туда складывали свежие письма, разные квитанции и счета. Перебрав бумажки, он с облегчением переходил к обычному ритуалу переодевания в домашнюю одежду. Иногда ещё с порога задавал маме один и тот же вопрос:

— Повестки не было?

Я понимала, что это имеет отношение к аресту дяди Армена, и была уверена, что повестка — это такое приглашение в тюрьму, где несправедливо находится наш лучший друг, чтобы папа мог рассказать судье, какой хороший, порядочный и честный человек по ошибке арестован. Долгое время меня не покидала уверенность в бесспорно благополучном исходе этого недоразумения. Ещё успокаивало сообщение, что дедушка Петрос Овян, отец дяди Армена, поехал в Москву, где обязательно встретится с Анастасом, как он называл Микояна, и уж конечно тогда всё уладится. А дело в том, что дедушка Петрос когда-то преподавал армянскую словесность в нерсисяновской духовной семинарии, где одним из его лучших учеников был Анастас Микоян. Связь учителя и ученика никогда не прерывалась: они переписывались, иногда летом Петрос Овян ездил в Москву, где гостил на даче у своего любимого ученика. И вот сейчас вся надежда была на их встречу.

Мы недолго ждали возвращения убитого горем старика: Анастас Иванович не смог принять своего бывшего учителя из-за большой загруженности, но разговор по телефону состоялся.

— Он сказал, чтобы я спокойно возвращался домой. Во всём разберутся и, если не виноват, отпустят, — потухшим голосом рассказывал дедушка, когда мы приехали с дачи навестить его. Таким я его прежде не видела: он не стал, как обычно, сажать меня в своё вертящееся кресло, рассказывать невероятные истории из жизни беспризорников, которые ютились в теплых котлах с мазутом, а главное, не вытащил из шкафа старинный эпидиаскоп — кажется, так он назывался. Стоило прильнуть лицом к этому аппарату, вставив заранее картонную фотографическую карту за объектив, — и любой город в любой стране раскрывался перед моими глазами объёмным, прекрасным, недосягаемым. Все эти забавы остались в прошлом. А вскоре дедушка Петрос умер…

Для нашей семьи арест дяди Армена стал настоящей трагедией, надолго омрачившей привычный образ жизни. Папа, несмотря на уговоры и увещевания родственников и друзей, твёрдо решил по окончании следствия добиться свидания с другом.

— Зачем? Ты с ума сошёл! Подумай о семье! — примерно так говорили все. Но у папы был железный аргумент:

— Весь Тифлис знает, что мы с Арменом неразлучные друзья. Если меня должны арестовать, то и так арестуют. Но я должен увидеть его, посмотреть ему прямо в глаза, спросить и услышать в ответ, что он невиновен. Иначе я не смогу спокойно жить.

Подумать только: это говорил тридцативосьмилетний мужчина, отец семейства, умный и очень рациональный человек! И он добился своего — получил короткое свидание перед высылкой дяди Армена. Помню отчётливо, как папа вернулся домой, взлетел по ступенькам, вошёл в комнату, выдохнул:

— Он невиновен! — и со счастливой улыбкой опустился на стул. Чуть погодя, немного успокоившись, папа добавил: — Его высылают, но это временно, как только всё выяснится — сразу же отпустят.

С тех пор от Армена Овяна не было никаких вестей. Лет через двадцать какие-то общие знакомые говорили, что он умер в колонии. Возможно. Ведь у него была активная форма туберкулёза с периодическим кровохарканием…

* * *

«В середине сентября я был наконец вызван… За столом сидел Тите Лордкипанидзе, рядом стояли Михаил Михайлов, тот, который вместе с Давлианидзе арестовал меня, и Айвазов.

Меня посадили почти рядом с Лордкипанидзе. Очную ставку вёл Кримян. Было видно, что из рядового работника он превратился в главного заправилу „по важнейшим делам“.

— Обвиняемый Лордкипанидзе! Сейчас будет учинена очная ставка между вами и обвиняемым Газаряном. Учтите, что Газарян наш бывший товарищ, уважаемый всем коллективом, авторитетный член партии. Вы обязаны показывать только правду.

— Правду, конечно правду, а как же? — каким-то замогильным голосом ответил Лордкипанидзе.

— Расскажите, что вам известно об участии Газаряна в вашем контрреволюционном заговоре?

— Я сам не вербовал Газаряна, — ответил Лордкипанидзе, — но когда приехал в Тбилиси Макс Розенблюм, с его слов я узнал, что Газарян завербован им и является участником заговора…

Он, путая факты, говорил приблизительно о том, что было написано в том протоколе допроса, который Айвазов предлагал мне на подпись.

За всё время Лордкипанидзе ни разу не посмотрел на меня. Он нервно вертел в руках пузырёк с валерьянкой и смотрел на него, опустив голову. Говорил безразличным, монотонным голосом обречённого человека.

— Что вы можете сказать по поводу показаний Лордкипанидзе? — обратился ко мне Кримян.

— Всё, что говорит Лордкипанидзе, — выдумка и ложь.

Кримян спросил, есть ли у меня вопросы к Лордкипанидзе.

— Я не могу ставить вопросы человеку, который стыдится смотреть мне в глаза, — ответил я.

…Прошла неделя. Меня снова вызвали и подняли на самый последний этаж, где находились кабинеты наркома и его заместителей. Я подумал, что нарком наконец решил вызвать меня и поговорить. Меня ввели в кабинет, и я увидел за столом Айвазова.

— Я сегодня ответственный дежурный по наркомату и зря не теряю время. Дел много, не успеваю.

Он протянул мне листок бумаги и сказал:

— Вот постановление об окончании следствия по твоему делу. Подпиши.

— То есть как? Ведь в деле нет ни одного законченного протокола моего допроса. Я ещё фактически не допрошен…

— Не допрошен, не допрошен! — передразнил Айвазов. — Когда ты перестанешь звонить со своей колокольни, брат? Я сохранил кучу твоих заявлений, не отправил их в корзину: чем они не показания? Вот они и пойдут в дело. А ты думал, что мы будем сидеть и ждать, пока ты изволишь дать показания?

— Но мои заявления носят характер протеста против незаконного ареста. Каким образом они могут служить показаниями?

— Опять фокусы выкидываешь? Не беспокойся. В деле достаточно материалов, чтобы тебя расстрелять.

— Я хочу заявить о том, что мне не предъявлены материалы следствия, что я фактически не допрошен, что очную ставку проводили неправильно и что протокол очной ставки вовсе не соответствует самой очной ставке. Прошу дать мне бумаги для изложения этого заявления.

— Хорошо, — согласился Айвазов. — Я скажу, дадут тебе лист бумаги в камеру, напишешь и сдашь коменданту. Но имей в виду, что если сегодня же не напишешь и не сдашь, то твоё заявление уже не пойдёт в дело. Я собираюсь сдать дело завтра же…

— Ты сам-то веришь хоть в одну букву того, что написано в моём деле?

— Какое это имеет значение, верю я или не верю? Это к делу не пришьёшь, — ответил Айвазов тоном доброжелателя. — Я же тебе сказал, что в деле много материалов, вполне достаточно, чтобы тебя расстрелять. Теперь слово за судом. Если суд приговорит тебя к расстрелу, я сам поеду для приведения приговора в исполнение. А если, кто его знает, суд ограничится сроком, то считай, что ты в рубашке родился. Ты не думай, что я не обрадуюсь за тебя.

— Почему ты не хочешь предъявить мне материалы следствия? Ведь по правилам ты обязан сделать это.

— Я, кажется, сказал тебе, что правила, о которых ты говоришь, мы давно сдали в архив. Теперь у нас новые правила. В данном случае у меня просто нет времени знакомить тебя с материалами дела. В общем, это вовсе не обязательно. В своем заявлении ты можешь жаловаться и на это, а теперь мы с тобой закончили всё».

Сурен Газарян

* * *

Шло время. От дяди Армена не было вестей. Его родные не прекращали хлопот, и теплилась надежда на благоприятный исход. Наше тогдашнее состояние я, с точки зрения врача, могла бы определить как переход острого заболевания в хроническое, когда проходит угроза сиюминутной катастрофы и наступает постепенное привыкание к мысли о длительности заболевания, вырабатывается особое терпение, адаптация к боли, умение воспринимать себя в новом качестве и, главное, появляется постоянное ожидание ремиссии, просветления, улучшения. Думаю, что подобные компенсаторные механизмы поддерживали нас и многих-многих других, оказавшихся в сходной ситуации.

Жизнь продолжалась.

С самого детства и до сих пор моё любимое состояние — чтение лёжа в кровати или на тахте (диванов не люблю). Такие часы чаще всего выпадают во время болезни или в выходные дни. Папа называл это праздником святых лентяев. Бывают еще необыкновенные, удивительные утра, когда происходит волшебное пробуждение — так я это называю, — но объяснить причину, механизм такого феномена не могу. Иногда, проснувшись, ещё не раскрывая глаз, вдруг как бы теряю ориентацию, не могу определить себя в пространстве комнаты: мне кажется, будто кровать стоит совсем не там, где должна быть, а у противоположной стенки. При этом я прекрасно понимаю, что это лишь ощущение, ничего общего не имеющее с реальностью, и стоит мне открыть глаза, как наваждение исчезнет. Но я не спешу: мне нравится это пребывание в нереальности, я знаю, где я, но всем существом погружена во что-то сказочное, фантастическое, сулящее радость, удачу, новизну. Ещё минута, ещё — и происходит пересечение каких-то временны́х и пространственных координат. Я — в центре их, я здесь — и не здесь. Это наша комната, и она же — незнакомое мне помещение. Изо всех сил я продлеваю это состояние, которое на самом деле длится всего миг, пока какой-нибудь звук не возвращает мою кровать вместе со мной туда, где она и стоит. Чаще всего это колокольный звон из церкви Анчисхати, что на соседней улице Шавтели[11]. А когда убрали колокол и совсем забросили в атеистическом раже старинную базилику VI века, любой шорох, стук на балконе или яркий солнечный луч с танцующими в нём пылинками возвращал меня в реальность, моментально, как в ускоренной киносъёмке, расставляя в комнате всё по местам, по своим стенкам и углам. Я окончательно просыпалась.

Анчисхати. Базилика VI века.

В детстве эти мистические мгновения случались довольно часто, сейчас — к сожалению, редко, тем с бо́льшим блаженством я воспринимаю их. Иногда я думаю: а не переставить ли всё в комнате, раз уж мне так нравится та стенка? Но эта мысль банальна в своей житейской заурядности, поэтому я отбрасываю её и просто жду чего-то светлого и радостного. В детстве так и было: стоило лишь открыть глаза, окончательно проснуться — и сразу же ощущалось, как от всего веет радостью и покоем. В комнате пахнет свеженатёртыми полами; витает запах особой мастики, которой мама протирает мебель; с люстры снят чехол, укрывавший её всё лето во время нашего пребывания на даче, и она сияет своими отмытыми до блеска плафонами; ослепительно белеют выстиранные, накрахмаленные и отглаженные занавески. Папа приносит из подвала две дубовые доски, которые служат для удлинения обеденного стола, протирает их: сегодня мы ждём гостей, а мама уже заводит тесто и, я знаю, скоро запах ванили затмит все другие запахи.

Мы только что вернулись с дачи, которую снимали в прекрасном месте, носящем сразу три названия (на трёх языках): Тетри Цкаро, Белый Ключ и Агбулах. Здесь дивная вода источника бьёт прямо из белоснежного известкового камня. Даже тротуары вымощены белыми природными плитами. В этом месте жили мои предки начиная с первой половины XVIII века. Когда-то в Белом Ключе стояли русские войска, и здесь долго сохранялись маленькие домики-мазанки, органично сливавшиеся с белым камнем улиц. Не знаю, что сейчас осталось там: последний раз я видела всё это в 1966 году.

Большая поляна в центре Тетри Цкаро называлась, по традиции, плацем. Именно на этом плацу в прежние времена проходили строевые смотры и войсковые праздники, а в дни моего детства здесь вечерами собирались дачники: каждая семья приносила с собой какой-нибудь палас или старое одеяло и, постелив его на траве, рассаживалась, отдыхая от дневных хлопот с детьми. Мы знакомились друг с другом, затевали всякие игры, рассказывали «страшные истории», соревновались в беге, в шахматах, в шашках, в волейболе. Кто-нибудь обязательно прихватывал патефон с парой-другой пластинок — и вот уже плац заполнялся танцующими парами, и взрослых и детей. Уезжать с дачи не хотелось, но дома начинались приготовления к школе, и это всегда было радостно. Осенью, по возвращении в город, многие знакомства укреплялись, порой переходя в приятельские отношения, а иногда и в дружбу.

Помню, как поразила меня нелюбовь моих собственных детей к школе, буквально на уровне идиосинкразии. Я вспоминала и рассказывала им, как интересно было моему поколению в школе, как мы любили её и наших учителей, но в их глазах видела лишь недоверие и лёгкую усмешку. Позже, походив на родительские собрания, я перестала удивляться такому их отношению к нашему «общему образованию». Как жаль, что нынешнее поколение утратило эту радость — любовь к родной школе!

Но вот уже городская жизнь вошла в свою колею: я с нетерпением жду первого сентября, любуюсь новым портфелем, новой папкой для нот, на которой крупно написано: «Music», складываю и перекладываю новые учебники и тетрадки. Папа ведёт меня к своему постоянному парикмахеру Фаддеичу. Вообще-то он мужской мастер, но, сколько себя помню, всегда стриг и меня. Его крохотный кабинет находится там же, где русский драмтеатр имени Грибоедова, нужно только подняться по ступенькам к небольшому Ворошиловскому саду. Там гуляют в антракте зрители нашего театра, предварительно получив у билетёров контрамарки. Фаддеич расположился как раз у самого входа в Сад, который был полностью уничтожен, когда строили новое здание ЦК партии Грузии. Печально, что одним из архитекторов проекта этой «нетленки» был мой старинный друг Вахтанг Абрамашвили.

Когда я была ещё маленькой, Фаддеич укладывал специальную доску на подлокотники кресла и сажал меня туда, а я замирала в восторге на этом пьедестале, любуясь на своё отражение в зеркале. С тех пор я люблю ходить в парикмахерскую.

Но вот я пострижена, на голове у меня невероятных размеров бант, который на несколько лет станет моим, вернее маминым, коронным стилем, и утром следующего дня вместе с другими детьми нашего двора отправляюсь в школу. Папы уходят на работу, мамы провожают нас и сами собираются по своим делам, работам, институтам. Я иду до конца нашей улицы, где она выходит на Мухранскую, ныне улицу Бараташвили, и миную последний дом под номером 27, который, на мой взгляд, тоже заслуживает мемориальной доски: здесь до 1966 года жил знаменитый живописец Бажбеук-Меликов, чьи работы экспонируются в Музее искусств Грузии. Это и ранняя картина «Старый Тифлис», и великолепный портрет М. Хидашели. В начале 1960-х годов патриарх всех армян католикос Вазген делегировал к нему целую группу с предложением переехать в Армению. Художник поблагодарил и ответил, что он, тбилисец, без своего города не сможет прожить и дня. Об этом рассказал его сосед — мой хороший приятель, увы, ныне покойный Володя Эсэбуа, бывший артист балета Тбилисского оперного театра.

В этом же доме жил доктор Павленишвили, к которому за советом обращалась буквально вся улица. К нему шли по поводу сердечных болезней, всевозможных желудочно-кишечных и кожных заболеваний, и каждый, кому он помогал, был уверен, что доктор Павленишвили кардиолог, или кожник, или гастроэнтеролог. А был он, на самом деле, воплощением всего того, что характеризовало классического земского врача, — сейчас я бы сказала: интернист широкого профиля и высочайшей квалификации. Нужно ли говорить, что никакого гонорара с соседей он не брал. У нас долго хранился старинный аптечный рецепт с изображением змеи над чашей, где маминой рукой карандашом было написано «рецепт д-ра Павленишвили». Житель этого же дома, мой школьный товарищ Леван Матарадзе, в беседе со мной вспоминал, что сын доктора, тоже врач, ушёл на фронт в первые дни войны и погиб.

Сейчас перед этим домом, как точка в конце улицы моего детства, стоит вагончик старинной конки, и я делаю своё маленькое открытие: у истоков улицы Чахрухадзе жил легендарный художник Нико Пиросмани, а в конце улицы — художник Бажбеук-Меликов; в начале улицы жил доктор Иоселиани, а в конце — доктор Павленишвили, люди высокой нравственности и некрикливого патриотизма. Возможно, я просто фантазирую, но мне кажется, что это не просто совпадение: здесь есть некая завершённость того пространства, в котором прошли мои детство и юность. Я счастлива, что судьба подарила мне радость родиться и жить в самом старинном уголке Тифлиса (что когда-то назывался Кала), где всё дышит историей, где пока ещё стоит наш дом и, хочу надеяться, каждый год в маленьком садике цветёт хоть одно фруктовое дерево и жасмин.

* * *

«…Суд идёт. Оглашается приговор. Я слушаю его со странным спокойствием.

„…На основании вышеизложенного, виновность Газаряна Сурена Оганесовича в инкриминированном ему обвинении суд считает доказанной и приговаривает его к десяти годам тюремного заключения со строгой изоляцией, с поражением в правах на пять лет после отбытия наказания и с конфискацией его имущества. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит“.

— Что за несправедливость! За что? — воскликнул я, но судьи уже исчезли. Один из стоящих рядом вахтёров не выдержал, схватил меня за руку и сердито сказал по-армянски:

— Замолчи, слышишь? Голова у тебя на месте? Пойми же, жить будешь! Благодари судьбу: жить будешь, понимаешь?

Значение этих слов я понял потом, когда узнал, что в тот вечер несколько десятков людей проходили через это судилище и только два человека получили сроки. Остальные были расстреляны».

Сурен Газарян

* * *

Вскоре я заболела скарлатиной. Это было совсем не страшно, но наш постоянный доктор Гачечиладзе настаивал на постельном режиме. В то время больные скарлатиной подлежали обязательной госпитализации, но мои родители, посовещавшись, решили избавить меня от больницы и увезли к бабушке с дедушкой. Их собственный двухэтажный дом в районе Авлабара стал моим убежищем и развлечением: во дворе столько интересных сооружений, любопытных закутков, чудесный садик с беседкой, увитой диким виноградом, а главное — соседские дети, с которыми я всегда дружила, и ещё книги, которыми папа снабжал меня регулярно. Единственная неприятность — это отвратительный раствор колларгола, который доктор Гачечиладзе велел пить каждый день. Впоследствии, став врачом, я никогда не встречалась с подобной практикой: раствор колларгола назначается только для полоскания, но чтобы пить!? Если кому-то покажется любопытным опыт доктора Гачечиладзе, пусть попробует, а я снимаю с себя всякую ответственность.

Болнисский Сион. Базилика V века.

Когда со скарлатиной было покончено, наш милый доктор, повторяя свою любимую фразу «как бы не было осложнений», настоятельно рекомендовал вывезти меня куда-нибудь «на воздух», как будто воздуха ни на Авлабаре, ни на Чахрухадзе мне не хватало. Я плакала, рвалась в школу, но решение было принято, и мы стали собираться к тёте Аничке, папиной сестре, в Люксембург. Конечно, не в государство Люксембург, а в древний Болниси, что рядом с церковью V века, Болнисским Сионом[12]. Там во времена Екатерины Великой поселились выходцы из Германии и создали небольшую колонию, назвав её Екатеринофельд, — то ли не ведая о древнегрузинском названии, то ли пренебрегая им. А в 1921 году, когда в Грузии произошла советизация, новые власти решили, что имя революционерки Розы Люксембург — самое подходящее для этого места. Так и возникло это экзотическое для грузинской земли название.

За несколько дней до отъезда к нам пришёл дядя Гурген, непривычно взволнованный и даже немного растерянный. Таким я его прежде не видела. Что-то я своим детским умом — или сердцем? — видимо, поняла, подошла к маме и тихо сказала:

— Пришёл дядя Гурген с чужим лицом.

Он долго о чём-то беседовал с папой, время от времени слегка повышая голос, потом попрощался, отказавшись от ужина, и ушёл. Из папиного рассказа я поняла, что Гурген рассорился со своим братом. Для папы, старшего в семье, забота о двоих братьях и троих сёстрах была неписаным законом, а тут вдруг Гурген заявляет, что знать не хочет своего брата. Папа возмущался, отказывался понимать, как можно навсегда порвать отношения с единственным братом, уговаривал друга помириться, простить.

— Ты представить себе не можешь, какой он подлец! Слава богу, он переезжает в Нальчик. У меня больше нет брата! — пересказал папа его слова и сокрушённо добавил: — Бедный Гурген, совсем одиноким остался! Хоть бы женился, детей завёл…

Что за Нальчик, где этот город и почему туда уехал какой-то подлец — я не знала, но легко запомнила название, срифмовав в уме: Нальчик — мальчик. Так и застрял этот «мальчик» в моей памяти, а причина ссоры братьев так и осталась для меня тайной…

К тёте Аничке мы попали как раз к сбору винограда. К настоящему ртвели! Рассказывать подробно об этом событии не в моих силах, но память навсегда сохранила сказочные часы приобщения к общему делу, постижение на собственном опыте волшебного превращения труда в непрерывную радость. Когда весь виноград был собран, мы стали делать вино. Помню невероятно тщательное мытьё ног, после чего меня и мою двоюродную сестру Розу подняли и поставили на огромную груду винограда, сложенного в большом чане, и мы долго топтали его, смеясь и распевая песни, стараясь шевелить ногами в такт мелодии. Оказалось, что это весёлое занятие — довольно тяжёлый труд: мышцы болели несколько дней. Зато потом мы пробовали мачари, молодое вино: пьётся оно легко, как лимонад, но туманит голову посильнее старого вина. Мама протестовала, ужасалась, глядя, как я с удовольствием поглощаю чудесный напиток:

— Она же ребёнок, ей нельзя! Девочка только что перенесла скарлатину! — Но запрет не подействовал ни на меня, ни на тётю Аничку, которая философски заметила:

— Пусть пьёт, не волнуйся, мачари ей только на пользу — и неизвестно, когда ещё она попадёт на сбор винограда. — Так оно и случилось: это был единственный, неповторимый эпизод в моей долгой жизни.

Потом наступила пора увязки виноградных кистей в джаганы — так назывались связки из лозы, в которые вплетался отборнейший виноград, чтобы сохранить его в течение всей зимы. Когда джаганы подвесили на стены марани, виноградного погреба, мы принялись делать чурчхелы, а уж этот процесс передать обычными словами невозможно. Какое счастье, что всё это было в моей жизни!

Я пропустила в школе целую четверть и не была аттестована, но никакого огорчения по этому поводу не испытывала, забыв и про собственные слёзы, и про нежелание ехать в Болниси. Быстро наверстав пропущенное, я закончила учебный год с очередной похвальной грамотой, на которой вверху были записаны слова Лаврентия Берии: «Героизм и отважество школьника — это учёба на „отлично“».

Вскоре я перешла в другую школу, которая находилась на одной улице с моей музыкальной школой, а затем и училищем. Это была знаменитая 43-я школа. Теперь мне не приходилось бегать в разные концы от дома и тратить лишнее время на дорогу. Я не сразу, но прочно вписалась в новый коллектив и до сих пор дружу со своими одноклассниками.

Обстановка в нашей семье почти не изменилась: всё время ждали ареста папы, хотя уже без паники и ночных бдений. От дяди Армена вестей не было. Так продолжалось до начала войны, когда новые тревоги, волнения, потери и ожидание вестей с фронта вытеснили все другие беды. Папу так и не тронули, даже не вызывали никуда.

Однажды, в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов, я познакомилась с замечательным человеком, Николаем Викторовичем Кипиани. В прошлом он был крупным инженером-гидростроителем, одним из авторов проекта Куйбышевской и других электростанций. Он родился и долгие годы жил в Баку, хотя и называл себя с гордостью рачинцем (Рача — один из районов Грузии). Грузинского языка он совершенно не знал и как-то раз попросил меня перевести на русский старую открытку, которую обнаружил в бумагах своей покойной жены.

Сначала он показал мне старую фотографию, запечатлевшую похороны Кето Сванидзе, первой жены Сталина: на узком столе стоит простой деревянный некрашеный гроб с покойницей, а за ним небольшой шеренгой выстроились родители, старший брат Яков, убитый горем Сосо, обросший, с бородкой, и маленькая девочка. Николай Викторович указал пальцем на неё и сказал: «Это Маро, младшая сестра Кетино, моя будущая жена». Потом он показал мне почтовую открытку — письмо Сталина свояченице, написанное по-грузински ясным чётким почерком, трогательное, ласковое, заботливое. Он писал, что уже выслал нужные ей книги и на днях пошлет ещё, просил ни о чём не беспокоиться, спокойно учиться, а он сделает всё, чтобы помочь ей во всём.

И она выучилась. Вышла замуж за Колю, стала работать секретарём Авеля Енукидзе, секретаря президиума ЦИК СССР, а в 1937 году, когда его арестовали прямо на работе, не вернулась домой. Просто не вернулась. Сосо завершил расправу над семьей Сванидзе (Яков к тому времени уже был расстрелян). Правда, оставался ещё собственный сын, так сказать, полу-Сванидзе, но для него всё было впереди.

Николаю Викторовичу никто ничего не сообщил — он сам навёл справки и узнал об её аресте. Понимая, что дни его сочтены, он каждый день ждал «гостей», но никто к нему так и не пришёл. Он продолжал работать по-прежнему, был допущен ко всем секретным документам, строил электростанции до самой войны, потом какие-то военные объекты — и ни разу не подвергся репрессиям.

Выслушав его историю, я вспомнила, как это было с папой, рассказала Николаю Викторовичу и услышала в ответ:

— Знаете, иногда так случалось. Либо элементарно не успевали, просто руки не доходили, — ведь такая мясорубка крутилась! — либо бумаги положили не с той стороны стола, либо ещё что, о чём мы с вами уже никогда не узнаем.

* * *

«Через несколько дней пребывания в тбилисской тюрьме меня вызвали и привели в комнату, разделённую пополам сплошной решётчатой сеткой в два ряда, с расстоянием между ними немногим больше одного метра. Я понял, что мне будет дано свидание. Начали пускать людей. Они заполнили другую половину комнаты по ту сторону решётки. Я увидел Любу… и заплакал…

— Мужайся, дорогой мой. О нас не думай, береги себя…

Без предупреждения между решётками опустился занавес. Свидание окончено…

Только после моего освобождения я узнал о последствиях: у Любы появились признаки шизофрении. Она всё время повторяла: „Во что превратили моего Сурена“. Не подпускала к себе никого и говорила: „Не подходите ко мне близко, от меня плохо пахнет“…

Ровно через год её труп с отрезанными до бёдер ногами нашли около железнодорожной остановки „Арсенал“. Она оставила письмо, написанное в последние минуты жизни…»

Сурен Газарян

* * *

Однажды весной 1940 года к нам зашёл Саша, папин младший брат. За ним во двор вбежала собака — шоколадный доберман-пинчер с подпалинами на лапах и ушах и с купированным хвостом. Удивлению нашему не было конца, когда мы узнали его историю: Саша вышел из трамвая, и сразу же к нему бросилась собака, стала ластиться, лизать его башмаки. Мой дядя решил, что здесь, на остановке, находится и его хозяин, стал расспрашивать людей, но никто не признал собаку своей. Тогда Саша пошёл дальше — собака не отставала от него. Так они и добрались до нашего дома. На семейном совете решили оставить пса: не выгонять же беднягу на улицу. Папа осмотрел гостя, нашёл у него в ушах каких-то паразитов и, к моему удивлению, очень ловко избавил его от них. Потом мы попробовали угадать кличку собаки. Собрался весь дом, соседи наперебой выкрикивали известные им имена, но пёс никак не реагировал. Я протянула руку и произнесла, почему-то с пафосом:

— Дай, Джек, на счастье лапу мне!

Собака подняла лапу и положила мне на ладонь. Так Джек остался жить у нас. Он был тихий, спокойный, даже на дворовых кошек не рычал, любил иногда подталкивать лапой мою черепаху, словно хотел ускорить её меланхоличное движение по двору. Но когда появлялся Саша, Джека было не узнать: он прыгал, лизал ему лицо, издавал восторженные звуки, похожие скорее на пение, чем на лай, словом, признавал в нём хозяина. После ухода Саши он некоторое время грустил: ложился на балконе, клал голову на лапы и грустно смотрел на ворота, что закрылись за любимым человеком.

В тот день, когда Саша ушёл на фронт, Джек загадочным образом исчез. Это было невероятно, потому что наш двор окружала высокая стена, а ворота никогда не оставались открытыми. Мы искали его по всей улице, заглядывали буквально в каждый двор, расспрашивали соседей. Ничего! Несколько дней не закрывали ворота даже на ночь, подперев их кирпичом. Джек не вернулся…

Война принесла много горя, хотя наш город и был вдали от фронта. Ушли на войну оба папиных брата: Саша рядовым, дядя Левон, кажется, лейтенантом, политруком. До войны он работал секретарём парторганизации, не помню в каком учреждении. Папа часто иронизировал, говоря, что это не профессия, а нечто вроде советского священника.

Дядя Лёва был тяжело ранен в Керчи, чудом спасся и оказался в госпитале в Каспийске, откуда и пришла от него весточка. Благодаря усилиям его ближайшего друга Миши Махарашвили удалось перевезти его в Тбилиси. После выздоровления он долгие годы работал начальником отдела кадров на 31-м авиационном заводе, который эвакуировали из Таганрога.

Ушёл на войну и мой любимый двоюродный брат (сын тети Анички), умница, красавец. Был ранен, отлежался в госпитале Усть-Лабы, вернулся на фронт и дошёл со своим миномётом до Праги, где и встретил День Победы.

Мы постепенно привыкали, а точнее, приспосабливались к новым реалиям быта, к лишениям, к ожиданию писем с фронта. В город приехали эвакуированные из Киева, Москвы, Ленинграда, Белой Церкви, Ростова, Львова, Кишинёва, и представители почти всех этих городов появились в наших школьных классах. До сих пор с досадой вспоминаю их реакцию на предложение включить в программу обучения хотя бы азбуку грузинского языка: ведь у нас, в русских школах, был обязательный предмет — грузинский язык и литература. В каждой республике Советского Союза изучали её язык, и это было прекрасно, потому что не знать языка страны, в которой живёшь, — на мой взгляд, не только глупо, но и недопустимо. Наши новички наотрез отказывались даже от такого минимума, как грузинский букварь, мотивируя это тем, что они в Грузии всего лишь временно и скоро вернутся домой. Так, «временно», они прожили в Тбилиси четыре года, многие после школы учились в тбилисских вузах и остались жить в Грузии, а сколько девушек повыходили замуж за наших парней! Не знаю, стало ли это уроком для них…

Квартиры в новых домах, которые перед самой войной стали появляться в городе и которых с нетерпением ждали тбилисцы, были предоставлены эвакуированным; даже в старых квартирах уплотняли жильцов, чтобы расселить беженцев. Люди всё понимали и не роптали. Никто из приезжих не остался на улице.

В доме напротив поселили женщину с двумя детьми, позаимствовав у прежних жильцов комнату и застеклённую веранду, которая в Тбилиси зовётся «галереей». Муж этой женщины, лётчик, воевал, а она с большими сложностями добралась до Тбилиси. Однажды та попросила маму, чтобы я посидела с её детьми, пока она сходит по своим делам. Мы согласились. Мальчикам было три и пять лет. Старший оказался озорным, даже агрессивным: поколачивал младшего, швырял игрушки куда попало, всё время норовил ударить меня деревянной башенкой. Я смеялась, шутила, уворачивалась, но он всё-таки сумел ткнуть острой верхушкой башенки мне в глаз. От боли у меня потекли слёзы, и я легонько шлёпнула его по руке. Он обиделся, перестал со мной играть, но не заплакал — я не причинила ему боли. Наконец пришла их мама, я сдала «вахту» и вернулась домой. Не прошло и десяти минут, как эта женщина буквально ворвалась в наш двор и стала кричать, что «взрослая дылда» избила её малыша и он там рыдает, никак не может успокоиться. Наговорив ещё кучу грубостей, она ушла, а мама велела мне немедленно вернуться и извиниться перед мальчиком и его мамой. Никакие мои объяснения мама не хотела принимать — аргумент был «железный»: их папа сражается на фронте, защищая нас всех, его самолет могут каждую минуту сбить, а ты здесь, в тепле и уюте, беззащитного маленького мальчика… и так до тех пор, пока я покорно не вышла из дома, не добрела до «беззащитного мальчика» и его мамы и не извинилась перед ними.

Человек я отходчивый, но это унижение, эта несправедливость гвоздём засели в моём сердце, и я поклялась себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах не позволю себя унижать. «Взрослая дылда», которая и сама-то была ещё ребенком одиннадцати лет, сдержала слово: я до сих пор могу пережить обиду, даже предательство, но унижать себя не позволяю никому.

Конечно, были и другие люди. Я познакомилась с милой, скромной молодой женщиной Аней Смирновой, муж которой был на фронте. Она устроилась экономистом в Госбанк, но, чтобы выжить, вынуждена была подрабатывать. За символическую плату Аня перешивала и перекраивала всякое старьё, которое ей приносили, в чудесные туалеты. Лишь случайно от её сослуживицы, моей соседки по дому, я узнала, что Аня — родная сестра Юрия Смирнова, повторившего подвиг Матросова.

В конце 1943 года неожиданно вернулся домой папин друг, Большой Арам: от него больше года не было вестей, и все считали его погибшим. Мы называли его «Большим», чтобы не путать с другим Арамом, полной его противоположностью: Большой был на самом деле крупным, красивым мужчиной, добродушным, улыбчивым и всегда невозмутимым. Он учился с папой в Лесотехническом институте, окончив который, «пошёл в науку», как говорили друзья, и перед самой войной защитил докторскую диссертацию. Вернулся Арам после тяжёлого ранения, с почти полной потерей слуха, но совсем по этому поводу не огорчался:

— Я же не музыкант и даже не настройщик, а всё, что мне нужно, прекрасно слышу! — шутил он.

Оказалось, что Арам несколько месяцев провёл в плену, организовал там небольшую группу, вместе с которой бежал, пробился к своим, воевал, получил две награды и теперь, после ранения, комиссован. Папа в честь друга устроил большое пиршество, какое только было возможно в те годы. В памяти сохранилась ёлка с зажжёнными свечками, которую с большой осторожностью сдвинули в угол комнаты, чтобы разместить гостей. Но радость встречи была недолгой: Большого Арама вскоре арестовали «за измену Родине», и жена одного из общих друзей предположила, что Арам, видимо, не выдержал пыток в плену и выдал военную тайну. Это произошло в присутствии папиной сестры, чей муж тоже был на фронте и долгое время не присылал писем. Ей стало плохо. Тогда мама, человек невероятно деликатный и тактичный, сказала:

— Ты можешь думать всё что тебе угодно, но в нашем доме о друзьях так не говорят. Скажи спасибо, что мужа нет дома, а то…

— А то что? — засмеялась гостья. В это время вернулся с работы папа, и, пока он раздевался, мама ответила на дерзкий вопрос:

— Сейчас увидишь.

Гостья поднялась и, суетливо попрощавшись, быстро ушла. Ночью мне приснилось, что дядя Арам — большой, красивый, с густой шевелюрой непослушных волос — стоит, привязанный к дереву, а какой-то плюгавый фашист бьёт его ладонью по ушам и кричит по-русски: «Отвечай! Отвечай, где ваши танки! Ты меня слышишь? Ты что, глухой?»

Большого Арама расстреляли. Это случилось не во сне, а на самом деле…

* * *

«Итак, позади Соловки, Орёл, Соль-Илецк, Тобольск, Владимир…

Мне торжественно вручили справку. Я посмотрел на фотокарточку, приклеенную к справке, и у меня потемнело в глазах. Что за ужас! Неужели я сейчас такой? От одного вида можно испугаться.

— Смотрите, больше не попадайтесь, ведите себя так, чтобы к нам не вернуться, — сказал комендант.

Одноконная пролётка была готова. Положил вещи, сел. Поехали. Сперва открылись одни ворота, затем вторые, и мы оказались за тюремной стеной.

Свобода! Какое ощущение!

— Сколько отгрохал, браток? — спрашивает возчик.

— Десять лет.

— Батюшки мои, десять лет! А за что тебя так крепко саданули, браток?

— За что? В самом деле, за что? Как тебе сказать?..»

Сурен Газарян

* * *

В начале июля 1941 года дядя Гурген пришёл прощаться перед уходом на фронт. Мы были удивлены: он имел бро́ню и не подлежал мобилизации. На папин вопрос, почему его мобилизуют, он ответил, что идёт добровольцем, с трудом добился разрешения у наркома на снятие брони. Помню, как папа сказал:

— Зря ты принял такое решение. Если нарком возражал, значит, ты нужен здесь. Не дай бог, мало ли что может с тобой случиться на войне, а у тебя ни жены, ни детей. Нужно ведь и род свой продолжить, кроме тебя некому. Подумай.

Дядя Гурген улыбнулся в ответ и произнёс абсолютно непонятные мне слова:

— Ты полагаешь, что здесь у меня больше шансов выжить? Ошибаешься.

Не знаю, как истолковал папа его слова, но хорошо помню, что Гурген тут же вышел на балкон и внёс в комнату оставленный там странный тяжёлый свёрток — длинный, узкий, тщательно завёрнутый в чёрный дерматин и обвязанный сверху донизу прочной верёвкой.

— Вот, оставь это у себя, сохрани. Если вернусь — заберу, если погибну — пусть будет памятью обо мне.

— Что это? — спросила мама.

— Старинное оружие, что висело у меня в комнате.

Мы распрощались с дядей Гургеном.

Два кремнёвых ружья, три кремнёвых сёдельных пистолета и один револьвер с надписью на стволе «Special for Caucasus» стояли у нас в стенном шкафу до самого переезда в Москву. Родители, перебираясь на новое место, кроме традиционных кавказских одеял из овечьей шерсти не взяли ничего из домашней утвари, потому что ехали почти в неизвестность, не имея ещё квартиры, а только обещание предоставить её. В Москве, словно молодожёны, всё начинали с самого начала — с посуды, сковородок, вилок-ложек. Старинное оружие дяди Гургена привезли с собой, не разворачивая, не трогая узлов, завязанных руками друга.

От Гургена ни единого письма, ни единой весточки мы не получили — он словно канул куда-то в неизвестность. Никто из общих знакомых и друзей тоже ничего о нём так и не узнал.

В 1966 году мы с мужем въехали в нашу первую собственную кооперативную квартиру, и папа подарил нам на новоселье то самое старинное ружьё и пистолет, которые вот уже сорок лет висят у нас на стене.

В 1980 году папы не стало.

В 1985 году, будучи в Тбилиси, я купила «Книгу вечной памяти» с фамилиями жителей Грузии, погибших в ту страшную войну, и нашла там своего дядю Сашу, пропавшего без вести, нашего соседа Петю Мириманова, погибшего 2 февраля 1942 года, а также других знакомых и дальних родственников.

Дяди Гургена, Гургена Айвазова, в книге не оказалось — ни среди убитых, ни среди пропавших без вести.[13] А через четыре года журнал «Звезда» опубликовал документальную повесть Сурена Газаряна «Это не должно повториться».

Как хорошо, что папа не дожил…

Вот уже семнадцать лет я живу с этой раной в сердце. И когда говорят, что сердце должно работать, как часы, я думаю, что это неправильно: как часы должны работать часы, а сердце, если оно не трепещет, не колотится, не замирает, не выпрыгивает из груди и ни на миг не останавливается, — зачем мне такое сердце?

Как прав был Юрий Трифонов, когда писал: «На каждом человеке лежит отблеск истории. Одних он опаляет жарким и грозным светом, на других едва заметен, чуть теплится, но он существует на всех. История полыхает, как громадный костёр, и каждый бросает в него свой хворост».

20.09.2009 — 18.10.2009

Примечания

1

Сурен Газарян направил своё «документальное повествование» в редакцию журнала «Новый мир». В ту пору его главным редактором был Александр Трифонович Твардовский. Вот что он ответил автору повести:

«Глубокоуважаемый Сурен Оганесович!

Мне представилась возможность прочесть рукопись Ваших воспоминаний „Это не должно повториться“, и они оставили во мне большое и значительнейшее впечатление. Должен сказать, что я перечитал немало мемуаров, посвящённых тому ужасному периоду в жизни нашего общества, который мы обозначаем тридцать седьмым годом (Вы правы, что это не понятие одного года), но я затруднился бы сравнить с Вашими записками что-нибудь из прочитанного ранее. Глубокая правдивость при сдержанности, исключающей какое-либо преднамеренное нагнетание страшных вещей, стремление поразить читателя (такое стремление можно было бы понять: человек прошёл бог весть через какие испытания, и ему кажется, что это ещё не производит достаточного впечатления на не испытавших ничего подобного, и невольно сгущает краски. У Вас этого, повторяю, нет).

И замечательно, что Вы, по-видимому, человек необычайно сильный духом, способный выдержать жуткие пытки, но не совершать хотя бы и вынужденного бесчестья, в то же время отнюдь не рядитесь в тогу классического героя, защищённого от страданий душевных и телесных бронёй условности, и предстаёте перед читателем как равный ему, читателю, человек, которому по-человечески может быть и больно, и страшно, и горько, и мучительно одиноко. В этом смысле особенно сильны главы, описывающие периоды допросов и позднейшего одиночного заключения. Отсюда — безоговорочное доверие читателя, когда он вместе с автором — героем книги — как бы самолично проходит через всё, что тому досталось пережить.

Мне незачем, думается, объяснять Вам, что об опубликовании Ваших записок сегодня не может быть речи, но я ни на минуту не сомневаюсь, что они, подобно некоторым другим работам, непременно увидят свет и послужат делу коммунизма, то есть воспитанию людей, особенно молодых, в человеческом смысле. Они, эти записки, несмотря на всё тягостное и порой ужасающее, что в них содержится, не приводят к отчаянию, не угнетают безысходностью, но, наоборот, вооружают силой духа, волей, облагораживают.

Да, это не должно повториться, ибо эти „формы“ и „методы“, эти „средства“ начисто уничтожают цель, ставят под удар идею коммунизма, и тот, кто ратует о забвении, о „нерастравлении ран“, а такие есть ещё среди нас, — тот, вольно или невольно, хранит про запас эти „формы“ и „методы“. Ваша книга — выполнение долга, заслуга и своеобразный подвиг, потому что для написания её мало было одного позыва — нужна была огромная сосредоточенность, воля, готовность вновь пропустить через свою душу всё то, что уже оставило в ней такие жестокие следы, наконец, труд, затрата психо-физиологических сил, напряжение.

Спасибо Вам за всё это, дорогой Сурен Оганесович.

Не могу не отметить, хотя при чтении рукописи не за этим следил и не этому придавал значение, что и со стороны собственно литературной — записки совершенно незаурядное явление: чувство меры, точность и достоверность деталей, натуральность живой речи, ясность неусыпной мысли.

Желаю Вам доброго здоровья, спокойного сознания, что Вы сделали большое благородное дело.

13. III.67

Ваш Твардовский»

2

Баяти — многообразный жанр азербайджанской народной песни широкого диапазона с извилистой мелодией, богатой вокальными украшениями. Очень труден в исполнении.

3

Убийство С. М. Кирова действительно послужило предлогом для развёртывания очередного этапа сталинских репрессий. В тот «счастливый» период многие успели подзабыть Шахтинское дело 1928 года и, видимо, просто не знали, что уже тогда стали функционировать печально известные лагеря, например, СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения).

4

Зимой 1955 года британская театральная компания «Теннент» привезла в Москву спектакль «Гамлет, принц датский» в постановке Питера Брука. Роль Гамлета исполнял Пол Скофилд. Спектакль потряс Москву и необычной постановкой, и декорациями, точнее, их отсутствием: тёмные бархатные полотна уходили ввысь, к колосникам, меняя своё положение и каждый раз по-разному выгораживая сценическое пространство. Но главной была блистательная игра актёров. Я заворожённо следила за игрой Скофилда и, не зная ни слова по-английски, понимала каждую его реплику, каждую интонацию. После спектакля я, подобно пушкинской Татьяне, воскликнула про себя: «Это он!» — и больше никогда не ходила на постановки «Гамлета», ни с Марцевичем, ни с Казаковым. Зачем, если я уже встретила своего Гамлета? Я храню в памяти скофилдовского Гамлета, как Аиду Гостениной и Кармен Мухтаровой.

5

Батоно — вежливое обращение, означающее по-русски утраченное, к сожалению, слово сударь. Почему поляки и чехи сохранили обращение пан, пани, итальянцы — синьор и синьора, грузины — батоно и калбатоно, а россияне обращаются друг к другу лишь «мужчина» и «женщина», словно зачитывают вслух анкетную графу «пол»? Удивительно, обидно и стыдно! Что же касается антрэ («войдите»), то это отнюдь не означает, что все швейцары тифлисских ресторанов владели французским языком.

6

Павел Джибраилович Яшвили, известный как Паоло Яшвили, — один из блистательных поэтов Грузии. Он учился в Кутаиси, в Анапе, затем в Париже, в Институте искусств при Лувре. Всесторонне одарённый, прекрасно образованный, искренний патриот, он и внешне был великолепен: молодой, красивый, элегантный. Чудовищно, что при жизни поэта не была издана ни одна его книга! Он был одним из организаторов знаменитого поэтического ордена «Голубые роги», а затем и редактором одноимённого журнала. Поэт большого диапазона, великолепный импровизатор, мастер экспромтов, темпераментный, яркий, цельный человек с чистым сердцем, благородный и бесстрашный, Паоло Яшвили был остроумен и ироничен.

В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский писал: «Мало кому известно, что замечательный грузинский поэт Паоло Яшвили мастерски владел русским стихом. Внимательно перелистав мою „Чукоккалу“, он мгновенно вписал в неё стихотворный экспромт по-грузински. Увидев, что я с тоской всматриваюсь в непонятные строки, Паоло тотчас же перевёл их стихами на русский язык: Какое чудное соседство:

Здесь Белый, Блок и Пастернак.

Я рядом занимаю место,

Как очарованный простак.

Перевожу вам эти строчки

На несравненный русский лад,

Поэт моей любимой дочки,

А для меня — весь Ленинград».

7

Царица Тамар, дочь Георгия III Багратида и красавицы Бурдухан, воспитывалась теткой, высокообразованной Русудан. Отец короновал её ещё при собственном царствовании, в 1179 году. Она прожила яркую, насыщенную политическими и военными победами жизнь. Её называли не царицей, а царем, сосудом мудрости. Девизом своего правления она провозгласила Милость и Правду. «Я отец сирых и судья вдов», — так говорила о себе эта великая женщина. В Грузии за всё время её правления не было ни единого случая смертной казни и телесного наказания. Благодаря царице Тамар XII век в истории и культуре Грузии стал «золотым». Её руки искали византийские царевичи, алеппский султан, персидский шах. А вышла она замуж за русского князя Юрия, которого так и называли — Юрий (Георгий) Русский. Драматическая история этого князя лишний раз подтверждает слова моей мамы, что зло порождает только зло.

Началось всё в 1147 году, когда суздальский князь Юрий Долгорукий, объезжая свои земли, навестил село Москов, принадлежавшее боярину Кучке. Своевольный боярин не выказал должного уважения князю, не подчинился ему. Долгорукий убил его, но пощадил маленькую дочь. Она выросла в доме князя и в историю вошла как Кучковна. Сын Юрия Долгорукого Андрей влюбился в неё и взял в жёны. Став после смерти отца в 1157 году князем владимиро-суздальским, он проявил себя рачительным владетелем, строителем и просветителем, построил резиденцию недалеко от Владимира в селе Боголюбском. Всю жизнь Андрей Боголюбский боролся с боярской вольницей. В 1174 году его жена Кучковна вошла в заговор бояр против мужа. Андрей был предательски убит в церкви при собственном великолепном княжеском дворце в селе Боголюбском. Начались усобицы. Его сыну, Юрию Андреевичу, пришлось бежать к половцам в Сунжу.

История умалчивает о том, почему и как грузинские вельможи отыскали князя Юрия, прозванного впоследствии Русским. Видимо, высокий, светловолосый, красивый, блестяще образованный, в совершенстве владевший греческим языком, к тому же отличившийся в боях Юрий показался вельможам достойным кандидатом в мужья царице Тамар. После долгих переговоров он выехал в Тбилиси, и в 1185 году в Дидубийской церкви был торжественно заключён брак между ним и царицей Тамар. Через два года брак распался: Юрия обвинили в содомском грехе и с позором изгнали из страны. Вот таким образом зло, сотворённое Юрием Долгоруким, породило зло даже в третьем поколении…

Ах, какой великолепный пример женщинам всех последующих поколений подала блистательная царица! При расторжении брака она сказала: «Хоть и научена я законом Божьим, что нельзя покидать первое брачное ложе, но с человеком, который не будет сохранять это свое ложе в чистоте, не следует терпеливо оставаться, потому что он предаёт поруганию Храм Божий. И я не в силах выпрямить тень кривого дерева и, не имея за собой вины, отряхаю и пыль, которая пристала ко мне через тебя».

Вторым браком царица Тамар вышла за осетинского царевича Давида Сослана и родила сына Георгия Лаша. Григол Чахрухадзе воспел «богоподобную царицу», её блестящие победы над врагами страны и успехи в построении процветающего государства.

8

Доктор Д. Г. Иоселиани учился в Петербургской военно-медицинской академии у профессора В. Н. Шевкуненко, а несколько десятилетий спустя я занималась по учебнику оперативной хирургии Шевкуненко. Вот и получается, что преемственность поколений — не пустой звук, и понятие школы в медицине — невероятно важное обстоятельство, к сожалению, в наши дни недооценённое. Порой мне кажется, будто я вижу бесконечную вереницу людей, которые стоят взявшись за руки, и через них передаются непрерывным потоком мысль, знания, опыт, память поколений… Наверное, это и есть история.

9

Езиды — группа курдов, исповедующих особую эзотерическую религию в отличие от курдов-мусульман. Езиды говорят на особом диалекте курдского языка.

10

В 1935 году был открыт Мост имени «челюскинцев» — на мой взгляд, это самый красивый тбилисский мост. Помню, как мы ходили смотреть это великолепное сооружение. Люди большими группами переходили по мосту туда и обратно: многие, замерев, любовались его лёгкими, ажурными конструкциями. Четырёхпролётный мост соединял центр города, расположенный на левом берегу Куры, с вокзалом. Тогда мне показалось самым интересным, что река протекает только под двумя внутренними пролётами, а под крайними проходят набережные: это было необычно и очень красиво. Уже во взрослой жизни меня всегда поражала совместимость несовместимого: бетон, гранит, базальт и — парящая лёгкость, изящество. Инженерами Моста имени «челюскинцев» были В. Салуквадзе и Н. Словинский, архитектором — Н. Северов.

11

Иоанэ Шавтели — грузинский поэт, современник Чахрухадзе, автор одической поэмы «Абдул-Мессия» (Раб Христа), воспевающей жизнь и деяния Давида Строителя. Поэзия Шавтели знаменует поворот грузинской литературы на грани XI–XII веков от церковно-религиозной к светской. Сейчас, когда восстановили и дали новую жизнь древнейшей церкви Анчисхати, улице возвратили её прежнее название Анчисхатская.

Анчисхати построена в VI веке в честь святой Марии преемником царя Вахтанга Горгасала Дачи Уджармийским и первоначально называлась церковью св. Марии. Позже сюда перенесли икону из Анчийского кафедрального собора, что находился на юге Грузии, и базилика стала именоваться «Анчис хати» (Анчийская икона).

12

Болнисский Сион — трёхнефная базилика, построенная в 478–493 годах. Расположен в провинции Квемо Картли (Нижняя Картли), в долине реки Поладаури. Храм невероятно красив: стены его облицованы гладкотёсаным туфом бирюзового цвета, что создаёт неповторимый колорит. Надпись на фасаде гласит, что строил церковь епископ Давид. Можно с уверенностью утверждать, что в художественном отношении Болнисский Сион — предшественник Мцхетского Джвари. Ах, как хотелось бы взглянуть на него сегодня!.. Увы, желание моё невыполнимо.

13

Надеюсь, из контекста моего повествования понятно, что дядя Гурген, друг моего папы, и Гурген Айвазов, который допрашивал Сурена Газаряна, — одно и то же лицо. Я умышленно убрала из всех цитируемых отрывков имя Гурген: это единственная вольность, которую я позволила себе, работая с текстом, опубликованным в журнале «Звезда».

Content

Нелли Осипова
ФАНТОМНЫЕ БОЛИ ПАМЯТИ

Примечания